Одной из причин успеха Февральской революции 1917 года называют кризис управления империей, возникший по вине Николая Второго. Кризис, обусловленный недостатками последнего русского императора, как правителя и политика, бывшие продолжением его достоинств, как человека.
Могла бы измениться история, если вместо Николая на троне сидел Петр Первый, причем не описанный в книгах пьяница и самодур, а реальный - решительный, готовый к жестким и даже жестоким действиям, но в то же время умеющий планировать свои действия и не отступающий перед трудностями?
...Умирающий Петр Великий в горячечном бреду узрел видение, что его детище, Российская Империя в будущем должна погибнуть. Что сделает первый император, когда его сознание перенесется в тело последнего императора?
Последний российский император Николай Второй, надо признать, недолюбливал Петра Первого и его время.
«Впервые это было по случаю двухсотлетия основания Петербурга. Столбцы газет были переполнены воспоминаниями о победах и преобразованиях великого Петра. Я заговорил о нем восторженно, но заметил, что царь не поддерживает моей темы. Зная сдержанность Государя, я все же дерзнул спросить его, сочувствует ли он тому, что я выражал. Николай II, помолчав немного, ответил:
— Конечно, я признаю много заслуг за моим знаменитым предком, но сознаюсь, что был бы неискренен, ежели бы вторил вашим восторгам. Это предок, которого менее других люблю за его увлечения западной культурой и попирание всех чисто русских обычаев. Нельзя насаждать чужое сразу, без переработки. Быть может, это время, как переходный период, и было необходимо, но мне оно несимпатично…
Однажды, возвращаясь верхом по тропинке высоко над шоссе из Учан-Су с дивным видом на Ялту и ее окрестности, государь высказал, как он привязан к Южному берегу Крыма.
— Я бы хотел никогда не выезжать отсюда.
— Что бы Вашему Величеству перенести сюда столицу?
— Эта мысль не раз мелькала у меня в голове… Конечно, это невозможно. Да и будь здесь столица, я, вероятно, разлюбил бы это место. Одни мечты…
Потом, помолчав, добавил, смеясь.
— А Ваш Петр Великий, возымев такую фантазию, неминуемо провел бы ее в жизнь, невзирая на все политические и финансовые трудности. Было бы для России хорошо или нет — это другой вопрос» — вспоминал генерал А.А. Мосолов в книге «При дворе императора».
Но не только царь относился к фигуре первого российского императора отрицательно. Эту точку зрения разделяли многие, в том числе, как ни странно — обязанные появлением в российском обществе именно реформам Петра либералы, как в период правления Николая, так и позже. Отсюда в литературе и массовом сознании укоренился образ невоспитанного, хамоватого, готового в любой момент пустить в ход палку или кулаки, истеричного тирана-самодура, вечно пьяного, лишенного всякого здравого смысла. Реформы которого сводятся к заимствованию понравившихся ему европейских образцов и насильственному внедрению их в русскую жизнь. При этом о его талантах вспоминают мельком, а уж о том, что он был великолепным дипломатом, отличным стратегом и что он самостоятельно изучил, например, шкиперское дело, требующее знания довольно-таки сложной для того времени математики — и не думают. Зато с легкой руки профессора Милюкова «все знают», что петровские реформы привели к сокращению населения Россия и его обнищанию… Однако еще в 1977 году вышла книга историка Ярослава Водарского «Население России в конце XVII — начале XVIII века», где он на основе архивных данных показал, что население России за период с 1678 по 1719 год не только не сократилось, но выросло на 39 %.
Серьезные историки, изучающие это время, считают, что у Петра была (цитирую[1]) «поразительная, чрезвычайно редко встречающаяся способность переходить от привычных умственных ассоциаций к новым, — необычным для той же культурной среды, молниеносно входить во вкус этих новых ассоциаций, делать их своими собственными и самостоятельно создавать из них новые ряды и комбинации…, - вот в чём состояла гениальность петровского ума. Люди обыкновенно с трудом, не без внутренней борьбы расстаются с привычными умственными ассоциациями… Пётр не испытывал такого рода неприятных ощущений; он расставался с привычными ассоциациями … необыкновенно легко, без всяких усилий над собой». И, следовательно, говоря простым языком, мог осознать и принять любые, самые неожиданные обстоятельства.
На основе объективного изучения фактов, русский военный исследователь и теоретик Леер определяет Петра, как «великого полководца, человека, который умел все делать, мог все делать и хотел все делать». Роль Петра I в развитии военного искусства далеко выходит за национальные рамки. Не только в России, но и за рубежом исследовалась его военная деятельность, использовался его опыт. Русский полководец был одним из крупнейших военных авторитетов для Наполеона, который тщательно изучал историю Северной войны перед походом в Россию. Высоко ставили Петра I как военного деятеля и полководца многие другие европейские полководцы.
«При всей пестроте черт характера Петра он был удивительно цельной натурой. Идея служения государству, в которую глубоко уверовал царь и которой он подчинил свою деятельность, была сутью его жизни… Если иметь это в виду, то кажущаяся несогласованность и подчас противоречивость его мероприятий приобретают определенное единство и законченность».
При этом изучение архивных документов показывает, что Петр был не только плотником и стратегом, воином и мореплавателем, дипломатом и постоянно повышающим свои знания человеком, но и усидчивым кабинетным работником, и выдающимся администратором. Он лично разрабатывал и правил многочисленные Уставы, Указы и законопроекты. Изучая «эти акты, изданные в разное время и по разному поводу, мы можем восстановить собирательный смысл «общего блага» (как его понимал Петр). Под ним подразумевалось развитие торговли, ремесел и мануфактур, соблюдение правосудия, искоренение «неправды и тягости» в сборах налогов и наборах рекрутов, защита безопасности границ страны и целостности ее территории». «В добросовестном изображении Петр вернется с «посадьев» и «дикого поля» в свой рабочий кабинет, в зал сената, на верфь, где его рука, занятая исправлением законодательного проекта или механической работой, не будет «загребать пальцами с блюда пищу», «совать в рот» кусок хлеба» или «с пьяных глаз бить тростью великого князя».
Таким образом реальный Петр совсем не похож на привычный большинству людей мифический образ, рисуемый книгами и фильмами. Но только такой, реальный Петр и мог «поднять Россию на дыбы», превратив ее из заштатной страны в Империю.
Российская Империя, г. Санктъ-Петерсбургъ, генваря 28, в годъ 1725
Бурная и не всегда полезная для его здоровья жизнь царя-реформатора Петра Первого подходила к концу. Уремия[2] обострилась до крайности, поэтому большую часть времени император всероссийский проводил в постели, страдая от болей и от множества незаконченных дел.
Когда болезнь на время отступала, он вставал и, бодрясь, посещал празднества и присутственные места. Спеша доделать все, что не успел, он лично составлял инструкции и подписывал новые и новые указы. Но болезнь все обострялась, и государь понимал, что не успевает… и оставляет страну и дела свои неоконченными. Отчего страдал не меньше, чем от болей. Которые все обострялись и обострялись настолько, что последние дни он не только стонал, но и подлинно кричал, так что слышно было далеко за пределами его покоев. Затем боль стала столь сильной, что царь только глухо стонал, кусая подушку. И все это время его терзала одна мысль: «Господи, Боже мой! Сколь мало я успел и сколь многого не сделал! Дай мне сил, Господи, одолеть сию болезнь и закончить труды всей жизни моей! Господи, спаси и помилуй мя, грешного…»
Но болезнь не отступала. Силы императора иссякали, и он неожиданно вспомнил о том, что так и не назначил себе официального наследника. Петр потребовал бумаги, начал было писать. Но перо выпало из его слабеющих пальцев. А из написанного сложились всего два внятных слова: «Отдайте всё…». Император велел позвать дочь свою, Анну Петровну, чтобы она писала под его диктовку, но пока ее звали, он впал в беспамятство…
И привиделась ему картина, описанная пророками.
Увидел он человека на престоле и как бы пылающий огонь, и сияние было вокруг него. И сказал тогда ему неведомый глас, исходящий из уст как бы человека сего:
— Моление твое услышано. Аз дарую тебе возможность спасти труд твоей жизни, вселившись в тело последнего императора русского, перед крушением империи… Спаси! Иди же и делай! — громом отдалось в голове императора.
— Его Величество скончался, — смутно и еле слышно донеслись до него чьи-то слова и сознание его померкло…
[1]Примеч. мое. Приведенные цитаты взяты из различных статей и книг о Петре, опубликованных в Интернете — например, С.Ф Платонова
[2] Отравление организма веществами, которые задерживаются в нём при больных почках
Дневник императора Николая II
26 октября 1900 г. Четверг. Вчерашнее недомогание не прошло, и я принужден был остаться в постели. Сначала думали, что у меня инфлуэнца, но через несколько дней доктора решили, что у меня брюшной тиф, которым я проболел до[2]
6-го декабря 1900 г. Среда. День моих имянин провел хорошо, свободно и совершенно иначе, разумеется, чем в Петербурге! А в особенности с нравственной стороны, в этот раз разница мне показалась ощутительнее. Эти дни с тех пор, что я встал, я чувствовал и продолжаю чувствовать такое обновление в себе, точно я недавно явился на свет Божий и начинаю быстро расти и укрепляться…
Российская Империя, Крым, Ливадийский дворец, ноябрь 1900 г.
Двадцать девятого октября в Правительственном Вестнике появилось сообщение: «Государь Императоръ Николай Вторый заболелъ 26 октября инфлюэнцей без осложнений, бюллетеней не будетъ».
На самом деле Николай Александрович болел уже несколько дней и если первоначально его личный врач Гирш уверенно диагностировал инфлюэнцу (грипп), то позднее привлеченные врачи нашли у императора брюшной тиф. Болезнь протекала тяжело, пошли слухи о возможной смерти государя. Победоносцев в письме к министру внутренних дел Д.С. Сипягину написал: «Тяжкое облако легло на нас от вестей из Ливадии».
И в высших правящих кругах Империи, и в царской семье были недовольные возможным восшествием на престол великого князя Михаила, находящегося под сильным влиянием Витте. Даже пошли разговоры, не дают ли Основные Законы Империи возможность назначить наследницей Престола старшую дочь Николая — Ольгу. В результате придворные круги раскололись на несколько партий. Часть поддерживала право на наследство Михаила, другие же желали подождать рождения ребенка, с тем чтобы передать власть ему, либо Ольге Николаевне. Витте несколько раз собирал совещание Кабинета Министров, пытаясь продавить срочное назначение великого князя Михаила регентом.
Императрица же, пренебрегая опасностью заразиться и не обращая внимания на слухи, дневала и ночевала в комнате своего супруга. Стремясь облегчить страдания, она лично ухаживала за больным и поила его лекарствами и снадобьями из своих рук. Но облегчения не наступало.
Генерал А.Н. Куропаткин, военный министр, навестивший императорскую чету в Крыму, отметил: «Вот уже шестой день Государыня никого кроме врачей не видит сама и не допускает к Государю. Сама спит с ним в одной комнате и ухаживает за ним, дежуря посменно со своей няней. Никаких предосторожностей ни за себя, ни за детей не принимает. Тесно и не дезинфицируют».
Тринадцатого ноября Николаю Александровичу стало совсем плохо. Наступил кризис. Император потерял сознание и лежал на кровати вытянувшись, словно манекен, и почти не дыша. Александра Федоровна, несмотря на беременность и свое тяжелое состояние, неотлучно сидела рядом с постелью, дежуря вместе с сиделкой, которая суетливо обтирала выступивший на лице царя пот.
Внезапно тело Николая вздрогнуло и начало биться в судорогах.
Императрица, приказав срочно вызвать врача, в бессилии заламывала руки.
Приступ прекратился столь же внезапно, как и начался. Император медленно открыл глаза…
Петр внезапно очнулся и понял, что боль куда-то исчезла. Нет, она не прекратилась совсем, но по сравнению с предыдущими ощущениями стала почти незаметной. И почему-то переместилась в ноги и голову вместо низа живота. Вообще ощущения были какие-то непривычные. Пахло вроде бы лекарствами и духами, но какими-то незнакомыми. На лице словно появилось что-то постороннее, непривычное и мешающее, а постель казалась намного мягче обычной. Он медленно, так как все мышцы плохо слушались, поднял веки и осмотрелся. Над ним склонилось старческое лицо, украшенное густыми седыми усами, переходящими в довольно-таки пышные заросли на щеках. «Бакенбарды» — подсказал ему неожиданно внутренний голос. Но тут откуда-то сбоку донесся незнакомый женский голос, произнесший что-то неуловимо знакомое по-немецки. Склонившийся над императором ответил, так же по-немецки, что-то вроде: «Кризис миновал, Ваше Величество». И начал проводить над ничего еще не понимающим Петром какие-то странные действия. Впрочем, пока лекарь («Гирш», — подсказал его фамилию еще раз внутренний голос) и пришедшие ему на помощь несколько лакеев, возились с его расслабленным телом, Петр осмотрел помещение и людей, в нем находящихся. Прежде всего, ему бросилась в глаза по-домашнему, но богато разодетая женщина, миловидная, с озабоченный и нервным лицом, и что характерно — в «интересном положении». Кроме нее присутствовали увиденный уже врач, лакеи в непривычных одеяниях и, похоже, служанка. Комната небольшая, но побольше той, в которой император лежал до потери сознания, роскошно и необычно отделанная штофными обоями, уставленная не менее богатой мебелью. Окно, по ночному времени закрытое наглухо, за которым ничего пока не различить, кроме густой темноты. Все это, как и ощущения некоей инородности нового тела, особенно неприятное ощущение заросшего бородой лица, показывали, что все увиденное Петром ранее — не галлюцинации измученного болью человека, что вся эта сказка происходит… вернее — произошла с ним наяву. И сейчас он, бывший Петр, находится в теле своего потомка, которому предначертано было потерять Империю.
— Ники! — заметив осмысленное выражение глаз больного, женщина явно обрадовалась. — Вы очнулись! Ему лучше? — переспросила она у доктора.
— Та, Фаше Императорское Фелишество, — врач ответил на уже по-русски, но с сильным акцентом, похожим на немецкий.
— Тогда оставьте нас все, кроме Тутельберг, — приказала императрица. Внутренний голос тотчас же услужливо просуфлировал Петру, что ее зовут Аликс, а точнее Александра Федоровна и оказалась она женой предыдущего владельца тела.
«Эй, а он где? — удивленно спросил Петр, не обращая внимания на рассказ женщины. — Я его убил, что ли? — на что внутренний голос таким же спокойным тоном ответил, что прежний хозяин тела никуда не делся, — Здесь я, только заперт волей вашей словно в камере и могу лишь отвечать на ваши вопросы, — продолжил он. — Ну и ладно, сиди там, где находишься, — ответил своему внутреннему собеседнику Петр. — Ибо такова Господня Воля и кто мы еси, дабы ей противиться». Голос смиренно замолчал, а до слуха императора наконец-то донесся голос Александры.
— Да ты меня совсем не слушаешь, Ники! Тебе нехорошо?
— Прости, душенька, — ответил он, — но что-то совсем слаб и хочу вздремнуть.
— О, конечно, конечно, Ники, — ответила императрица, но в ее голосе чуткий слух Петра уловил нотки удивления и сомнения.
«Надо что-то быстро придумать, — заметил он про себя, — иначе она быстро поймет, что я не… «Николай» — опять подсказал голос. — Вот именно» — действительно проваливаясь в сон, отметил для себя Петр.
Следующие несколько дней прошли для него спокойно. Больное тело понемногу набиралось сил, а Петр-Николай незаметно изучал свое новое положение, придворное окружение и дворец. Хотя, надо признать, из придворных он пока видел только лекаря, нескольких лакеев, служанок и фрейлин императрицы. Ну и саму императрицу, конечно. Александра заботилась о нем, командовала слугами и служанками, проводила дни и ночи в его комнате, но все чаще Петр замечал ее удивленно-изучающие взгляды. И понимал: она что-то подозревает, но пока еще не готова сделать окончательный вывод. А вот чем закончатся ее подозрения, он никак не мог решить.
«Чую, отправит она меня в «дом скорби[3]», отстранит от власти и начнет сама распоряжаться, — думал он, наблюдая, как командует его «жена» лакеями. А еще — внимательно слушая ее невнятное бормотание, когда он делал вид, что спит, и они оставались одни. — Она явно считает, что без ее руководства я не способен даже сходить по малой нужде, — на эту мысль явно обидевшийся внутренний голос напомнил, что «душка Аликс была ангелом-хранителем и следила за мной лучше, чем всякая сестра милосердия»[4]. Петр это признал, но тут же заметил, что при этом она не допускала никого из посторонних к царю и лично контролировала лечение. А еще лично читала и выделяла основное, по ее мнению, в документах, которые ему доставляли. «Нет уж, это не Катеринушка[5] — та помощницей была, но править мною не пыталась. Эта же особа более на Евдокию и Софью[6] своей властностью похожа. И сына от нее нет… Да, вопрос этот я одним из важных почитаю и решать буду так, как наилучшим образом для Империи будет», — высказал он свое мнение обиженно замолчавшему «внутреннему собеседнику». А ведь он только собирался признать, что императрица очень приглянулась ему, как женщина: высокого роста, стройная, с великолепно поставленной головой. Однако его «соратник по телу», очевидно обидевшись, упрямо замолчал и уже не спешил сразу предоставить свои знания в распоряжение Петра. Пришлось ему опять удивлять свою «супругу», попросив почитать ему учебник по истории для гимназий. Уточнив, что его интересует период от Петра Первого до современности.
— Ники, дорогой, — ответила Александра удивленно, — зачем тебе это? Ты же сам не раз говорил, что тебя более по душе время Алексея Михайловича. И зачем тебе… — но, видимо уловив поднимающийся гнев Петра, пошла на попятную. — Но раз таково твое желание, прочитаем тебе. Помниться мне в библиотеке было «Руководство по русской истории» Дмитри-я Ил-ло-вайско-го. Принести?
— Принеси, конечно, — не скрывая раздражения, ответил Петр-Николай. На этом первая размолвка и закончилась, но осадок от нее остался как у императрицы, так и у Петра.
Принесенную книгу читала либо Александра Федоровна, либо сам Николай-Петр, когда чувствовал себя достаточно хорошо. Причем он замечал, что по мере чтения у него всплывали из глубины воспоминания бывшего хозяина тела, помогая понять прочитанное.
Между тем болезнь понемногу отступала.
И, наконец, тридцатого ноября, с разрешения докторов, Николай впервые оделся и самостоятельно вышел на балкон.
Петр в очередной раз отметил для себя, как непривычно видеть всех людей не сверху вниз, а на уровне глаз. Да и потолки с дверными проемами словно выросли в высоту (а последние и в ширину). Причем при самостоятельном передвижении этот эффект оказался еще более выраженным, чем при тех двух-трех шагах по комнате, которые позволяли ему во время болезни. Он даже чуть было не промахнулся, пытаясь взять со стула рубаху, чем вызвал очередной приступ паники у Аликс.
А еще очень хотелось покурить трубку, но внутренний голос объяснил ему, что ОН курит только папиросы. Тут уж, ничего не поделаешь, приходилось привыкать, как и ко всем остальным неудобствам в этой сказочной ситуации. Утешила только погода — солнечная, теплая и тихая…
Российская Империя, Крым, Ливадийский дворец, декабрь 1900 г.
Жизнь во дворце, казалось, входила в нормальную колею. Единственное, что стало необычным — Николай пока не занес в дневник ни одной записи, зато много и усиленно читал, но газеты, журналы и справочники вместо столь любимой им ранее художественной литературы.
Второго декабря царь с женой, великим князем Александром Михайловичем и его женой Ксенией долго гуляли на балконе Ливадийского Дворца. Николай был задумчив и неразговорчив, зато князь Сандро, как его звали в семье, очень интересно рассказывал о своем проекте броненосца береговой обороны с восьмидюймовыми орудиями. Николай-Петр, слушавший его вначале невнимательно, неожиданно заинтересовался проектом. А после прогулки они уединились в кабинете. Попросив повторить описание проекта броненосца, царь неожиданно спросил.
— Сандро, я не понимаю, почему именно восьмидюймовые орудия? Ведь на остальных подобных броненосцах стоят, насколько я помню, десятидюймовки? Как же он будет бороться против сильнее вооруженных и защищенных броней эскадренных броненосцев? — Петр как раз вчера прочел об обстреле Кинбурна неуязвимыми для русских орудий броненосными батареями в Крымскую войну. А затем потратил вечер, прочитав все, что нашел в библиотеке, о боях броненосных кораблей. Из-за чего, надо заметить, очередной раз имел не очень приятный разговор с императрицей.
— Понимаешь, Ники, — если Александр и удивился, то внешне это никак не проявилось, — для современных дистанций боя бронепробиваемость орудий средних и крупных калибров отличается не столь значительно, как их скорострельность. А более скорострельная среднекалиберная артиллерия позволяет обрушить на врага больше снарядов и привести его в небоеспособное состояние или затопить. Как японцы китайцев в Ялуцзянском сражении.
— Но…, - Николай-Петр задумался, — японцы не сумели уничтожить ни одного броненосца. Артиллерию их повредили, коя не защищена броней была и более ничего. И, как я помню, в начале боя китайцы смогли поразить на дальней для них дистанции, кажется в двадцать пять кабельтов, японский крейсер двенадцатидюймовым снарядом.
— Но это попадание ничего не решило, — усмехнулся Сандро. — Зато потом японцы приблизились до пятнадцати кабельтов и уже не отходили более чем на двадцать в ходе всего боя…
— Но мне кажется…
В кабинет заглянула Александра. Укоризненно взглянув на забитую окурками пепельницу и ополовиненный полуштоф Смирновского «Столового вина Номер Пятьдесят Восемь», она проговорила мягко: — Извини, Сандро…, - но таким тоном, что Александр Михайлович немедленно извинился и попросил разрешения удалится к «заждавшейся его Ксении».
— Ники, извини меня, но ты опять забываешь о своем состоянии. А у тебя еще встреча с Ламсдорфом… И ты опять курил и пил без меры, да еще эту варварскую водку! Еще и плебейским обычаем — даже не из графинчика!
Петр мгновенно придавил вспыхнувший гнев и, после нескольких мгновений гнетущей тишины, ответил.
— Да, душка, ты права. Я несколько увлекся…Пойду, отдохну до приема, — не дожидаясь ответа императрицы вышел из кабинета в свою комнату, аккуратно закрыв дверь. Александра, остолбенев от неожиданности, осталась стоять. Ее лицо медленно краснело, губы тряслись, в уголке глаз застыла слеза. Казалось, она едва сдерживается, чтобы не впасть в истерику…
Министр иностранных дел Российской империи граф Ламсдорф, как всегда тщательно причесанный, завитый и надушенный, появился в кабинете Государя точно в полдень. Это был человек маленького роста, выглядевший чрезвычайно молодым для своего возраста, со светлыми рыжеватыми волосами и небольшими усами, при всей внешней привлекательности — не слишком решительного характера.
— Ваше Императорское Величество, — начал он свой доклад после обмена приветствиями, — в первую очередь вынужден обратить ваше внимание на ситуацию в Китае. Окончательное подавление восстания «боксеров» ставит перед нами задачу вывода наших войск из Маньчжурии…
— А зачем, э… Владимир Николаевич? — искренне удивился царь.
— Хм…, простите, Ваше Императорское Величество, как же…, - министр был поражен до глубины его бюрократической души. — Наложи мы руку на Маньчжурию или побережье Чжилийского залива… этим будет дан сигнал для занятия обширных областей Германией в Шаньдуне, Великобританией — в долине Янцзыцзяна и других местах, Францией — на юге, и, в остальных выгодных для них местах — прочими державами. Вместо старого и слабого соседа мы будем граничить в Азии с сильными и воинственными державами. Тогда придется стать лицом к лицу с большими затруднениями. Настанет полный раздел Китая. Особенно опасно для нашего дела на Востоке будет водворение Японии на Азиатском континенте, вероятнее всего, в Корее. Нам следует возможно скорее приступить к эвакуации Маньчжурии, дабы не быть втянутыми в невыгодную борьбу с Японией в период этого наибольшего подъема ее национального духа, самоуверенности и самоотверженности… — растерянность министра, казалось, забавляла императора. Петру действительно было интересно смотреть, как будет выкручиваться его министр, которого считали красноречивым и профессиональным дипломатом. Как показалось Петру, Шафиров в этой ситуации выглядел бы куда лучше.
— Хорошо, Владимир Николаевич, ситуация мне понятна. Я обдумаю этот вопрос и дам соответствующие указания вам и военному министру. Какие еще новости?
Слушая вполуха постепенно приходящего в себя Ламсдорфа, «Николай» пытался вспомнить, почему ему кажутся связанными вместе Сандро и Япония. При этом император старательно делал вид, что внимательно слушает доклад. Но судя по тому, как смотрел на него Ламсдорф — это не всегда удавалось. Впрочем, как опытный царедворец, министр быстро закруглил доклад, тем более что ничего особо важного, с его точки зрения, больше нигде в мире не происходило.
После ухода графа император передал через слугу, что плохо себя чувствует и будет отдыхать в одиночестве.
За ужином «Николай» был наоборот, оживлен и весел. Вот только Александра сидела словно холодная ледяная статуя, а Ксения и Александр чувствовали себя неловко. Однако царь не сдавался и к концу ужина сумел-таки рассмешить и императрицу, и гостей заодно.
Следующим утром, отстояв вместе с Аликс службу в церкви, Николай-Петр отправился на прогулку вместе с Сандро. О чем они столь оживленно беседовали, осталось тайной для их жен. Возвращались они в коляске, которая до того пустая следовала следом за гуляющими.
В следующие дни царь последовательно принял всех наиболее ключевых министров: финансов — Витте, военного — Куропаткина, императорского двора — Фредерикса, внутренних дел — Сипягина. К их удивлению, вместо обычной вежливой отстраненности, царь довольно внимательно выслушал их доклады о текущих событиях, даже что-то помечая для себя, хотя ни о чем особо подробно не расспрашивал.
Шестого декабря, в узком кругу отпраздновав свои именины, император лично поздравил Фредерикса с присвоением чина генерала от кавалерии. И, заставив того организовать некое подобие канцелярии для ответов на поступившие поздравительные телеграммы, удалился в свой кабинет. Где и провел вечер за чтением только что обнаруженного в библиотеке первого тома некоего Блиоха «Будущая война».
Петра заинтересовало пойманное в мыслях его «второго я» воспоминание об этой книге и ее авторе. Опубликованный в 1898 году шеститомный труд российского миллионера, железнодорожного и финансового магната Ивана Станиславовича Блиоха убедительно, с привлечением множества фактов и доводов, привел расчетную статистику возможных человеческих жертв и экономических потерь от будущих войн. Как узнал из воспоминаний потомка Петр, Блиох даже удостоился личной аудиенции и изложил Николаю Второму доводы в необходимости призыва к всемирному разоружению. В результате деятельности царя и российской дипломатии в Гааге в мае 1899 года прошла мирная конференция с участием практически всех цивилизованных стран мира. Был даже принят ряд постановлений, получивший название «Гаагская конвенция» с целью «положить предел непрерывным вооружениям», что, впрочем, не помешало всем ее подписавшим продолжать развивать свои армии и флоты.
Внешне казалось, что жизнь во дворце вернулась в привычную колею. Только император стал больше читать, причем не привычную для всех развлекательную литературу, а серьезные труды по статистике, стратегии и истории. Правда, вечерами он все же некоторое время читал вслух для императрицы и художественные книги. Начав почему-то с непривычной для него английской «The Posthumous Papers of the Pickwick Club»[7]. Александра, любившая все английское, несколько недовольно отметила этот странный выбор в разговоре с Мадлен[8].
Но царь не просто читал. Он еще завел себе отдельную тетрадку, в которой делал заметки по прочитанному, которыми ни с кем не делился. Тетрадь же прятал в запирающийся ящик стола, даже зная, что никто, кроме Александры, не осмелится заглянуть в его личные записи.
Врачи настаивали на том, чтобы Николай провел еще некоторое время в Крыму для окончательного выздоровления, поэтому он с семьей остался в прекрасной, напоенной южными ароматами Ялте на весь остаток декабря.
Император, как ни хотелось ему поскорее увидеть любимый Петербург, согласился с врачами. Ему нужно было привыкнуть к новому времени и его диковинкам. И к окружению, само собой, тоже. Чтобы не играть каждый день роль Николая, утомляясь, как каторжник на галере, а по-настоящему почувствовать себя своим потомком. Ну, и конечно, вдали от суеты столицы и придворного окружения, основательно разобраться в происходящем в стране. Потому что явных признаков неблагополучия он пока не замечал. По крайне мере, таких, из-за которых необходимо его срочное вмешательство. Но несколько вопросов царь для себя выделил, чтобы изучить в первую очередь.
Надо признать, что решение повременить с отъездом, оказалось удачным. Он постепенно привык, что его зовут Николай или Ники, стал без напряжения разговаривать не только с женой и родственниками, но и со своим камердинером Терентием Чемадуровым.
Кроме того, в один из декабрьских дней в Ялту пришел зафрахтованный под перевозку войск французский пароход «Ville de Tamatave» («Город Таматаве»). На нем вернулись из Манчжурии батальон стрелков из тринадцатого стрелкового полка, батарея из четвертого стрелкового артдивизиона и командовавший русской охраной посольства в Пекине лейтенант барон Розен. После опроса стрелков и краткого разговора с бароном, Николай еще больше уверился в необходимости решения маньчжурского вопроса. Кроме беседы, Его Величество соизволил осмотреть пароход, причем к изумлению свиты, заглянул не только в жилые каюты, но и в трюм и даже в машинное отделение. Где, несмотря на явное недовольство капитана судна и даже части свиты посещением столь неприлично грязного для высокой особы места, провел почти полчаса. Провел, дотошно расспрашивая главного механика и рассматривая простенькие паровые машины отнюдь не нового судна, словно впервые увиденное чудо техники.
Незаметно пролетело Рождество. Переболела простудой императрица, вернулись в Ливадию дочери, отосланные на время недуга царя в Ялту. Сандро, планировавший встретить Рождество в Петербурге, по настоятельной просьбе Николая остался и продолжал часто беседовать с царем о флоте, временами поражаясь неожиданным вопросам своего, казалось бы, хорошо ему известного родственника. Например, некоторые изменения в кулинарных пристрастиях царя. Никогда раньше Николай не ел столько студня, и не пил столько водки вместо коньяка. Александр даже занес сей факт в дневник, отметив, как причудливо меняются вкусы после болезни. Впрочем, неожиданно открывшиеся ему другие стороны натуры царя нравились ему все больше и больше.
Российская Империя, Крым, Ливадия, декабрь 1900 г
Николай-Петр сказал, что хочет пройтись один. И пошел прогуляться, несмотря на то, что Аликс явно обиделась. Но на желавшего составить ему компанию Сандро императрица посмотрела так, что тот сам отказался от своего намерения, лишь напомнив о возможной «слабости организма после болезни».
— Ничего со мной не случится. Так хорошо я давно себя не чувствовал, — возразил Николай.
Прихватив с собой монтекристо и десяток патронов, Николай-Петр неторопливо отправился вверх по тропинке. Шел, поглядывая по сторонам и размышляя обо всем понемногу. Несмотря на божественное послание, на заимствованное тело, имеющиеся жизненные навыки и память своего предшественника, временами ему хотелось исчезнуть из этого странного будущего мира. Вернуться назад в свой, пусть хлопотный, кровавый и болезненный, но такой родной восемнадцатый век. И тогда он запирался в комнате или как сейчас, гулял в одиночку. И ностальгия постепенно отступала, и он мог думать о другом…
О том, например, что первый камешек в создание его личной команды положен. Сандро, конечно, преследует свои цели, но так как именно с его помощью может их достичь, то и будет верен именно ему. К тому же Петру-Николаю импонировал интерес Сандро к новой технике. Как у Нартова… А что удалось понять, будто корыстен несколько — то и не беда. Алексашка не меньше этого великого князя любил путать казенный карман со своим, но и дело делал. И этот, похоже, таков.
Размышляя, что надо и министров переставлять, да других людей государевых проверить и перепроверить, он остановился передохнуть. А заодно и покурить.
Из тех министров, с которыми он уже познакомился, ему пока больше всех понравился Витте. Хитрый и скупой, как и положено министру финансов. И с деньгами в Империи по первому впечатлению хорошо. Налоги новые пока вводить не надо, разве что с займами разобраться и с расходами на армию и флот…
Перекурив он пошел дальше, вспоминая три вопроса, которые он, в конце концов выделил, как требующие первоочередного неотложного внимания.
Первым, как он полагал, был дальневосточный вопрос. Аннексия и колонизация Маньчжурии, где, по всем описаниям, климат был более подходящим для крестьянских хозяйств, чем на российской территории. Это устранит зависимость тамошних российских земель от снабжения с европейской части. Но присоединение маньчжурских земель грозило если не конфронтацией, то серьезными осложнениями с европейскими державами. Что вызывало настоящий священный ужас у его министра иностранных дел. Нет, царь его понимал — про Крымскую войну он уже прочел и осознал, что стоило Империи поражение. Но он понимал и разницу в положении России тогда и теперь. В разделе Османской Империи никто из европейцев не был заинтересован. Зато раздел Китая, как заметил император из прочитанных докладов министерства иностранных дел, привлекал многих. А если смотреть непредвзято, этот раздел фактически уже начался. Поэтому высказываемые соображения о том, что в едином Китае нам будет легче противостоять своим конкурентам, он считал недалекими и просто смешными. При известной всему миру продажности китайского правительства надеяться, что только русские будут диктовать свою волю, можно было не больше чем на летнюю погоду в январе на Соловецких островах. Подумав, он решил, что у молящихся об этом монахов надежд может быть поболее. Неизвестно, как Бог на сие посмотрит. Еще одной тревожной нотой в этом вопросе была позиция Японии, войну с которой Сандро уверенно пророчил не далее, чем через три года. А усилить флот и войска в этих отдаленных местностях было сложно. Как из-за невозможности их снабжения из скудных местных ресурсов, а также ремонта оружия и кораблей из-за слабости промышленности.
Вторым неотложным вопросом он решил считать изменения в управлении Империей. С удивлением уяснив, что никого, кто помогал бы его величеству в решении вопросов высшего управления, управлял комитетом министров и объединял деятельность правительства, в России нет. То есть, если брать за аналог большинство европейских систем, император российский был одновременно и главой страны, и своим собственным премьер-министром. В результате чего тратил основное свое время на решение вопросов повседневного управления страной. И не мог даже отвлечься, например, чтобы изучить вопрос с Великим Сибирским путем[9] и Дальним Востоком. К тому же, как среди образованных классов, так и среди правящих кругов, имелось стремление к созданию представительных органов вроде Земского Собора, а то и аналогичного английскому или немецкому полноценного парламента. Судя по реакции внутреннего собеседника, он категорически не принимал созыва таких учреждений в любом виде. А вот Петру казалось необходимым ввести что-нибудь подобное, не только в подражание цивилизованным европейцам, но и для создания отдушины для всех политиканов, демагогов и недовольных. «Пусть уж лучше грызутся между собой и принимают законы, — попытался объяснить он Николаю свои резоны в очередном внутреннем монологе. — Недовольные законами и решениями власти найдут себе виновных в том, что все идет не так, в этих говорунах. И будут бороться с ними, а не с Нашим правительством и не с Нами. Что пример Англии показывает. Однако полновластный, как в Англии, парламент вводить нельзя. Зело парламентом король их стеснен», — Петр еще припомнил Боярскую Думу, в которой старые бородачи грызлись между собой, не мешая ему проводить реформы. Впрочем, Петр и сам не был уверен в правильности своих мыслей, особенно после внутренних диалогов с Николаем и воспоминаний об англицких порядках, поэтому решил позднее проверить и отточить их в беседах со сторонниками этих перемен. С теми, с кем удастся встретиться.
Третьим вопросом, требующим решения, после изучения всей совокупности бумаг и литературы, Петр выделил крестьянский. Что-то его потомки напортачили с освобождением. И дворянство, как видно из прочитанной литературы, поддержать не сумели, и крестьян, похоже, загнали в тупик. Малоземелье, недоимки по выкупным платежам. Наконец голод, особенно такой, как в 1891 году… С этим надо было что-то делать. Переселение в Сибирь и Манчжурию могло помочь. Но оно не решало проблемы недоимок по выкупным платежам. Отменить их — сразу пробить в свёрстанном уже бюджете страны большую дыру. Не отменять — получить недовольство основной массы населения. Которое, если подумать и может стать причиной того апокалиптического видения перед воскресением в этом теле, в итоге. Поскольку из всех изученных исторических трудов следовало, что именно крестьянские восстания были самыми опасными испытаниями для Империи. Один Пугачев чего стоил… Но пока этот вопрос был, по мнению царя, именно третьестепенным. Хотя и важным, и требующим, по всем прикидкам, больше всего расходов…
Спустившись до Каприза, Николай осмотрелся и, зарядив ружье, несколько раз выстрелил в выдающийся на общем фоне белесым цветом камень. Попал. Удовлетворенно улыбнувшись, закурил еще папиросу. Пока курил, с моря налетел прохладный восточный ветер. Поежившись, он приподнял воротник пальто и неторопливо начал подниматься в гору…
Из газет:
«Московскiя вѣдомости». 23.12.1900 г.
«Московскiя вѣдомости». 02.01.1901 г
«Петербургскiя вѣдомости» 23.01.1901 г.[10]
[1] «Авиационный марш», слова П. Германа
[2] Подлинные записи из дневника Николая II за 26 октября и 6 декабря1900 г. Предложение действительно оборвано на предлоге «до»
[3] Сумасшедший дом
[4] Подлинная запись Николая Второго
[5] Екатерина Первая, вторая и любимая жена Петра Первого
[6] Евдокия — первая жена Петра. Софья — сестра Петра Первого и регентша над ним и его братом Иваном. Свергнута Петром и отправлена в монастырь
[7] «Посмертные записки Пиквикского клуба» — книга, довольно резко высмеивающая английские порядки. Напомню, что Александра воспитывалась в Англии и обожала эту страну. Реальный Николай Второй тоже был англофилом, поэтому выбор этой книги для окружающих должен выглядеть странным
[8] Мадлен (Магдалина) Занотти — старшая камер-юнгфера императрицы Александры Федоровны, приехавшая с ней из Дармштадта
[9] Название Транссибирской железной дороги в то время
[10]Даты в публикациях российских газет даны по старому стилю, в иностранных — по новому. Реальные заметки из газет того времени адаптированы к условиям альтернативного мира
Дневник императора Николая II
1 января 1901 г. Понедельник. Дай Бог, чтобы новый, нарождающегося столетия, год принес России и нам счастье, мир, тишину и преуспеяние.
Верю твердо, что Господь подкрепит меня и наставит вести нашу горячо любимую родину по правому пути — самоулучшения и самоукрепления.[2]
Российская Империя, Крым, Севастополь, начало января 1901 г.
Севастополь зимой беспечен, весел и несколько ленив. Уехали летние курортники, зато на улицах не протолкнуться от морских офицеров и матросов. На зиму все корабли, включая плавающую Практическую эскадру, становились на прикол, находясь в вооруженном резерве. Экипажи переселялись в казармы, а офицеры жили на квартирах. Традиция, оставшаяся со времен парусников, для которых рискованно было ходить по штормовому морю, а сейчас оправдываемая «экономией денежных средств» и «сбережением машин и механизмов». То, что от этого перерыва страдает боевая подготовка, никого особо не волновало, ибо — «так было принято». Но надо признать, что боеготовность Черноморского флота в целом все равно оставалась выше, чем Балтийского. Так было и во время недавнего Рождества и Нового года. Но буквально пару дней назад все внезапно переменилось.
В гавань Севастополя, в которой отстаивались переведенные на зиму в вооруженный резерв броненосцы, вошла личная яхта императора «Штандарт». Так как по флагам было ясно, что самого царя на корабле нет, особого интереса ее прибытие не вызвало ни среди припортовой публики, ни среди зевак. Обычное любопытство, как к любому появившемуся зимой в порту пароходу. Даже когда с борта сошли великий князь Александр Михайлович и какой-то придворный чин, наблюдатели нисколько не взволновались. Ну, приплыли и приплыли, мало ли какие дела могут быть у командира броненосца «Ростислав» и его сопровождающего в Севастополе. Поэтому никто и не заметил, что великий князь и придворный чин сразу посетили дворец на Городском холме, в котором после их визита отчего-то поднялся переполох. И такое начиналось в тот день во всех местах, удостоенных посещением высоких особ.
Сам Александр Михайлович, посетив резиденцию главного командира Черноморского флота и начальствующего над портами, сразу же отправился в казармы своего тридцать пятого экипажа. А его сопровождающий, флигель-адъютант Его Императорского Величества Александр Мосолов, повстречался еще и с градоначальником контр-адмиралом Федосьевым, а также с местным главным жандармом. После чего убыл на яхту, немедленно поднявшую якоря и покинувшую без всяких дополнительных происшествий гостеприимную бухту. Зато великий князь остался в городе. В котором и началось неожиданная для всех и непонятная бурная деятельность.
Сначала по улицам, словно принесенные ветром, забегали озабоченные матросики, вызывая офицеров, оставшихся на зиму в Севастополе, в экипажи. Первоначально только в тридцать пятый, а потом и в большинство остальных.
Наконец обыватели получили новую животрепещущую тему для обсуждения. На стоящих в гавани броненосцах «Синоп» и «Ростислав», входивших в Практическую эскадру, а также на «Двенадцати апостолах» неожиданно появились команды и начались работы по расконсервации. Причем велись они авральными темпами, словно перед войной, к работам привлекли даже рабочих с заводов.
В городе сразу же поползли самые разнообразные слухи и среди жителей постепенно образовались три группы. Первая, самая малочисленная, утверждала, что это действительно подготовка к Высочайшему смотру и учениям с выходом в море. На это две другие отвечали с усмешкой, что такого просто не может быть, потому что такого никогда не было. А вот при угрозе войны, как в 1897–1898 годах, во время армянских волнений, Практическая эскадра была в кампании даже до мая. На резонные же замечания, что к походу готовятся только три броненосца и несколько малых судов, а не все, эти собеседники отвечали, что, скорее всего, просто не хватает возможности готовить сразу весь флот. При этом все сторонники угрожающего войной положения тоже разделились на две неравные группировки. Меньшая утверждала, что намечаются какие-то очень нехорошие события в Турции и флот готовят к ним. При этом самые отчаянные делали намеки на возможность решения проблемы Проливов. Но самая многочисленная связывала эти приготовления с событиями в Китае, где еще продолжались отдельные вспышки боксерского восстания, а заодно и переговоры о будущей судьбе этой страны. Эти с таинственным видом намекали, что «англичанка гадит» в Китае и Европе, а поэтому срочно готовят флот к возможной «демонстрации» у Босфора.
В салоне жены градоначальника, который часто посещали не только местные гражданские чины, но и офицеры флота, был намечен званый ужин, переходящий в прием «для своих». И сегодня его как раз посетили двое из них — командир «Двенадцати Апостолов» капитан первого ранга Вишневецкий и старший офицер «Ростислава» лейтенант князь Путятин. Поздоровавшись и оставив с разрешения хозяйки кортики на столике перед зеркалом в передней, они практически одновременно вошли в гостиную. Где их встретило приветственным гулом собравшееся общество.
— Федор Федорович, Николай Сергеевич! Ну наконец-то. Проходите, проходите, присаживайтесь господин капитан первого ранга, господин лейтенант, князь!
— Познакомьтесь — чиновник по податному ведомству господин Игнатьев.
— Очень приятно, очень!
— Господа, господа. Я думаю, мы наконец-то сможем внести ясность в наш безрезультатный спор!
— А о чем спор, господа? — удивился Федор Вишневецкий.
— О ваших же кораблях, господа офицеры.
— О наших броненосцах? И спорить не о чем, — удивился уже Николай Путятин, одновременно ловко заправляя предложенную ему салфетку. — Готовимся к практическим стрельбам и Высочайшему смотру.
— Зимой? Из каких соображений? Беспрецедентно! — удивилось сразу несколько гостей.
— Его Императорскому Величеству виднее, — ответил, как старший по званию, Вишневецкий. — Государь, как мне кажется, решил проверить нашу готовность к возможным внезапным изменениям обстановки на море.
— Наше дело стрелять и топить врагов, а зачем и почему — командиры знают, — попытался перевести разговор в шутку Путятин. Впрочем, ему это не удалось, но тут вмешалась сама хозяйка дома, по-простонародному предложив гостям «отведать, чего бог послал». В результате все разговоры о серьезных вещах на время утихли, сменившись обычными застольными переговорами.
Зато потом, удалившись в курительную комнату, спорщики опять вернулись к прежней теме.
— Нет-с и нет-с, господа. Ни за что не поверю просто в желание Его Величества. Это какой-то очень хитрый план-с, — модный адвокат и по слухам, почти миллионщик, говорил, словно в суде, напористо и убежденно. — Судите сами, господа. Англия-с, сейчас, не в лучшем положении. В Трансваале буры бьют их войска, как хотят-с. В Китае им получить особых привилегий не удалось, а потери были как бы не больше, чем наши-с. Так что именно сейчас англичане могут пойти на любые авантюры-с.
— Владимир Данилович, вы не правы, — возражал ему барон Нольке, чиновник по особым поручениям при градоначальнике. — Англия, ввиду трудности своего положения, наоборот — не будет рисковать никакими авантюрами. Им сейчас бы с собственными бедами разобраться. Так что виновник — Турция и только Турция. От османов всего можно ожидать, господа, всего. Не так ли, князь? — неожиданно обратился он к скромно сидящему в стороне Путятину.
— Не могу сказать ничего определенного, господа, — ответил лейтенант. — Меня сейчас заботы по корабельной части занимают почти круглосуточно. Ведь с трудом успеваем к назначенному сроку, ей богу. Матросики и мастеровые как загнанные лошади, а нам, господа, и отдохнуть в приятной компании за редкое счастье выпадает.
— Да, неслыханное дело-с, — согласился адвокат. — А что скажет нам Федор Федорович? — ловко сменил он фронт словесного наступления.
— А то и скажу господа, — оторвавшись от трубки, которую с наслаждением раскуривал, заявил капитан первого ранга. — Что ничего необычного на горизонте не видно, кроме необходимости ввести корабли в действие. Да и как правильно заметил мой коллега, у нас сейчас забот столько, что ни о чем постороннем думать не приходится. Причем Николаю Сергеевичу и его сослуживцам как бы не легче будет — они, что не говори, в Практической эскадре состояли. А мне и моим подчиненным корабль из длительной стоянки в вооруженном резерве готовить к походу приходится. Так что прошу извинить, но долго я с вами не задержусь. Если бы не любезное приглашение Екатерины Матвеевны, я бы и посейчас на борту броненосца находился.
И курительная опять загудела пылкими спорами. Уже не втягивая в разговор офицеров, спорщики по очередному разу приводили одни и те же аргументы, стремясь подтвердить свою точку зрения. Прервало спор только появление хозяина дома, наконец-то вырвавшегося из круговерти дел по подготовке встречи высочайшей особы.
Еще через пару дней в гавань вновь прибыла яхта императора. Только теперь ее ожидала торжественная встреча, с выстроенными шпалерами войска и матросов, с оркестром и приветственными речами представителей местного общества. Впрочем, встреча надолго не затянулась, Николай, быстренько обойдя войска и поприветствовав встречающих, приказал закончить торжественные мероприятия. Собравшееся начальство и прибывшие на яхте споро расселись по коляскам и, в сопровождении почетного конвоя, умчались к железнодорожному вокзалу. Там государь попрощался с женой и детьми. Причем дочерям, как отметили многие зрители и, особенно, зрительницы, уделил больше времени, чем императрице.
Сразу же после проводов семьи, император, любезно извинившись перед градоначальником и отговорившись недостатком времени на развлечения, вместе с великим князем и главным командиром Черноморского флота адмиралом Тыртовым отправился в порт. Там Николай, оставив большую часть свиты на берегу, отправился на броненосец «Ростислав».
Черное море, эскадренный броненосец «Ростислав», январь 1901 г.
Проснулся… Николай… да, теперь он уже и мысленно привык называть себя этим именем, в великолепном настроении, пожалуй, впервые за прошедшее время в этом теле. Осмотрелся, со сна вновь привыкая к окружающему. Конечно, командирская каюта ему нравилась больше самых роскошных помещений в Ливадийском дворце. Ему вообще нравились небольшие помещения, но выселить командира корабля из собственных апартаментов было не в его власти. И его поселили, как положено в адмиральском салоне, большом и излишне, на его вкус, роскошно отделанном. Однако настроение это сохранялось во время утренних процедур, одевания и завтрака. Николай чувствовал себя почти счастливым. Ему уже давно хотелось посмотреть чудеса, придуманные потомками, вблизи. Пощупать руками, увидеть глазами, посмотреть на результаты. И вот он в море на одном из новейших броненосцев. В этот момент, совпавший с появлением его на верхней палубе, настроение стремительно сменилось на мрачное, готовое в любой момент сорваться в гневное. Он вспомнил вчерашний день и его результаты…
Еще собираясь устроить внезапную проверку состояния флота, Николай вспомнил, что в октябре прошлого года лично наблюдал за стрельбой Практической эскадры по берегу. Отстрелялись тогда моряки, по сохранившимся впечатлениям, отлично. Но флот создается не для борьбы с берегом, а для действий на море! Поэтому он приказал приготовить плавающие щиты нескольких размеров.
Оказалось, что щитов успели сделать меньше, чем он пожелал. Это не считая того, что корабли вооруженного резерва, которые должны выходить в море через трое суток в полной готовности к бою, опаздывали со сроками готовности. Из трех броненосцев и двух минных крейсеров к походу в заданные сроки успел изготовится только «Ростислав». Причем на нем тоже оказалась много мелких неисправностей, которые устранялись в хорошем темпе лишь благодаря своему августейшему командиру и старшему помощнику. «Синоп» опоздал на сутки, а «Двенадцать апостолов» аж на трое суток по сравнению с установленным временем. Об этом исправно доложил отправленный именно с этой целью Мосолов. Если бы Николай сразу не дал морякам для подготовки неделю, пришлось бы ему болтаться на рейде в ожидании опаздывающих.
А вчера случился очередной конфуз. По сигналу броненосцы застопорили свои машины и спустили за борт пирамидальные щиты. Построившись в колонну, бронированные гиганты увеличили ход и, отойдя от щитов на расстояние кабельтов сорок, повернули обратно. Последовательно ложась на новый курс, эскадра готовилась к стрельбе. Император, стоя на мостике, наблюдал за действиями командира и лейтенанта Веселовского. Но потом отвлекся, поднял бинокль и стал внимательно рассматривать на идущий впереди «Синоп» и флажные сигналы, поднятые на единственной мачте флагманского корабля.
По команде адмирала Андреева, который, чтобы не стеснять государя и его свитских, командовал сводной эскадрой с броненосца «Синоп», произвели прицеливание, продолжая заряжание орудий. Таким образом эскадра маневрировала в виду щитов до сближения с ними на дистанцию в тридцать кабельтов, все время определяя дальномерами расстояние для установки у орудий высоты прицелов.
На «Ростиславе» внезапно для него, заставив Николая вздрогнуть, выстрелила шестидюймовая пушка. И сразу же громыхнули орудия двух остальных броненосцев. Вслед за первыми выстрелами дробно застучали остальные шестидюймовки, а затем в их стрельбы солидным басом ворвались выстрелы главного калибра. Выглядело внушительно, вот только наблюдаемый в бинокль эффект от всего этого действа оказался ничтожным. Вокруг щитов поднимались всплески от падающих снарядов. Как заметил Николай, ориентироваться по ним у наводчиков получалось хуже, чем по взрывам снарядов на берегу. Снаряды тоже показали себя на самым лучшим образом. Пара-тройка из них, как пояснил сразу Сандро, из состоявших в боекомплекте чугунных гранат, развалилась неподалеку от кораблей, прямо в воздухе, едва вылетев из стволов. Несколько удачных попаданий в крепко сколоченные мишени было, но снаряды просто пронизали их насквозь, не взорвавшись. Потом вдруг рыскнул на курсе, словно норовистая лошадь, «Двенадцать апостолов». Едва не заскочив в сектор стрельбы «Ростислава», он все же успел развернуться. Но тотчас поднял какие-то сигнальные флаги, которые немедленно перевел наблюдатель, прокричавший:
— На «Апостолах» подняли «Не могу управляться»!
Почти одновременно вдруг замолчала кормовая башня главного калибра «Ростилава». Царь вначале решил, что это сделано специально, из опасения попасть в неуправляемый броненосец. Но тут же по невольно вырвавшемуся ругательству Веселовского (старший артиллерийский офицер) понял, что что-то сломалось. Позднее Сандро рассказал ему эпопею с системой отката орудий. Как случилось и в этот раз, часто срезались болты крепления. Были и другие неполадки. Об этом в Морской Технический Комитет уже докладывали, но пока действенных мер по исправлению не предпринималось.
Через несколько минут «Двенадцать апостолов» вернулся на свое место в строю. Стрельбы продолжались, по мере приближения к щитам огонь становился все точнее и точнее. Наконец все три мишени были поражены, причем первым справился все тот же броненосец с именем двенадцати святых.
А потом минные крейсера приволокли еще один щит, побольше, до того отстаивавшийся у берега. Теперь по нему пытались стрелять всей эскадрой. Тут же выяснилось, что одновременная стрельба не дает определить точное расстояние никому, даже на расстоянии пары десятков кабельтовых. Стрельбы задробили по приказу адмирала и потом долго тренировались в определении расстояния до щита на разных курсах и дистанциях, одновременно тренируясь в заряжании и разряжании орудий. Такая примерная стрельба производилась еще и на контргалсах и различных курсовых углах.
Ночь эскадра провела в месте проведения стрельб, причем под утро была сыграна внезапная тревога. Матросы и офицеры, негромко ругаясь, заняли места по боевому расписанию. Часа полтора тренировались в отражении минной атаки, условно обстреливая в свете прожекторов имитирующие ее минные крейсера.
Воспоминания о четких действиях команд ночью несколько успокоили императора. А утренняя церемония заставила вообще отложить размышления на потом. После же построения царь едва не столкнулся со спешащим куда-то офицером в форме серебряными погонами. Он, вытянулся во фрунт, словно молодой солдат и представился младшим инженер-механиком Гавриловым.
— А вы куда спешите, господин… инженер-механик, — улыбнувшись, уточнил Николай.
— Да, Ваше Императорское Величество, спешу! В машинное…, - замялся офицер.
— Ага. Мне тоже будет интересно там побывать. Не сопроводите меня и заодно не покажете, что там и к чему? — снова улыбнулся царь.
— Но, Ваше Императорское Величество, там… — офицер еще больше расстроился. — грязновато-с там, прошу меня извинить. Машины…
— Я понимаю, — мягко ответил Николай. — Думаю, что сменное платье для меня все же найдется, — и обернулся к словно бы случайно сопровождавшему его лейтенанту.
— Так точно, Ваше Императорское Величество! — если лейтенант и был удивлен неожиданно просьбой, то внешне ничем это не выдал.
В результате Николай вместе с Гавриловым оказался в машинном. Где внимательно понаблюдал за мелким ремонтом одной из машин, а затем посетил котельное отделение. Где некоторое время, к удивлению, и даже к ужасу сопровождающих, покидал уголь в топку вместе с матросами-кочегарами. Потом заинтересовался котлами с нефтяным отоплением и долго расспрашивал Гаврилова о их преимуществах и недостатках.
Российская Империя, Санкт-Петербург, Тверская улица, январь 1901 г.
Гостиная выглядела типично для петербургского доходного дома средней руки.
Неудобная мебель модного и непременного в последнее время, как снег зимой, стиля модерн с сероватой обивкой, расставленная с претензией на уютность. Угол занимало пианино. Которое, сейчас, надо признать, никого из присутствующих не интересовало, так как у них имелось более интересное занятие. Прибывший на днях из Москвы присяжной поверенный Извеков, Сергей Маркович, рассказывал последние новости и слухи о самодержце всероссийском. Сергей Маркович состоял в том слое людей, которые создают в империи скромный, но солидный фон для блистания звезд света и полусвета. Такие как он заполняли кресла в театрах, нижние трибуны во время скачек, ужинали и завтракали в модных, пусть и не всегда дорогих ресторанах, подписывались на популярные газеты и заказывали платье у дорогих портных, и в целом составляли то, что называлось «обществом». Манеры его были уверенны и свободны, взгляды — либеральны и даже где-то революционны, поскольку ныне это было модно, но все в пределах допустимого тем же обществом уровня фронды.
— … Да, господа, можете мне не верить, но сам Сергей Александрович в полном недоумении и раздрае чувств! — как «истинный демократ» Сергей Маркович опустил титул московского генерал-губернатора, но все и так поняли о ком идет речь. — После ужасного самодурства ЕГО, в Севастополе, никто не может знать, что воспоследует дальше. А ОН, говорят, сидит, как сыч, в Александрии и чего-то ждет.
— Сергей Маркович, а что на самом деле в Севастополе происходило? Расскажите нам, коль вы все знаете наверняка, — попросил его один из собеседников, тоже присяжной поверенный, но менее известный, чем Извеков.
— Да, да, просим — поддержали его еще несколько голосов.
— Как вы знаете, — горделиво заметил Сергей Маркович, — у меня есть знакомства в кругах…, - все промолчали, но кое-кто подтвердил слова юриста утвердительным наклоном головы, — так вот… они рассказывают, что ОН не только потребовал вывести зимой суда в плавание, что не имеет прецедентов. Но еще и заставил стрелять по мишеням в бурном в сию погоду море! А когда из-за этого случились поломки в орудиях… — он замолчал, нагнетая обстановку, словно на рассмотрении дела в суде. Дождавшись единодушной заинтересованности собеседников, даже дам, которых до того больше волновала новость об охлаждении между августейшими супругами, Извеков продолжил, — ОН вошел в неистовство и, как рассказывают, по прибытии в порт кричал на адмирала Тыртова, словно на мальчишку. И выражения при сем использовал, более подходящие извозчику, — переждав бурю удивления и негодования, юрист снова овладел вниманием слушателей. — Наблюдающих же за строительством «Ростислава» повелел понизить в должностях и штрафовать на суммы ремонта орудий.
Поднявшийся снова шум прервал самый молодой из присутствующих. Он сравнительно недавно закончил заведение на Фонтанке[3], но чувствовал себя среди своих коллег вполне уверенно. Такое поведение было вполне понятным, если учесть, что у него, по слухам, был неплохой покровитель из Государственной Канцелярии. А сам Михаил Пафнутьевич Гаврилов занимал уже серьезную должность столоначальника у Витте, в Министерстве Финансов.
— Однако, как мне написал мой двоюродный брат, — который, как многим было известно служил как раз на «Ростиславе», — матросики и даже механики им очень довольны. Брат пишет, что государь самолично соизволил одеть на себя простое рабочее платье кочегара и участвовать в работах по ремонту механизмов. И даже отстоял некоторое время кочегаром у котла, чтобы, как он выразился, «почувствовать работу».
— Шокинг, — вырвалось по-английски у одной из дам.
— Неужели сие прилично владыке шестой части Земли? — удивился еще один собеседник.
— Неужто ОН вообразил себя своим великим предком? — спросил кто-то из гостей.
— Вольно же ЕМУ воображать себя Петром Первым, — скривив губы, заметил Извеков. — С ЕГО умениями и навыками полковника средней руки…
— Точно так-с, всего лишь изображать, а не быть, — подтвердил еще один собеседник. И спросил Гаврилова. — Михаил Пафнутьевич, а как ваш министр на сии непредвиденные траты реагировал?
— Сергей Юльевич, запросил личной аудиенции и, говорят, будет просить государя более таковых причуд не исполнять и денег, коих в российской казне не хватает на более важные вещи, по-пустому не тратить…
Обсуждение неожиданных новостей продолжалось, в то время как по этой же улице мчался, нахлестывая коней, извозчик. Проскочив несколько доходных домов, заполонивших с недавних пор улицу, он притормозил лошадку у парадного подъезда одного из них. Вышедший из саней человек был мрачен и хмурен сильнее, чем петербургское небо.
— Жди здесь, — коротко бросил он «ваньке»[4].
— Слушаюсь, Вашсиясь[5], - ответил тот с неистребимым рязанским акцентом.
— Вот и слушайся, — проворчал себе под нос мужчина и вошел в парадное, где его уже ждал привратник. Кроме всего прочего, пассажир, да надо признаться, и кучер, чувствовали себя неловко. Морскому офицеру неприлично было ездить на столь дешевом извозчике, но что поделать, если ни одного лихача поймать не удалось. За «неимением гербовой», пришлось ехать по-простонародному…
Через полчаса из парадного уже вышли двое, на ходу перебрасываясь короткими фразами, и извозчик устремил свою повозку к порту. Командование Балтийского флота учло урок, преподанный в Севастополе коллегам, и сейчас собирало офицеров со всех сторон к своим экипажам.
Российская Империя, Санкт-Петербург, январь 1901 г.
Вагон мягко покачивался на стыках, уже привычно постукивали колеса. За время поездки к Москве и от нее к столице, Николай-Петр освоился с современными средствами передвижения. Тем более, столь комфортными, как его личный поезд. Он невольно усмехнулся, вспомнив свое состояние во время первой поездки. Не только волнение, но и страх, и даже нечто вроде морской болезни. Как ни странно, к кораблю этого времени он привык намного быстрее, чем к этим сухопутным… «паровикам».
Впрочем, сейчас он опять чувствовал себя не совсем комфортно, ощущая, как по мере приближения состава к Санкт-Петербургу, нарастает волнение от предстоящей встрече с овеществленной мечтой.
Пока император в своем салоне морально готовился к прибытию в столицу, поезд миновал очередную стрелку и неторопливо проследовал к вокзалу вдоль кварталов города. Еще примерно четверть часа и паровоз, несколько раз победно прогудев, втянул литерный состав к крытому дебаркадеру[6]. Состав остановился под крышей, точнее — под железным навесом, накрывавший пути и перрон. Точно такой же крытый дебаркадер, как машинально отметил Николай, он уже видел над путями в Москве. Да и столичный вокзал, на первый взгляд, ничем не отличался от московского. А на второй… но вот подробнее рассмотреть здание ему не удалось, так как на перроне императора ожидала поистине царская, хотя и считающаяся не торжественной, а частной, даже семейной, встреча.
Вдовствующая императрица, все находившиеся на этот день в Петербурге великие князья, императрица правящая и все три дочери, шпалеры войск в парадной форме, но без оружия, церковные иерархи — весь этот круговорот лиц, встреч, приветствий и поздравлений закрутил Николая и отвлек не только от изучения Николаевского вокзала, но заглушил и внутреннее волнение. Все же, что ни говори, одно дело встречаться с небольшим кругом пусть и знающих тебя близко, но благожелательно настроенных и снисходительных к огрехам в поведении лиц. А другое — с почти полусотней тех, кто видел царя во многих обстоятельствах. К тому же — готов раздуть любой, самый малейший промах и огрех, преувеличив его до космических масштабов, лишь бы насолить царствующему, по их мнению, не по праву лицу.
Впрочем, судя по поведению встречающих, никто, к облегчению Николая-Петра, ничего не заметил. И теперь, возглавляя кортеж, двигавшийся по Невскому к Зимнему дворцу, он имел возможность увидеть, пусть и небольшую, парадную, но часть Петербурга. И она ему определенно нравилась.
«Красива парадная першпектива Города-на-Неве, зело красива. Пусть получившееся за время, прошедшее с тех пор, когда я его созерцал последний раз, непохоже на мои планы, ибо построено было не совсем то, о чем мечталось… Пусть. Парадиз все равно получился: строгие здания, прямой как стрела прошпект… Изгибающийся лишь у здания… ага, Адмиралтейства. И огромное пространство дворцовой площади с новым, прекрасным и чудесным Зимним дворцом. Мой Зимний, деревянный, был не столь велик и красив. Однаиче милее, чем этот. Очень уж окрашен нелепо. Красный, с оттенком… точно сырое мясо. Повелеть перекрасить, в что-нибудь более легкое», — Николай, сидя в седле и не двигая головой, все же рассмотрел все здания, мимо которых проследовал пышный кортеж. Благо, спокойная кобылка не требовала внимания. Да и стоящие вдоль дороги шпалеры войск не отвлекали от созерцания архитектуры. Да и погода была как на заказ — теплая, безветренная, солнечная.
Устроившись в Зимнем, Николай решил прогуляться на свежем воздухе, выйдя в сад, окруженный решетчатым забором. Решетка, как подсказывала память — недавно установленная, Николаю понравилась, и он пообещал себе не забыть наградить мастеровых, сотворивших эту красоту. Прогулка подбодрила и поднявшись к себе, царь приказал флигель-адъютанту подать накопившиеся бумаги. Работалось удивительно легко, как никогда ранее в этой новой жизни. Да, ни Севастополь, ни новая, сильно изменившаяся Москва не подействовали на него так, как воплощенный наяву его «парадиз». И пусть увиденное не всегда совпадало с его мечтой, но оно было, жило и развивалось без него столько лет.
Он неожиданно вспомнил, что впереди еще встреча с его домиком, бережно сохраненным потомками, и с полностью достроенным Петергофом, и его снова накрыло волной радости.
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль 1901 г.
— Я собрал вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятнейшие известия, — начал свое выступление невольным и буквальным плагиатом речи из одной, некогда, как говорят, не запрещенной за вольнодумство только благодаря заступничеству самого государя, пиесы, начальник-председатель Морского Технического Комитета вице-адмирал Диков. Осмотрев собравшийся в зале заседаний синклит, он продолжил все тем же грустным тоном. — Его Императорское Величество, позавчера, после продолжительной аудиенции, принял отставку Его Императорского Высочества генерал-адмирала Алексея Александровича. Вчера же Его Императорское Величество соизволил назначить нового управляющего Морским Министерством — вице-адмирала Дубасова. Исполнение же должности Главного начальника флота и Морского ведомства Государь соизволил возложить на себя, однако без присвоения чина генерал-адмирала, — переждав вызванный неожиданными известиями шум, он продолжил. — Его Императорское Величество также указал, что труды Морского Технического Комитета на благо российского флота он признает значительными, но считает необходимым создать единый орган, заведующий устроением корабельного состава флота… и посему повелел Комитет наш расформировать, а на его основе совокупно с Управлением Кораблестроения создать Главное Управление Кораблестроения, — шум в зале опять стал громче и, похоже, злее, напоминая первые порывы ветра перед грозой. Моряки, конечно, народ выдержанный, ко многому привычный. Но к такому неожиданному афронту, понятное дело, все они отнеслись весьма и весьма неодобрительно…
Николай Второй стоял у окна кабинета в Зимнем дворце и задумчиво смотрел на улицу. Но думал не о проходящем сейчас заседании упраздняемого МТК, нет. Он вспоминал разговор с бывшим генерал-адмиралом.
Алексей Александрович появился в кабинете, словно соблюдая поговорку о вежливости королей, минута в минуту в назначенное время аудиенции. Высокий, очень высокий, и, несмотря на полноту, симпатичный мужчина, с импозантной бородой стоял перед Николаем и нагло рассматривал его, словно это не император вызвал его, чтобы устроить выволочку, а наоборот. При этом Петр, с его огромным опытом, видел, что его визави готов в любую минуту выпустить наружу пока скрытое в глубине негодование.
— Ники, — сдержанно, сразу после обмена приветствиями начал он первым, — я хотел бы…
— Нет уж, господин генерал-адмирал, — холодным тоном перебил его Николай. — Это МЫ хотели бы знать для чего вам вручен чин сей. И почему, невзирая на ваши усилия, во вверенном вам флоте столько недочетов? Почему я…
— Ники! — попытался перебить императора дядя.
— Молчать, — Николай-Петр произнес это негромко, но внушительно. И встал, заставив тут же подняться и собеседника. Лицо императора потемнело, глаза словно метали молнии. Стоящий напротив него генерал-адмирал непостижимым образом как бы уменьшился в росте и смотрел на племянника снизу-вверх.
— Ваше руководство флотом, по тому, что МЫ обнаружили, сводится к обедам с адмиралами раз в неделю. Молчи! Ты, дядюшка, готов на все, чтобы заиметь предлог лишний раз съездить в Париж! Заказы кораблей французам, кои за выдающуюся морскую нацию могут почитаться лишь любителями французского театра и французской любви! Отставание наших кораблей в скорости и вооружении от англицких, германских и даже японских — это что, глупость или измена? Почему наш флот отстает от современных требований, а большинство кораблей совершенно устарело? — заметив после этих слов болезненную гримасу, невольно исказившую красивое лицо великого князя, император взревел. — А деньги?! Куда деваются неисчислимые суммы, выделяемые в бюджет флота?! — Почему, несмотря на потраченные миллионы, на море оказываются совершенно неисправные и негодные к войне корабли, вроде броненосца «Ростислав»?! Флот — это не балет, не Баллета[7] и не теннис! И даже не цыганский табор с его песнями и плясками! Ежели вам, господин генерал-адмирал, сии занятия более по душе — то что вы делаете на своей должности?! Любите быстрых женщин и медленные корабли? Подавайте в отставку по здоровью и живите личной жизнью, с кем хотите и как хотите! Но к флоту НАШЕМУ — ни на шаг!
— Ники, это…! — попытался снова перебить императора дядя.
Царь неожиданно выскочил из-за стола, сбив стоящую на нем чернильницу на пол и замахнулся на дядю, ругаясь так, что упали бы в обморок не только воспитанницы Смольного института, но и большинство боцманов флота.
— Ты, семь пудов в мундире… ездолядское хреноастронимическое чудосамогребище! Dickhead, ik had je триста раз подряд! Бога душу в матрену мать, гребанный Asshole, костить твою богородицу через вертушку по девятой усиленной, еж твою кашу под коленку в корень через коромысло, разъезди тебя тройным перебором через вторичный перегреб!
Ошеломленный столь необычным поведением обычно сдержанного племянника, Алексей Александрович, при всей своей личной храбрости, отшатнулся назад и едва не свалился пол. Испуг был столь явно написан на его лице, что император неожиданно успокоился.
— Пиши рапОрт, сукин сын! Немедленно! Прошение об отставке и в Париж, к черту на кулички, к своим блудницам франкским! Одна нога здесь, другой чтоб не видел!
Алексей не мог найти ни слова в ответ. Он лишь непроизвольно кивал, словно покорно соглашался с Николаем. Подобрав чернильницу, из которой на пол вылилось совсем немного, покорно сел за письменный стол и быстро зачеркал пером по бумаге, оставляя на ней, кроме букв, множество клякс.
— Хорошо, — совсем остыв, тихо и уже спокойно констатировал император. — Вы уходите в отставку по здоровью с пенсионом и мундиром. Свободен…, дядюшка.
Распрощавшись и выпроводив «дядю» из кабинета, Николай тотчас вызвал дежурного флигель — адъютанта и вручил ему подписанное на его глазах прошение об отставке генерал-адмирала.
«Да, с «дядей» получилось быстро и хорошо. А вот что делать с теми, кто ему помогал обкрадывать государство Российское? Назначить расследование? А, пожалуй, надо… Даже мой предшественник по телу, узнав то же, что и я, на сие согласился бы. Недовольные будут, но и те, кого я наверх поднял, и кто карьер быстрый сделал, меня поддержат», — успел подумать Николай, когда в дверь постучали.
— Да?
— Ваше Императорское Величество, приехал господин Максимов[8] — доложил вошедший флигель-адъютант.
— Хорошо, приглашайте, — император оторвался от окна и неторопливо подошел к столу. Англичане против аннексии Маньчжурии? Тогда мы будем слегка против аннексии бурских республик. И попробуем слегка помешать их падению, если еще не поздно.
А на стоящем сбоку столе императора ждала очередная неотложная забота — «Артиллерийский журнал», журналы «Русский Инвалид», «Разведчик», «Морской сборник», подшивки статей о флоте, армии и оружии, книги Клаузевица, Мэхена, Леера. Уже прочитанные и пока еще не осмысленные, а также ждущие своего часа. А впереди еще и большие маневры армии…
И когда тут, скажите ради Бога, отвлекаться на семью?
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль-март 1901 г.
Министр просвещения Николай Павлович Боголепов с присущей ему пунктуальностью приехал в министерство ровно к часу дня. Приемную уже заполнили многочисленные посетители. Заслушав доклад о текущих делах, министр стал обходить просителей. Выглядел он озабоченным, скандал с отдачей ста восьмидесяти трех студентов в солдаты за участие в беспорядках продолжался до сих пор[9]. Но несмотря на обуревавшие его заботы, министр благожелательно выслушивал каждого просителя.
У входа находился один из служителей, к которому уже во время приема обратился только что появившийся скромно одетый молодой человек. Изложив суть своего ходатайства, он прошел на предложенное ему место, рядом с черниговским городским головой. Служитель, проследив, как проситель расположился среди просителей, вернулся ко входу, размышляя: «Какой несчастный молодой человек. Похоже нервный, а то и сильно больной!» Проситель внешне стараясь держаться спокойно, но выглядел бледно, руки его тряслись, а на лице временами пробегал нервный тик. Еще бы, ведь ему, дворянину Петру Карповичу, дважды исключаемому из университетов за беспорядки, впервые предстояло отважиться на столь отчаянный шаг, как убийство царского сатрапа. К тому же в его распоряжении был только один-единственный выстрел, сделать другой ему бы точно не дали.
Тем временем Боголепов, подойдя к соседу, выслушал его просьбу об открытии в Чернигове реального училища. В ответ он заявил.
— Представьте нам удостоверение от более состоятельных помещиков и дворян, что они будут отдавать в училище своих детей… Мы не желаем открывать училища для разночинцев.
По утверждению Карповича во время следствия, эти слова министра окончательно развеяли все его колебания. Переговорив с черниговским головой, Боголепов перешел к стоящему следом террористу и взял у него прошение, но неожиданно снова обернулся к его соседу. В этот момент внезапно прогремел выстрел. Пошатнувшись, министр без звука рухнул на паркет приемной и на несколько мгновений потерял сознание. Револьвер Карповича, небольшой, почти игрушечный «бульдог» и его прошение полетели на пол. На него тут же набросились посетители и несколько служителей, схватили и связали.
— Не бойтесь, я не уйду, я сделал свое дело, — только и смог вымолвить виновник происшествия.
Раненый министр был доставлен домой, а Карповича поместили в дом предварительного заключения.
Рана Николая Павловича оказалась тяжелой, хотя в первые дни после ранения бюллетени, публиковавшиеся в газетах, сообщали об удовлетворительном состоянии его здоровья. Карпович же был окружен завесой полного молчания. Множество врачей перебывало у Боголепова, как нанятых семьей, так и присланных от государя. Но все было тщетно. Несмотря на все усилия медицины, состояние раненого становилось все хуже и хуже.
Его семью посетили многие высокопоставленные сановники. Наконец, через неделю после покушения, своим визитом его удостоил и Николай Второй. Однако больной не приходил в сознание, и император ограничился разговором с женой министра о состоянии его здоровья. Последние часы жизни Боголепова прошли в страшных физических страданиях, и второго марта 1901 года Николай Павлович скончался.
Суд над террористом состоялся через полторы недели после кончины министра, семнадцатого марта. Причины оттяжки были связаны не столько с ростом студенческих волнений, сколько с тем, что приходилось выжидать исхода болезни Боголепова. Так как оставался открытым вопрос: за что судить Карповича — за убийство или нанесение министру тяжелого ранения. Неожиданностью для всех стало то, что дело Карповича слушалось в военном суде, а не в Судебной палате с участием сословных представителей, как ожидали многие. Это стало сенсацией, учитывая настроения в обществе и правящих кругах. Даже военный министр Куропаткин, провожая питерских студентов в солдаты, произнес ободряющую напутственную речь и, пожимая каждому руку, дал слово офицера, что, покуда он министр, Карпович не предстанет перед военным судом. По слухам, даже императрица настаивала на передаче дела в открытый суд. Из-за чего, как говорили, она очередной раз поссорилась с государем-императором.
Дело Карповича рассматривалось при закрытых дверях около шести часов.
От последнего слова подсудимый отказался, после чего был оглашен приговор по обвинению его в предумышленном убийстве. Он приговаривался к «к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение». Одновременно с этим появился новый Указ о студентах, по которому отменялась отдача студентов за участие в беспорядки в солдаты, «поскольку солдат есть почетный Защитник Отечества, а не каторжанин. Бунтовщики же противу строя государственного, права на сие почетное звание не имеют». Одновременно облегчалось поступление в университеты учащихся реальных училищ и отменялся пресловутый «указ о кухаркиных детях». Кроме того, разрешались корпоративные организации студентов, легализировались курсовые старосты, дозволялось учреждение научно-литературных трудов, касс взаимопомощи и столовых, но только с одобрения местных властей. Вводились новые государственные стипендии для оплаты обучения одаренных студентов из беднейших слоев населения. При этом указ ужесточал наказание за беспорядки, предусматривая от ранее действовавшего простого исключения вплоть до каторжных работ «в случае массовых беспорядков, отказов от учебы по политическим мотивам и бунтов». Что наряду с казнью Карповича вызвало очередное бурление в университетах. В ответ правительство прибегло к закрытию всех учебных заведений и вводу на территории самых «вольнодумных» университетов казаков и жандармов. Возмущение профессуры задавили в зародыше, арестовав несколько несдержанных на язык и поставив еще нескольких под гласный надзор полиции. Подача прошений в министерство просвещения и даже самому императору закончилась ничем. Принявший делегацию профессоров Николай выслушал их со скучающим видом и заявил, что никаких послаблений не будет, поэтому «не стоит предаваться бессмысленным мечтаниям».
Новым военным министром стал, неожиданно для публики, генерал-майор Александр Федорович Редигер (с чьим трудом — «Комплектование и устройство вооруженной силы», удостоенным в 1886 году академической Макариевской премии, Николай-Петр познакомился еще в Ялте). Куропаткин сдержал свое слово офицера и подал в отставку. Но, если быть до конца честным — после намека императора. Полную отставку, надо сказать, Николай все же не принял, отстранив Алексея Николаевича только от должности и назначив в «распоряжение военного министра», а в качестве компенсации за потерю должности — наградив его орденом.
Министром просвещения стал отставной генерал-адъютант Ванновский, бывший военный министром до 1898 года, чьи идеи легли в основу указа о студентах.
Российская Империя, Царское Село, май 1901 г.
Тяжело, переваливаясь с боку на бок словно утка (а какой еще походки ждать у беременной женщины на последнем месяце) императрица шла по коридору, внимательно, словно в последний раз рассматривая все попадающиеся на пути. Государыня была в белом и старалась выглядеть спокойной. Нежное белое лицо, когда она волновалась выдавало ее, покрываясь бледно-розовым румянцем. При каждом движении головы в бриллиантах серег вспыхивали разноцветные огоньки. На руке перстенек с эмблемой свастики — излюбленным ею символом возрождения.
Молчаливо следующая за ней фрейлина то и дело показывала на обнаруженные следы пыли косящим под привидения служанкам и слугам. Едва процессия удалялась, как начиналась аккуратная, чтобы не выдать себя случайным шумом, приборка. Впрочем, саму императрицу ни эта суета, ни шум от ее тяжелых дум не отвлекли бы. Но откуда об этом было знать фрейлине или слугам?
Подумать Александре Федоровне было о чем. Еще недавно любящая и любимая Аликс, муж которой готов был достать для нее звезду с неба, она вдруг превратилась… в кого? Вот в чем вопрос, который терзал ее уже некоторое время. Ники, ее любимый и ее защита против невзлюбившей ее аристократии, вдруг после болезни стал равнодушен к ней, словно чужой человек.
Наконец, вся процессия остановилась у дверей, ведущих в личные покои. Словно очнувшись, Александра оглянулась и извинившись отпустила фрейлин. Добавив, что желала бы отдохнуть одна. И скрылась от недоумевающих взглядов за дверью.
Личные покои, состоявшие из соединенных между собой отдельных комнат, были еще одним свидетельством той всепоглощающей триединой страсти, о которой она только что вспоминала — взаимной любви друг к другу, любви к своим детям и глубокой христианской веры. И которая, как ей недавно казалось, владела ими безраздельно. Две скромные железные кровати, сдвинутые вместе и установленные в завешенном тяжелым пологом алькове. И стена за ним. На которой висели многочисленные образа, пара распятий и несколько памятных им простеньких, дешевых иконок в убогих жестяных окладах. Алиса встала напротив и несколько минут молилась про себя, не кланяясь из-за живота, но крестясь по православному на каждом абзаце внутреннего монолога. При этом отгоняя внезапно появившуюся и явно навеянную врагом рода человеческого мысль: «Неужели Ники искусно притворялся, а основным мотивом его было стремление войти в доверие к Granny[10]? И теперь после ее смерти эта игра стала ему ненужной, и он показал свое истинное лицо?» Молитва немного утешила ее, но вдруг всплыло воспоминание, что охлаждение их началось сразу после того, как Николай выздоровел. А это было задолго до получения известий о болезни и смерти бабушки.
Помолившись, императрица перешла в личную гостиную. И снова в первую очередь осмотрела ее, словно в первый раз. Каждая полочка и столик уставлены всяческими безделушками, фотографиями детей и ее милого Ники, будившими воспоминания о недавнем прошлом. Личных вещей царицы здесь было удивительно мало. Это были самые обыденные предметы, необходимые в быту, такие, как золотой наперсток, швейные принадлежности и ножницы для рукоделия, а также дешевые игрушки и безделушки, вроде фарфоровой птички или игольницы в форме туфельки. И конечно же — письменные принадлежности. То, что ей сейчас необходимо.
Царица осторожно села за стол и на несколько мгновений задумалась. А потом начала покрывать лист великолепной бумаги с ее личным вензелем текстом на английском. Так как вопреки мнению толпы, считавшей ее немкой и прозвищу «гессенская муха», она была по духу настоящей англичанкой, ибо воспитывалась и большую часть детства провела именно в Англии.
«A word of love and prayer for forgiveness, darling, for any unkind word or deed towards you… Sweet precious one, I love you with all my heart, with ever increasing power. Away from you, I yearn for you, with you I love to gaze into the depths of your deep blue lakes which conquered me already 17 years ago. God bless you, my very own lovy» (Вот мое слово любви и молитва о прощении, мой дорогой, за каждое недоброе слово или деяние в отношении тебя… Мой драгоценный, мой любимый, я люблю тебя всем сердцем, все сильнее и сильнее. Когда я без тебя, я тоскую по тебе. Когда же я с тобой, я люблю всматриваться в глубины твоих бездонных голубых озер, которые завоевали мою душу уже семнадцать лет тому назад. Господь благословит тебя, мой самый любимый).
Она аккуратно сложила письмо, подумав, что надо с утра отправить его курьером. Задула свечу и выглянула в окно. Вокруг дворца стояла темная ночь. Спал городок, маленький, аккуратный, в основном деревянной застройки «русский Версаль». За скромной рыночной площадью, окружая два императорских дворца, простирались ряды парадных летних резиденций русской придворной аристократии, в которых тоже все спали. Спали и большинство населявших Александровский дворец — изящное золотисто-желтое здание с белыми коринфскими колоннами, в одной из комнат которого и находилась сейчас императрица. Кроме нее бодрствовала только охрана и немногочисленные дежурные слуги.
А где-то в дороге, в литерном поезде, последнее время непрерывно бороздящим российские просторы по самым неожиданным направлениям не спал, как она чувствовала и ее Ники. Или спал, не зная, что она сейчас думает о нем…
Российская Империя, Ржевский полигон, май 1901 г.
Макаров слегка поежился под шинелью. Все же май здесь, в северных губерниях России, еще нисколько не напоминает лето, подумал он. И тотчас же забыл обо всем постороннем. Потому что…
— Бааанг-бах! — громыхнуло, да так, что закладывало уши даже здесь, в хорошо защищенном броней, бетоном и землей наблюдательном пункте. И сразу же: — Ба-бах! — грохнуло второй раз, заставив всех присутствующих невольно втянуть голову в плечи. Стоявшая на столе чернильница подпрыгнула, едва не опрокинувшись и не залив бумаги своим содержимым. — О-ох, — невольно выдохнул писарь, казалось бы, успевший привыкнуть к выстрелам из пушек любого калибра. Но двенадцать дюймов есть двенадцать дюймов, да еще мишень расположена недалеко и выстрел практически сливается со взрывом снаряда. Вот только взрывались снаряды отчего-то не чаще одного раза из трех…
Сегодня как раз должны были привезти итоги исследования нескольких неразорвавшихся снарядов восьмидюймового калибра, которые несколько дней назад с риском для жизни подобрали и разоружили мастеровые Архип Осипов и Григорий Новых. Но Макаров приказал продолжить стрельбы, не дожидаясь результатов. Впрочем, стрелять все равно пришлось бы теми снарядами, что есть, поэтому никто из членов комиссии не возражал.
Вообще-то Степана Осиповича многие высшие чины флота считали прожектером. Надо честно признать — не без причины. Завершив свой гениальный труд по разработке теории непотопляемости корабля, Макаров решил, что при использовании положений этой теории при конструировании корабля из-за резкого увеличения запаса плавучести, ему вообще не нужна будет броня. Корабль, построенный таким образом, якобы окажется способным выдержать количество попаданий ничуть не меньшее, чем такой же, но оснащенный броней. Так зачем нужна броня? Лучше вес, используемый на бронирование, перебросить на увеличение мощности артиллерии, достижение более высокой скорости и дальности хода, ну и тому подобное… И отстаивал он эту точку зрения со всей яростью, объявляя противников ретроградами или полными невежами, даже несмотря на приводимые ими примеры из недавних войн. Поэтому и его предложение о пробных стрельбах на полигоне и с кораблей его противники считали ненужной и разорительной для бюджета флота затеей. Хотя просил на нее Макаров всего-то семьдесят тысяч рублей. Он надеялся доказать реальную пользу своих колпачков для бронебойных снарядов, а заодно и подтвердить действительную выгоду от снижения их веса.
Организованные по приказу Его Величества, неожиданно поддержавшего предложение беспокойного адмирала, опытные стрельбы на полигоне по броневым плитам, старым судовым котлам и разным целям — типа списанных орудий и стоящих вокруг деревянных столбиков, принесли крайне неожиданные результат. Как оказалось, бронебойные снаряды после пробития брони взрывались примерно на расстоянии восьмой части кабельтова за целью уже при ударе о землю. То есть на дистанции, превышающей ширину большинства кораблей. Более того, до двух третей снарядов не взрывалось вовсе. Аналогичную картину, но уже при стрельбе по легким конструкциям, продемонстрировали и фугасные снаряды с такими же, как у бронебойных, донными двухкапсюльными трубками Бринка. Только они взрывались еще дальше за целью — почти в шестой части кабельтова. К тому же фугасные снаряды давали очень малое число осколков, пусть и очень крупных.
Дополнительно Степана Осиповича ожидало неожиданное разочарование. Оказалось, что легкие снаряды быстрее теряют скорость и на больших дистанциях не показывают ожидаемой величины бронепробиваемости. При этом новые дальномеры системы Барра и Струда позволяют довольно точно определять расстояние на немыслимых ранее дистанциях стрельбы в тридцать-сорок, а возможно, что и до восьмидесяти, кабельтов.
Ознакомившись с первыми итогами, Николай Второй лично приказал увеличить ассигнования на опыты в два раза, выделить для стрельб на море корабли с наиболее современной артиллерией, оснастив их дальномерами и обученными к их применению командами. А до достижения готовности морской части испытаний продолжать стрельбы на полигоне, заодно тренируя расчеты для дальномеров.
Поэтому и грохотали уже несколько недель орудия самых разных калибров. И писари едва успевали заполнять огромные «простыни» итоговых документов…
Британская Империя, г. Ньюкасл-апон-Тайн, июнь 1901 г.
Крейсер, стоящий у причальной стенки завода, был красив той своеобразной красотой, которой отличаются хорошо сделанные и отвечающие своему назначению машины. Даже то, что он пару лет простоял на верфи без движения не сказалось на его состоянии и корабль, казалось, готов был отправиться в плавание немедленно.
Даже официальный глава приемной комиссии, адмирал Макаров, оторванный от очень интересных работ на полигоне и раньше постоянно недовольно ворчавший из-за этого, смягчился и смотрел на мир довольным взглядом. Тем более, что эта английская игрушка почти полностью отвечала высказанным им взглядом на идеальный военный корабль. Все, конечно, поняли, что Его Императорское Величество и назначил Степана Осиповича на комиссию по этой причине. Если не учитывать построенный в Англии же по проекту адмирала ледокол «Ермак», давший Макарову опыт совместной работы с английским кораблестроителями.
— Что же, господин Флинт, расскажите еще раз об этом корабле господам офицерам, которые на нем и будут нести службу, — попросил он стоящего рядом представителя фирмы «Армстронг, Уитворт и Компания» и посмотрел на стоящих рядом офицеров.
— Этот крейсер, сэр адмирал, господа офицеры, создан по проекту Филлипа Уоттса, как улучшенная копия предыдущих проектов. Полная защитная палуба изготовлена из гарвеевской никелевой брони с учётом противодействия восьмидюймовым бронебойным снарядам. Как и у предшественников, скорострельная артиллерия была поставлена нашими же заводами. Восьмидюймовые пушки стоят, как вы видите, на палубе полубака и полуюта, а скорострельные в четыре и семь десятых дюйма — на верхней палубе. Все орудия прикрыты щитами, причем толщина щитов восьмидюймовок составляет в передней проекции четыре с половиной дюйма. Запас плавучести обеспечивался наличием ста девяти водонепроницаемых отсеков, восемнадцать из которых находятся в двойном днище, — услышав последние цифры Макаров одобрительно кивнул. — В форсированном режиме машины развивают пятнадцать тысяч семьсот лошадиных сил, скорость хода на испытательном пробеге составила двадцать четыре узла.
— Ну что же, — Степан Осипович пригладил бороду. — Крейсер найден комиссией в хорошем состоянии и вам, — он еще раз бросил взгляд на корабль, — господа офицеры, надлежит скорейшим образом освоить его, с помощью представителей компании. Сейчас же мы отправимся в представительство для получения окончательно оформленных документов. Флаг поднимем завтра. А пока помощники проводят вас и матросиков на «Алмаз». Обживайтесь и осваивайтесь. С Богом, господа, приступайте. Господин Флинт, пойдемте, — он тоскливо вздохнул и повернулся к англичанину, — займемся бумагами…
Построенный для продажи корабль, спущенный на воду два года назад и носящий временное название «Четвертое июня», был наконец сбагрен русским, к большому облегчению владельцев фирмы, уже подсчитывающих убытки от его хранения. При вооружении, аналогичном установленному на российских крейсерах первого ранга, новоприобретенный «Алмаз», после некоторых споров в морском ведомстве, причислили ко второму рангу на основании водоизмещения и скорости. И немедленно по освоении командой отправили на Тихий океан. Так в Порт-Артуре появился скоростной разведчик в четыре тысячи тонн водоизмещением, давший на испытании скорость в двадцать три узла, с броневой палубой более полутора дюймов толщиной, вооруженный двумя восьмидюймовыми, а также десятью стодвадцатимиллиметровыми орудиями. Часть ранее стоявшего на нем вооружения сняли по прибытии на Дальний Восток, чтобы увеличить дальность плавания и снизить уязвимость корабля.
Южная Африка, Колония Оранжевой реки, июнь 1901 г.
Несмотря на успех закончившихся в феврале действий против партизанских набегов отрядов буров, некоторая часть непримиримых все еще продолжала борьбу. Продолжала, несмотря на начавшиеся переговоры и на успехи английских войск, многократно превосходящих ослабленные потерями в боях и дезертирством силы буров. Поэтому прибывший на станцию Хейлброн главнокомандующий английскими войсками в Южной Африке генерал Китченер путешествовал по железной дороге в сопровождении бронепоезда, и не только его. Кроме десантной роты на бронепоезде, в основном составе было несколько вагонов, в которой разместилась еще одна рота, а еще пара открытых платформ с новомодными «максимами» впереди и в хвосте поезда.
С учетом размещавшихся на самой станции гарнизона из двух рот Аргиллского хайлендерского полка и эскадрона улан сил было более чем достаточно, чтобы отбить нападение одного, а то и двух коммандо буров. Тем более, что последнее время их численность резко упала и редко какое коммандо насчитывало больше одной-двух сотен человек.
Главнокомандующего предупрежденный по телеграфу комендант, полковник Уилсон, встречал во всей красоте воинского церемониала — построенные ровными, как на плацу, шеренгами рота аргиллских горцев и полуэскадрон улан, и даже небольшой импровизированный оркестр, играющий «Правь, Британия». Польщенный такой встречей и «образцовым порядком» на позициях войск и на самой станции, обычно сдержанный генерал поздравил полковника и пообещал высокую награду. Ну, а поскольку времени до ночной темноты оставалось немного, а к тому же один из передовых дозоров видел в вельде подозрительных всадников, Китченер решил переночевать на станции, чтобы утром продолжить инспекторскую поездку по гарнизонам.
Ночь легла на равнины, и лишь дежурные пикеты напряженно вглядывались в темноту, опасаясь внезапного появления буров. Но все было тихо примерно до четырех утра. В это предрассветное время, когда в сон неумолимо клонит даже самых стойких, рядом с несколькими пикетами раздался непонятный шорох. Часовые, утомленные борьбой с сонливостью, не успели среагировать, когда из ночной тьмы словно тени выскочили непонятные люди. Ловко пользуясь кавказскими кинжалами — кама, они отправили незадачливых солдат в страну вечного сна. Затем несколько человек, пробравшись по спящей станции к путям, по-пластунски подползли к стоящему у вокзала бронепоезду.
Часовой, засмотревшись на звезды, не сразу заметил, что его напарник не возвращается от переднего вагона. А когда он все-таки сообразил, что что-то идет не так, рядом с легким шорохом возник некто, плавным движением скользнувший ему за спину и перерезавший горло привычным движением.
Чиркнула спичка и люди, возившиеся у рельсов, прямо под колесами блиндированных вагонов, снова исчезли в темноте. Огонек еще бежал по бикфордову шнуру, когда в одном из вагонов громко стукнула дверь и чей-то командный голос окликнул часового. Не получив ответа, офицер спрыгнул на землю и огляделся.
— Черт побери, капрал Бэрримор, — повернувшись к вагону, раздраженно заметил он спускавшемуся вслед за ним солдату. — Неужели нельзя навести порядок? Где эти олухи? Или они думают, что раз нас охраняют горцы, можно спокойно спать на посту? Им явно не хватает плетей… — и тут он увидел ползущий по фитилю огонек. — Черт возьми, что это, Бэрримор?
— Мина, сэр… похоже на мину! — только и успел крикнуть капрал, рванувшийся к увиденной в темноте бегущей искре. И в это мгновение огонь дополз до мины. Причем практически одновременно во всех заложенных зарядах. Громыхнуло так, что слышно было, наверное, миль на десять вокруг. Капрала и офицера ударной волной бросило на землю, что и спасло им жизнь. Потому, что во все стороны полетели обломки вагонов, а лежащие в вагоне снаряды и заряды рванули с не меньшим энтузиазмом и столь же оглушительным эффектом. Одновременно со взрывами со всех сторон раздалась стрельба. Заодно в окна построек и в вагоны штабного поезда полетели импровизированные динамитные гранаты.
Паники практически не было. Закаленные в боях горцы, схватив оружие, выскакивали из домов и неслись к своим постам. Но подсвеченные огнем, охватившим вагоны и некоторые пристанционные строения, оказывались отличной мишенью для невидимых в темноте бурских снайперов. И падали, убитые или раненые. Беспорядочный огонь, открытый англичанами во все стороны, только демаскировал их. И к рассвету все было закончено.
Стонали раненые, о которых некому было позаботиться. Догорал, потрескивая взрывающимися в огне патронами, бронепоезд. Дымили вагоны штабного состава. А на станции хозяйничали буры, забирая все, что может пригодиться.
Около одного из вагонов остановился небольшой отрядик бурских всадников о во главе с облаченным в гражданское, довольно элегантное когда-то, но сейчас потрепанное платье. Один из его спутников, носящий английское хаки без погон, но с бантиком цветов флага Оранжевой республики, спешился и наклонился над лежащим у вагона телом.
— Он, — кивнул всадник. Говорил он на африкаанс. — Мне отмщение и аз воздам, сказал Господь… и вручил нам его жизнь, — перекрестившись, добавил он. — Где Петер Руски?
— Вон скачет, минхеер, — ответил еще один спутник
— Петер, — показал на лежащее тело всадник, — вы должны удостовериться. Это он — генерал Китченер собственной персоной, главнокомандующий англичан… Бывший.
Российская Империя, Кронштадт, июль 1901 г.
— Пушки с пристани палят, кораблю пристать велят, — улыбаясь в усы, продекламировал Александр Михайлович. И тут же огляделся, не слышал-ли кто его детских стишат. Но на мостике царила рабочая атмосфера, усугубленная ответственностью — показать этим балтийским, что черноморцы тоже не лаптем щи хлебают. Да и сам князь отвлекся буквально на мгновение и, еще раз осмотревшись, скомандовал.
— Стоп машина!
«Ростислав», закованный в броню гигантский корабль в черноморской окраске, после остановки машин не застыл на месте, а увлекаемый инерцией, двинулся дальше. Постепенно замедляясь, он подошел к причалу. И встал, привязанный к земле.
«Без буксира, с первого раза, — самодовольно подумал Александр. — Ай да я! Ай да моя команда! Мастерство оно такое…, его ить не пропьешь, — вспомнил он слова старого боцмана. — Всех поощрить…» — подумал, рассмотрев оживление среди встречающих. И снова отвлекся, так как один из стоящих в приветственно настроенной толпе был несомненно Ники. Но Ники непохожий сам на себя.
Впрочем, отвлекаться снова стало некогда — церемониал встречи цепко затянул прибывших и встречающих в свой водоворот. И только вечером, оставшись наедине с Николаем, Александр опять удивился его новому облику — без бороды, с короткими, хотя и по-прежнему пышными усами.
— Ники, мне кажется, ты стал совсем непохож на себя, — заметил он.
— Только тебе? — как-то странно посмотрел на него царь.
— Не сказал бы, — усмехнулся Александр. — Английские и французские газеты тоже о сем пишут. Утверждают, что в тебе ожил дух Ивана Грозного, — он засмеялся, припомнив пикантную историю с провинциальной английской газетой, купленной мичманом Бахтиным во время захода в порт. О чем он тотчас и поведал Николаю. После чего разговор на некоторое время прервался, так как смеяться и одновременно вести серьезную беседу пока не получалось ни у кого.
— Васильевичем значит прозвали. За жестокость, — отсмеявшись, подвел итог император. — Вольно же им всякую рениксу (чепуху) придумывать. Что же их больше всего раззадорило, Сандро?
— Начиная от, как они пишут, зверского подавления обычных юношеских шалостей студентов, до арестов морских офицеров и Витте. Ники, а это действительно было столь необходимо…
— И ты, Сандро, — печально вздохнул Николай. — Мне мамА уже этим арестом Витте…
— Да меня больше моряки интересуют, — извиняющимся тоном заметил великий князь. — Понятно, что Алексис[11] виноват. Но они…
— Они не только дядюшке не препятствовали, но и сами воровали. Нагло и не по чину. Некоторые до того заворовались, что не удивлюсь и самым жестоким приговорам. А в результате мы имеем… что имеем. Сам неплохо знаешь, насколько английские и японские корабли наши превосходят по скорости и водоизмещению. Англичане же с бурами пусть разбираются, а не Нас критикуют. Потерять главнокомандующего от атак партизан… даже Наполеону в России удалось избежать сего. Витте же… посмотри… — и государь увлек собеседника к одному из стоящих у стенки столов. На котором, как увидел, подойдя ближе, Александр, лежала карта Ляодунского полуострова.
— Я бы его не тронул, кабы он только экономил, да слегка в свою пользу приворовывал. Но сей господин решил, что ему и Наши слова не в указ. Свою политику вел, тайно от меня. Видишь? — Николай показал на городок, носящий имя Дальний. — Здесь он решил порто-франко устроить. Сам решил. И уже восемнадцать миллионов в строительство сего парадиза вложил. Без Нашего разрешения! Два броненосца по цене — в городишко в котором ныне и полутысячи человек обывателей нет! Порт-Артур же из-за недостатка средств до сих достроить не могут! А сей господин еще и выпуск банкнот преуменьшал относительно имеющихся запасов золота, якобы для сохранения курса рубля! Это что — дурость или измена? Мы у французов деньги под проценты берем из-за нехватки, а у нас свои деньги выпущены всего на три пятых от возможного! И денег в казне нет! — Император посмотрел на великого князя таким неожиданно гневным взглядом, что ни в чем не виноватый Александр вдруг почувствовал, как по спине промаршировала целая китайская армия мурашек.
— Случись же война и займи японцы сей неукрепленный городок? — Николай еще раз внимательно посмотрел на Александра и перевел взгляд на карту.
— Они же получат готовую базу армии и флота рядом с Порт-Артуром, — невольно вырвалось у Александра. — Черт!
— Ты это видишь, Сандро. Я это вижу. А почему никто больше не видел? Или не хотели? Нет, пора мне туда самому наведаться и на месте разобраться со всем. Полагаю, что тебя временно исполняющим делами морского ведомства поставлю. Канцлера я уже подобрал, так что дела по государству текущие есть кому оставить.
— Ники, ты забыл, что мне до первого адмиральского чина надо еще ценз до конца выплавать? «Ростислава» же ты хочешь на усиление Тихоокеанской эскадры послать, как я помню?
— Да, конечно. А тебе подберем какой-нибудь корабль из остающихся. Что не так?
— Ники, если ты планируешь то, о чем мы говорили ранее, — Александр вытянулся по стойке «смирно», — то моя честь не позволит мне покинуть мостик корабля, идущего на войну. Оставь пока эту должность себе, Дубасов с текущими делами справляется и тебе нетрудно будет и издали флотом управлять. А еще, Ники — ты куда планируешь прибывшего оттуда с эскадрой Чухнина переводить?
— Дубасов планировал его на училище. А что?
— Нет, я считаю, сие неправильно, Ники. Он хорошо обстановку тамошнюю знает и командующий хороший. Да и Владивостокским портом отлично управлял. А как корабли перегнал? Ведь хотели их в конце года отправлять, ты же неожиданно все переиграл. А он с неожиданностью справился. Нельзя таким человеком накануне войны разбрасываться.
— Раз так — пусть он Второй Тихоокеанской эскадрой и командует, несмотря на старшинство. Как подремонтируем корабли — так и пойдете. Пойдешь под его началом, на «Ростиславе». Но не вздумай мне погибнуть — накажу! — пошутил император. — Мне ты потом во главе флота нужен — за дядюшкой огрехи исправлять!
Российская Империя, под Курском, август-сентябрь 1901 г.
Пылили колеса, дымили кухни. На привале наигрывали гармошки, и веселые пехотинцы развлекались песнями, а самые неугомонные — и плясками, чтобы с утра вновь неторопливо топать в колоннах навстречу условному врагу.
Так начинались Большие Маневры под Курском. Их хотели организовать еще в августе тысяча девятисотого года, но восстание в Китае сорвало эти планы. Маневры перенесли вначале на девятьсот второй год, но потом Его Императорское Величество повелел провести их на год ранее.[12] Все, кроме сроков, осталось без изменений.
Две армии — Московская, во главе с Великим Князем Сергеем Александровичем, командующим войсками Московского Военного округа и Южная, во главе с бывшим военным министром генерал-адъютантом Свиты Его Величества Куропаткиным, маршировали навстречу друг другу по убранным полям и дорогам в районе Курска. Главными посредниками был назначены наследник престола, Великий Князь Михаил и действующий военный министр Александр Федорович Редигер.
Куропаткин, командовавший южной армией в составе двух армейских, сводного корпуса и одной кавалерийской дивизии, имея по плану первоначально меньшие, чем у князя Сергея силы, отступал к Курску. Отступал, ведя арьергардные бои сводными отрядами, собранными из разных дивизий и даже полков. Московская армия, имевшая такие же силы, но уже собранные в один кулак, наступала по всем правилам уставов. За исключением участвующей в маневрах Финляндской стрелковой бригады. Она, обмундированная в неожиданные для русской армии мундиры цвета, напоминающего английское хаки, действовала исключительно стрелковыми цепями, идущими одна за другой «волнами» (вместо поддержек в колоннах). Новое обмундирование делало стрелков — и офицеров и солдат, малозаметными на фоне не успевшей смениться осенней растительности. И посредники не раз были вынуждены констатировать, что она понесла меньшие потери, чем обороняющиеся и одержала победу.
Впрочем, несмотря на некоторые новшества, маневры проходили по какому-то совершенно устаревшему сценарию. Словно войска «играли в войнушку» наполеоновской эпохи. Казаков разворачивали в одношереножную лаву, всадники занимались джигитовкой, пехота наступала густыми цепями под музыку и барабанный бой, батареи ставили на открытые позиции, где они стояли, «выравненные, как на картинке».
Но все равно это были действительно масштабные учения. Новинки, примененные во время маневров, составили целый список: воздушные шары для наблюдения, полевые телефоны, полевые пулеметные роты…
Новый вид связи использовался интенсивно и даже, можно сказать, эффективно. Всего было проложено тридцать верст телеграфных и двадцать верст телефонных линий, установлено девять телеграфных и одиннадцать телефонных станций.
Кроме того, при штабах армий использовали несколько легковых «моторов» и «грузовозов» (грузовых автомобилей). Эксперимент с «моторами» признали неудачным по причине ненадежности техники. Был сделан опыт, также не совсем удачный, по использованию дорожных паровозов для снабжения войск продовольствием. Шести- и десятитонные паровые машины тянули за собой по три платформы соответственно по три и четыре тонны каждая. Русские дороги и особенно мосты оказались непригодными для таких тяжестей.
Новшеством было и то, что учебные бои и передвижения войск не прекращались и ночью.
Если судить по отчету Южной армии, Куропаткин и его войска достигли успеха в действиях против Московской армии во главе с великим князем Сергеем Александровичем. Однако сам Сергей, великий князь Михаил и поддерживающий их генерал Редигер считали иначе. Особенно они критиковали атаку укреплений Московской армии в последний день маневров.
Московская армия отступила на подготовленную позицию в окрестностях села Касторное — там были отрыты окопы полного профиля, замаскированы батареи, установлены проволочные заграждения и отрыты «волчьи ямы». Эту подготовленную оборону и атаковали силы Южной армии. Наступление велось по совершенно открытой местности, пехота и кавалерия при этом натыкались на овраги, которые им пришлось преодолевать под артиллерийским и винтовочным огнем. Всего в наступлении участвовало больше шестидесяти батальонов при поддержке стопушечной батареи. «Было ясно видно, — гласил отчет «южных», — дружное наступление VIII и X корпусов. Войска шли с музыкою, одушевление было полное». «Замечательна красива была последняя минута, — записал Николай в своем дневнике, который продолжил вести, пусть и не столь педантично, как ранее, — когда целое море белых рубашек наводнило всю местность». Но, несмотря на восхищение открывшейся картиной, Николай, участвовавший в маневрах инкогнито под именем полковника Михайлова в качестве одного из посредников, полагал, что бой на Касторной позиции показал полное отсутствие у Куропаткина понимания современных условий ведения войны при новом оружии. По крайней мере того, как сам Николай представлял это после рассказов добровольцев и чтения докладов об англо-бурской войне.
Слабо обстреляв расположения противника артиллерией, Куропаткин собрал в кучу несколько пехотных батальонов, построенных в колонны с жидкими цепями впереди, лично выехал вперед со своею многочисленную свитой и штандартом. И повел атаку. Причем пехота атаковала прямо на замаскированные позиции пулеметной роты и батареи скорострельных пушек, прикрытые спрятавшимися в неглубоких окопах финскими стрелками. А в качестве последнего аргумента «южные» бросили против штаба Сергея Александровича, расположенного на виду, на высоком холме у самого фронта, бригаду конницы. Которая обошла видимые укрепления и атаковала позицию пулеметной роты, неожиданно для кавалеристов открывшей интенсивный огонь, поддержанный стрельбой половины батареи. Что конечно не помешало всадникам доскакать до позиций и утверждать об успехе атаки[13].
В итоге было решено объявить о ничейном результате боя, что обидело как Куропаткина, так и великого князя Сергея. Великий князь, прочитав панегирический отчет о результатах маневров, зарекся впредь принимать участие в подобного рода состязаниях. Генерал Соболев, начальник штаба Московской армии, прямо указывал, что высокая оценка действий Куропаткина рядом генералов объяснялась исключительно его бывшим высоким служебным положением (и видимым благоволением царя к отставному министру, добавлял он в кругу «своих»). Опровергнуть ни первое, ни второе его утверждение никто оспорить не стремился. При этом ни сам Николай, ни его окружение своего отношения к сложившейся ситуации открыто не показывали. Николай не хотел окончательно ссориться ни с Куропаткиным, героем предыдущей войны, практически единственным боевым генералом в своем окружении, ни с «хозяином Москвы» Великим князем Сергеем. Но, со стороны казалось, что в результате оттолкнул от себя обоих.
Российская Империя, Петергоф, октябрь 1901 г.
Здесь, в Петергофе, новый Николай чувствовал себя как дома. Привычная обстановка переносила его в его то, что ни говори, родное время. Казалось, еще немного — в дверь забежит спешащий куда-то Алексашка и начнет рассказывать очередной прожект, безбожно привирая по ценам и мысленно прикидывая, сколько из отпущенных денег достанется ему в итоге. Но вместо Меншикова в дверь входил кто-нибудь из министров с докладом о совершенно иных, неведомых в то, старое доброе время, заботах и прожектах. Однако очарование этого места от этого отнюдь не исчезало и работалось здесь намного лучше и приятней. Отчего Николай и не спешил возвращаться ни в Царское, в котором сейчас проживала Аликс с дочерями, ни в Санкт-Петербург, где встречаться с теми же министрами было намного удобнее. А встречаться приходилось часто, так как задуманный проект по присоединению Маньчжурии и переселению туда части крестьян начал наконец-то воплощаться в конкретные документы. Заодно двинулась вперед и разработка идеи с вызовом японцев на войну до девятьсот третьего, пока они еще не готовы. А что они не готовы, становилось ясно из большинства собранных сведений. Вот и военно-морской агент в Японии, лейтенант Русин об этом докладывает. Он сделал шаг к столу и отработанным движением достал из папки уже несколько раз прочитанную бумагу.
«Японские адмиралы и командиры ещё нуждаются в большой эскадренной практике-по свидетельству английских и французских офицеров, видевших эскадру Того в корейских и китайских водах на эволюциях… Они не производили хорошего впечатления, а наоборот, — например, постановка на якорь в Таку — не эскадренный маневр, а действия отдельных кораблей без общей связи и общего начальника» — бросились в глаза знакомые и изрядно обнадеживающие строки. Надо успеть, пока японцы еще не готовы. Первые шаги уже сделаны. Но кроме него и Сандро о них пока никто не только не подозревает, но и не знает. Конечно, кто-то, может быть, частично и догадывается. Например, те, кто отправлял в Африку офицеров-добровольцев и казаков. Но и они не видят всей картины… Кроме Сандро, размышлял царь, и привлечь пока некого. Дядюшка Серж слишком напорист и явно видит себя в роли главного советника. Нет уж, пусть сидит у себя в Москве и занимается «рабочим вопросом», может получится нечто путное. И Николай снова горько пожалел, что все началось слишком поздно. «Кабы появиться в сем мире с детства, глядишь удалось бы и не одного «Алексашку» найти… А теперь…». Впрочем, сейчас он тоже нашел немало помощников. Тот же полковник Максимов или граф Игнатьев, Мосолов. Жалел Николай лишь о том, что дядю Сергея так уговорить не удалось. Упрямый оказался генерал-губернатор московский, против любых перемен в строе правления. А сам своим подчиненным позволяет очень необычные дела творить, с рабочими заигрывать, союзы-кумпании организовывать…
В дверь, прервав размышления, постучали. Появившийся после разрешения Прошка, взятый из лакеев в личные слуги и помощники камердинеру Чемадурову, сообщил, что прибыл великий князь Александр Михайлович.
— Ники, — после обмена приветствиями, едва дождавшись ухода Прошки, заявил Александр, — я придумал, как заставить японцев объявить нам войну. Карта Кореи у тебя далеко? Ага, вижу. Вот, смотри. Как помнишь, мы с япошками договаривались…
Британская империя, Виндзорский замок, ноябрь 1901 г.
Зима в любой стране Европы — не самое приятное время года для поездок. Да, пожалуй, и в любой стране мира, включая даже расположенные ближе к экватору и за ним. Разве что Новая Зеландия отличалась в этом плане. Но, как говорили древние римляне: «Исключение подтверждает правило». Так что по своей воле Роберт Артур Талбот Гаскойн-Сесил, третий маркиз Солсбери, премьер-министр правительства Его Величества и один из самых могущественных владык Британской империи из дому в такую погоду не вышел бы. Да и собак своих приказал бы слугам не выпускать. Но когда вызывает Его Величество Король, пусть пока еще официально не коронованный, то даже самые могущественные могут сказать только одно: «Слушаюсь». Тем более, если Его Величество приглашает персонально.
От Пэддингтонского вокзала специальный состав довез министра и его племянника до небольшого вокзальчика в Слау, где их уже ждали кареты. Еще несколько десятков минут езды по неплохому, пусть и слегка разбитому по зимнему времени, шоссе — и вот уже видны башни и стены резиденции Его Величества. Который уже ожидал своего премьер-министра и его племянника в курительной комнате, что намекало на неофициальный характер встречи.
В камине курительной залы весело потрескивали пылающие дрова, прогоняя сырость и холод зимы. Тем более, что хозяин Британской империи хорошим здоровьем похвастаться не мог. Хронический бронхит стал его спутником с молодых лет и вылечить его не могли ни лучшие врачи, ни лучшие курорты. Тучный, вальяжный, скупой на внешние появления своего настроения и владеющих им эмоций Его Величество Эдуард, тем не менее, встретил Роберта Солсбери и его племянника, первого лорда казначейства Артура Бальфура с показным радушием, даже встал с места и сделал несколько шагов навстречу. После чего предложил располагаться поближе к камину и не чинясь подкрепиться после тяжелой дороги великолепным хересом из королевских погребов.
После того, как гости и хозяин отпили понемногу великолепного вина, Эдуард поставил свой бокал на стол.
— Господа, я позвал вас сюда, чтобы уточнить ситуацию в Азии, — начал он беседу, — ибо печальные события в стране и Южной Африке заставили меня несколько… отвлечься от происходящего там.
После слов о Южной Африке в курительной повисла неловкая тишина. Действительно, практически уже выигранную войну неожиданно пришлось начинать с начала. После гибели Китченера назначенный главкомом Ян Гамильтон несколько растерялся (а скорее — просто не справился с возросшими обязанностями) и буры смогли не только прорваться в Капскую колонию, но и прервать железнодорожное сообщение на порядочной территории и даже разгромить несколько тыловых гарнизонов. Гамильтон не нашел лучшего выхода, как оттянуть в тыл все свободные войска. В результате недостаток сил на фронте позволил сильному отряду буров, с артиллерией, внезапно прорваться через Колонию Оранжевой Реки в Наталь, захватить на пару дней Дурбан и даже увести из него в море полдюжины пароходов. Команды пропавших судов потом нашлись на шлюпках в море, частично, к сожалению. Самое скверное, что на пароходы погрузили и даже установили в порту орудия и торпедные аппараты, снятые со стоявших в гавани (разбитых во время атаки пушечным огнем) торпедно-артиллерийских канонерок. Что позволяло в полном соответствии с международным правом назвать захваченные пароходы вспомогательными крейсерами или, как их называли в России — крейсерами-купцами.
А буквально через несколько дней после этого события в Индийском океане исчезли три судна под английским флагом… потом точно так же — в Атлантике. Так что теперь весь корабельный состав Африканской и Ост-Индской станций флота, усиленный дополнительными крейсерами из метрополии, вышел в море, разыскивая «пиратов». Впрочем, пиратами их называли только английские газеты, и то не все. Таймс, соблюдая репутацию, предпочитал нейтральное «действующие в море силы буров». Иностранные же газеты, особенно русские, указывали, что раз вооружение произошло в принадлежащей, пусть и временно, бурам гавани, то все совершенно законно и бурские «крейсера-купцы», как русские называют такие вооруженные пароходы, имеют полное право на ведение войны…
Но, ни закаленный политическими схватками премьер, ни его племянник, который фактически управлял страной ввиду многочисленных старческих болезней дяди, ни самый старый в истории наследник престола, лишь недавно ставший королем, не стали терять время на бесплодные размышления.
— Ваше Величество, — начал ответ Солсбери, — с Вашего соизволения, начну по порядку — с Османской Империи… — и он начал описывать ситуацию в дряхлеющем на глазах государстве турок-османов, вынужденных поддерживать свое былое могущество денежными вливаниями западных покровителей и жестокими репрессиями против христианских народов. В последнее же время, отметил премьер, обстановка в турецких владениях спокойная, никаких новых признаков очередной резни христиан или очередного политического кризиса нет. Но в качестве ложки дегтя премьер заметил, что активная германская политика в Оттоманской империи, вопреки ожиданиям английского правительства, с первых же своих шагов имеет отчетливый антианглийский оттенок. Что вместе с поддержкой Германией буров отнюдь не улучшает англо-германских отношений.
Закончив описание ситуации в Турции, маркиз позволил себе глотнуть немного хереса, чтобы смочить горло и продолжил доклад. От Персии, в которой начало преобладать русское влияние, он перешел к Индии и Афганистану. В этих странах пока британское могущество не подвергалось пересмотру, хотя на кое-какие тревожные признаки Солсбери все же указал. Он отметил постоянно растущую сеть русских железных дорог в Азии, которая явно несла угрозу для Индии. Военные требовали для обеспечения ее обороны все больше и больше войск, чему препятствовала затянувшаяся война в Африке…
И наконец, сделав, с разрешения короля, еще один небольшой перерыв, премьер-министр приступил к рассказу о положении в «больной точке» современной азиатской политики.
— Несмотря на поражение основных сил «боксеров», положение в Китае остается сложным. Отдельные очаги восстания еще не уничтожены, кроме того, после восстания бейпинское (пекинское) правительство окончательно потеряло способность управлять всей страной, каждая провинция которой ныне фактически ведет свою политику. Но даже не это представляет главную опасность нашим интересам в этом районе, — премьер-министр говорил медленно, размеренно, часто прерываясь — сказывался возраст, не зря основную работу он доверял своем племяннику, — основную угрозу несет усиление позиций России в Маньчжурии. «Тсар», — он с трудом выговорил это ужасное варварское слово «царь», — Николай Второй ведет непредсказуемую политику. Еще недавно его министры заверяли, что, завершив подавление восстания, русские войска уйдут из Маньчжурии. Однако в феврале русские предъявили китайскому правительству ультиматум, потребовав вывода китайских войск из Маньчжурии[14]. А в марте они заявили, что требуют строгого выполнения китайских законов, запрещающих проживание китайцев на маньчжурских землях. И начали высылку таковых, в первую очередь с территории Северной Маньчжурии. Попытки сопротивления подавляются силой. Для чего по официально еще не введенной в строй Транссибирской железной дороге подвезены дополнительные войска взамен выведенных ранее. По некоторым сведениям из Петербурга, «тсар» решил аннексировать Северную, а возможно, позднее и всю Маньчжурию… — прервавшись на несколько мгновений, чтобы с разрешения Его Величества освежить еще раз горло, Солсбери продолжал рассказ о неугодном Лондону поведении Николая в китайском вопросе. А также недостаточной поддержки английского противодействия экспансионистским устремлениям деспотического царского режима со стороны других европейских стран, особенно Германии.
— Понимаю и разделяю ваше негодование, Роберт, — дождавшись очередного перерыва речи премьера, заметил король. — Но неужели у нас нет сил для разрешения вопроса в нужном нам направлении?
— Разрешите? — вклинился в разговор сидевший до того молча Бальфур. — Ваше Величество, мы обладаем огромной силой, и действующей, и скрытой, если мы сможем сконцентрироваться… но распределение наших имперских интересов делает это почти невозможным[15]…
— Значит, нам необходим способный действовать союзник на месте, — подвел итог Эдуард Седьмой. — Например, японцы.
— Весьма правильная мысль, Ваше Величество, — поддержал его лорд Солсбери. Промолчав, естественно, что уже в апреле японский посланник Хаяши начал зондаж возможностей заключения союза, а с июня шли названные консультациями фактически полноценные переговоры между ним и представителями британского правительства. — Мы немедленно начнем работу в этом направлении, учитывая предстоящий приезд маркиза Ито в нашу страну. Этот японский политик ныне не занимает никакого официального поста, но продолжает оставаться влиятельной фигурой. И его поездка, я уверен, связана с поиском возможных союзников для противодействия российской политике в Китае и Корее.
Российская Империя, Санкт-Петербург, Зимний Дворец, декабрь 1901 г.
«В стремлении обеспечить свои интересы японское правительство ищет, конечно, прежде всего, поддержки других заинтересованных держав, и можно быть уверенным, что японская дипломатия напрягает все усилия, чтобы возбудить против наших действий в Манчжурии не только Англию и Германию, но также и Китай… Ближайшая цель японского правительства состоит при этом, конечно, в том, чтобы создать по отношению к России комбинацию, подобную той, вследствие которой сама Япония должна была отказаться, после войны с Китаем, от утверждения на Ляодунском полуострове. Если же, однако, подобная комбинация не состоится, Япония должна будет или отказаться от всякого вознаграждения, или решиться действовать собственными силами. Найдет ли японское правительство в себе достаточно смелости, чтобы пойти по этому второму пути, не останавливаясь даже перед риском столкновения с Россией, заранее сказать невозможно» — отложив в сторону копию не раз перечитанного январского сообщения Извольского[16], Николай (он же Петр) еще раз окинул взглядом стол, заваленный документами.
И подумал, что труднее всего в новом мире оказалось не выжить, а привыкнуть к количеству документов, которые ежедневно приходилось просматривать и принимать решения. Но он все же справился, пусть и с трудом, и с этой проблемой.
«Завтра, наконец, будет опубликован Манифест… и опять взвоют все эти дядюшки, тетушки и даже мамА. Которые так надоели ему своими советами и указаниями, что и как делать, и постоянными просьбами за того или иного казнокрада. Распустил потомок родственничков, распустил. Ничего, показательная казнь пятерки самых крупных воришек и бывшего министра финансов заставит их прикусить язык. А если нет… жандармским корпусом и личной охраной руководят достаточно преданные Ему люди, военный министр — Его человек. А гвардия… дядюшка Владимир не слишком интересуется своими служебными делами и, кажется, не заметил, а скорее всего просто не обратил внимания, что все четыре батальона преображенцев сменили своих командиров. Даже не считая командования стрелков… Его же сынок, как доносят, больше увлечен новой пассией, чем отслеживанием ситуации в гвардейских частях. Ничего, если так будет продолжаться — он сам себя скомпрометирует» — Николай-Петр поймал сам себя на мысли, что настолько вжился в новый образ, что и мыслит по-иному, словами, которые ранее ему неизвестны были.
А все же год был трудный. Потруднее, пожалуй, чем выживание под властью Софьи. Все эти хитросплетения придворной политики, внешнеполитические проблемы, внутренняя ситуация…
«Нет, но все же его потомок точно не в своем уме — одновременно обострять положение на Дальнем Востоке и рваться на Балканы и в Проливы… Широко шагать замахнулся, как бы штаны не порвал. Вовремя Боже принял меры, иначе Россия могла оказаться, как та бабка из сказки этого замечательного поэта Пушкина, у разбитого корыта. Не зря ему теперь на разные авантюры приходится идти, вроде того дела с бурскими крейсерами-купцами. Когда полковник Максимов озвучил ему то предложение одного из добровольцев, он в первый момент даже хотел выгнать этого прожектера вон. Ибо это была не просто авантюра, а авантюра, не имеющая никаких прецедентов и на грани законности, если не за ее пределами… А потом он подумал, что хуже все равно не будет, разве что погибнет несколько добровольцев, знающих на что идут… и согласился. И даже добровольцы нашлись. Хорошие и храбрые, молодые мичмана и лейтенанты. Жалко будет, если не выживут. Зато если вернутся — готовые боевые командиры. Теперь же видно, что у англичан головной боли добавилось и средств для противодействия нам в Китае меньше осталось. Разве что японцам помогать. Но те без чьей-либо помощи и так воевать не полезут, так что пусть это будут англичане. По крайней мере французы, как наши союзники, к ним не присоединятся. Да и германцев можно будет нейтрализовать, они с англичанами последнее время тоже не в лучших отношениях, а с нами заигрывают в расчете от французов оторвать. А хорошо бы…»
— Государь, — прервал его размышления взволнованный Терентий.
— Что случилось? — раздраженно спросил Николай.
— Ваша супруга-с, с дочерьми прибыли-с…
«О Боже, еще и это!»…
Из газет:
«
«Петербургскiя вѣдомости». 04.02.1901 г.
«Петербургскiя вѣдомости». 22.08.1901 г.
«
«Московскiя вѣдомости». 21.12.1901 г.
«Московскiя вѣдомости». 27.12.1901 г.
[1] В.И. Ленин
[2]Начало подлинной записи из дневника Николая II за 1 января 1901 г
[3] Императорское Училище Правоведения, готовившее юристов
[4] Прозвище извозчиков. «Ваньками» называли извозчиков попроще, более дорогие, как правило имевшие дорогие подрессоренные экипажи, именовались «лихачами»
[5]Простонародное разговорное сокращение слов «Ваше Сиятельство», с которым положено было обращаться к князьям и графам. В данном случае — подхалимаж извозчика к богатому седоку.
[6]Станционная платформа, у которой останавливаются поезда
[7] Балерина, любовница Алексея Александровича, француженка по национальности
[8] Один из выдающихся представителей русских добровольцев движения, сражавшихся вместе с бурами — подполковник Евгений Яковлевич Максимов. Прибыв в Трансвааль как военный корреспондент, Максимов вступил в бурскую армию. Через некоторое время он становится во главе Голландского отряда. Боевые и командирские качества Максимова привели к тому, что он получил от буров звание фехтгенерала. Уехал в Россию после ранения
[9] Студенческие волнения: 8 февраля 1899 года, во время годичного акта в Петербургском университете, студенты, недовольные ректором Сергеевичем за сделанное им строгое предупреждение о ненарушении уличного порядка, освистали его. После выхода студентов из университета произошло столкновение с полицией, во время которого толпа была рассеяна с применением нагаек. Студенты объявили забастовку, которая и перекинулась на все другие высшие учебные заведения столицы, а затем и по другим городам. Наказанием обычно служило исключение из ВУЗа, без права поступать вновь. Решив смягчить его, правительство с подачи Витте приняло указ об отправке этих студентов в армию. Что позволяло им отслужить два года и вновь обучаться в университете. Но эта мера вызвала еще большее недовольство студентов и возрастание беспорядков.
[10]Прозвище английской королевы Виктории, которое использовали Романовы — Грэнни. Умерла 22 января1901 г.
[11]Генерал-адмирал великий князь Алексей
[12]В нашей, текущей, реальности подобные маневры провели в 1902 г.
[13] В нашей реальности пулеметов не было. Кавалеристы атаковали позиции одной замаскированной батареи, имитировавшей стрельбу картечью. Что, впрочем, точно также закончилось бы в настоящем бою уничтожением атакующих
[14]Этот ультиматум был и в нашей реальности
[15] Подлинные слова А. Бальфура
[16] Русский посланник в Японии в то время. В отличие от великих держав и Испании, которые обменивались послами, остальные страны отправляли и принимали у себя дипломатических представителей в ранге посланников
Дневник императора Николая II
27 декабря 1901 г. Четверг. Утро было ясное, когда я гулял.
Затем заволокло небо и пошел снег. Имел четыре доклада, последний И.Н. Дурново.[2]
Российская Империя, Санкт-Петербург, Тверская улица, декабрь 1901 г.
Гостиная выглядела празднично, украшенная поставленной к предстоящему Рождеству елкой, на которой успели даже развесить игрушки. Впрочем, ни елка, ни стоявшее в углу пианино никого из гостей не интересовали. Они словно зачарованные слушали одного из гостей, читающего опубликованный вчера Манифест Его Императорского Величества:
«Объявляем всем нашим верноподданным: … Сегодня настало время, следуя благим пожеланиям народов наших, дать правильный исход заметному стремлению общественных сил к служению престолу и отечеству, внести в народную жизнь оживляющее начало, предоставить правительству возможность пользоваться опытностью местных деятелей, ближе стоящих к народной жизни, нежели чиновники центральных управлений. Для сего решили МЫ призвать выборных людей от всей Земли Русской в помощь НАМ к постоянному участию в составлении законов, для процветания государства НАШЕГО потребных. В сих видах, сохраняя основной закон Империи о существе самодержавной власти в священной неприкосновенности, признали МЫ за благо преобразовать Государственный Совет в особое законосовещательное установление, коему предоставляется предварительная разработка и обсуждение законодательных предположений и рассмотрение росписи государственных доходов и расходов. Решено также, что отныне Совет сей будет состоять из двух палат — Верховного Совета, назначаемого НАМИ и особой палаты выборных от лица народа Российского, называемой Советом Народа…
Перед созывом коей должно разработать положение о выборах в оную палату и положение о политических партиях, распространив силу сих законов на все пространство Империи и ее окраин.
Посему, повелели МЫ министру внутренних дел выработать и представить НАМ к утверждению положение об избирательном цензе и правила о приведении в действие положения о выборах в Совет Народов. С таким расчетом, чтобы члены от дозволенных отныне политических партий и от всех сословий губерний, краев и области Войска Донского, могли явиться в Думу не позднее ноября следующего, одна тысяча девятьсот второго года…»
— Дамы и господа, это же… победа народа, господа…, - взволнованно начал один из присутствующих.
— Победа? Реникса, а не победа, прошу прощения за мой тон, — перебил его Извеков. Сергей Маркович выглядел словно Брут, собирающийся вонзить кинжал Цезарю в грудь. — Манифест этот, являясь по внешности уступкой желаниям народным, на самом деле ничего не меняет. Монархия остается неограниченной ничем, о Конституции ни слова не сказано. И чему мы должны радоваться? Что выбранным нами гласным разрешат верноподданно утверждать придуманные клевретами государства законы? Нет и нет, дамы и господа! — Извеков вещал словно с трибуны в Римском Сенате, невольно даже приняв соответствующую позу. — Россия должна пробудить в себе подъем народного духа, а это возможно сделать только полною переменой всей внутренней политики. Русский народ должен быть призван к новой жизни утверждением среди него начал свободы и права. Неограниченная власть, составляющая источник всякого произвола, должна уступить место конституционному порядку, основанному на законе. Гражданская свобода должна быть закреплена и упрочена свободой политической. Рано или поздно, тем или другим путем это совершится, но это непременно будет, ибо это лежит на необходимости вещей. Сила событий неотразимо приведет к этому исходу. В этом состоит задача двадцатого столетия для России! — завершение его спича потонуло в криках одобрения и аплодисментах.
— То есть вы предлагаете бойкотировать выборы? — дождавшись, пока волна восторгов спадет, удивленно спросил один из гостей.
— Конечно нет, — тут же возразил Сергей Маркович. — Надо организовываться, сплачивать наши ряды и использовать предоставленную нам возможность для публичного высказывания наших взглядов! Так считает и профессор Милюков, с которым мне довелось беседовать вчера вечером. Он предложил, как только будет опубликовано окончательное решение министра внутренних дел, организовать партию, которую назвать «партией конституционных демократов» и начать предвыборную кампанию…
Британская империя, Лондон, Военное Министерство, январь 1902 г.
Статс-секретарь по военным делам Уильям Сент-Джон Бродрик посмотрел на фельдмаршала Робертса Кандагарского и, словно дождавшись его разрешения, открыл прения.
— Джентльмены, мы собрались здесь, чтобы рассмотреть необходимые изменения в наших планах с связи со сложившейся ситуацией на Дальнем Востоке. Кто будет делать доклад, сэр? — обратился он к фельдмаршалу.
— Полковник Вильсон, докладывайте, — лорд Робертс, как истинный «старый солдат» имперской закалки, не любил «размазывать кашу по стеклу».
— Джентльмены, в прошлом году, с учетом действий России и поступивших от дипломатических кругов соображений по возможному союзу с Японией, нами проводились предварительные разработки планов боевых действий. При этом учитывалась возможность участия в войне союзной России Франции… Возможность нашего наступления против этих двух стран, с учетом происходящего в Южной Африке, оценивается нами как отрицательная. Но полученные новые сведения позволяют считать, что Франция непосредственного участия в войне принимать не будет, ограничившись благожелательным нейтралитетом и, возможно, финансовой поддержкой русских военных усилий. Для нейтрализации подобных возможностей необходимо, по нашему мнению, силами флота продемонстрировать угрозу для французских колониальных владений — в первую очередь портов, таких, например, как Бизерта в Средиземном море, Дакар в Западной Африке, Диего-Суарец на Магадаскаре и другие… Что касается России, то нами рассматривались четыре вероятных направления возможных активных действий наших сил. Первое — Средняя Азия, в случае принятия плана наступления из Индии, второе — дальневосточные крепости Владивосток и Порт-Артур, третье — Кавказ и четвертое — черноморские порты и Крым, с целью уничтожения русского военного и торгового флота на Черном море…
— Понимаю, что Балтийское направление не рассматривалось вами, ввиду недружественной позиции некоторых стран, — прервал докладчика Сент-Джонс. — Но если возникнет возможность договориться?
— Балтийский театр, сэр, труден для флота ввиду недавнего усиления русских сил на этом направлении. К тому же, высаженный десант встретит сопротивление отборных сил русской армии, — ответил, ни секунду не задумываясь, Вильсон. Его, молчаливо кивнув, поддержал фельдмаршал Робертс.
— Я вас понял, продолжайте, — согласился статс-секретарь.
— Первое направление мы вынуждены были отбросить в связи с возникающими трудностями снабжения войск англо-индийской армии на столь пустынном и обширном театре военных действий. Кроме того, в связи с усилением русских на этом направлении, имеющихся сил англо-индийской армии, а они составят не более чем семьдесят пять тысяч человек регулярных войск, окажется недостаточно. Усиление же их армией метрополии практически невозможно, а местные иррегулярные войска и армия Афганистана недостаточно боеспособны. Поэтому данное направление в настоящее время не может рассматриваться как перспективное. Третье и четвертое направления зависят от позиции Османской Империи. К тому же, по опыту Восточной (Крымской) войны действия на суше в данных районах не приносят никаких стратегических результатов…. Возможные действия флота нами могут быть одобрены, но для армии, джентльмены, там нет никаких достойных целей… Действия против дальневосточных владений России наиболее перспективны. Но из всех целей единственно доступной является только район Порт-Артура. Владивосток… представляет из себя сильнейшую крепость. Кроме того, высадившиеся войска оказываются на дикой местности, без подготовленных мест базирования и будут весьма уязвимы для русских войск, переброшенных в этот район по суше… Более уязвимы, чем высадившиеся десанты в Крыму. Остается Порт-Артур, но данная крепость — цель для наших доблестных азиатских союзников. Максимально, что мы можем сделать в данном случае — оказать содействие своим морскими силами и союзным контингентом, силами не более батальона в случае, если японцы на подобный жест согласятся… Таким образом, современная обстановка показывает, что стоящие перед армией задачи на Южно-Африканском театре должны рассматриваться как первоочередные, а ее участие в войне против России может быть чисто символическим. Основные же усилия должны приложить наши азиатские союзники, а также Королевский флот и дипломаты. По нашим оценкам, Япония способна выставить армию численностью не менее трехсот пятидесяти двух тысяч обученных и подготовленных солдат, сто восемьдесят две тысячи из которых могут быть переброшены в Корею и Китай и сто семьдесят останутся для обороны островов. Противостоять им могут не более сотни тысяч солдат русской армии, причем не самого высокого качества. Но вызывают сомнения возможности осуществления планов действий японской армии против России, особенно в зимнее время. Низко оценивается возможность быстрого взятия японцами русских крепостей. А также способность японцев эффективно использовать железную дорогу для снабжения, ибо есть опасность рейдов русской кавалерии с целью вывода ее из строя, а также организация наступления на двух направлениях… Но первое и самое необходимое условие для ведения нашими союзниками войны против русских — завоевание их флотом господства на море, с целью обеспечения беспрепятственной высадки войск на материке…
— Что скажет представитель флота? — вмешался в разговор фельдмаршал.
— В настоящее время японский флот не вполне готов к ведению боевых действий крупными силами. Ему требуется не менее года для дальнейшей подготовки. Однако есть и положительные моменты — русские отозвали большую часть своих броненосных кораблей на Балтику, для ремонта и модернизации. Поэтому сейчас флот Японии имеет тринадцать броненосных кораблей, в том числе пять броненосцев, броненосец береговой обороны и семь броненосных крейсеров, против девяти броненосных русских, из которых три броненосца и шесть броненосных крейсеров. В мае-июне японский флот увеличится еще на один броненосец, в настоящее время осваиваемый командой в наших водах. По сведениям из различных источников, русские так же планируют усиление своего флота, но не ранее чем в апреле-марте тысяча девятьсот третьего года. Тогда же они ждут войну, не ранее. Что дает возможность подготовиться нам и нашему новому союзнику, чьи шансы в таком случае оцениваются нами весьма высоко…
Обсуждение доклада, неожиданно для присутствующих, получилось бурным. Несколько генералов внезапно предложили рассмотреть всерьез четвертый вариант, упирая на итоги Восточной войны. Но им тут же возразили другие, отметив, что в то время на юге России и в Крыму не было ни одной железной дороги, из-за чего русские не могли как следует усиливать и снабжать свою крымскую армию. Ныне же русские могут исправно усиливаться по внутренним операционным линиям, недоступным воздействию британских сил. А Австрия, в пятидесятые годы прошлого века поддерживающая Англию, сейчас не пойдет против воли своего германского союзника и не свяжет часть сил русских, как в то время. Кроме того, нет никаких гарантий, что турки согласятся на такую операцию. Таким образом, этот план превращается в откровенную авантюру. Противников рискованных планов поддержал и лично фельдмаршал Робертс, скептически оценивающий возможности армии в войне с Россией.
Так что совещание закончилось, приняв в качестве решения выводы из доклада Вильсона, то есть фактически — не решив ничего.
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль 1902 г.
В девять утра в Адмиралтействе уже воцарилась привычная суета пред началом присутственных часов. Кто-то еще только сдавал свою шинель служителю при гардеробе, а кто-то уже занимал место за столом и раскладывал бумаги в рабочем порядке. А кто-то останавливался в коридоре и, дождавшись сослуживцев, обменивался последними новостями, из-за чего, казалось, в коридорах работает гигантский вентилятор, громко шуршащий своим двигателем и лопастями. Надо признать, что в последнее время такие «междусобойчики» заканчивались строго к началу присутствия, поскольку никому не хотелось попасть на глаза новому Его Императорскому Величеству, возложившему на себя обязанности генерал-адмирала, за пустыми разговорами. Сегодня, однако, никто не торопился разойтись — слух о том, что Император вчера уехал в Либаву, с намерением уплыть куда-то на яхте «Штандарт», уже разнесся по Петербургу. Как и другой слух — что позавчера Государя навестила его мать — вдовствующая Императрица и они проговорили о чем-то довольно бурно и долго. Впрочем, сегодня в коридорах обсуждалась в основном другая тема.
— Семен Михайлович, доброе утро!
— Здравствуйте, Петр Иванович. Но вот по поводу доброго утра я с вами, наверное, не соглашусь… день-то какой сегодня.
— Да, с тех пор как Государь приговоры конфирмовал, день этот добрым не назовешь. Однако, господин капитан первого ранга, скажу вам, что служить надобно, а не гешефтами заниматься. И я считаю, что сии капитан-гешефтмахеры свою казнь заслужили. А уж этот шпак Витте — тем более. И никто меня мнение об этом переменить не заставит…
— Stern board, captain![3]Не надо гаффов. И не стоит считать меня этаким сторонником сих, как вы очень правильно заметили, капитан-гешефтмахеров. Я ваше мнение разделяю, но людей, с коими служил вместе не один год, все же жаль. А propos раз уж тема эта вам неприятна, напомните мне лучше, что у нас с бумагами по «Богатырю». И без чинов все же давайте, одно дело делаем.
— Все уже оформлено, госп… Семен Михайлович. Можно хоть сегодня наверх подавать.
— Ну что ж, пойдем в присутствие и займемся делами. Сегодня еще по «Ретвизану» должны документы подойти… Но честно вам признаюсь, что мысль о… печальном событии сегодняшней ночи будет меня преследовать весь день.
Пока не только в Адмиралтействе, но и в других присутственных местах, квартирах и на улицах Санкт-Петербурга, если не всей России, обсуждали предстоящие события, в кронверке Петропавловской крепости, на Артиллерийском острове, стучали топоры. На том же самом месте, где при Николае Первом казнили пятерых декабристов, его потомок, Николай Второй, повелел повесить четверых «главных» фигурантов по делу о растранжиривании и расхищении средств Государства Российского, приговоренных по решению суда к смертной казни.
В это время на станции Луга одновременно остановились два литерных поезда — один, на котором выехал из столицы царь, выбравший такой путь в Либаву, и второй, на котором в Германскую Империю возвращался российский посол. Из одного состава в другой перешло, стараясь остаться незамеченными, несколько человек. И поезда, погудев на прощание, один за другим покинули станцию.
Тем временем день в столице империи понемногу сменился сумерками. Камеры заключенных, ждущих ответа на апелляции, одну за другой посетила внушительная делегация из коменданта крепости, начальника тюрьмы и нескольких судейских чинов.
Выслушав принесенные ими известия, Сергей Юльевич Витте побледнел и произнес слегка дрожащим голосом по-французски: — C'est trop — осознанно или невольно повторив слова декабриста Пестеля в такой же ситуации. После чего шагнул в сторону и уселся на койку, не сумев устоять на трясущихся ногах.
Бывший адмирал Верховский выслушал приговор спокойно, только дергающийся правый глаз выдавал его волнение. Другой бывший адмирал, Чихачев, оказался менее стойким и неожиданно расплакался, повторяя негромко: «Служил верой и правдой. Верой и правдой, Господи…». Сотрудник же Витте Николай Гурьев вообще упал в обморок, и к нему пришлось срочно вызвать врача.
Сумерки сменились полной темнотой. Казалось, тучи заволокли небо, чтобы скрыть от него творящийся на земле ужас…
Приговоренных, переодетых в длинные белые балахоны, вывели из тюрьмы и, в сопровождении десятка жандармов повели к кронверку. На всем пути следования процессии, спиной к ней, словно выражая этим презрение идущим, стояли безоружные солдаты Преображенского полка в шинелях. Процессия двигалась неторопливо, причем приговоренные сами шли медленно, как бы стремясь оттянуть неизбежный итог. По дороге преступники могли поговорить друг с другом, но почти все они молчали, только Чихачев негромко молился вслух
Наконец они оказались внутри кронверка. При виде виселицы плохо стало не только Гурьеву, но и всем его трем спутникам. Впрочем, если бывалые моряки устояли на ногах, то Гурьева и Витте пришлось поддерживать сопровождающим жандармам на все время, пока один из секретарей суда громко вслух зачитывал приговор. Наконец, это действо закончилось, на головы приговоренных накинули мешки и, придерживая под руки, завели на эшафот. Откуда-то сбоку на эшафот проскользнул палач, словно сошедший со средневековых картин, даже в колпаке с прорезями для глаз на голове. Жандармы поддерживали совсем не стоящего на ногах Гурьева, а палач накинул каждому из осужденных петлю на шею, поверх колпака. Осмотревшись, поправил ее на Витте и отошел к рычагу, установленному на эшафоте чуть в стороне. Жандармы, повинуясь взмаху руки распорядителя, отпустили Гурьева и в то же мгновение палач дернул рычаг. Тела казненных повисли, дернувшись, в открывшихся под ними ямах. Несколько мгновений они висели, раскачиваясь. В это время кому-то из присутствующих при казни официальных лиц стало плохо. Один из врачей отвлекся, приводя его в сознание. Тем временем остальные врачи поднялись на эшафот, на котором были уложены снятые палачом с веревки тела казненных и, осмотрев их, констатировали смерть[4]. Трупы, не снимая колпаков, специально выделенные служители унесли с эшафота и сложили на телегу, которая сразу же покинула территорию крепости…
Германская Империя, Берлин, февраль 1902 г.
Берлин, столица молодой, появившейся всего тридцать лет назад империи, выглядел, особенно с точки зрения его русских гостей, весьма провинциально, чем-то напоминая Москву. Нет, конечно никуда не исчезли с улиц толпы людей, как и новинки прогресса в виде электрических трамваев. Как не исчезли с его улиц и прекрасные памятники архитектуры, как, например, Оперный театр на Унтер-ден-Линден, здание Рейхстага или Королевской библиотеки. Но не они определяли внешний вид города, которому не хватало чего-то, что носилось в воздухе и проглядывало в облике великих столиц, вроде Лондона, Парижа, Вены или Санкт-Петербурга. Берлин представал перед гостями в основном городом десятков заводов и домов — «заводских казарм». Кайзер Германского Рейха и король Пруссии Вильгельм Второй хотел, чтобы Берлин был признан «самым прекрасным городом в мире», для чего он должен был стать городом памятников, проспектов, величественных зданий и фонтанов. Но пока, как он сам признавал: «В Берлине нет ничего, что могло бы привлечь иностранца, за исключением нескольких музеев, замков и солдат». Возможно, с целью увеличить число привлекательных для любопытных путешественников объектов, он и затеял строительство монументального Берлинского кафедрального собора. Мимо этой стройки проехала карета с русским послом и его спутниками, направляясь к Городскому дворцу, на прием к императору Вильгельму II.
Сам посол, маленького роста, со старомодными бакенбардами, изысканно и тщательно одетый, разговаривал с сидящем напротив человеком в мундире полковника Преображенского лейб-гвардии полка с неприкрытым почтением. Из-за чего «полковник Михайлов» несколько раз делал ему замечания, вынуждая Николая Дмитриевича извиняться…
Не успела карета остановиться у дворца, как ее встретил дежурный офицер и, поздоровавшись, проводил к кабинету кайзера. Первым в кабинет пригласили посла, а его спутники, устроившись в приемной, приготовились ждать результатов разговора.
Вильгельм Второй был личностью эксцентричной, увлекающейся, непостоянной и очень тщеславной. Не зря его подданные говорили про него: «Наш кайзер хочет быть брандмейстером на каждом пожаре, невестой на каждой свадьбе и почившим в бозе на любых похоронах», отмечая его стремление быть всегда центром внимания любого общества. Его неожиданные выступления и противоречивые решения стали причиной немалого количества седых волос и неожиданных отставок министров и чиновников. И его кабинет был отражением своего хозяина. Украшенный многочисленными картинами и изречениями на стенах, с большим письменным столом, он вначале казался мало чем отличающимся от остальных. Но стоило приглядеться — и за столом вместо обычного стула или кресла видно было специальное приспособление, оснащенное кавалерийским седлом. На котором император, если не удавалось покататься на лошади, проводил не менее пяти часов в день. А картины и изречения оказывались подобраны эклектично и выдавали неустоявшийся круг интересов и предпочтений императора. Впрочем, при всей неоднозначности его характера Вильгельм умел держать слово и настойчиво добиваться тех целей, которые он считал самыми важными.
Кайзер встретил своего гостя, стоя у стола, выказывая немалое уважение послу.
— Добрый день, Ваше Императорское Величество, — куртуазно поклонился Остен-Сакен. — Приношу извинения за свою настойчивость… Я привез вам личное послание моего Императора, посему и вынужден был просить срочной аудиенции.
— Добрый день, граф, — сдержанно кивнул в ответ кайзер. — Очень интересно. Что-то я не вижу в ваших руках ничего…
— О да, Ваше Императорское Величество, послание находится в приемной.
— Да? — удивился Вильгельм. — Несколько… необычно, — и потянулся к звонку для вызова дежурного офицера. — Кого пригласить?
— Полковника Михайлова, Ваше Императорское Величество, — еще раз поклонился посол, и изящно развел руками,
— Пригласите полковника Михайлова, — приказал кайзер заглянувшему в кабинет адъютанту. Тот на секунду вышел и появился, сопровождая полковника.
— Ни…, - от неожиданности поперхнулся кайзер, но опомнился. И тут же попросил офицера и посла оставить их наедине для приватного разговора с посланником Российского Императора.
— Ники, черт меня побери! Это что за маскарад? И… где твоя борода? Ты совсем на себя не похож! — Вильгельм от удивления даже сел на свое кресло-седло.
— Была необходимость, Вилли, — улыбнулся Николай Второй, он же «полковник Петр Михайлов». — Сейчас все заинтересованные лица полагают, что я нахожусь на яхте «Штандарт». А мне надо обсудить с тобой ряд вопросов tête à tête[5]…
— А это ты здорово придумал, Ники! — сразу же загорелся германский император. — В кои-то веки мы сможем с тобой спокойно поговорить! Без этих министров, адмиралов, генералов и прочих разных советников с их подхалимским мордами и глубокомысленными советами на пустом месте…
— Вот именно, — прервал Николай собиравшегося по своему обыкновению закатить на пустом месте небольшую речь кайзера. Откровенно недоумевающий от такого внезапного изменения привычного поведения Вильгельм немедленно замолчал и с интересом уставился на своего племянника.
— Кузен, ты, наверное, уже знаешь от доброжелателей, — царь усмехнулся так, что Вильгельм невольно вздрогнул, — что мною принято решение, пока не озвученное, аннексировать северную часть Маньчжурии. Сам понимаешь, российские владения на Дальнем Востоке без такого округления границ весьма и весьма уязвимы. Но… я ожидаю сильного противодействия. В первую очередь от англичан, которые, признайся, и к твоим планам и начинаниям относятся отнюдь недружественно. И которые почему-то считают, что они одни должны определять, кому и что дозволено иметь. Не ты и я, заметь, а «дядя Берти» и его министры. И они уже науськивают на нас своих новых вассалов — японцев…
— Я всегда утверждал, что главная опасность — желтая! И святой долг всех христианских цивилизованных стран поддерживать друг друга в борьбе с восточным варварством…, — пытался начать свой новый монолог кайзер.
— Нет, Вилли. Восточные варвары не стали бы опасны, не поддерживай их цивилизованные страны. А это в первую очередь, Англия, и во вторую — Северо-Американские Штаты. И эти же страны, хочу тебе заметить — твои и мои главные соперники. Точнее даже противники. Они бы хотели ввергнуть наши с тобой страны в такое же варварство, как азиатов, и править миром без нас. Скажешь нет? Вспомни, как прореагировали островитяне на усилия твоих поданных по развитию заморской торговли и на постройку флота для ее защиты? — Николай, неожиданно для Вильгельма, привыкшего к тихому, даже робкому поведению и молчанию своего сегодняшнего собеседника, вел себя жестко и напористо. Кайзер с удивлением внимал его логически выверенной, хотя и лишенной обычных украшений, но очень убедительной речи. — Вспомнил? А теперь посуди сам — я вынужден буду адекватно реагировать на такое поведение. И это может привести к печальным последствиям, не стану скрывать, как для моей страны, так и для твоей. Не говоря уже о прочих…
— Моей? Но ведь ты — союзник Франции, — неожиданно высказал вслух свою потаенную мысль германский император, уже мысленно составлявший планы возможной войны с ненавистной республикой и мечтавший о триумфальном въезде в Париж.
— Да. Но я не собираюсь таскать для нее каштаны из огня. А если ты полагаешь, что островитяне дадут тебе разбить ее, пользуясь моими затруднениями, то ты ошибаешься. Их политика заключается в том, чтобы не дать усилиться ни одному из остальных участников «европейского концерта». И они предпримут всё, чтобы спасти Францию, как твоего соперника. Вплоть до того, что переманят остальных участников Тройственного союза на свою сторону.
— Австрия никогда не перейдет на сторону моих врагов, — только и смог возразить Вильгельм, великолепно помнивший поведение австрийцев в ту же Крымскую войну.
— Да? А не напомнишь мне, кто сражался с войсками твоего деда под Садовой? Кто поддерживал англичан и французов против моего прадеда? Который, напомню, спас этих неблагодарных от венгерской революции. И они презлым ответили на его предобрейшее, — усмехнулся Николай. — Пойми, сейчас появилась уникальная возможность решить все проблемы твоей и моей страны мирным путем. Франция первой не откажется от союза со мной из опасения остаться с тобой один на один. Но и поддерживать мои азиатские стремления не станет — мои войска нужны ей в Европе, против тебя. Зато я могу уговорить ее пойти на компромисс с тобой, в обмен на твою поддержку. А создав континентальный союз против Англии, мы сможем сдвинуть ее с пьедестала, как они считают, единственного мирового владыки. Подумаешь, империя, над которой не заходит солнце…
— Не уверен, что из твоих предложений что-то получится, но давай обсудим это подробней. И как ты представляешь оформление нашего с тобой комплота?
Так, с одного разговора, начала твориться история, которая, как известно, не знает сослагательного наклонения.
Российская Империя, Санкт-Петербург, февраль 1902 г.
Расположенный по Дворцовой набережной, двадцать шесть, построенный по проекту архитектора Резанова роскошный дворец, иногда именуемый «Владимирским» в честь проживавшей в нем великокняжеской семьи, никогда не пустовал. Но последнее время оживление в самом дворце и рядом с ним превращалось в некое подобие вавилонского столпотворения. Особенно в такие дни, когда на обед приглашались офицеры какого-нибудь из подчиненных хозяину лейб-гвардейских полков. Да, хозяином дворца был сам командующий войсками столичного, Санкт-Петербургского округа и гвардии, президент Императорской Академии Художеств, дядя царя великий князь Владимир Александрович. Впрочем, хозяином у себя дома он был скорее номинальным, как и командующим. Ленивый сибарит и гурман, Владимир был больше занят описанием очередных замечаний к только что съеденному обеду или картинами очередного заинтересовавшего его художника, чем управлением войсками, которое он свалил на своего начальника штаба. Так что правила в доме и семье его жена, княгиня Мария Павловна, до замужества носившая титул принцессы Мекленбург-Шверинской. Амбициозная и честолюбивая, она самоуверенно считала, что ее семья имеет право на одно из первых мест в иерархии империи, при этом даже не сменив религию — протестантство, на полагающее российской княгине православие. Если не императорское, то хотя бы первых и единственных советников и наставников молодого царя и его супруги. «Тетя Михень», поняв, что ее муж не стремится занять это место у ушей государя, попробовала сама стать наперсницей и опекуншей государыни. Но действовала столь прямолинейно, что получила немедленный решительный отпор, в результате она возненавидела и Александру Федоровну, и ее супруга. Она откровенно радовалась рождению в царской семье одних девочек, с ее подачи «в свете» сплетничали о царствующей семье, выставляя их несоответствующими своим высоким обязанностям. Владимир, при всей его апатичности, целиком поддерживал свою супругу. Которая, все больше возносясь в своих мечтах, уже видела если не самого Владимира, то любимого сына Кирилла в горностаевой мантии на императорском троне. А упустить возможности, открывшиеся в связи с неожиданными новыми делами царя, она не могла никак. Поэтому последнее время обеды во Владимирском дворце стали ее пышнее и многолюднее, чем раньше. А ее придворный штат, уступавший по численности и пышности только императорскому, вовсю разносил слухи по знакомым о том, что бедный император после болезни совсем «оскудел умом», раз приказывает казнить преданных Престолу слуг и ссорится со всеми подряд, от собственной жены и матери, до бывшего генерал-адмирала и бывшего военного министра. А уж его нововведения! Восстановление в новом качестве чина и должности канцлера, с утверждением на эту должность «сибирского отшельника», Алексея Павловича Игнатьева, вместе с преобразованием Государственного Совета в представительный орган власти, вообще считались княжной «предательством исконных основ самодержавия».
Так что сейчас у парадного подъезда дворца толпились молодые и старые офицеры лейб-гвардии Гусарского полка, неторопливо расходясь и обсуждая прошедший обед, присутствие на нем столь неожиданных лиц, как великие князья Николай Николаевич (младший) и Сергей Михайлович. Некоторые, впрочем, ждали выхода корнета Бориса Владимировича, сына хозяина дворца, чтобы продолжить веселье по-гусарски, вне строго придворного этикета, где-нибудь у цыган.
В это время в рабочем кабинете Владимир Александрович и Мария Павловна разговаривали с Николаем Николаевичем и Сергеем Михайловичем.
— … Я считаю положение очень серьезным, — искоса поглядывая на свою жену, пытался объяснить свою позицию Владимир. — Племянник, по моему мнению, показал полную неспособность к нормальному управлению и даже, на мой непросвещенный взгляд, некую неправильность в своих мысленных построениях…
— Скажите уж прямо — признаки сумасшествия, — рыкнул Николай Николаевич, озабоченный неожиданными изменениями в поведении племянника. А также его упрямым нежеланием выслушивать наставления более старших и опытных в делах родственников, особенно, конечно, лично его, Николая Николаевича. К тому же пример Алексея Михайловича заставлял великого князя переживать за его должность инспектора кавалерии.
Мария Павловна, поморщившись, неожиданно вступила в разговор.
— Не стоит преувеличивать, Николя, — со слегка различимой ехидной интонацией заметила она. — О сумасшествии никто, если подумать, и не говорит. Но то, что Его Величество плохо понимает, как надо управлять Россией, мне кажется, стало заметно уже всем. Даже Мария Федоровна[6] это отмечала еще при его восшествии на престол. А за то время, что он правит, это стало ясно, как мне кажется, всему свету…
— Хм… — кашлянул Сергей Михайлович, вступая в разговор. — Прошу меня простить, но я вынужден покинуть ваше общество. Так как не поддерживаю ваших взглядов и знаю, что мой отец придерживается одного со мной мнения…
— Вот как? — удивился Владимир, — Ну что же, не смею вас задерживать… господин полковник, — оскорбительно закончил он, назвав собеседника не по имени или титулу, а по чину. Но Сергей лишь усмехнулся и приложившись к ручке великой княгини, вышел из кабинета.
— Он все расскажет отцу, — заметил Николай, отвернувшись от закрывающейся двери. — И…
— А это ничем нас не затронет. Мы имеем полное право обсуждать действия нашего родственника, задевающего интересы всех нас, — тут же парировала Мария. — Необходимо собирать Семью и решать вопрос с престолом. Я согласна даже на Михаила[7] на престоле. Но столь кровожадные выходки Императора меня просто пугают. Вы же слышали, что он едва не набросился на бедного Алексиса и хотел, говорят, даже его избить? Я теперь боюсь даже появляться во дворце. А как он с Гневной разговаривал? Говорят, она по возвращении к себе упала в обморок. Как такое можно терпеть?
— Павел[8], скорее всего, будет на нашей стороне. Нас не поддержат Михайловичи. Да и сама, хм… Гневная, — Николай Николаевич уже успокоился и как военный, получивший задание, начал анализировать возможность его выполнения. — Но можно привлечь на нашу сторону Константиновичей. Особенно если пообещать амнистию по некоторым проступкам…
— Не думаю, что Минни будет против, — возразил Владимир. — Она не простила и не простит Ники казни Витте. Флот тоже взбудоражен казнями двух заслуженных адмиралов и наказаниями почти сорока других офицеров, и настроен недружелюбно. Кавалерия в вашем подчинении, а гвардия выполняет мои приказы. Да и кандидатуру Мишкина она одобрит, — при этом он промолчал, что явное нежелание Михаила взять на себя императорские обязанности приведет, как уже рассчитали он и его жена, к тому, что царем станет их сын, Кирилл Владимирович, как второй по порядку наследования. Сам Владимир не мог взойти на престол по вполне прозаичной причине — супруга его, как уже отмечалось, была неправославного вероисповедования.
Французская республика, Париж, март 1902 г.
«Париж, Париж! Ты всегда притягателен и элегантен, несмотря на время года. И если Лондон — финансовая столица, Вена — музыкальная, Берлин — военная, а Санкт-Петербург — северная, то Париж — культурная столица, если не мира, то Европы точно. С красивыми видами, что не маловажно. Которые не портит даже это уродливое металлическое наследство Всемирной Выставки[9], - Борис Савинков вдохнул свежий вокзальный воздух — воздух свободы и заграницы (если честно, то весьма воняющий угольным дымом и смазкой), посторонился, пропуская спешащую от соседнего вагона пятерку людей, негромко говоривших между собой явно по-русски. Проводил тревожным взглядом, потому что один из них показался ему смутно знакомым. Но тут же успокоился. — Даже если это жандармы, то без согласования с местной полицией они не могут его задержать. Разве что у них уже есть договоренность, — а Борис подсознательно был к такому готов, почему и начал планировать возможность сопротивления. Но эта группа не заинтересовалась одним из сотен попутчиков и, поймав извозчика, укатила по своим делам. Совершенно успокоившийся Борис неторопливо достал из жилетного кармана часы. До назначенного времени встречи было еще не менее часа, которое он решил провести в ближайшем бистро — все же на улице было достаточно холодно. — Зима. Она и в Европе зима…» — подумал он и, двигаясь по привокзальной площади к зданию с вывеской, попробовал все же припомнить, кого ему напоминал этот господин в дорогом костюме. Мысли неожиданно переключились на воспоминания о бегстве из России. Он вспоминал, как, скрываясь от жандармов, приехал в Архангельск из Вологды. Куда его неожиданно, до этого рассмотрение его дела было отложено на следующий год, выслали по делу петербургских социал-демократических групп «Социалист» и «Рабочее знамя» под гласный полицейский надзор. Неожиданно, но учитывая новые веяния в императорском окружении, вполне понятно. Там, в этом убогом провинциальном городишке, он познакомился с высланной туда же эсеркой Брешко-Брешковской и решил вступить в эту нелегальную партию. По плану он должен был получить указания и документы, как уехать в Норвегию. Но неожиданно оказалось, что уже через час отходит из Архангельска в норвежский порт Вардэ мурманский пароход «Император Николай I». Времени было в обрез, он рискнул, и поехал без паспорта и вещей. Заплатив за билет, просочился в каюту второго класса, откуда старался выходить пореже до прихода судна в Варангер-фиорд. Там он, решив рискнуть, подошел к младшему штурману.
— Я еду в Печенгу (последнее перед норвежской границей русское поселение), но мне хотелось бы побывать в Вардэ. Можно это устроить?
Штурман внимательно посмотрел на пассажира, но, не усмотрев ничего подозрительного, спросил. — Вы что же, по рыбной части? — посчитав Савинкова обычным коммивояжером.
— По рыбной.
— Что же, конечно можно. А почему же нельзя?
— У меня паспорта заграничного нет.
— А зачем вам паспорт? Сойдете на берег, переночуете у нас. А на рассвете обратным рейсом вернетесь в Печенгу. Только билет купите.
На следующий день пароход уже стоял на рейде Вардэ. Пока на борт поднимались чиновники норвежской таможни, Борис сел в арендованную заранее шлюпку и через пятнадцать минут был уже на территории Норвегии. Оттуда, из Вардэ, через Тронхейм, Христианию и Антверпен Савинков и приехал сюда, в Париж. Где готовилась важная встреча, на которую пригласили его, новичка, столь блистательно сбежавшего из России и готового к любой деятельности на благо революции.
Через час он уже звонил в дверь типичной французской квартиры в типичном подъезде с сидящей на входе консьержкой. Дверь открыл человек невысокого роста, худощавый, с черной вьющейся бородой и бледным лицом. Привлекали внимание юношеские, горячие и живые глаза на типичном лице местечкового жителя.
Поздоровавшись, Савинков представился своими подлинными именем и фамилией, и тотчас был приглашен в бедно обставленную комнату. В конце коридора Борис заметил плотно закрытую дверь. Встречавший его также представился. Это был известный Савинкову по рассказам Брешко-Брешковской Михаил Рафаилович Гоц, один из членов эсеровской партии, ратовавших за переход к методам народовольческого террора по отношению к российским властям. Об этом он и заговорил, едва начался разговор.
— Все эти попытки обдурить и ублажить народ ложными уступками вроде законосовещательного Совета и расправ с Карповичем, а также с наиболее коррумпированными сановниками, доказывают слабость и боязнь власти. Не так ли? — внимательно фиксируя реакции собеседника, произнес Михаил. — И мы должны пойти по пути наших предшественников — народовольцев. Террор, вот что способно окончательно деморализовать власть и поднять народ на борьбу. Агитационное значение террористических актов, считали руководители Боевой организации, заключается в том, что они приковывают к себе всеобщее внимание, будоражат всех, будят самых сонных, самых индифферентных обывателей, возбуждают всеобщие толки и разговоры, заставляют задуматься над многими вещами, о которых раньше им ничего не приходило в голову — словом, заставляют их политически мыслить хотя бы против их воли. Поэтому принято решение организовать боевую организацию партии.
— Поддерживаю, и готов принять самое деятельное участие в ней, — немедленно ответил Борис.
— Только в терроре? — опять внимательно наблюдая за собеседником, спросил Гоц. — Почему не в общей работе?
— Да, — коротко подтвердил Савинков. — Я террору придаю решающее значение. Но я в полном распоряжении центрального комитета и готов работать в любом из партийных предприятий.
Гоц внимательно слушал. Наконец он сказал.
— Я не могу дать вам ответ так сразу. Подождите, — и вышел из комнаты. Впрочем, вернулся он буквально через пару минут. Вместе с ним в комнату вошел человек лет тридцати трех, очень полный, с широким, равнодушным лицом и большими карими глазами. Это был, как впоследствии узнал Савинков, Евгений Филиппович Азеф. Представившись товарищем (заместителем) главы Боевой Организации, он сел и сказал, лениво роняя слова.
— Мне сказали, вы хотите работать в терроре? Почему именно в терроре?
Савинков повторил ему то, что сказал раньше Гоцу. Он добавил также, что считает убийство министра внутренних дел Сипягина важнейшей задачей момента. Толстяк слушал все так же лениво и молча. Наконец он спросил, словно преодолев свою лень.
— У вас есть товарищи?
Борис назвал Каляева и еще двоих, сообщил их подробные биографии и дал характеристику каждого. Азеф выслушал молча и, сказав, — Вы нам подходите, — стал прощаться. Вышли они вместе с Гоцем.
Вернувшись, Михаил передал Борису пачку франков и приказным тоном сказал.
— Вам надо уехать из Франции. Уезжайте в Женеву, поживите где-нибудь в пансионе, и проверьте, не следят ли за вами. Связь с организацией получите там же… Зайдете недели через две в городе Берне по адресу Блюменштрассе, семнадцать. Спросите Валентина Кузьмича Евграфова. Вы его только что видели в лицо. Все ясно?
— Более чем, — ответил Борис. Распрощались они уже как старые друзья.
И окрыленный Савинков покинул квартиру, предвкушая интересные приключения.
Французская республика, Париж, март 1902 г.
Здание министерства иностранных дел на набережной Кэ Д’Орсе строгого и лаконичного стиля, выполненное из желтого кирпича, в целом было типичным образцом зданий государственного назначения. Но благодаря цвету и размещению выглядело красиво и весело, несмотря на всю строгость линий. Зато внутри здания веселья незаметно было в самый сильный телескоп. Что легко объяснялось сложной ситуацией в мире, пусть даже старожилы этого здания не могли и припомнить, когда же международная ситуация была простой.
Сам министр иностранных дел, мсье Теофиль Делькассе, немало сделавший для преодоления намечавшейся к началу нового века международной изоляции Франции, просиживал в своем кабинете с утра до ночи. Правительство давно было обеспокоено тем, что Россия ввязывалась в дальневосточные дела. Ибо чем больше русских войск направлялось на Дальний Восток, тем сильнее русское правительство ослабляло свои позиции в Европе и усложняло положение франко-русского союза в случае войны с Германией. Появившиеся же почти одновременно сообщения о заключении англо-японского союза, пока не оглашенных намерениях царя аннексировать Маньчжурию и о тайных переговорах немецкого и русского правительства обострили ситуацию до крайности. Один только договор можно было рассматривать как прямую угрозу не только России, но и Франции. А если добавить настойчивые, хотя и вежливые просьбы русских, передаваемые послом с регулярностью и пунктуальностью, достойной шваба (немца), то положение министра напоминало рыбу на сковородке. Русское правительство, недовольное этим союзом, предложило правительству Франции, со ссылкой на франко-русский союз, выступить с общей декларацией по поводу маньчжурского вопроса. У Петербурга была идея декларации трех держав — России, Франции и Германии. Делькассе не хотел в открытую ссорится с союзниками и отклонить эту идею, но предложил сформулировать декларацию в самом широком смысле, причем не привлекая Германию. На что русские пока ответа не дали.
Вот и сейчас мсье Делькассе с тоской и злостью в душе ждал очередного визита посла. И ему все больше и больше нравилась высказанная одним из клерков идея о переговорах с Англией. Удалось же достичь урегулирования «Фашодского кризиса», причем британцы показали себя вполне вменяемыми переговорщиками…
Посол Российской Империи появился в дверях кабинета точно в назначенное для аудиенции время, опять своей пунктуальностью неприятно напомнив о самом опасном противнике Республики. После краткого приветствия (виделись уже и вчера и два дня назад, так что нечего разводить китайские церемонии) князь Урусов сказал, доставая из папки, украшенной двуглавым орлом, лист отличной бумаги с каким-то текстом.
— Многоуважаемый мсье министр, учитывая дружеские и союзные связи наших двух стран, Его Императорское Величество Николай Второй лично рассмотрел возникшие в результате заключения англо-японского союза коллизии и предложил принять ваш вариант совместного ответа наших стран на данное событие. Передаю вам письменный вариант предложения, подписанный собственноручно Его Императорским Величеством и прошу указать предполагаемую дату вашего ответа на это предложение.
— Мсье посол, передайте Его Величеству Императору, что данный текст будет рассмотрен сегодня же. И о нашем согласии с ним будет доведено немедленно.
— Весьма рад, мсье министр, что нами достигнуто согласие по столь важному вопросу. Но у меня есть еще один, маленький вопрос. Меня просили передать ходатайство о возможности посещении верфей, заводов и порта города Тулон группой в главе с полковником Михайловым.
— Этот вопрос также будет рассмотрен сегодня. Я рассчитываю не позднее пяти часов пополудни дать вам удовлетворительные ответы на все ваши запросы, мсье посол, — Делькассе, приняв бумаги, встал, заканчивая аудиенцию, и проводил посла до дверей. Сердечно распрощавшись с князем, он немедленно вызвал служителя и потребовал подать коляску для поездки к премьер-министру.
Через три дня в газетах Франции и России был опубликован совместный меморандум:
«Союзные правительства России и Франции, получив сообщение об англо-японском договоре… с полным удовольствием усматривают в нем подтверждение существенных начал, кои, согласно неоднократным заявлениям обеих держав, составляли и составляют основу их политики.
Оба правительства полагают, что поддержание этих начал является вместе с тем обеспечением их собственных интересов на Дальнем Востоке.
Вынужденные, однако, с своей стороны, не терять из виду возможности либо враждебных действий других держав, либо повторения беспорядков в Китае… оба союзные правительства предоставляют себе в таком случае озаботиться принятием соответствующих мер к охранению этих интересов».
Прочитав опубликованную декларацию, Николай печально вздохнул и, бросив газету на стол, с раздражением произнес простонародную поговорку.
— С паршивой собаки — хоть шерсти клок.
Российская Империя, Полтавская губерния, конец марта 1902 г.
Карловская экономия герцогов Мекленбург-Стрелицких — одно из процветающих хозяйств в Полтавской губернии, приносившее немалый доход владельцам. На принадлежащих ей черноземах, под руководством одного из лучших управляющих господина Шейдемана, хороши урожаи пшеницы. А на худших землях сажают картофель и бобовые. Карл Карлович Шейдеман числился у герцогов лучшим не зря, он внимательно следил за всеми новинками в области ведения сельского хозяйства и умело торговался с наемными работниками, снижая расходы на рабочую силу. Последнее, над признать, сильно облегчалось положением крестьян в округе. «Освобожденные от крепости» с минимальными наделами, они вынуждены были наниматься на поденные работы за любые деньги.
В прошлом году урожай по всей округе был хуже, чем обычно. Даже трава росла хуже и сена запасли меньше. И лишь картофеля собрали как обычно, но его-то выращивали в основном как раз на полях экономии. Но плохой урожай имеет и другую, выгодную для Карла Карловича сторону — цены на зерно и картофель поднимаются, так что прибыль в этом году, может статься, будет и побольше, чем обычно. Именно поэтому Шейдеман приказал всем подчиненным ему управлениям не продавать крестьянам ни зерно, ни картофель. Эти бедняки все равно не смогут дать хорошей цены сейчас. А вот позднее пойдут на все, чтобы купить столь необходимый им семенной материал. Да и перекупщики, набегавшись по соседям и не получив нужного объема закупок, рано или поздно поднимут цены и придут к нему с поклоном, купив все, что он продаст.
И ничего, казалось, не произошло. Крестьяне, выслушав отказ, смиренно вернулись к себе, в свои нищие и грязные жилища, переживать свою беду самостоятельно. Поэтому тем неожиданней оказалось для Карл Карловича появление у стоящих на окраине амбаров толпы крестьян на подводах, с вилами и дубинками. Стоявшие на охране сторожа, Иван Кольцо и Ефим Себко, против полусотни мужиков ничего сделать не могли и сразу побежали с докладом в имение. Но пока они бегали, пока Карл Карлович собирался и созывал работников, толпа вскрыла амбары и увезла почти все семенное зерно. Так что разъяренный управляющий явился на место событий к шапочному разбору, ловить конский топот. Пришлось ему вызывать исправника. Но не успел тот добраться до Карловки, как в ночь на поле Варваровского управительства явилась воровать картофель толпа крестьян села Варваровки, и опять не менее полсотни человек, вооружённых вилами и палками.
Пока исправник пытался разобраться с кражей зерна, в которой, как выяснилось, участвовали крестьяне деревни Поповки, как те же крестьяне с мешками и повозкам снова появились с криками под Варваровским управительством, но были прогнаны управителем Тимошенко с собранными им экономическими рабочими.
Шейдеман уже и не знал, что предпринять. Исправник Старицкий, отправляясь с докладом в Полтаву, рассказал, что крестьяне наслушались агитаторов. Которых и к ответственности нельзя привлечь, поскольку они рассказывали о своих партийных программах, все в рамках разрешенного Государем. Только от темные селяне поняли это по-своему и, «боюсь, сие нововведение обернется большой бедой», закончил он свою речь.
— Буду молить начальство прислать на подмогу казачков или солдатиков, — добавил он.
Между тем события неслись галопом. В Мартыновском управительстве в ночь на тридцатое марта крестьяне, прогнав сторожей, забрали около семисот пудов экономического картофеля. Днем тридцатого марта бунтовщики явились на ста подводах на хутор Вакулиху и забрали на глазах всех служащих до двух тысяч пудов картофеля.
А первого числа в Карловку приехал помещик Роговский с семьей и просил временно приютить его.
— Чьто твориться, Карл Карлыч! Прямо последние дни наступають, — рассказывал он за обедом своим несколько необычным говором, неожиданно смягчая согласные в словах. — Ночью подожгли дом. Пока же мы со слугами его тушили, толпой вскрыли амбары и забрали все подьчистую. Весь картофель, все сено и зерно. И дом отстоять не удалось, посему пришлось искать вашего гостеприимства, — горевал помещик. — Было слышно, что господин исправник за войсками отправился? — с надеждой глядя на управителя, на которого ранее смотрел несколько свысока, спросил он.
— Отправился, но пока никаких результатов нет, — горестно вздохнув, ответил Шейдеман, запив печальное известие глотком хорошего «бордо».
— Жаль, жаль. Но я слышал, мой соседь, Фесенко, вы его знаете, отправил на имя его высокопревосходительства господина Сипягина телеграмму.
— Будем ждать, — развел руками управляющий. — Пока никаких сообщений из столицы не поступало. Остается только надеятся.
Неизвестно, что подействовало сильнее — доклады от властей, или тревожные телеграммы помещиков и обывателей. Но через три недели после начала беспорядков, к тому времени перекинувшихся, по слухам, не только на другие уезды Полтавской, но и на Харьковскую губернию, прибыли войска.
В Карловку прибыла полусотня казаков. А всего, как потом писали в газетах, для подавления беспорядков выделили девять батальонов пехоты, десять казачьих сотен и жандармский эскадрон. Для руководства ими приехали командующий Киевским округом генерал Драгомиров с министром внутренних дел и шефом жандармов Сипягиным. Полиция и армия обычно окружали восставшие деревни, после чего в них начиналась первичная экзекуция, сводившая к порке кнутом и изъятии награбленного. А затем самых виноватых арестовывали и этапировали в ближайшую тюрьму.
Однако в Поповке все пошло не так. Крестьяне, собравшись «миром», решили на сходе сопротивляться и не отдавать никого из своих на расправу. Поэтому появившихся у околицы казаков встретила толпа. Угрюмые крестьяне стояли стеной и не обращали внимания на увещевания сотника Листницкого. Когда же он приказал казакам двигаться вперед, толпа неожиданно ощетинилась вилами, кольями и косами.
— Прямо фаланга, — восхитился от неожиданности, усмиряя рвущегося от неожиданности коня, Евгений. — Казаки! Винтовки… готовь! — приказал он. Казаки, не успевшие тронуться с места, выровняли ряды и не спеша приготовились к стрельбе.
— Заряжай! Пли! — увидев, что крестьяне не реагируют на оружие, приказал Листницкий.
Залп получился дружным и прицельным, хотя сотник и не уточнял куда стрелять. Толпа на мгновение напомнила фигуру из игры «городки», в которую попало, вопреки правилам, сразу несколько бит. Потом раздались испуганные крики, смешавшиеся с воплями раненых и ревом бросившихся в атаку казаков. Испуганные крестьяне бросали импровизированное оружие и бежали куда глаза глядят. Казаки, обозленные сопротивлением, в азарте погони настигали их и секли нагайками, сбивали с ног лошадиными крупами, били ножнами шашек. Потом, ворвавшись в деревню, и разогнав крестьян по избам, раззадоренные казаки схватили несколько попавших под горячую руку крестьянок. Которых и изнасиловали прямо на улице. Причем несколько насиловали, а остальные, не слезая с коней, не давали мужикам подойти.
Листницкому с трудом удалось навести порядок, после чего приехавший с полусотней пристав с помощником арестовали пару уцелевших крестьян, участвовавших в грабежах.
Когда казаки уезжали, на окраине деревни, куда снесли убитых, стоял женский вой.
Российская Империя, Царское Село, апрель 1902 г.
— Хорошо, Екатерина, я довольна. Ступайте, — милостиво кивнув, Александра отпустила гофлектрису Шнейдер[10]доложившую ей о поведении и учебе девочек. Но на самом деле Александру Федоровну беспокоило совсем другое. Поэтому, как только Трина, как прозвали гофлектрису в Семье, вышла из кабинета, императрица резко встала и, с перекошенным готовой начаться истерикой лицом, подошла к иконостасу.
«Господи Боже, за что караешь меня? — перекрестившись, императрица опустилась на колени и остановившимся взглядом смотрела на старинную икону, изображающую Святую Троицу, мысленно читая молитву. Однако, посторонний наблюдатель заметил бы, что никакого облегчения эти нехитрые действия ей не принесли. Подойдя к столу, она машинально схватила лежавший на бумагах карандаш и сжала его, словно пытаясь раздавить.
«Нет, нет и нет. Не верю, что все дело в моей тетушке, — мысли текли по уже накатанной колее. — Но ее смерть и резкая перемена в поведении Ники… неужели все-таки он не любил меня, а лишь пытался использовать для того, чтобы втереться Грэнни[11] в доверие? И все его красивые слова, все, все… Но меняться он начала раньше. Незаметно для других, может быть. Только не от меня… И в постели, — она покраснела и потупилась, — стал вести себя иначе. Не сразу, но… и вообще последнее время ведет себя как сатир, — она опять покраснела, вспомнив принесенную Тутельс[12] историю с прачкой, — В Москве, во всяком случае вел. И скрывает от меня постоянно мысли и задумки, и уезжает куда-то инкогнито. Словно и не Ники, а кто-то посторонний, с его лицом и телом. Да и Иман, некогда любимый пес мужа, как-то странно на него реагировал. Словно почуял что-то чужое. А может…? Говорят, собаки и кошки могут чувствовать потустороннее… Неужели — доппельгангер?[13] — несмотря на полученное образование, а может и благодаря ему, Алиса была весьма суеверна. Суеверие и мистические настроения императрицы привели к тому, что у российского престола крутились всякие предсказатели и юродивые. — Надо бы как-то незаметно проверить… Но как… Филип! Только как, не выдавая моей догадки, заставить его проверить натуру Ники? — императрица слегка успокоилась, пытаясь придумать лучший способ, как использовать Филиппа Вашона для проверки своих догадок. Черногорские принцессы — Анастасия, герцогиня Лейхтенбергская и Милица, жена великого князя Павла, уверили императрицу, что он не колдун и не маг, а настоящий христианский целитель и провидец. Когда императрица вновь забеременела, в полном согласии с предсказаниями Вашона, он получил степень доктора медицины и чин действительного статского советника. Однако в предсказанный срок, родилась четвертая дочь, Анастасия. Француз объявил, что рождение девочки вместо мальчика, которого обещали звезды, доказывает необычность ее будущей судьбы, а двойная линия жизни на ладони — знак защиты и спасения от опасностей. Но императрица, несмотря на эти объяснения, несколько охладела к провидцу. Однако теперь она готова была от отчаяния воспользоваться любым, самым незначительным шансом.
В дверь, постучавшись, вошла камер-юнгфера.
— Государыня, к Вам — герцогиня Лейхтенбергская!
— Пусть войдет! — приказала Александра, подумав — «Это знак провидения! Сейчас я уговорю ее прислать мне милейшего Филиппа, а уж он-то найдет ответы на мучающие меня вопросы».
Китай, Ляодунский полуостров, Порт-Артур, май 1902 г.
Ясное весеннее утро неторопливо переходило в день. Солнце, поднимаясь над Порт-Артуром, все сильнее освещало город и окружающие его серые скалистые горы.
В порту и городе, несмотря на раннее время царило необычайное оживление. Впрочем, необычайным оно показалось бы какому-нибудь постороннему наблюдателю. Местные же жители, во-первых, за год уже привыкли к оживлению, царившему в городе и окрестностях после прибывшего сюда, в отдаленные от материковой России городки целого десанта государственных контролеров и жандармов. Во-вторых, сегодняшнее событие было настолько нерядовым, что практически весь город, а не только работники, военные инженеры и армейцы, поднялся с первыми петухами. Сегодня в город, задуманный и основанный как одна из главных баз флота, наконец-то возвращалась из Владивостока Тихоокеанская эскадра. Возвращалась, чтобы остаться здесь, как в главной базе новообразованного Тихоокеанского флота, включающего ныне Тихоокеанскую эскадру, Сибирскую флотилию и Крейсерский отряд. Последние два соединения продолжали базироваться на Владивосток, но подчиняться теперь должны были командованию флота, расположенному в Порт-Артуре.
Потому и спешили сейчас нарядно одетые горожане и даже вездесущие китайцы, японцы и корейцы к порту, в который вскоре должны были войти корабли.
Порт-Артур с моря казался очень негостеприимным и суровым. Взгляду с борта подходящего к городу корабля сначала открывался длинный горный хребет, круто обрывающийся в море. От огромных угрюмых желто-серых скал и ущелий, голых, лишенных даже зарослей кустарника, не говоря уже о деревьях, веяло тоской и холодом. Только поблескивающие на солнце стволы орудий несколько оживляли вид плоских вершин этих гор. Справа от прохода во внутреннюю гавань на отколовшемся от основного массива и остановившемся при падении в море скалистом утесе располагалась батарея, так и называвшаяся «Электрический утес», вооруженная мощными одиннадцатидюймовыми пушками (доставка которых из Либавы и установка на батареи потребовали немалых усилий). Оснащенная собственной электростанцией, питающей установленные электрические прожектора, что и послужило основанием для ее названия. Конечно, сейчас, в свете нарождающегося дня прожекторов видно не было, но стволы орудий, пусть укрытых за брустверами, ярко сияли под солнечными лучами.
— Видны как специально — для облегчения пристрелки, — проворчал, опуская бинокль, младший артиллерийский офицер «Ретвизана» Кетлинский.
— Нет смысла возмущаться, Казимир Филиппович, — ответил ему командир броненосца, капитан первого ранга Щенснович. — Нельсон утверждал, что пушка на берегу равна десяти на борту корабля. И видны они стали только сейчас. Когда мы почитай вплотную к берегу подошли. Я думаю, пока вы будете подходить и пристреливаться, вас изобьют настолько, что не до боя будет…
— Позвольте не согласиться, Эдуард Николаевич, — Кетлинский не удержался от спора, — эти слова были сказаны в эпоху, когда самым сильным оружием деревянного корабля были гладкоствольные орудия. В нашу эпоху, при наличии брони и мощных фугасных, а также осколочных и шрапнельных снарядов, это утверждение не совсем верно. Напомню, что под Кинбурном бронированные корабли спокойно бомбили город, несмотря на ответный огонь. Ныне же даже наш корабль сможет обстрелять вот такую хорошо видимую цель, держась на расстоянии, уменьшающем действенность ответного огня. Оттуда, например, — он указал на следующий за ними в кильватер «Севастополь».
— С той позиции батарею почти и не видно. Опасаюсь я, Казимир Филиппович, только одного… Что наш спор мы скоро сможем разрешить на практике, — ответил Щенснович. — Нисколько не удивлюсь, если в течение месяца японцы нам не объявят войну.
— Японцы — нам? — удивился вахтенный офицер Оленев. — Извините, господин капитан, но я не верю, что какая-то Япония может бросить вызов нам.
— Почему не может, Григорий Николаевич? — ответно удивился Кетлинский. — Здесь и сейчас они сильнее нас, даже если просто посчитать одни броненосные корабли. А потом им могут помочь их союзники — британцы. Недаром нас сразу направили сюда, без обычного захода в Кронштадт и Высочайшего смотра. И не только нас, как вам известно. Даже недавно вошедшие в строй «Палладу» и «Диану», кои уже в Порт-Артуре нас ждут. А теперь, после Высочайшего Манифеста об аннексии Северной Маньчжурии, ожидать можно всего.
— И я в этом полностью вас поддерживаю, Казимир Филиппович, — согласился командир «Ретвизана». — Одни азиаты ни за что не осмелились бы противостоять России. Но имея союзников в Европе…
— Эти коварные союзники могут помочь, а могут и нет. Полагаю, что японцы, при всей их азиатской сущности, не станут рисковать ради сомнительного удовольствия иметь таких союзников, — ответил Оленев и тут же, извинившись, вернулся к своим обязанностям, отдав приказание матросу, стоявшему за штурвалом.
Броненосец, вслед за идущим головным «Петропавловском», входил в гавань по недавно расчищенному, но пока еще узкому фарватеру.
А в гавани их уже ждали украшенные флагами расцвечивания крейсера «Алмаз», «Диана», «Паллада», «Дмитрий Донской» и «Адмирал Нахимов». Теперь Тихоокеанская эскадра собралась в гавани Порт-Артура почти в полном составе. Не хватало лишь приписанного к ней крейсера «Новик», которого затянувшиеся испытания задержали на Балтике до отправления русского отряда на коронацию Эдуарда. А еще — броненосного крейсера «Владимир Мономах», недавно ставшего стационером в Чемульпо.
Теперь русский флот на Тихом океане состоял из двух частей, базировавшихся на Порт-Артур и Владивосток. В Порт-Артуре стояла Тихоокеанская эскадра из пяти броненосцев: «Ретвизан», «Полтава», «Петропавловск», «Севастополь», «Пересвет»; броненосных крейсеров «Адмирал Нахимов», «Владимир Мономах», «Дмитрий Донской», трех бронепалубных крейсеров. А во Владивостоке — Крейсерская эскадра, включающая — броненосные крейсера «Рюрик», «Россия» и «Громобой» с приданным им бронепалубным крейсером «Варяг» и Сибирская флотилия из легких сил.
Считалось, что такое разделение русского флота заставит японцев также разделить силы. К тому же производить крейсерские операции на тихоокеанских маршрутах удобнее именно из Владивостока.
Российская Империя, Северная Маньчжурия, под Харбином, июнь 1902 г.
По равнинной местности, покрытой зарослями гаоляна, неторопливо двигалась, выбросив вперед и в стороны парные дозоры, колонна кавалерии. В середине которой, вслед за группой всадников в офицерских мундирах, пылило две арбы. Необычность колонне придавала неожиданное сочетание всадников, обмундированных в казачьи и армейские мундиры, да наличие нескольких странных тяжелых ружей с торчащими сверху кривыми магазинами у четверки конников. Впрочем, знатоки оружия сразу узнали бы в них творение датских гениев лейтенанта Шоубое и капитана Мадсена — ручной пулемет «Мадсен», названный в России ружьем-пулеметом. Это оружие недавно, всего два год назад, пошло в серийное производство на заводах этой фирмы. А внимательно приглядевшись к скачущему в центре колонны всаднику в генеральском мундире, многие узнали бы и генерал-губернатора недавно присоединенного к России Северного Манджурского Края, Алексея Николаевича Куропаткина. Рядом с ним, на породистом кавалерийском коне, ехал всадник в мундире драгунского ротмистра Приморского, короля датского Христиана Девятого, полка.
— … Значит, вы, Александр Иосифович, полагаете, что это оружие будет весьма необходимо? — заинтересованно разглядывая скачущего неподалеку «автоматчика»[14], спросил генерал-губернатор.
— Обязательно, ваше… хм, приношу извинения, Алексей Николаевич, — смущенно ответил, забывший о приказании «без чинов», офицер. — Ибо уже видел действие сих машин в боях против хунгузов[15]. В отличие от пулеметов «Максима» «мадсены», как вы сами изволите видеть, легки, всегда готовы к действию и позволяют открывать массированный огонь даже на скаку.
— Но ведь действительность этакого огня будет весьма невелика? Сколько напрасно выпущенных пуль, — покачал головой генерал-губернатор.
— Однако неожиданно мощный и скорый огонь небольшого отряда деморализующе действует на противника. Не хуже залпового огня роты, как минимум… Да и потери наносит, особенно по плотным порядкам, отнюдь на малые, — возразил ротмистр.
— Что же, я склонен вам верить, Александр Иосифович, — снисходительно согласился генерал. — И скоро мы прибудем?
— Еще не более получаса, Алексей Николаевич.
— Вот и хорошо, — обрадовался генерал. И улыбнувшись, добавил. — Стар я стал, Александр Иосифович, тяжко такую дорогу переносить… Эх, вот помнится в Туркестане с Кауфманом…
Пока Его Высокопревосходительство предавался беседам с «фронтовыми офицерами» и воспоминаниям, отряд неторопливо пересек очередную долинку и поднялся на взгорье, с которого уже стала видна и деревня. От обычных российских сел ее отличала довольно высокая насыпь с частоколом, окружающая не только дома, но и сравнительно большой выгон для скота. Ничего не поделаешь, набеги шаек местных бандитов быстро приучили переселенцев защищаться. Тем более, что на каждое поселение «от казны» выдавалось не менее дюжины «берданок» с сотней патронов на каждую. И если учесть, что в большинстве деревень пока оседали в основном отставные солдаты, еще не забывшие, что делать по любую сторону от ствола — хунхузам стало тяжеловато проводить свои набеги.
Вот и сейчас генерал-губернатор с отрядом отправились в Новоселово не просто из любопытства. На деревеньку новоселов уже несколько раз пытались напасть небольшие банды хунхузов, но получив отпор, поспешно удирали. Недавно же Новоселовку настигла новая беда — очень серьезная и организованная банда решила не просто ограбить русских, а заставить их платить постоянную дань. Но не на тех напали. Каким-то образом поселенцы выследили логово хунхузов и во внезапном нападении уничтожили большую часть банды. А заодно захватили главаря и нашли очень интересный труп его советника. Настолько интересный, что этим заинтересовался сам Куропаткин. Так как «советник» был, по донесению, не китайцем, а японцем…
А ведь сначала, когда его отстранили от должности, Алексей Николаевич, честно говоря, на Государя обиделся. Еще бы, его, боевого офицера, опытного полководца и заслуженного деятеля — и всего лишь в распоряжение министра. Этого выскочки, «момента» и ученого сухаря Редигера… Но затем Император удостоил его личной аудиенции и, объяснив, что нисколько не ревнует к его славе и не собирается ее преуменьшать, намекнул, что его ждет пост, на котором его туркестанский опыт будет весьма востребован. А войти в Историю человеком, который обустроил и привел к цивилизации для России новые дикие азиатские земли столь же почетно, как военным триумфатором. Еще тогда Куропаткин заподозрил, что речь идет о Маньчжурии и с присущей ему основательностью стал изучать все к сей теме относящееся. И не ошибся…
Деревня, в которую прибыл генерал-губернатор, отличалась прямо-таки армейским порядком, чистотой на улицах и справным видом жителей. Кроме изб поселенцев, уже стояла построенная за казенный счет школа, небольшое молитвенное здание и земская изба, с пристроенной к ней полуподвальной камерой и даже погребом, в котором, как выяснилось, на леднике хранилось тело неизвестного. Встретивший высоких гостей староста, пожилой, но крепкий крестьянин Федор Буйносов, четко рассказал о происшествии. Оказалось, что уничтожить банду крестьянам помог «Лешка-китаец». Невысокого роста, морщинистый, подвижный, он неплохо объяснялся на ломанном русском. И оказался не китайцем, а маньчжуром. Рассказав, что с этими бандитами он уже сталкивался и они ему «силино однака вредили», он столь же обстоятельно, под запись, рассказал о господине «Чи», который «однака не китайса, не манго, а настоясца японса есть».
Прибывший вместе с эскортом жандармский штаб-ротмистр Кулькин был весьма доволен как старостой, так и показаниями туземца. Поэтому, как только закончил следственные действия, ходатайствовал о поощрении их. С одной из арб сгрузили патроны, врученные взамен истраченных, а старосте и маньчжуру лично Куропаткин вручил по золотому империалу, а кроме того старосте достался маузеровский охотничий карабин с сотней патронов, а маньчжуру — новенький американский винчестер и полторы сотни патронов к нему. Везти тело шпиона с собой не стали, при жандарме был фотограф, который сделал снимки не только японца, но и взятого в плен главы хунхузов, и даже групповой снимок отличившихся крестьян.
Поездкой, позволившей отвлечься от канцелярских бумаг и проветрится, Алексей Николаевич остался весьма доволен. Тем более, что умело составленное донесение попало не только министру внутренних дел, но и было доложено Государю, изъявившему свое благоволение умелым действиям губернатора и переселенцев.
Из газет:
«Московскiя вѣдомости». 22.06.1902 г.
«Петербургскiя вѣдомости». 22.06.1902 г.
«Московскiя вѣдомости». 22.06.1902 г.
«Московскiя вѣдомости». 02.07.1902 г.
[1] Слова герцога из фильма «Тот самый Мюнхгаузен»: «Война — это не покер. Ее нельзя объявлять, когда вздумается»
[2]Начало подлинной записи из дневника Николая II за 27 декабря 1901 г.
[3] Stern board, captain! — Задний ход, капитан, англ.
А propos — кстати, фр.
К «гаффам» флот причислял все неуместные остроты, плоские шутки или бестактные неловкости (В. Пикуль)
C'est trop — Это слишком(фр.)
[4]См. статью В.В. Моисеева «Петр I и борьба с коррупцией». «После того, как сибирский губернатор князь Гагарин был изобличен в коррупции, по приказу Петра I он был повешен при всем истеблишменте»
[5] Тет — а — тет — наедине, с глазу на глаз, фр.
[6] Вдовствующая императрица Мария Федоровна, мать Николая Прозвище — Гневная, в семье — Минни
[7] Великий князь Михаил Александрович — младший брат, до рождения сына у Николая 2 — наследник. Прозвище — Мишкин
[8] Великий князь Павел Александрович — командовал в то время 1-й гвардейской кавалерийской дивизией
[9] Речь идет об Эйфелевой башне. Ее считали портящей облик города и планировали снести
[10] Екатерина (Трина) Адольфовна Шнейдер, гофлектрисса императрицы, которая часто выступала в роли наставницы ее дочерей
[11] Прозвище английской королевы Виктории, используемое в семье Романовых
[12] Мария (Тюдельс/Тутельс) Густавовна Тутельберг, камер-юнгфера императрицы
[13]Двойник человека, либо оборотень, повторяющий облик и характер человека, но с самой злой «темной» стороны
[14]Так иногда называли пулеметчиков в Российской Императорской армии, еще до применения этого термина Федоровым к своему оружию
[15]Хунхузы, хунгузы, хунхуцзы, по-китайски — «краснобородые» — китайские разбойники в Маньчжурии
Дневник императора Николая II
22 июня 1902 г. Суббота. Чудный летний день. … Утром у меня состоялось совещание по японскому вопросу; решено не начинать самим.[2]
Япония, Токио, конец июня-июль 1902 г.
После вручения российским послом меморандума о аннексии Маньчжурии «ввиду враждебных действий китайского правительства во время восстания «боксеров», а также в «качестве компенсации невыплаченных кредитов», в Токио началась бурная деятельность. Сейчас же было созвано заседание правительства и «генро» (члены высшего неформального совета). Оно затянулось до поздней ночи и решило не начинать войны, ввиду неполной готовности вооруженных сил. Адмирал Ямамото[3] напомнил, что броненосец «Микаса» только недавно прибыл из Англии, куда в то же время отосланы на коронацию Эдуарда VII крейсера — броненосный «Асама» и бронепалубный «Такасаго». А маршал Ойяма — что развертывание армии еще не закончено, не говоря уже об обучении. Споры были бурными и решение ждать развития событий прошло небольшим преимуществом голосов сторонников лучшей подготовки. Но именно их мнение оказалось весомым, так как они представляли армию и флот, выступившие единым фронтом. Кроме того, все участники понимали, что на помощь союзника, завязнувшего в своей войне, надежды мало. А на китайцев, с которыми Япония недавно разделалась в два счета — тем более. Самое большее, что от них следует ждать, это бумажные протесты, заметил министр иностранных дел барон Комура. Но все же одним из пунктов принятого решения предусматривалась возможность привлечь к сотрудничеству Юань Шикая и через него обеспечить участие в боевых действиях против русских китайских войск. «Пользы от них маловато, но часть русских сил они на время отвлекут», — заметил Ойяма. Еще одним пунктом шло предложение обменять признание русской аннексии Северной Маньчжурии на признание «особых прав Японии на Корею».
Представители флота добились также разрешения на переговоры о покупке как минимум двух броненосцев у англичан и двух-трех крейсеров у Китая.
Однако в начале июня в присутствии императора объединенное совещание «генро», правительства и высшего военного командования собралось второй раз. Появились сведения о намерениях русских резко усилить к началу следующего года флот и армию на Дальнем Востоке. А кроме того, со следующего же года русские должны были начать программу массового переселения крестьян на маньчжурские земли. Еще была присланная посланником в Санкт-Петербурге телеграмма, что министр Ламсдорф отказался даже обсуждать возможность изменения соглашения по Корее. В присланной Курино телеграмме отмечалось, что Ламсдорф сказал буквально следующее: «Никогда Россия не откажется от своих прав в Корее». Совещание предложило ускорить подготовку к войне, проведя дополнительный призыв военнообязанных этого года и добавив в Постоянную эскадру флота еще несколько кораблей.
Впечатление от этой телеграммы усиливалось полученными из Порт-Артура известиями, что в течение ближайших дней в Чемульпо отправляется отряд русских кораблей, включающий один или два крейсера, канонерскую лодку, пару миноносцев и транспортное судно с десантом из пехоты и казаков, усиленных взводом полевых орудий.
После дебатов было решено отправить к Чемульпо отряд крейсеров и транспортов с десантом силой до батальона с артиллерией. Командовать отрядом должен был вице-адмирал Хидака Сонокадзе. Адмирал Сонокадзе считался одним из перспективных командиров, готовых к любым неожиданностям. Командующий уже второй год Постоянной эскадрой флота, соединением, включающим активно плавающие корабли, готовящие личный состав, адмирал Цунада должен был сдать ему эскадру к концу года.
Через несколько дней отряд стоял наготове в Сасебо. Команды боевых кораблей были пополнены почти до штата военного времени, а на два транспортных судна погрузили целый батальон гвардейской пехоты, батарею легких горных пушек и взвод кавалерии. Командиром сухопутной части отряда назначили майора Араки. Отряд должен был следить за действиями русских в Корее, а также, учитывая имеющиеся соглашения, высадить на берег ровно столько же сил, сколько их будет высажено русскими.
Корабли, выделенные в этот отряд, провели одно совместное учение. Команды кораблей пополнили до штата военного времени. Затем они встали в гавани в готовности к плаванию не позднее чем через двенадцать часов после получения сигнала. Однако русские отчего-то не торопились и поэтому командованию пришлось отдать приказ понизить готовность до обычной. Но резервистов из экипажей не отпустили, да и транспортные суда разгружать не стали.
Получив, наконец, в начале июля сообщение о выходе русских из Порт-Артура, отряд, после небольшой подготовки, отправился в Чемульпо, навстречу заходящему солнцу.
Корея, Чемульпо, июль 1902 г.
Капитан второго ранга Эбергард, временно исполняющий должность командира броненосного крейсера «Адмирал Нахимов», опустил бинокль с таким кислым выражением лица, что стоящие на мостике предпочли отвернуться. Настроение «Двужильного», а Андрея Августовича наградили таким прозвищем флотские остряки за то, что он числился командиром одновременно двух кораблей — канонерки и крейсера, явно катилось «к шторму». Но, если честно признаться, большинство из офицеров крейсера и недавно вышедшей в море, а до того стоявшей вместе с крейсером на рейде, канонерской лодки «Манджур», имели такое же настроение. По слухам, ходившим в Порт-Артуре, в город должен был прибыть сам Государь-Император. Наверняка будет Высочайший смотр, обязательно — праздничные балы, возможность попасть на глаза Его Императорскому Величеству… А их, словно штрафованных первого разряда, загнали сюда, в эту дыру, торчать на рейде и караулить неизвестно зачем пригнанный сюда пароход, с сотней казаков и полуротой стрелков на борту. Все развлечения — сойти раз в сутки на берег. Но что делать в азиатском городишке, с населением ровно вдвое меньшем чем в Порт-Артуре и не способном похвастаться даже парой зданий европейской архитектуры? Смотреть на узкоглазых азиатов или посещать местный бордель с теми же азиатками? К тому же командир отчего-то неохотно давал разрешения на прогулки по берегу. Так что оставалось смотреть на стоящие в гавани стационеры других наций. Надо, однако, признать, что посмотреть было на что. Открытый девятнадцать лет назад для иностранцев порт, с удобной гаванью и расположенный неподалеку от столицы, привлекал не только иностранные торговые суда. На рейде Чемульпо сосредоточились стационеры всех уважающих себя военно-морских держав, имеющие какие-либо, даже самые незначительные, интересы на Дальнем Востоке. Особенно сейчас, когда русские своим неожиданным шагом по аннексии китайской территории резко изменили всю ситуацию в регионе.
Так что кроме двух русских кораблей в гавани стояли крейсера — английский бронепалубный «Бленхейм», французский колониальный крейсер «д’Эстре», немецкий новейший броненосный «Фюрст Бисмарк», японский «Чиода», американский «Нью Орлеан», итальянский «Эльба» и даже австрийский «Асперн», всего два года назад вступивший в строй. И к тому же неведомо как забредший сюда, единственный у испанцев, бронепалубный крейсер «Рио де Ла-Плата», который бросил якорь рядом с французским кораблем.
— Почти как на рейде Портсмута сейчас, только масштаб поменьше, — негромко пошутил мичман Воеводский, куривший на палубе. Его услышал только сосед, тоже мичман, Волков.
— Это точно, Аркадий, у нас даже своя почти коронованная особа есть, — ответил он и, усмехнувшись, оглянулся на мостик, на правом крыле которого стоял старший офицер великий князь Кирилл, еще более хмурый, чем командир. — Неопохмеленная только, — добавил он еще тише.
— Гавриил, фу…. Не Державин ты, ну и не подражай, — ответил Воеводский. — Лучше скажи мне, что тут потеряли испанцы?
— О, мой друг, это тайна, покрытая мраком, — громко, на грани приличий, рассмеялся Волков. — Вчера разговаривал с их лейтенантом, так он признался, что они все в полном недоумении. Поговаривают, что какая-то из великих держав дала нехилую взятку их морскому министру и после ремонта в Тулоне они отправились на Тихий океан. Видимо, кто-то хотел позлить американцев…
— Не верю, — засмеялся в ответ Аркадий. — Американцам, после той войны, эти испанцы и всем их флотом не страшны. Всем одним броненосцем и крейсером с парой миноносцев. Что-то скрывал твой собеседник, а ты и поверил.
— Верь, не верь…, - Гавриил неожиданно прервался. — Смотри-ка, кто-то спешит на полной скорости сюда, в гавань. Дымит… И на мостике какое-то шевеление…
Действительно, на мостике появилось еще несколько матросов и минер, после чего командир и старший офицер разошлись в разные стороны. Не успел Аркадий что-то ответить, как к ним подбежал вестовой.
— Вашбродь, так что — приказано к бою и походу приготовиться, — вытянувшись во фрунт, сообщил он.
— Вольно, Вилкаискас. Ступай. Ну вот, и скука наша закончилась, — бросая папиросу под обрез, заметил Воеводский. — К бою… Неужели с испанцами? — подмигнул он Волкову. Но тот шутки не принял и ответил серьезно.
— Как бы с япошками столкнуться не пришлось. А они равными силами не полезут. Так что, брат Андрюха, пойдем-ка в чистое переоденемся. Встретим бой как полагается…
«Манджур» еще спешил вернуться на рейд, когда на русском крейсере, до того стоявшем, к недоумению многих наблюдателей, в получасовой готовности к выходу, уже подняли пары до марки. Практически одновременно с ним начали поднимать пары на «Чиоде». Но так как в отличие от русских, японцы находились в обычном режиме стоянки, когда «Адмирал Нахимов» дал малый ход, на японском крейсере еще вовсю прогревали котлы.
А русские тем временем, распугивая плавающую в гавани мелочь, стремительно набирали ход и шли навстречу своей канонерке, ко входу на рейд. В результате русский крейсер и авангард японской эскадры, оказались у границы территориальных вод Кореи почти одновременно. Японский отряд состоял из авизо «Мияко», броненосного крейсера «Адзума», бронепалубных крейсеров «Идзуми», «Нанива», судов «Отару-мару» и «Дайрен-мару» и замыкающего — крейсера «Такачихо». При этом идущие одной кильватерной колонной японские корабли имели скорость не более семи узлов, чтобы не оторваться от идущих в конце колонны транспортов. Зато русский броненосный крейсер шел на почти вдвое большей скорости и мог, при необходимости, практически немедленно начать разгоняться до полного хода. Так что корабль успел преградить путь японской колонне, вынужденной отвернуть во избежание столкновения. Поскольку фарватер в этом месте был сравнительно узок, японцам пришлось маневрировать весьма осторожно. Но даже при этом им с большим трудом удалось избежать столкновения идущего первым авизо «Мияко» и броненосного крейсера «Адзума». Сам же японский строй, как поэтично заметил впоследствии один из японских офицеров, стал напоминать след от струи испуганного пьяного быка, убегающего от погонщика. Причем часть кораблей вынужденно развернулась к русскому кораблю почти кормой. Русский же крейсер, продолжая маневр, развернулся к японской колонне бортом, что позволяло задействовать всю артиллерию.
На мостике «Адзума» царило полное недоумение. Присланное по радио и сейчас подтвержденное набором флагов по международному коду сообщение от окончательно обнаглевших русских содержало неслыханно наглое требование о разрешении входа в Чемульпо только для авизо и транспортов. При этом в радиограмме русские ссылались на соглашение по Корее, которое, собственно говоря, относилось к сухопутным силам. А если еще добавить, что весь предыдущий день вокруг отряда крейсировали чьи-то миноносцы, по силуэту определенные как русские. И еще — открытые порты и развернутые по-боевому башни русского броненосного крейсера… Ситуация становилась вообще непредсказуемой, особенно с учетом того, что японский адмирал приказал на всякий случай зарядить орудия. Расчеты же противоминной артиллерии японских крейсеров всю ночь провели в готовности к отражению так и не случившейся минной атаки. Поэтому у кого из японских комендоров сдали нервы, сказать было практически невозможно. Хотя командиры идущего первым «Мияко» и мателота[4] флагмана — бронепалубного крейсера «Идзуми», позднее клятвенно заверяли, что их орудия молчали. И им можно поверить, так как команды этих кораблей, взятых из состава Постоянной эскадры, были неплохо вымуштрованы. Чего нельзя было сказать об экипажах, поспешно снаряженных в поход «Адзумы», «Такачихо» и «Нанивы».
Однако факт есть факт. На виду у заинтересованных происходящими событиями международных наблюдателей у борта русского корабля взвилось сразу несколько видимых издалека водяных столбов от разрывов снарядов. А на борту некоторых японских кораблей наблюдатели снова засекли вспышки выстрелов. Русские, похоже, были готовы к такому развитию событий, так как ответили уже на второй залп японцев сразу из всех стволов. Русский крейсер, стрелявший из устаревших орудий, скрылся в дыму, а наблюдатели со всех стационеров перевели свои бинокли на японские корабли…
Бой еще только начинался, а русский пароход «Ангарск» уже ошвартовался у причала. С него начали выгружать войска. В первую очередь выгрузили две небольшие горные пушки, затем казаков с лошадьми. Несколько казаков сразу же бросились к почтовому отделению, а остальные вместе со стрелками заняли оборону у орудий. Дождавшись же конца боя, еще до подхода уцелевших японских транспортов с войсками, русские погрузили на несколько пригнанных из города арб выгруженные с судов ящики с каким-то имуществом. Расчеты вернули орудия в походное положение, повели лошадей… И русский отряд ушел в Сеул, откуда потом неторопливо двинулся навстречу казачьим разъездам бригады Мищенко.
Корея, бухта Чемульпо, июль 1902 г.
У кого на кораблях японской эскадры сдали нервы, выяснить позднее достоверно так и не удалось. Но заинтересованные происходящими событиями международные наблюдатели видели, как рядом с русским крейсером выросло сразу несколько видимых издалека водяных столбов от разрывов снарядов. Причем японцы продолжили обстрел крейсера сразу с нескольких кораблей. Русские, очевидно, были наготове и ответили уже на второй залп японцев сразу из всех стволов. Расстояние между противниками не превышало двенадцати кабельтов и как ни странно, несмотря на отсутствие пристрелки, русские попали сразу несколькими снарядами. Что впоследствии дало повод английским и японским обозревателям, с учетом всех обстоятельств боя, обвинять русских в провокации. На что русские либо гордо отмалчивались, либо напоминали, что первыми выстрелили все же японцы. И что хорошая выучка тогдашних комендоров «Нахимова» известна всему флоту.
Русский крейсер, стрелявший из устаревших орудий, скрылся в дыму, а его снаряды, тем временем донеслись до цели. Шесть восьмидюймовых и пять шестидюймовых снарядов подняли фонтаны воды, либо взорвались, попав в цель. Один восьмидюймовый снаряд влетел в незащищенную носовую часть «Адзумы», проделав дырку точно на ватерлинии и взорвавшись внутри. Еще один грохнулся рядом, обдав крейсер фонтаном воды, так и не взорвавшись. Больше повезло русской шестидюймовке, чей фугасный снаряд рванул в районе мостика японского флагмана, отправив в лазарет большинство стоящих там офицеров. Идущему мателотом «Идзуми» повезло еще меньше. Восьмидюймовый снаряд пробил бронепалубу и, изменив из-за этого траекторию, взорвался уже в котельном отделении. Разнеся один из котлов и убив всех находившихся там кочегаров. Сквозь пробоину внутрь хлынула вода и крейсер вынужден был выйти из строя, из-за чего русский корабль оказался частично прикрыт от его артиллерии корпусом «Нанивы». Еще один шестидюймовый снаряд угодил в трубу к «Идзуми», но не взорвался. Проделав аккуратную дыру, снаряд улетел в море и затонул.
Однако даже после повреждения «Идзуми», у японцев оставалось преимущество в артиллерии. По русскому кораблю вело огонь как минимум три двадцатишестисантиметровых и четыре восьмидюймовых орудия, не считая не менее чем десятка шестидюймовых скорострелок…
Однако командир русского крейсера, изобретательно использовал неразбериху, вызванную ранением японского адмирала, и, маневрируя, продолжил бой. Несмотря на маневр, сбивший наводку японским комендорам, в корабль все же попал один восьмидюймовый, три снаряда шестидюймового и три — трехдюймового калибров. Несколько матросов упали, убитые или раненые, замолчало одно из шестидюймовых орудий стреляющего правого борта. Разгорался пожар, полыхали шлюпки, висевшие ближе к корме. Однако дым не закрыл обзор ни кормовой, ни бортовой установкам главного калибра и русские продолжали стрельбу. Пусть и не со столь выдающимися результатами, как при первом залпе. Один шестидюймовый снаряд дополнительно разнес нос «Адзумы», еще один, уже восьмидюймовый, взорвался точно на борту «Отару-мару», убив с дюжину глазевший на бой пехотинцев и моряков, переранив не меньше полусотни и повредив трубу парохода. Из-за чего тот совсем потерял ход. Чтобы избежать столкновения, идущий за ним «Такачихо» резко сбросил пары и развернулся влево. Впрочем, это помогло его комендорам нанести прицельный удар по идущему контркурсом относительно «колонны» японцев русскому кораблю. Тяжелые двадцатишестисантиметровые снаряды чудом, уж слишком неудачной платформой для таких орудий были сравнительно небольшие крейсера, попали в незащищенный нос практически у уреза воды и взорвались, вынеся часть обшивки. В пробоину хлынуло море, заставив Эбергарда от неожиданности приказать сбросить ход. Потом, когда пробоина была более-менее заделана, крейсер, идущий вдоль японского строя и обменивавшийся с ними огненными гостинцами, снова набрал примерно десять узлов. К этому времени «Чиода» успел набрать скорость и встретиться с идущей в гавань русской канонерской лодкой. «Манджур» попытался преградить путь японцам, не открывая огня, так как они находились в территориальных водах нейтрального порта. В свою очередь японцы пытались протаранить русский корабль, уступающий им в скорости и водоизмещении. Но русские неимоверным маневром сумели перевести прямое столкновение в скользящий удар. От которого, однако, «Чиода», имеющий бронепояс, пострадал намного меньше. Но разозленные японцы, игнорируя все правила, выпустили очередь из картечницы Гатлинга, убив двоих и ранив пятерых русских, включая старшего офицера Фердинанда Радена, командовавшего лодкой в бою. «Манджур», теряя ход, устремился к берегу, а «Чиода», несмотря на повреждения, рванула на помощь избиваемому отряду адмирала Хидака. Как раз в этот момент два восьмидюймовых снаряда с «Нахимова» попали в «Наниву». Небольшому, перегруженному оборудованием и вооружением, слабо защищенному бронепалубному крейсеру этого хватило. Что взорвалось — заряды к орудиями или котлы, осталось неизвестным, но корабль, разломившись пополам, словно от пинка великана, стремительно погрузился в воду. Кроме того, еще один русский шестидюймовый снаряд попал в кормовое орудие авизо «Мияко», не взорвавшись, но снеся пушку с частью расчета в море. Андрей Августович развернул корабль, на котором уже были выведены из строя две восьмидюймовки стреляющего борта (все же два с половиной дюйма брони щитов этих орудий плохо защищают от снарядов, даже шести и трех дюймовых), и четыре шестидюймовых орудия, другим бортом. Намереваясь, отстрелявшись, вернутся на рейд. Но тут навстречу ему выскочил, как черт из табакерки, «Чиода», стреляя из своих стодвадцатимиллиметровок, словно из новомодных пулеметов, и стремясь протаранить или поразить «Нахимова» торпедой. Однако старый русский крейсер, пусть и израненный, еще не растерял свои клыки, и японец получил несколько попаданий шестидюймовок. Но, несмотря на это, успел выпустить торпеду. Которая, рванув снова в носовой части корпуса, проделала в нем дополнительно огромную дыру, в которую устремилась морская вода… На этом успехи русских фактически закончились. Если не считать того, что сильно поврежденный «Чиода» все же перевернулся и затонул.
Потеряв больше полусотни человек, в том числе тяжелораненого Великого Князя Кирилла, часть артиллерии и не имея возможности дать ход, из-за чего его отсекли от порта крейсера «Адзума» и смевший проскочить ему на помощь «Такачихо», русский крейсер, неторопливо отстреливаясь и двигаясь по инерции, приткнулся к берегу острова Идольми.
Как только «Нахимов» застыл у берега, японцы попытались еще раз обстрелять его, но получили ответный залп из всех уцелевших орудий. К тому же японские сигнальщики заметили, что на рейде один за другим снимаются с якорей немецкий, австрийский, испанский и французский крейсера, несущие сигналы «Прекратить огонь». Командиры японских кораблей приказали задробить стрельбу.
После этого «Адзума» и «Идзуми», развернувшись, устремились в море, видимо собираясь идти в японские порты на ремонт. И только «Такачихо», в который попали всего несколько шестидюймовых снарядов, не нанесших серьезных повреждений, и транспорты пошли прежним курсом к причалам Чемульпо.
Война, о неизбежности которой говорили уже давно, началась.
Китай, Ляодунский полуостров, Порт-Артур, июль 1902 г.
Надо признать, что Порт-Артур Николаю понравился. Даже Старый, китайский город, чем-то похожий на поселения его времени, но в тоже время чисто азиатский. Город понравился, а вот местные начальники — нисколько. Пришлось даже отходить одного из них попавшей под руку указкой, разрушив соблюдавшийся до того образ «простого гвардейского полковника Михайлова». Слухи, конечно, как докладывал жандармский ротмистр Микеладзе, ходили и даже дошли до японских шпионов. Но слухи слухами, а открытое их подтверждение… Но Николай просто не выдержал, узнав, что вопреки его личным указаниям практически ничего не сделано для обороны перешейка. Причем часть выделенных на это денег уже исчезла. Вот напряженные нервы и сдали. Но, пожалуй, оно и к лучшему. Теперь, после Чемульпо, хранить инкогнито необходимости не стало. Отделаться же от церемоний все равно не удалось бы, поэтому, потратив день на Высочайшую встречу и Смотр эскадры, он занялся делом. В первую очередь — той лавиной, что стронул с места бой неподалеку от корейского порта…
Героический «Нахимов» продержался против четырех противников в течение двух часов и, лишь получив не менее десяти попаданий крупнокалиберных снарядов, торпеду в нос, весь избитый огнем скорострельной артиллерии, горящий, приткнулся к берегу у острова Идольми. Японцы потеряли избитые артиллерийским огнем и затонувшие, после попадания нескольких восьмидюймовых снарядов, крейсера «Нанива» и «Чиода». Сильно повреждены как минимум все остальные, участвовавшие в сражении, корабли. По результату, несмотря на потерю двух русских кораблей, выигрыш все же остался, по мнению Николая, за нашими. Заодно подтвердилось, если верить донесениям, его мнение, что корабли должны быть вооружены единым крупным калибром, способным пробивать броню противника. Да и пристреливаться, имея один калибр, проще. С уже заложенными броненосцами и крейсерами надо бы что-нибудь придумать. Но это уже на будущее, а пока надо было решать текущие задачи… «довлеет дневи злоба его»…
Получив первые же донесения о бое, он сразу приказал отправить необходимые указания в министерство иностранных дел и, напрямую, минуя министра, Извольскому[5] в Токио. Кроме того, особо важные телеграммы ушли премьер-министру, военному министру и министру финансов, а также управляющему морским министерством. Теперь оставалось только ждать. Средиземноморская эскадра под командованием Чухнина, должна уже была получить нужный приказ и идти через Суэцкий канал. Тем более, что в портах Средиземноморья, «совершенно случайно», оказались или окажутся почти все боеспособные эскадренные броненосцы Балтийского флота. Он иронично усмехнулся, вспомнив, как сложно было организовать эту «случайность». Пожалуй, измыслить «потешный бой» под Нарвой было намного легче. Броненосцы «Александр II» и «Николай I» состояли в официальном составе Средиземноморской эскадры и готовились к «переходу в Кронштадт». «Сисой Великий» стоял на ремонте и переборке машин в Неаполе, причем работы как раз заканчивались в конце июня. «Двенадцать Апостолов» и «Ростислав» «шли на смену» с Балтики в Средиземноморье и сейчас должны были выходить из одного из испанских портов. А потом, в Красном море, собравшись в полном составе, эскадра будет официально поименована Второй Тихоокеанской и отправится на усиление здешнего флота. Пусть соотношение сил сейчас было благоприятное для русских, не зря он и старался понемногу, чтобы не насторожить соперников, переводить корабли с Балтики на Дальний Восток, но оно могло измениться в любой момент. Тем более, что японцы имели шесть броненосцев и три броненосных крейсера против русских пяти броненосцев и пяти броненосных крейсеров.
В целом ситуация складывалась примерно так, как Николай обговаривал в свое время с Сандро. Англия, Германия, Северо-Американские Штаты, Япония, Австрия и даже Италия с Испанией предъявили протест против аннексии. Франция промолчала, как из-за союзного договора, так из-за очередной смены правительства. Но посол ее все же в разговоре с Ламсдорфом заметил, что французы надеются сохранить прежний уровень взаимодействия союзников в Европе. Заволновались французы, похоже что-то разнюхав о переговорах с немцами. Но по всему выходило, что конкретных сведений о русско-германских переговорах ни у кого не было, лишь отдельные намеки.
Не успели паникеры, возглавляемые великим князем Владимиром, Ламсдорфом и Куропаткиным впасть в полное расстройство чувств, как Германия объявила о расширении арендной области Циндао и даже усилила флот на Тихом океане присланной в Циндао эскадрой броненосцев типа «Вёрт». Англия ответила расширением территории около Гонконга и дополнительным усилением флота на Дальнем Востоке. Эти и ограничилась, так как британцы занимались очередным решающим наступлением на буров и ловлей двух оставшихся (из шести) бурских крейсеров-купцов[6]. Поэтому все увеличение флота ограничилось посылкой пяти броненосцев типа «Канопус». Три из которых уже в Вейхайвее, остальные скоро должны были подойти. Они заменяли, как писали газеты, базирующиеся на Сингапур и сейчас занятые проводкой конвоев вместе с крейсерами «Центурионы». Так сильно напугали англичан буры, потопив каким-то чудом крейсер «Рингарума» из отряда Австралийской Станции прямо у берегов Австралии… Остальные же страны, включая очень недовольных нарушением предложенного ими правила «открытых дверей» американцев, ограничились посылкой в район одного-двух крейсеров, для обозначения своей заинтересованности и демонстрации флага. Этим, несмотря на опасения паникеров, ждавших новой общеевропейской коалиции и очередной «Крымской» войны, все и закончилось.
Китайцы, вполне ожидаемо, также ограничились протестом и даже отвели, вопреки подстрекательствам японцев, из Маньчжурии свои войска. Только японцы продолжали упорно настаивать либо на отмене аннексии, либо на признании в обмен особых прав для них в Корее, с последующей ее аннексией хотя бы по тридцать восьмую параллель. На что тот же Ламсдорф заметил, что: — Дай этим хитрецам кусочек, они потом все проглотят и не подавятся.
Поэтому переговоры Петербурге шли неторопливо, с целью просто потянуть время и обмануть японцев. Вот последнее явно не удалось, хитрые узкоглазые азиаты что-то заподозрили и начали развертывание флота под предлогом маневров. Но и наш флот, пусть и уступающий в силе, к войне готов. Даже команды пополнили, причем опытными моряками из Черноморского флота.
Размышляя о сложившейся ситуации, Николай машинально достал из стоящей на столе шкатулки папиросу и закурил. Хотелось, как бывало уже неоднократно, выпить. И не стопку, две, а по-настоящему, как в свое время на «всепьянейшем соборе». С друзьями, шутками и настоящим, ничем и никем не ограниченным весельем. Но он одернул себя, напомнив, что таких друзей у него сейчас нет, и усилием воли подавил желание кликнуть Прошку и потребовать водки.
Затянувшись несколько раз и подумав, что все-же трубка куда лучше, он встал и сделал пару шагов по маленькой комнатке. Домик, снятый Чемадуровым, нравился Николаю все больше, напоминая его жилище в той жизни. Небольшой, стоящий на границе Старого и Нового городков, он настолько пришелся царю по душе, что Николай категорически отказался переселяться во дворец наместника. Даже несмотря на сетования жандармов, что в этом месте, да еще и при близости борделя, охрану Его Величества организовать почти невозможно. Но он уперся, и Микеладзе справился.
Вспомнив о наместнике, Николай тут же подумал о вакантной пока должности командующего флотом. Алексеев, насколько он мог судить по увиденному, на нее не подходил. Безынициативен, на кораблях не бывает, методы управления чисто бумажные. Нет, такой командующий в мирное время сгодится, а в военное — погубит флот.
«Макарова бы назначить, но старшинства не хватает. И так за Чухнина на меня многие обиделись. Рожественский? На месте, в штабе флота наводит порядок. Остается либо командовать самому, либо перемещать Гильтебрандта, а сие место, на корабли — Макарова, — он замер, не дойдя шага до стола. — А что, идея неплоха. Пока покомандую всем сам, а тем временем будет ясно, кто как справляется. И тогда… Родственничков надолго без присмотра тоже не оставишь, несмотря на всю важность здешних дел для Империи».
Япония, о. Кюсю, г. Сасебо, июль 1902 г.
«Все-таки Япония — очень небольшая страна, — вчера сам Ито Сукэюки и сидящий напротив вице-адмирал Ямамото успели побывать на заседании правительства, посвященному объявлению войны, далее сели на поезд, затем сменили его на скоростной авизо. Снова поезд и сегодня они уже на острове Кюсю, в военно-морской базе Сасебо. — Интересно, сколько добирался российский Император, чтобы попасть в Рёдзюн(Порт-Артур)? Месяц? Полтора?» — Ито невольно перевел взгляд на сидевшего напротив Гомбей. — Железная дорога у русских еще не работает в полную силу, а это значит, что они надеются на морские перевозки, — вспомнил он один из выводов, прозвучавших вчера. — Вот это надо будет обязательно донести на совете, чтобы дошло до всех без исключений… да, у Империи сейчас единственная надежда — на флот. Это надо вбить в голову самому последнему матросу. А мы — не совсем готовы. Хотя самураю и не пристало жаловаться на остроту меча, но…»
— Ито-сан, — неожиданно вышел из задумчивости Ямамото. — Вы уверены, что Того справится? Росскэ — не японцы, — он замолчал, предоставив собеседнику мысленно продолжить за него «но и не китайцы», и терпеливо дожидаясь ответа. Несколько секунд молчал и Ито, перебирая в памяти и анализируя неожиданно всплывшие подробности боя у Дзинсэн (Чемульпо).
«Один русский бронированный крейсер, причем изрядно устаревший, и одна канонерская лодка против четырех, а по факту — пяти, японских крейсеров. Тоже не самых новых, но более современных. Русские нисколько не испугались этого соотношения сил и вступили в бой, как настоящие самураи. Кто первым открыл огонь, сейчас уже точно не установить, но все наблюдатели обвиняют японцев. Очень печально и неприятно для Японии. Но русские шли с орудиями главного калибра, развернутыми по-боевому, и открытыми портами среднекалиберной артиллерии, значит тоже были готовы ко всему. Но как это доказать теперь, после сообщения газет всего мира? А русские показали свою готовность, выведя из строя первым залпом все командование отрядом. Бака[7] столпились на мостике и глазели на русских, словно на представление в театре Кабуки. Из-за этого русские получили преимущество в начале боя. И изрядно им воспользовались, пусть в итоге их это и не спасло. Попадание в «Адзуму», попадание в «Идзуми». Затем поворот нестреляющим бортом (которого в действительности не было, но адмирал судит по донесениям) и еще один залп, пока наши бака бестолково палили по маневрирующему кораблю. Попадание в «Нанива». «Чиода» же пытается обойти, на самом деле, понятно, что таранить, русскую канонерку, которая неожиданно удачно маневрирует. Огня никто не открывает, нейтральный порт и нейтральные воды (о стрельбе японского расчета с «Чиода», заставившем старшего среди стационеров капитана цур зее Карла Фридриха поднять сигнал «Прекратить огонь» и, объявив боевую тревогу, начать выбирать якоря, в донесении умалчивалось). Столкновение привело к сильному повреждению «Манджура». Русские возвратились на рейд, причем канонерка едва не затонула и была затоплена экипажем позже. Крейсера же продолжили бой, командование отрядом принял на себя старший офицер «Адзумы» Ринроку Идэ[8]. Отряд начал действовать более осмысленно, к тому же русский крейсер, кажется, сильно поврежденный, сбавил ход. Со стороны гавани подошел поврежденный, но сохранивший боеспособность крейсер «Чиода». В результате «Нахимов» удалось отсечь от рейда, повредить торпедой с «Чиоды» и избить артиллерийским огнем до потери боеспособности. Стоило это, надо признать, тяжелых потерь — утопленного русскими крейсера «Нанива», получившего еще ряд повреждений «Адзумы» и затонувшей «Чиоды». Тяжелый бой, это даже не Ялу…» — пауза затянулась до предела, почти на грани нарушения приличий, когда Ито все же ответил. — Полагаю, Ямамото-сан, что Того — наилучшая кандидатура на данный момент для решения столь… неоднозначной задачи. Иноуе, на мой взгляд, более подходит для тыловой работы. А Идзюин, несмотря на его способности, более штабной работник…
— Хорошо, я соглашусь с вами, Ито-сан, — Ямамото не стал настаивать на своей точке зрения, но Сукеюки понял его намек. Понял и запомнил, что, если что-то пойдет неудачно, виновники уже назначены. Но, впрочем, было все равно поздно что-то менять. В порту уже стояли все броненосцы и большая часть Японского флота, а в здании штаба Ямамото, Ито и их спутников ждали адмиралы, которым и предстояло возглавить эскадры в войне.
Постоянный флот расформировывался, командовавший им болезненный адмирал Цунада отправлялся с повышением, но фактически в почетную отставку, в один из отделов Морского Генштаба. Командовать воссозданным впервые после японо-китайской войны Объединенным флотом должен был один из героев этой войны, вице-адмирал Того Хейхатиро. В этот флот вошли практически все корабли Японии, включая броненосцы «Микаса», «Асахи», «Фудзи», «Ясима», «Сикисима» и «Хацусе», броненосные крейсера «Идзумо», «Токива» и «Ивате». Три броненосных крейсера и два бронепалубных пока из боеготового состава флота исключены — поврежденные в Чемульпо «Адзума», а еще «Идзуми» и «Якумо», налетевший на скалу при выходе из Сасебо в марте. Они стояли в ремонте тут же, в Сасебо. И до сих пор не были сняты с камней корабль береговой обороны «Мусаси» и авизо «Яеяма». А еще и крейсера «Асама» и «Такасаго» вместе с завершенными постройкой и недавно принятыми истребителями (эсминцами) «Сиракумо», «Касуми» и «Асасио» должны были добираться в Японию, избегая столкновений с русской Летучей эскадрой. По имеющимся у японцев сведениям, в нее русские включили броненосцы «Победа» и «Ослябя», крейсера «Новик» и «Яхонт»[9] и несколько скоростных угольщиков. Так что у командующего японским отрядом контр-адмирала Идзюина забот хватало, несмотря на помощь союзников-англичан. Хватало забот и у остального командования японского флота. Заседание Адмиралтейств-совета, на котором присутствовали адмиралы Ямамото, Ито, Иноуе, Катаока, Арина, Дева, Того и другие, проходило три дня, в течение которых и были решены основные практические вопросы подготовки к войне.
Российская Империя, Владивосток — Тихий океан, июль 1902 г.
Во Владивостоке стоял ясный и солнечный летний день. Под ласковым солнцем хотелось расслабиться и получать удовольствия, просто радуясь жизни. А между тем жителям города было не до того. По всем улицам, включая даже трущобы на окраинах, люди собирались кучками и недоуменно обсуждали последние новости. Тем более, что на стенах домов белели скверно отпечатанные листки с источниками всех этих обсуждений — высочайшим Манифестом об объявлении войны и Приказом коменданта о введение военного положения. На рейде успокоительно дымили могучие крейсера, а рядом с ними стоял огромный английский пароход «Африди», зафрахтованный японским консулом для вывоза японских граждан, которым были вручены извещения о необходимости покинуть город ввиду начала войны.
Крейсера внезапно задымили еще гуще и, неожиданно для наблюдателей, двинулись к выходу из гавани. Серые силуэты кораблей проскользнули мимо судов, выходящих и входящих на рейд, под внимательными взглядами японцев с борта «Африди»…
— Вы заметили, Каваками-сан, русские выкрасили свои корабли в боевой цвет? — спросил удивленно один из «торговцев», стоящих на палубе, у консула.
— О, это мне известно. Уже неделю, как они не только перекрасили корабли, но и увеличили количество выходов всей эскадрой. Не реже, чем через два дня, даже в воскресенье, — важно ответил консул. — Вы слишком долго ездили по своим торговым делам, Сабуро-сан, — и чуть наклонившись к собеседнику, негромко добавил. — ВСЕ уже знают. А крейсера к вечеру вернутся, ведь углем они загружены не полностью…
Между тем, на кораблях Крейсерской эскадры тоже царило недоумение. Потому что плыть в неизвестность, да еще с неполным запасом угля на половине кораблей было несколько странно. К тому же — не похоже на адмирала Небогатова, который уже успел показать себя предусмотрительным, пусть и требовательным начальником.
На мостике идущего в дозоре «Варяга» текла неторопливая беседа, офицеры, скучающие на вахте, перебрасывали друг другу свои мнения о ситуации. Уже скрылась из виду суша, вокруг волновалась лишь бескрайняя морская гладь.
— Нет, ну все-таки хотелось бы знать, куда идем? Или вернемся назад? — подвел итог праздным рассуждениям старший штурман лейтенант Свербеев.
— Что, Сергей Дмитриевич, небось на вечер намечали суаре? (званый вечер) — усмехнулся несущий вахту лейтенант Постельников.
— Ну, суаре нам, похоже, не грозит, Анатолий Юрьевич, — отшутился Сергей, показав рукой в сторону «России», одновременно с сигнальщиком, сообщившем о сигнале флагмана «Лечь в дрейф».
— Чудит наш начальник, — покосившись на рулевого, негромко, только чтобы его слышал Свербеев, заметил Постельников.
— Думаю, сейчас постреляем по щитам и домой, — сделал вывод Сергей. Подумав, что почти тем же самым, плюс еще групповое маневрирование, крейсера занимались с момента назначения Небогатова начальником отдельной эскадры.
Несколько минут суматохи, связанной с отплытием командира крейсера, и Анатолий вернулся на мостик. Где снова завязал беседу с штурманом, только теперь уже на французском, так как речь шла о том, о чем матросам слушать не полагалось — о дамах. С одной из которых Постельников собирался встретиться сегодня же вечером. Но вернувшийся с совещания на флагмане командир обломал все его мечтания на корню.
Снова набрав ход, эскадра пошла к востоку. Через пару часов хода ее встретили угольщики. Крейсера легли в дрейф, к ним приблизились транспорты, и начался большой аврал — корабли загружались на полную емкость угольных ям.
Что можно сказать про угольную погрузку? Повторить слова Киплинга: «И только пыль, пыль, пыль…». Грязные как черти матросы, грязная палуба и над всем этим вьется черное облако пыли. Капитан первого ранга Бэр, командир «Варяга», Бэр был опытным, знающим и образованным морским офицером. Как полагается старому морскому волку, он оставался холостяком, и корабль был его домом. Бэр был всегда опрятно и элегантно одет, и такая же чистота и порядок царили на его корабле. Его лицо отличалось суровой внушительностью, а отношения к подчинённым — строгой требовательностью. Его корабль всегда был образцовым военным кораблём. Злой, словно тысяча морских дьяволов, он, стоя на мостике, смотрел сверху на все творящееся на его крейсере безобразие и негромко ругался. Подошедший доложить старший офицер после рапорта об окончании погрузки спросил:
— Позвольте поинтересоваться, чем вы так недовольны, Владимир Иосифович?
— А с чего быть веселым, Евгений Карлович? Столько лет готовились к крейсерской войне… и даже погрузку угля как следует не продумали. А если бы вместо узкоглазых азиатов пришлось против островитян сражаться?
— Планида у нас такая, — пошутил Крафт, — никогда к войне не готовы. Что в Крымскую, что в Отечественную…
— Планида-а…, - протянул Бэр, — мало Государь эту «планиду» вешал. Идите, Евгений Карлович, вестовой явно вас разыскивает…
Погрузка продолжалась до темноты. Ночь корабли дрейфовали на том же месте, а к утру транспорты в сопровождении вспомогательного крейсера «Рион» отправились в сторону Владивостока, а остальные крейсера — к Сангарскому проливу.
К нему подошли в наползающих сумерках, что не помешало сигнальщикам идущего головным «Варяга» заметить густо дымящий пароход. Отправив сообщение о встрече и получив в ответ приказ адмирала, крейсер устремился навстречу несущему японский флаг судну. На пароходе, как видно, уже прочли флажный набор, поднятый на крейсере, по международному своду сигналов требующий спустить шлюпки и покинуть судно. Поэтому, не дожидаясь приближения русских, застопорили машину и начали спускать шлюпки. Как только они отплыли на безопасное расстояние, как пушка с «Варяга» выстрелила пристрелочным. Снаряд, не разорвавшись, поднял фонтан воды далековато от судна «Хагинура-мару», название которого удалось прочитать мичману Твермесу, посещавшему курсы японского во Владивостоке. Еще выстрел, еще и еще один… Промах за промахом… Броненосные крейсера уже почти догнали «Варяга», заставив командира недовольно заметить старшему артиллерийскому офицеру …, командовавшему стрельбой.
— Что-то долго вы пристреливаетесь. Так нас не просто обгонят, а еще и ждать будут.
— Первый раз стреляем не по щитам, а по настоящей цели, Владимир Иосифович, — ответил лейтенант Пышнов. Но «фитиля» артиллеристам задал, лично сбегав к орудию, а вернувшись на мостик — еще раз запросил данные стоявшего старшим у дальномера мичмана Черниловского-Сокола, уточняя дистанцию. То ли ругань, то ли уточнение дистанции помогло, но очередной снаряд попал точно в трубу парохода, причем исправно взорвавшись и снеся ее за борт. После чего Пышнов приказал стрелять залпами всем бортом, после тройки каковых судно неторопливо, словно нехотя, легло на борт. Потом, неожиданно перевернувшись, быстро ушло под воду. Но «Варягу» все же пришлось догонять отряд и в Сангарский пролив он вошел самым последним в колонне, мателотом «Светланы».
Через пролив эскадра нагло прошла днем, не скрываясь, словно дразня наблюдателей. Сигнальщики с крейсеров докладывали, что заметили у берега множество поспешно улепетывающих джонок, а в бухте Хакодате, кажется, даже несколько канонерок. Но Небогатов решил не задерживаться на столь незначительные цели, если только сами японцы не рискнут заступить дорогу крейсерам. Однако таких храбрецов (или самоубийц) русским что-то не повстречалось. Поэтому в Тихий океан Крейсерская эскадра вышла без помех.
А потом началось настоящее веселье, которое с легкой руки одного из мичманов, любителя английской литературы, получило среди экипажей название «Большой Охоты». За неделю русские крейсера сумели захватить в качестве призов или утопить семь пароходов, из которых три английских, и отправить на дно вспомогательный крейсер «Касуга-мару». После чего караван из крейсеров и тройки захваченных быстроходных судов вернулся во Владивосток, проскользнув между Курильскими островами, а затем проливом Лаперуза.
Как оказалось, Того рискнул разделить силы и отправил перехватывать русскую эскадру тремя броненосными крейсерами и четырьмя бронепалубными под командованием адмирала Катаока. Однако те искали русские рейдеры недолго, так как Первая Тихоокеанская эскадра тоже прошлась вдоль берегов Кореи. Причем бронепалубные крейсера дошли до Корейского пролива, утопив пару неудачливых транспортов с войсками и сопровождавшую их старую канонерскую лодку «Атаго».
Боя между главными силами не произошло только случайно — эскадры проскочили в нескольких десятках миль друг от друга. Но японцы конвоировали пароходы с армией генерала Оку. Поэтому они и не занимались специально поиском русских сил, которые благополучно возвратились в Порт-Артур. Но даже отвлеченный на столь срочные дела Того не забыл отправить разведку к русским портам на Ляодуне. Так что, возвращаясь в Порт-Артур, русские встретили рядом с гаванью парочку легких и скоростных японских крейсеров — «Касаги» и «Читосе». Которые, покрутившись вокруг эскадры, кинулись бежать, лишь только в их сторону двинулись, набирая скорость, русские бронепалубные крейсера. Кто сказал, что они словно бродячие собаки, в которых бросили камень, так и осталось неизвестным. Но прозвище прижилось и теперь легкие японские крейсера-разведчики иначе, чем «собаки» или, пренебрежительно, «собачки» на эскадре и не называли.
Российская Империя, Санкт-Петербург, июль 1902 г.
Все смешалось в здании на Дворцовой набережной, двадцать шесть. Слуги, вместо исполнения своих обязанностей, старались укрыться у себя в комнатах. А если и вынужденно по неотложным делам выходили на «барскую половину», то передвигались перебежками, стараясь превратиться в тень и не попадаться на глаза хозяйке. Владимирский дворец напоминал, по словам одного из побывавших там офицеров, «Севастополь в Крымскую, под обстрелом англо-французов». Прав был знаменитый писатель, заявивший, что каждая несчастная семья несчастлива по-своему. Он только забыл добавить, что и переносят свои несчастья тоже абсолютно по-разному.
В данном случае великая княгиня Мария Павловна, переживая тяжелое ранение своего любимого и балованного сына Кирилла, впадала временами в настоящую истерику и даже могла бросить в слугу, чем-то не угодившего или оказавшегося в не то время и не в том месте, любым тяжелым предметом. Что и делала уже несколько раз.
Конечно, внешне все было абсолютно прилично, гостей, заглядывавших во дворец с выражениями сочувствия, «тетя Михень» встречала пристойно и спокойно. Разве что позволяла отпустить не слишком остроумную, но очень ядовитую реплику о «царе, готовым ради утоления обиды за удар саблей по голове» пролить кровь тысяч ни в чем не виноватых своих подданных и несчастных японцев. Или заявить, что удар японского городового очень нехорошо отразился на умственных способностях нашего Государя. Зато потом, после ухода очередной делегации от гвардейского полка или светского знакомого, отрывалась на слугах. Которые, надо признать, не молчали и слухи о таком ее поведении понемногу распространялись по столице. Граф Стенбок-Фермор, светский тонняга и остроумный собеседник, заметил во время одного из приемов по этому поводу, что больше всего в этом случае повезло великому князю Владимиру. И что тот, по прибытии в Ташкент, должен поставить пудовую свечу за здоровье Его Императорского Величества, столь своевременно направившего его в Туркестан. Bons mots[10] графа моментально разлетелись по гостиным столицы, а оттуда — и в другие места, оказавшись, в конце концов, напечатанном даже в одном из желтых газетных листков, расплодившихся в Империи после снижения требований к цензуре, словно ряска на воде застойного пруда.
Удивительно, но в квартире на Тверской, которую так любил посещать господин Извеков, спокойствия тоже не наблюдалось. В гостиной, в которой обычно царила атмосфера непринужденной светской беседы, сегодня было довольно шумно. Причем больше всех возмущался именно Сергей Маркович. Присяжный поверенный вел себя, надо признать, столь непохоже на себя, что некоторые гости от удивления не могли вымолвить ни слова.
— Варварство и тирания! — громил громким голосом, словно своего оппонента в суде, Сергей Маркович оторопевшего от такого напора собеседника. — Спровоцировать несчастных японцев на стрельбу, а потом их же в этом обвинить и объявить войну — это византийство, варварство и нецивилизованность!
— Извините, Сергей Маркович, — робко возражал ему хозяин квартиры, подавленный бешеным напором его речи, — но «Новое время» пишет…
— Реникса и ерунда! — безапелляционно пресек попытку отпора Извеков. — Английская «Таймс» опубликовала подробный отчет и из него следует, что именно наш корабль был готов к бою! Японцы шли, ни о чем не подозревая и поэтому начали столь поздно защищаться. И понесли потери! Но даже и при таком благоприятном раскладе наши «самотопы»[11] не смогли их разбить и потеряли оба судна! Позорище! Хотели устроить второй Синоп, а получили второй Севастополь! Еще, поверьте мне, и Крымскую вторую получим, при сей варварской политике!
— Но позвольте, немецкая «Берлинер Тагерблат» пишет…, - попытался прервать обличающую речь юриста кто-то из гостей.
— Не позволю-с, батенька! — громко возразил Сергей Маркович. — Не позволю! Немцы, после заключения нового торгового соглашения в благоприятном для них духе, готовы и не такое написать, лишь бы помочь сохранить трон за…, - он перевел дух, осмотрел присутствующих и закончил, гордо подняв голову, но понизив громкость, — за Ананасом.
Кто-то испуганно выдохнул, кто-то иронически улыбнулся… но в этот момент из прихожей донесся звонок новомодного электрического звонка, голоса и из коридора донесся малиновый перезвон шпор.
— Жандармы! — ахнула хозяйка, побледнев и готовясь упасть в обморок. Все молча повернулись к двери, словно гости городничего в последней сцене «Ревизора»… И облегченно выдохнули, когда в дверях появился, вслед за непонятно почему раскрасневшейся горничной, знакомый всем присутствующим Михаил Пафнутьевич Гаврилов. Только не в привычном всем ладно сидящем статском костюме, а в новой необмятой форме кавалериста, с погонами прапорщика.
— Et tu, Brute![12], - вырвалось у Извекова. — На войну и на смерть…
— Dulce et decorum est pro Patria mori[13] — ответил на той же латыни Гаврилов.
— Михаил Пафнутьевич, да как же так? Вы же в министерстве… — пораженно взмахнула руками хозяйка (у которой, надо признаться на этого молодого и холостого чиновника были некие виды ввиду скорого приезда племянницы). — А вы все бросаете…
— Увы, милейшая Капитолина Львовна, но труба зовет, — усмехнулся бывший столоначальник. — Да, признаться и в министерстве грядут некие пертурбации, — негромко заметил он, так, чтобы слышали только встречающие его хозяин и хозяйка. — Настоящий патриот, полагаю, не имеет права отсиживаться в стороне, когда его Родине грозит опасность. Тем более, «желтая», — добавил он громче, напомнив о недавней речи Извекова по поводу китайской «желтой опасности», грозящей нашему Дальнему Востоку в связи с аннексией Маньчжурии.
Да, прием, о котором заговорили в соответствующих «кругах» явно удался.
Китай, район реки Ялу-Тюренчен, июль 1902 г.
Работа на позициях кипела вовсю, словно противник ожидался уже завтра. Незадействованные на рытье окопов солдаты не просто отдыхали, а лежали ниже по берегу редкой цепью с винтовками, готовые в любой момент открыть огонь. Генерал-майор Гернгросс, одобрительно посмотрев на вытянувшегося во фрунт поручика, подбежавшего с докладом, ответил на его приветствие, но выслушивать не стал, прервав речь офицера взмахом руки.
— Без доклада, господин поручик. Мы прекрасно видим сами, что у вас дела идут. Как справляются запасные? Что мешает работам? И почему не возводите редут?
— Ваше высокопревосходительство, запасные старших возрастов за время пешего перехода в службу втянулись и сейчас не требуют специального надзора, за исключением обучения на трехлинейную винтовку, кою не знают совершенно. Посему мною, с разрешения ротного командира организованы занятия по изучению сего оружия с одновременным выполнением задач боевого охранения и отдыха от земляных работ. Касательно же помех выполнению работ докладываю вашему превосходительству, что основным препятствием является недостаточное число шанцевого инструмента и строевого леса. Посему командиром роты капитаном Нетребко совместно с командиром батальона принято решение в первую очередь оборудовать окопы, а после прибытия взвода от саперной роты — и остальные намеченные укрепления.
— Хорошо, господин поручик. Выражаю вам благодарность за образцовую организацию. — Гернгросс выслушал уставной ответ поручика, милостиво кивнул и попрощавшись, двинулся вперед. За ним неторопливо тронулась и его свита.
— Иван Константинович, — обернулся на ходу генерал к скачущему неподалеку адъютанту, штабс-капитану Скордулли. — Запиши для памяти фамилии поручика, его ротного и батальонного. По возвращении в штаб — отправь им депеши с моей благодарностью. И проследи, чтобы внесли в их формуляры. Кабы все так службу несли…
— Слушаюсь, — ответил адъютант и слегка приотстав, отъехал чуть в сторону от эскорта. Приостановился, записал в американский патентованный блокнот указание и, пришпорив коня, начал догонять уехавших вперед сослуживцев.
Надо признать, что после увиденного на позициях настроение командующего Первым Сибирским корпусом слегка поднялось. Тем более, что поводов пребывать в английском сплине было более чем достаточно. Недавно развернутый корпус имел не как все нормальные корпуса две дивизии или тридцать два батальона, а всего три бригады, каждая по два трехбатальонных полка или, в общем, восемнадцать батальонов. Развернуть более не получалось, ввиду нехватки личного состава, особенно подготовленных артиллеристов, и вооружения. По планам военного ведомства накопление таких запасов могло быть завершено лишь к началу девятьсот четвертого года. Быстрее не получалось никак, из-за неполной готовности железной дороги, длительности и дороговизны перевозок по морю. Но война началась более чем на год раньше.
Учитывая слабость корпуса, который должен был контролировать почти девяносто верст берега реки Ялу, командование усилило его всем, чем смогло. В том числе новейшими пулеметными частями, придав каждой бригаде полевую пулеметную роту, и даже артиллерией, присоединив к корпусу отдельную артиллерийскую бригаду. Не совсем положенного бригаде полного штата, всего тридцать два орудия — скорострельных трехдюймовых, а также горных и батарейных, но и это было немало. Теперь в распоряжении начальника артиллерии корпуса вместе с орудиями стрелковых бригад, было восемьдесят орудий, пусть и в основном устаревших систем. Имелось восемь горных пушек калибром в шестьдесят четыре миллиметра, сорок восемь легких, в восемьдесят семь миллиметров (в бригадных дивизионах), и шестнадцать батарейных (полевых стасемимиллиметровых, по старым штатам дивизионной артбригады). Однако новых скорострельных трехдюймовок образца тысяча девятисотого года — всего лишь восемь. Но к которым, кроме штатной шрапнели привезли по полсотни новейших французских мелинитовых гранат.
А по донесениям разведки, в Чемульпо японцы готовились высадить не менее трех-четырех дивизий с их артиллерией, кавалерию и тяжелые орудия. То есть как минимум в два-три раза больше, чем в распоряжении Александра Алексеевича. Даже если учесть, что Забайкальская казачья бригада, сейчас выдвинутая несколькими отрядами для рекогносцировки в Корею, тоже подчинялась Гернгроссу.
Впрочем, командующий не унывал — не такой был характер у этого генерала[14]. Наоборот, он радовался тому, что удалось вырваться из штаба Заамурского округа пограничной стражи в армию. Конечно, он признавал важность и необходимость пограничников и охраны территории Империи. Но полагал, что его призвание — прямой бой с противником, а не погони за контрабандистами и хунгузами.
Время у его войск еще было. Японцы, которые высадились в Чемульпо и захватили Сеул, выдвинулись несколько вперед, потеснив передовые отряды забайкальцев. И остановились, видимо боясь оторваться от базы снабжения. Да и действия русского флота не только препятствовали дальнейшим высадкам, но и угрожали в любой момент прервать сообщение уже находившихся в Корее войск с метрополией.
Впрочем, надо признать трудности со снабжением были и у передового русского корпуса. Все же доставлять грузы гужевым транспортом с Харбина по местным… дорогами это было трудно назвать даже знакомым с российским бездорожьем. Поэтому, собранная группировка по численности была почти оптимальна именно из-за ограничений по снабжению.
Поэтому, умело используя скудные местные ресурсы и наличные силы, Александр Алексеевич готовился дать отпор попыткам японцев вторгнуться в Маньчжурию. И смотрел в будущее с оптимизмом. Пока японцы не разобьют флот, решительного наступления их армии можно не ждать. А тем временем обязательно удастся наладить снабжение корпуса, получить подкрепление и создать оборону, о которую «узкоглазые» обломят все свои зубы.
Красное море, июль 1902 г.
С мостика броненосца «Ростислав» открывался великолепный вид на море и корабли. Величественная, торжественная и грозная картина: тяжеловесные утюги броненосцев и легкие силуэты крейсеров, блестящие на солнце стволы орудий, стремительные истребители (эсминцы), переваливающиеся на волнах, неторопливые, пузатые и тяжелые от принятых грузов транспорты…
Три отдельных отряда русских кораблей, не без проблем, но преодолевших Суэцкий канал, наконец встретились и готовы были продолжить путь на Дальний Восток. Объединенная эскадра, густо дымя трубами, шла к Аденскому проливу. Шла несколькими колоннами, заставляя встречные суда невольно отворачивать в сторону.
На шканцах «Ростислава» суетился с установленной на треногу камерой фотографического аппарата мичман Данчич, увлекающийся искусством светописи. Он пытался запечатлеть на память идущие в соседней колонне крейсера «Память Азова», «Аскольд» и «Адмирал Корнилов». Устроившиеся чуть дальше к корме несколько офицеров лениво, из-за жары, спорили, получится ли что-нибудь у Бориса или очередная пластинка будет засвечена зря.
С другого борта, свободные от вахты матросы наблюдали за колонной транспортных судов, идущих в кильватер крейсеру «Штандарт». Длинная, намного длиннее колонн боевых кораблей, она служила нескончаемым источником матросских шуток. Не имеющие опыта такого плавания, суда то растягивались, то сближались настолько, что приходилось вываливаться из строя во избежание столкновения. Каждый такой случай собравшиеся матросы сопровождали негромким свистом, смехом и солеными шутками. Несколько старослужащих, однако, не участвовали в этом веселье. Стоя небольшой компанией чуть в стороне от основной группы матросов они рассматривали только идущий напротив угольщик и обсуждали предстоящую угольную погрузку с помощью новейшей «мериканской ситемы». Оптимист рассчитывал, что погрузка пройдет намного легче, чем обычная. Однако пессимистов было больше, и все они уверяли, что ничего хорошего ждать не следует. Так как погрузка угля всегда и повсюду одинакова — висящая в воздухе угольная пыль, забивающая дыхание и лежащая везде, где только можно и где нельзя. А следом — обязательная приборка и драяние медяшек до морковкина заговенья. Но оптимист не сдавался, уверяя, что ему передавал привет и письмо кум, служащий в Артуре, который уже эту системы видел в деле. Однако пессимисты не сдавались тоже, уверяя, что кум всего лишь «заливает», по гордости своей от службы на новейшем «мериканском» броненосце «Редьку-в-зад».
В адмиральском салоне «Сисоя Великого» командующий эскадрой вице-адмирал Чухнин и его флаг-офицер лейтенант Азарьев тоже подсчитывали запасы угля и обсуждали погрузку его на ходу. Испытания американской патентованной системы Спенсера — Миллера для погрузки угля с корабля на корабль в открытом море проводились еще во время перегона броненосца «Ретвизан» из Америки в Порт-Артур. В нее входил трос, натягиваемый между грот-мачтой броненосца и фок-мачтой угольщика, по которому на блоках перемещалась тележка с несколькими мешками угля, общим весом до тонны. Такое устройство позволяло передавать до пятидесяти тонн угля в час. Причем даже в плохую погоду, когда использование шлюпок и катеров небезопасно. Но применение такой системы требовало хороших навыков экипажа, из-за этого первые тренировки по перегрузке планировалось провести в Индийском океане. При обсуждении вспомнили, что это оборудование хотели установить и на угольных транспортах, которые должны были сопровождать владивостокские крейсера. Однако нераспорядительность нескольких офицеров-чиновников из адмиралтейства привела к тому, что ни один из угольщиков на Дальнем Востоке систему Спенсера — Миллера так и не получил. А оснащенный ей — оказался на Балтике. В результате все эти офицеры оказались под следствием, а на замечание адмирала Дубасова, что это просто их ошибка, как говорили, Его Величество резко ответил, что у каждой такой ошибки всегда есть имя и фамилия. И повелел провести следствие, в результате которого еще два офицера были отправлены в отставку без мундира и пенсии. Впрочем, ни Николай Николаевич Азарьев, ни Григорий Павлович Чухнин об этих офицерах вслух не вспоминали. Ибо оба считали, что «получать деньги и не служить — постыдно».
В это же время в кают-компании броненосца мичман Борис Чайковский сел за рояль и начал наигрывать незнакомую присутствующим мелодию.
— Что это, Борис Ипполитович? — оторвавшись от партии в шахматы, спросил его лейтенант Федор Литке, игравший с лейтенантом Анатолием Лениным[15]. Последний, будучи в подпитии, играл откровенно слабо и Литке был рад отвлечься от неинтересного времяпровождения. — Новое произведение вашего родственника?
— Нет, Федор Иванович, не его. Это новый, только недавно опубликованный романс, — ответил, прервав игру, Чайковский.
— Так спойте его нам, Борис, — попросил Ленин, который, похоже, все же заметил неминуемый в итоге проигрыш и решил под благовидным предлогом прервать игру.
— Спойте! Спойте, — попросили и остальные присутствующие офицеры практически хором.
— Ну, хорошо, спою, — смутился Борис, — но заранее прошу извинить за голос…
— Не стоит прибедняться, Борис, — несколько развязно заметил Ленин. — У вас отличный голос…
Ничего не ответив, Чайковский проиграл вступление без слов и, дождавшись полной тишины, запел:
— Белой акации гроздья душистые
Вновь аромата полны,
Вновь разливается песнь соловьиная
В тихом сиянии чудной луны!
Разнесшаяся из открытого, по случаю жары, иллюминатора, по палубе песня заставила замолчать и подойти поближе несколько матросов. Мичман Буш, укоризненно на них покосившийся и собиравшийся было послать куда-нибудь подальше, сам заслушался и забыл обо всем.
— В час, когда ветер бушует неистово,
С новою силою чувствую я:
Белой акации гроздья душистые
Невозвратимы, как юность моя…[16]
Япония, о. Хонсю, г. Ако, июль 1902 г.
— Великолепный вид, Мидзуно-сан, — Рюхей Утида, основатель и один из столпов общества Кокурюкай[17], повернулся к своему спутнику, чиновнику министерства иностранных дел Кокичи. Мидзуно, правая рука начальника разведывательного департамента министерства графа Ямадза Ендзиро, в обществе не состоял, но хорошо знал и Рюхея, и передавшего просьбу о личной встрече с Утидой генерала Танабе Ясуносуке. И сразу согласился, примерно представив, о чем может пойти речь, учитывая антироссийские настроения Утида. Именно поэтому он договорился встретиться с главой пусть тайного, но весьма уважаемого общества в городе, в котором сейчас располагалась его резиденция. В городе, бывшем некогда столицей небольшого, но богатого и влиятельного княжества. Которым некогда владел до своей смерти дайме тех самых знаменитых сорока семи ронинов. Сорок семь самураев были первоначально вассалами дайме (князя), владевшего городом Ако и погибшего из-за вражды с придворным сегуна. Став ронинами, они дали клятву отомстить убийце господина, несмотря на возможную немилость владыки Японии. Маскируя свои намерения и используя методы тайных операций, ронины узнали все о резиденции противника, тайно завезли оружие в столицу. Хорошо подготовленные нападение на резиденцию придворного в столице закончилось гибелью врага их погибшего господина. Голову убитого они принесли на могилу дайме. После чего сдались властям и по приказу сегуна сделали сеппуку(харакири) как положено благородным самураям, приговоренным к смерти. Символичная история, учитывая вероятную причину встречи. А символы, как известно, часто бывают очень полезны и сильно облегчают взаимопонимание…
Сейчас они оба подошли к центру города, украшенному старинным замком. И остановились, любуясь открывшимся видом. И молчали, пока Рюхей не произнес свою реплику.
— О, Рюхей-сан, вы бы видели этот замок в декабре, в день памяти сорока семи! Многие горожане приходят отметить эту дату. Есть даже мнение, что необходимо ввести в городе праздничные гуляния в этот день, — обозначив на лице улыбку, через несколько мгновений тишины наконец ответил Мидзуно.
— Полагаю, мысль неплоха и достойна воплощения. Память героев…, - Утида развернулся лицом к замку и добавил, понизив голос, — нужно чтить, как и память тех, кто сумел вернуть Корею под наш контроль[18]…
— Вы считаете, что…, - Кокичи сделал драматическую паузу и тоже понизил голос, — у нас есть необходимость прибегать к… крайним средствам?
— Я знаю, западные варвары не одобряют такое, Мидзуко-сан, — также негромко ответил Рюхей. — Но видя сегодняшнее положение дел, которое… не слишком благоприятно для нас и вспоминая, как Оду Нобунага нашел выход из столь же трудного положения…
— Уэсуги Кенсин, Такеда Синген, — перечислил чиновник самые знаменитые случаи смертей, приписываемых синоби (они же — ниндзя), служащих Ода. — Но то были всего лишь дайме…
— А Мин была королевой Кореи, — резко возразил Рюхей. — К тому же на этих землях много недовольных западными варварами, за действия которых Япония никак не может отвечать, Мидзуко-сан.
— О, такое вполне может произойти, Рюхей-сан, — протянул Мидзуко, вспомнив, что «Общество черного дракона» имеет неплохие связи в Китае. Использовать китайцев против русских — неплохая идея. В любом случае появляется шанс втянуть трусливых китайцев, удаливших свои войска из Маньчжурии, в войну против русских. Япония же вообще оказывается в стороне…
— Одна из тех жизненных случайностей, которую иногда не могут предусмотреть даже боги.
— Да, Мидзуко-сан, в жизни бывает всякое. Нашему делу это может повредить в глазах западных варваров, поэтому я просил некоторых моих знакомых… присмотреть за обстановкой в Редзюне(Порт-Артур). Но им нужна помощь…, - он внимательно посмотрел прямо в глаза чиновнику.
— Что же… учитывая благородную миссию ваших друзей…, - Кокичи повернулся, глядя на замок и неторопливо продолжил, негромко, но четко проговаривая каждое слово. — Запоминайте. Редзюн, китайский квартал, лавка Линь Сунь Чаня[19]. Передайте привет от дядюшки Ляо. Второе — европейский квартал, дом купца Генри Трампа. Дон Педро Рамирез, журналист из Бразилии. Привет от тети — донны Розы. Запомнили, Рюхей-сан?
— Запомнил, Мидзуко-сан. Прошу принять мою самую искреннюю благодарность за возможность посетить столь интересные места и почтить память сорока семи.
Из газет:
«Московскiя вѣдомости». 23.12.1900 г.17.04.1902 г.
«Петербургскiя вѣдомости». 23.06.1902 г.
«Московскiя вѣдомости». 24.06.1902 г.
«Петербургскiя вѣдомости». 22.07.1902 г.
[1] Алькор «Военный марш»
[2]Начало подлинной записи из дневника Николая II за 22 июня 1902 г. Второе предложение — из подлинной записи Николая II от 26 января 1904 г.
[3]Барон Ямамото Гоннохиоэ — адмирал и военно-морской министр. Исороку Такано (Ямамото), который будет командовать ВМФ во Второй Мировой войне — пока только учится в академии ВМФ (закончит в 1904) и фамилию Ямамото не носит. Его усыновили в 1916 году
[4]Соседний в строю корабль. В зависимости от расположения в строю мателоты именуются: передним — если он расположен впереди данного корабля, задним — если сзади, правым — если справа и левым — если слева. В данном случае имеется ввиду задний мателот
[5]Российский посланник в Японии (в нашей реальности с 1899 по 1903 год)
[6]Так называли в России в то время вспомогательные крейсера — вооруженные транспортные пароходы
[7]Японск. — идиоты, придурки
[8]Мой произвол, фамилии старшего офицера «Адзумы» на этот год не нашел
[9]Купленный в Германии бронепалубный крейсер «Гефион» (водоизмещение 4275 т, скорость полная 20,5 уз.), перевооруженный на 120 мм орудия Кане. Всего 8х120 мм, 6х47 мм скорострельных орудий, пушка Барановского, 2 450 мм торпедных аппарата
[10]Меткие словечки
[11]Прозвище российских моряков, появившиеся после затопления Черноморского флота в гавани Севастополя в Крымскую войну 1853–1856 г.г.
[12] «И ты, Брут» (лат. поговорка)
[13] «Сладко и почетно умереть за Родину» (лат. поговорка)
[14]В нашей истории генерал Гернгросс трижды отличился в русско-японской войне, активно атакуя противника. Награжден золотым оружием «За храбрость» и получил досрочно звание генерала от инфантерии «За отличие»
[15]Все перечисленные офицеры состояли в экипаже «Сисоя Великого» в 1904 г. Лейтенант Ленин перед отправлением эскадры самовольно покидал корабль, за что был уволен без пенсии. Кроме того, Ленин обещанием жениться выманил у киевской мещанки Богуславской 1600 рублей. Она начала жаловаться во все инстанции. Но на запрос ГМШ по поводу этого дела командир «Сисоя» выдал характеристику, что Ленин женится не может, поскольку является алкоголиком. В.И. Ульянов (Ленин) перед второй эмиграцией имел паспорт дальнего родственника лейтенанта — вологодского помещика Николая Ленина. Паспорт раздобыли через подругу Крупской Ольгу Ленину
[16]Первый куплет — оригинальной песни 1902 г., последний — из современного варианта для фильма «Дни Трубиных»
[17] «Общество реки Амур», а по чтению иероглифов, составляющих название реки — «Общество черного дракона». Цель общества — изгнание русских из всех территорий Восточной Азии, находившихся южнее Амура. Следуя паназиатским идеям общество финансировало революционеров в Азии, например — Сунь Ят Сена
[18]В 1895 г. королева Кореи Мин, проводившая прорусскую политику(точнее, использующая русское влияние против японского), была убита группой японцев, вторгшихся в королевский замок в сопровождении корейских солдат, обученных японскими инструкторами. После этого слабовольный ван (король) Кореи Коджон оказался под японским влиянием. Суд над генерал-резидентом в Корее Миурой Горо, и его подручными, отозванными на родину, прошел в Хиросиме в 1896 г. и полностью их оправдал
[19]Естественно, вместо «л» он, как и положено японцу, произносил «р»
Дневник императора Николая II
12-го июля 1902 г. Понедельник. Утром пришло известие о первом столкновении казаков с японцами в Северной Корее — от ген. Мищенко. Наша потеря: 3 казака убито, 4 офицера и 12 казаков ранено. После завтрака осматривал планы … Вечер провели дома — много занимался[3].
Желтое море, конец июля 1902 г.
Хитрость русских, спровоцировавших войну, когда японский флот еще не успел подготовиться, внутренне бесила Того. Он отлично понимал, что при сложившемся соотношении сил гарантировать беспрепятственные перевозки армии на континент просто невозможно. Ведь в его распоряжении сейчас всего шесть броненосцев и три броненосных крейсера против пяти броненосцев и пяти броненосных крейсеров русских. Да, два из которых — устаревшие, что не мешает русским использовать их в бою. И такое положение дел сохранится еще как минимум месяц, пока не введут в строй «Якумо». Остальные крейсера вообще придется ждать еще пару месяцев, как и отряд адмирала Идзюина. Так что любая перевозка по морю в такой ситуации — риск. А рисковать Хэйхатиро очень не любил.
Но ситуация складывалась так, что надо было рисковать, ввязавшись в бой с порт-артурской эскадрой. Оставалось надеяться, что сообщения агентуры из Владивостока правдивы, и что Небогатов не станет выходить в море, пока не исправят машины на «Варяге» и «Рюрике». А это значит, что весь флот сейчас можно задействовать в Желтом море, не опасаясь обстрелов берега или крейсерских операций русских. И не только можно — необходимо. Потому что иначе войну можно сразу прекращать и отдавать Корею русским. Они, надо признать, пока не спешат вторгнуться в ее пределы. Но и высадившиеся войска Оку тоже далеко не продвинулись из-за невозможности регулярного снабжения. А если русские казаки активизируются или русские снова атакуют транспорты, но теперь уже у берегов Кореи? Кроме того, вторая эскадра русских, чтоб ее утопили морские демоны, медленно, но верно ползет с запада. Если же обе эскадры соединятся, у русских будет подавляющее превосходство.
И поэтому сейчас из портов выходили все суда, которые удалось зафрахтовать, нагруженные по самую марку не успевшими отправиться на континент частями армии Оку, а также снарядами, патронами, фуражом, продуктами и еще сотнями вещей, необходимых на войне. Для сопровождения караванов привлекли корабли «домашнего флота», более старые, чем в основной эскадре. Считалось, тем не менее, для того, чтобы в крайнем случае отбиться от пары-тройки бронепалубных крейсеров их должно было хватить. Тем более, что, если все пойдет, как задумано, никаких русских крейсеров они встретить не должны.
Потому что чуть позже транспортных конвоев в море вышли основные силы Объединенного флота. А с ними — еще один конвой, из вспомогательных судов, на которые погрузили все необходимое для создания передовой базы на Эллиотах. Планировалось, что первый же конвой, дошедший до портов Кореи, заставит русских выйти в море, как и в прошлый раз, всей эскадрой. Но теперь за ними непрерывно следят все быстроходные легкие крейсера, которые и наведут эскадру адмирала Того на русских. Девятка новых броненосных кораблей, команды которых тренируются до самозабвения, против семерки более старых русских… Как отметил Того в разговоре с флаг-офицером.
— Очень хорошие шансы на победу. Главное — перехватить в море и не дать уйти под защиту береговых батарей.
На что скептически настроенный начальник штаба Хаяо Симамура ответил.
— Похоже на попытку срубить три головы одним ударом меча.
— Если меч острый, а рука умела и сильна, Хаяо-сан…, - парировал Того.
Поскольку других предложений не было, решили действовать по этому плану. Оттесняя вездесущие разъезды казаков, японские колонны тронулись вперед, очищая место для высадки новых войск и создания магазинов снабжения ближе к границе. Почти одновременно к первой точке подошел конвой и начал выгрузку с кораблей, к Эллиотам подошел караван судов, а эскадра Объединенного флота выдвинулась на траверс Порт-Артура
Наконец, до дрейфующей «Микасы» долетел сигнал «искрой» с крейсеров-разведчиков о выходе русских броненосцев в море…
За несколько дней до описываемого выше в Порт-Артуре тоже состоялось совещание. На флагманском броненосце «Петропавловск», кроме чинов штаба адмирала Гильтебрандта, присутствовал и Николай. На совещании старший флаг-офицер Свенторжецкий и только что прибывший из Кореи Эбергард, назначенный начальником штаба, одинаково предсказали, что японцы, скорее всего, в ближайшие дни постараются выманить Первую эскадру на бой.
— Пока силы Крейсерской эскадры уменьшены неисправностями до трех кораблей, о чем наш противник, полагаю, уже оповещен своими шпионами, — спокойно, словно защищая перед высоким собранием доклад на академическую тему, говорил Андрей Августович, — у японцев есть шанс прийти к нам всем флотом и нанести поражение в бою.
— Либо ослабить так, что мы уже не сможем помочь второй эскадре, — подхватил с пылом Свенторжецкий. — Посему предложил бы предусмотреть передовой дозор из нашего быстроходного истребителя «Лейтенант Бураков» у Эллиотов, на которые неприятель, по моему разумению, обязательно будет базироваться.
— Не только дозор, — предложил вдруг царь, рассматривавший карту островов. — Заминировать подходы к ним в море и внутренние воды, куда японцы зайдут, ежели там обосноваться решат. Им досада, да и потеряют на минах что-нибудь. И время выиграем…
После небольшого совещания и внесения нескольких уточнений получился неплохой план. Два минных транспорта, «Амур» и «Енисей», воспользовавшись выходом в море крейсеров, отогнавших японские «собачки» в море, сходили к Эллиотам и ночью осторожно вернулись назад. Кораблей же в дозор решили не посылать, опасаясь, что от японцев им не ускользнуть…
Адмирал Того, уверенный, что ему удастся отрезать русских от гавани, повел свой флот к Порт-Артуру. Его не остановили даже следующие две радиограммы, сообщавшие, что подошедшие к Эллиотам силы потеряли один транспорт от мин, и что русские, выслав вперед крейсера, пустившиеся в погоню за разведчиками, не спешат уйти подальше от берегов.
Встреча произошла раньше, чем ожидали и Того, и Гильтебрандт. Так как по совершенно житейской случайности оба флота шли примерно одним курсом навстречу друг другу. Едва впередсмотрящий доложил о дымах прямо по курсу, Гильтебрандт приказал увеличить скорость до двенадцати узлов и быть готовым всей эскадре дать ход в пятнадцать узлов. Пятерка броненосцев и два стареньких броненосных крейсера шли прямо на противника. Однако японцы вовсе не собирались драться близко к гавани, стали разворачиваться последовательно, увеличивая скорость хода. На «Петропавловске» внимательно наблюдали за маневрами вражеских кораблей.
— А вам не кажется, господа, что они нас заманивают, — проговорил Свенторжецкий.
— Весьма возможно, — ответил ему Гильтебрандт, — но пока мы можем обстрелять концевые крейсера, а затем уйти. Впрочем, — обратился он к капитану первого ранга Яковлеву, — прикажите взять два румба влево.
Эскадра послушно повторила маневр флагмана, сворачивая в сторону от предыдущего курса и открывая углы обстрела всей колонне русских броненосцев.
— Но расстояние пока слишком велико, — возразил Свенторжецкий. И в это время не выдержали нервы у кого-то из артиллеристов идущего мателотом «Севастополя». Раздался грохот залпа и рядом с очередным проходящим точку поворота японским кораблем выросли ясно различимые столбы воды.
— А ведь накрытие, — восхитился Гильтебрандт. — Евгений Владимирович, как считаете, попробуем?
— Если вы не против, Яков Апполонович, потерять некоторое количество снарядов, — согласился Свенторжецкий. — Только я бы посоветовал бить фугасами, на такой дистанции бронебойные неэффективны.
Через несколько минут поднятые на головном корабле флаги были отрепетованы по всей русской колонне. В тоже время ответный огонь попытались открыть и японцы, но им приходилось сложнее, так как они вынуждены были делать второй разворот, в обратную сторону. Поэтому кильватерная колонна эскадры Объединенного флота напоминала сейчас изогнувшуюся гусеницу.
Русские же, первым же залпом главного калибра броненосцев сумели попасть в идущий концевым крейсер. После чего сделали второй залп и, увеличив скорость до пятнадцати узлов, развернулись «все вдруг» к берегу. При этом шедшие концевыми броненосные крейсера оказались в голове колонны. Адмирал Гильтебрандт решил пойти на столь сложный маневр, опасаясь, что старые «полуброненосные фрегаты» не выдержат огня японцев.
Впрочем, ответный огонь японцев оказался не столь уж и силен. Словил один восьмидюймовый снаряд в кормовую башню шестидюймовых орудий «Петропавловск». Снаряд не разорвался, оставив в пятидюймовой броне небольшое углубление, от которого в обе стороны пошла продольная сквозная трещина. Других последствий, если не считать контузию некоторых артиллеристов из расчета этой башни, не было.
Японская эскадра, к удивлению русских, преследовать уходящую к Артуру русскую кильватерную колонну не стала, а развернувшись третий раз, пошла мористее, курсом примерно на Эллиоты.
Впоследствии один из наблюдателей уверял, что концевой японский корабль шел странными зигзагами, словно потеряв управление. Если бы адмирал Гильтебрандт знал, что произошло, он немедленно организовал бы преследование. Но судьбе было угодно, чтобы информацию о случившемся русские получили лишь после войны, когда страсти давно улеглись и первая схватка броненосных эскадр давно стала историей. В самом деле, именно в тот момент русские упустили возможность сразу же если не разгромить, то основательно потрепать японский флот. А причина тому — случайность. Один из снарядов, ударившийся о воду с недолетом, исправно взорвался. Масса взрывчатки у русских снарядов заметно уступала таким же японским, и давали они, как отмечал еще Макаров на испытаниях, сравнительно небольшое количество осколков. Однако сейчас этого хватило. Идущий замыкающим крейсер получил ничего не значащую «контузию» и куда более опасное повреждение — силой взрыва деформировало перо руля. Несильно, но теперь повернуть руль не получалось. Конечно, управление машинами еще никто не отменял, однако максимальная скорость крейсера упала на четыре узла. Теперь командующему японским флотом в случае решительной атаки русских оставалось либо бросить неудачливый корабль, либо вступить в бой, не имея уже преимущества в скорости. На ближней же дистанции русские имели серьезное преимущество. Увы, Гильтебрандт не знал об этом, а история, как известно, не знает сослагательного наклонения.
Бронепалубные крейсера, также обменялись несколькими залпами с соперниками, уже поджидали возвращающуюся эскадру у берегов. На этом короткое столкновение флотов и закончилось.
Однако, как скоро выяснилось, вновь успели отличиться владивостокские крейсера. На этот раз всего три корабля, в их числе слабовооруженный крейсер-купец и, кроме того, один угольщик, прошли через Корейский пролив и атаковали попавшийся им конвой. Один из множества, но, похоже, самый неудачливый. Защищающие его старые крейсера, один типа «Мацусима», и «Сайен» против двух броненосных крейсеров продержались недолго. Тем временем «Светлана» потопила артиллерией и торпедами три судна с армейскими частями. Еще одно, перевозившее боеприпасы, сумел затопить, обстреляв из восьмидюймовок, крейсер «Громобой». Взрыв судна был виден и слышен за несколько миль.
Так что этот раунд, несмотря на получение японцами на континенте подкреплений, русские, по признанию мировой прессы, выиграли.
Ляодунский полуостров, Порт-Артур, август 1902 г.
— Вот бляжьи дети! — выругался, опуская бинокль, царь. Несколько стоящих рядом офицеров сделали вид, что ничего не слышали. Впрочем, они смотрели на море столь же увлеченно, как только что Николай. А посмотреть было на что. С оборудованного на Золотой горе наблюдательного пункта открывался великолепный вид на японскую эскадру и внешний рейд. Японцы, очевидно, пришли проверить, насколько им удалось ночное дело, а заодно и показать, кто в море хозяин. Поэтому они маневрировали довольно лихо, подходя даже на дальность стрельбы главного калибра береговой артиллерии. При этом до вершины горы долетал грохот залпа расположенной на Электрическом утесе батарее одиннадцатидюймовых орудий. Четыре выпущенных ее орудиями снаряда исправно долетали до колонны кораблей и поднимали фонтаны воды. Пока попасть не удалось ни разу, но японцы, не рискуя долго находиться в прицеле, тотчас меняли курс. Впрочем, иногда и они отвечали берегу залпами главного калибра броненосцев. Крейсера молчали…
Раздражение Николая было вполне объяснимо — мало того, что японцы столь нагло дефилировали сейчас перед Артуром, они еще и не давали ночью никому выспаться уже несколько дней…
Поскольку на прямое столкновение, вне зоны обстрела береговой артиллерии, русские не шли, японцы решили отправить к Порт-Артуру миноносцы и брандеры. Планировалось, что минные корабли ночной атакой отвлекут или уничтожат охрану порта, после чего вперед пройдут брандеры, переделанные из старых судов. Затопив их на узком фарватере и заблокировав выход из гавани, можно будет получить временное господство на море. А пока русские будут поднимать затопленные суда, подоспеют из ремонта броненосные крейсера, и армия наконец форсирует Ялу. Имея же пять-шесть крейсеров, а всего одиннадцать-двенадцать кораблей линии, можно будет одновременно бороться одновременно с русскими рейдерами и с основной эскадрой, везде имея преимущество в силах.
Поэтому уже несколько ночей на внешнем рейде неожиданно начинались настоящие сражения. В первую ночь, когда дежурил третий отряд миноносцев и минный крейсер «Гридень», совсем недавно прибывший на Дальний Восток с Черного моря, японская атака завершилась успехом.
Командир «Гридня», капитан второго ранга Колюпанов, как и его команда, еще плохо ориентировались в окрестностях Артура. Да и опыт совместного плавания оказался маловат. В результате во второй половине ночи охранные силы самопроизвольно разделились на две части. Минный крейсер ушел почти к бухте Тахэ, где и наткнулся на шедший вдоль берега отряд миноносцев. Надо заметить, что через Проливы «Гридень» прошел невооруженным, как «войсковой транспорт номер шесть», а уже в Порт-Артуре получил на вооружение две семидесятипятимиллиметровки и четверку сорокасемимиллиметровых пушек. Поэтому встретить четверку не самых сильных минных кораблей он мог спокойно. И даже отбиться от дестроера, при случае. Вот только с учетом потери ориентировки и своих напарников, русские наблюдатели приняли идущие навстречу миноносцы за своих. В результате миноносцы смогли подойти на расстояние уверенной стрельбы не только сорокасемимиллиметровых пушечек, но и пуска торпед. Которые на этих корабликах были устаревшими четырнадцатидюймовыми. Идущие строем уступа первые японские миноносцы успели даже выпустить по одной торпеде. Которые так и сгинули в волнах без всякого эффекта. В ответ на атакующие кораблики обрушился град огня. Шедший головным «Шестьдесят первый» в минимальное время получил в корпус один семидесятипятимиллиметровый и два сорокасемимиллиметровых снаряда, а на палубе рвануло не меньше пары сорокасемимиллиметровых гранат. Миноносец встал, а на палубе, залитой кровью, лежали тела, включая убитого командира отряда капитана второго ранга Мано. Однако пока комендоры русского корабля с упоением расстреливали первые два миноносца, два других выскочили из-за них. Ориентируясь на вспышки выстрелов минного крейсера, развернулись и выпустили еще три торпеды. Две из которых попали в «Гридень». Небольшому минному крейсеру двух попаданий, пусть и не самых мощных, торпед хватило для того, чтобы начать крениться и тонуть. Тем временем японцы, предоставив обреченный корабль своей участи, сумели подойти к поврежденному собрату. И, взяв на буксир «Шестьдесят первый», скрылись в темноте…
Экипажи четверки русских миноносцев одновременно и услышали стрельбу севернее района патрулирования, и столкнулись с восьмеркой дестроеров. Беспорядочная ночная перестрелка закончилась повреждением одного из русских миноносцев и потерями среди экипажей, как русских, так и японских. Однако, пока шла перестрелка, на Электрической батарее включили прожектора, а из прохода начал выходить дежурный крейсер «Паллада». Японцы, не желая рисковать, ушли. Поврежденный миноносец затонул недалеко от берега, большая часть команды сумела спастись. Однако, пока шла перестрелка, на Электрическом утесе включили прожектора, а из прохода начал выходить дежурный крейсер «Паллада». Японцы, не желая рисковать, ушли. Поврежденный русский миноносец затонул недалеко от берега, большая часть команды сумела спастись.
Столкновения повторялись несколько раз, через ночь или две. В них был потерян еще один русский миноносец. Наконец, досконально разведав, как им казалось, систему охраны рейда, японцы бросили в атаку два отряда дестроеров, прикрывающие идущие вслед за ними брандеры. Но, как ни странно, именно успешные действия разведывательных набегов стали причиной неудачи главной попытки заблокировать русский флот. Гильтебрандт, понимая, что все эти движения японцев — не просто так, усилил дежурные силы. Еще пара канонерок, перекрашенных черной матовой краской для маскировки в ночной тьме, встала скрытно на внешнем рейде вблизи берегов, готовая вмешаться при неудаче основных сил.
Дестроеры, отвлекая на себя дежурные русские миноносцы и минный крейсер, завязали бой и начали отходить в сторону моря. А пока русские отбивались от атак первого, а потом второго отрядов, к рейду шли брандеры.
Пять судов, с экипажами из добровольцев-смертников, рванули мимо ведущих бой дозоров ко входу в гавань… и наткнулись на огонь успевших выйти на рейд дежурных канонерок «Гиляк» и «Отважный». К которым быстро подключились давно поднятые по тревоге и готовые к открытию огня береговые батареи. С приближающихся судов неожиданно ударили в ответ из шестидюймовок старого образца, установленных на самом крупном брандере. Один из японских снарядов попал в носовое орудие «Гиляка». Разорвавшись, он разбил орудие и перебил расчет. Но эта удача оказалось последней. На выдавшееся себя огнем судно обрушился шквал огня. Несколько крупнокалиберных снарядов настолько повредили брандер, что он затонул, проплыв не более полутора длин корпуса. Затонул на глубокой воде в стороне от фарватера.
Еще один брандер, видимо из-за поврежденного управления, выбросился на берег. Экипаж попытался отстреливаться от подбежавших русских пехотинцев, но был уничтожен огнем и штыками. Разозленные убийством товарищей, русские не стали никого брать в плен. Третий брандер подошел к своей цели ближе всех и вполне мог закупорить проход, но навстречу ему как раз выдвигался дежурный крейсер. С «Дианы» не сразу опознали противника, но у кого-то из экипажа брандера не выдержали нервы и в сторону крейсера ударила очередь из дюймовой картечницы Норденфельда. Стоявшие в готовности канониры не подвели. Несколько залпов и японское судно, очевидно получив попадание в рубку, свернуло в сторону. После чего по нему выпустили торпеду. И обреченный брандер ушел под воду в стороне от рейда. Еще два брандера даже не смогли подойти поближе. Обстрелянные для начала канонерками и береговыми орудиями, они встретились с «Дианой» и затонули под ее огнем. Крейсер получивший уже прозвище «сонной богини» за малую максимальную скорость, после этой ночи сразу обозвали «богиней-охотницей». Иногда правда добавляя, когда не слышал никто из экипажа эпитет «медлительной» …
Теперь же, под утро, японцы заявились всей эскадрой, рассчитывая узнать, чем же закончилось ночное дело. Но флот пока стоял в гавани, а встречала «гостей» только береговая артиллерия. Причем пока не очень удачно, что очень злило Николая.
Но вот или артиллеристы пристрелялись, или японцы приблизились ближе, чем обычно… И один из русских снарядов разорвался на идущим вторым в колонне броненосце. Японцы начали поспешно отворачивать, но в это время еще несколько шестидюймовых снарядов попало в идущие в конце колонны крейсера «Токива» и «Ивате». Эти попадания словно пришпорили японцев и, резко увеличив ход, Объединенный флот словно растворился в морской дали.
Первое же попадание в японцев привело императора в восторг.
— Вот как надо! Ай, молодцы артиллеристы, хороши… Прошка! Коня!
— Государь, может…, - пытался что-то сказать стоявший ближе всего к царю Алексеев.
— Некогда, наместник! Потом свое дело изложишь! Поздравлю артиллеристов со славной стрельбой, а там и поговорим, — отмахнулся от него Николай. Не меньше, чем успеху артиллеристов, Николай радовался и тому, что японцы ушли. Ушли, не увидев выходящего из гавани флота и так и не узнав истинное положение дел. Пусть думают, что заперли выход из Порт-Артура. Главное — выиграть время до подхода второй эскадры…
Ляодунский полуостров, Порт-Артур, август 1902 г.
Еще при первой поездке Николая инкогнито, тогда только в пределах России, барон Мейендорф, командир Собственного Его Величества Конвоя, выделил для охраны пару казаков, согласных походить «ряжеными» под обычную пехоту или гражданских. Еще четверку лучших охранников тогда же выделил начальник дворцовой полиции полковник Ширинкин.
Как правило, в поездку собирали троих из них, так что вместе с личным камердинером поучалось не более пяти человек. Пятым в таких поездках Николая сопровождал лакей Прохор Харитонов, исполняющий обязанности «прислуги за все». Еще несколько секретных агентов обычно ехало тайно, причем даже от самого императора. Николай всегда противился увеличению числа сопровождающих, уверяя, что в таком случае исчезнет вся секретность его передвижений, защищающая его лучше всякой охраны. Впрочем, после выздоровления от тифа, Его Величество не упускал случая позаниматься фехтованием на саблях или эспадронах, наряду с обычными для него конными прогулками и колкой дров.
Когда же инкогнито царя в Порт-Артуре раскрылось, охрану Николая составляли два казака, Осип Каргин и Василий Серов, и агент полиции Алексей Наливайко. К ним, присланный из Тифлиса (Тбилиси), начальник местного жандармского отделения штабс-ротмистр Микеладзе сумел добавить выпрошенных у начальника пешей жандармской команды КВЖД Познанского пятерых жандармов, ранее охранявших местных начальников из управления дороги. У самого же Микеладзе в подчинении было всего трое унтер-офицеров, что конечно мало для такого важного города. Кроме жандармов, охрану усилили стрелками из стоявшего в Порт-Артуре двадцать пятого полка. Но по городу царь ходил обычно всего с парой-тройкой сопровождающих, даже после начала боевых действий. Остальные караулили его резиденцию и сопровождали государя в поездках по Квантуну. Вот и сегодня Николай возвращался домой из дворца наместника всего с двумя сопровождающими. Третий, как обычно, отдыхал, готовясь менять одного из охранников на следующий день.
Война застыла в неопределенном равновесии, зато новостей из России было много. И большей частью не слишком обнадеживающих. Стройка обходного пути вокруг Байкала затягивалась, так что ждать больших подкреплений войскам не стоило. Кроме того, Редигер сообщал, что нехорошо зашевелились цесарцы-австрияки. Не обратив даже малейшего внимания на явное недовольство Берлина. Поэтому много войск с западных округов взять невозможно, особенно с противостоящих Австрии округов. Волнения крестьян в Малороссии затихли, зато были попытки бунта в центральных губерниях. Добавить еще подметные письма и наглую агитацию бунтовщиков-революционеров в газетах, да нехорошие разговоры в Семье… Никак эти Владимировичи не успокоятся, даже после того, как сам Великий князь отправился в Туркестан «повышать боеготовность армии на случай войны». В общем, поводов для раздумий хватало, даже на фоне того, что Александра Федоровна несколько успокоилась в своих письмах. Однако проводила, по сообщениям жандармов, сеанс за сеансом каких-то спиритических гаданий вместе с черногорскими принцессами и неким авантюристом — Папюсом из Франции.
— Черт бы с ним, — пробормотал вслух Николай, вспомнив последнюю из встреч с женой. — Лучше один Папюс, чем десяток истерик в день…, - задумавшись, он не очень внимательно смотрел по сторонам. Неладное в четверке китайцев, то ли грузивших, то ли разгружавших что-то с обычной тележки рикши, заподозрил только шедший позади царя Наливайко. Слишком сосредоточенно эти китайцы возились с небольшой и на вид нетяжелой поклажей. Он уже потянул из кобуры на поясе револьвер, когда сверток в руках четверки внезапно развалился. У всех четырех нападающих в руках оказались странные, недлинные на вид, изогнутые массивные мечи с двуручной рукояткой. Двое китайцев бросились на идущего впереди Каргина. Еще двое с удивительной быстротой рванули к Николаю.
Идущий впереди казак нападения не ожидал, но при появлении угрозы не сплоховал. Китайцы еще махали своими чудными мечами-саблями. Один обозначал удар снизу, другой сверху. Когда висящая на боку Осипа шашка словно сама собой выскочила из ножен. И звонко ударившись о нижний клинок, резко подскочила вверх, переполосовав глубоким разрезом грудь второго нападающего, чей меч просвистел мимо казака. И упал вместе с владельцем. Из раны, пропитывая куртку и капая на землю потекла кровь. Однако первый, идущий снизу, меч оказался тяжелее, чем рассчитывал казак. Поэтому он не сумел ни сбить его с траектории удара, ни уклониться. Меч проскочил по боку Каргина, взрезая ткани и тело. Хлынула кровь.
В это же время Николай-Петр, отреагировав на внезапную угрозу, успел выхватить палаш. И отскочить чуть в сторону, к стене дома. Одновременно пригнувшись и нанося удар по руке одного из атакующих, не прикрытой гардой. Наливайко, успевший выхватить свой «Смит-Вессон русский», выстрелил во второго. Тяжелая мягкая пуля попала китайцу в грудь. Не успев завершить какой-то хитрый финт, нападавший выронил меч и завалился назад, словно от удара.
Каргин упал. Атакующий царя, промахнувшийся от неожиданного отпора, громко заорав, перехватил меч двумя руками. По рукоятке меча и руке обильно струилась кровь. Николай даже не пытался отбить тяжелый меч палашом. Вместо этого государь шагнул чуть в сторону, одновременно выбрасывая руку с клинком в длинном выпаде. Длина которого была намного больше длины мечей атакующих. Палаш вошел в тело нападавшего и его меч только резанул по левой руке Николая.
Напавший на казака не стал добивать упавшего, а прыгнул вперед, к царю. Наливайко, громко матерясь успел лишь взвести курок револьвера и выстрелить второй раз. Промах. Но царь ускользнул от рубящего удара второго китайца. Которому еще и помешал ударивший по его ногам из последних сил казак. Сил прорезать обмотки на ногах атакующего ему уже не хватило, но точно ударить китаец уже не смог. Да тело пропустившего укол палаша упало в сторону атакующего. Все это позволило Алексею выстрелить еще раз. И попасть. Но тут его ударил в спину ножом еще один китаец, который до того прятался в переулке и следил за подходами.
Теперь раненный в руку царь, почти теряющий сознание от боли, оказался наедине с вооруженным ножом китайцем. Однако тот атаковать не стал, неожиданно бросившись бежать в переулок. Но явно далеко не убежал, потому что оттуда раздалась громкая ругань и короткий шум борьбы.
А к присевшему у стенки дома, зажимающему рану на руке императору со всех сторон спешили патрули…
Еще через сутки газеты всего мира вышли с сенсационными известиями. Огромные, набранные самым крупным шрифтом заголовки рассказывали о неудачном покушении китайских националистов на русского самодержца. Некоторые, самые осведомленные, сообщали так же, что в Порт-Артуре арестован некий Лин, китайский торговец, которого русские жандармы считают резидентом японской разведки. И которой, весьма вероятно, связан с покушением. Японцы с негодованием отвергали эти домыслы, отмечая, что как нападение на наследника в тысяча восемьсот девяносто первом году было реакцией сумасшедшего одиночки, так нынешнее несет печать такого же безумия на национальной почве. При этом часто упоминалось, что китайцы считают все остальные народы ниже себя, а также описывались жестокости, творимые восставшими «тайпинами» или «боксерами» против европейцев и японцев. Но этим статьям верили и перепечатывали мало, в основном — англичане, американцы и, частично, французы. В газетах остальных наций эти оправдания если и печатались, то сопровождались весьма нелестными комментариями и воспоминаниями об убитой корейской королеве Мин. Причем в некоторых французских изданиях публиковали гравюры этой королевы в виде весьма молодой красавицы в экзотическом наряде.
Ажиотаж по поводу этого происшествия был столь велик, что на его фоне остались почти незамеченными сообщения о покушении на министра внутренних дел Сипягина и попытке покушения на генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея.
Еще одним последствием этого события стал резкий рост заказов на револьверы «Смит-Вессон русский», причем не только в России, но и в Северо-Американских Соединенных Штатах. На волне популярности этой модели начали выпускаться даже усовершенствованные патроны 44 калибра[4] с бездымным порохом и полуоболочечной пулей.
Желтороссия, г. Харбин, август 1902 г.
Поезд, лязгнув буферами и шипя стравливаемым паровозом паром, встал. Причем выходная дверь второго, «царского» вагона оказалась точно напротив красной ковровой дорожки, расстеленной на перроне. На котором, кроме встречающих высокопоставленных лиц, выстроился почетный караул в новой полевой, свело-оливкового цвета, форме. Кроме караула, чуть в стороне стоял, поблескивая на солнце начищенной медью инструментов, полковой оркестр, громко грянувший мелодию «Боже, царя храни», едва открылась дверь вагона.
Под звуки музыки спустились на перрон один за другим сам император Николай, его флигель-адъютант граф Гейден, наместник Его Величества на Дальнем Востоке адмирал Алексеев и еще несколько человек. Стоявший первым среди встречающих генерал-губернатор Куропаткин, сделав несколько строевых шагов к императору, произнес короткий доклад. После чего начался церемониал встречи, сокращенный по сравнению с обычным регламентом ввиду ранения государя. Среди встречающих заметно выделялись черной парадной формой моряки во главе с адмиралом Дубасовым, назначенным, заодно с исполнением должности морского министра, командующим Тихоокеанским флотом. Кроме них, в глаза бросались среди сравнительно скромно экипированных армейцев, кавалергарды в блестящих парадных кирасах и парадных касках, с фигурками двуглавых орлов на них.
Как только церемония закончилась, встречающие и гости расселись по ожидающим их коляскам. И длинный кортеж в сопровождении гвардейцев-кавалеристов из недавно прибывшего кавалергардского полка и казаков устремился от вокзала к резиденции генерал-губернатора.
По прямой, как проспект, Вокзальной улице, коляски выехали на Николаевскую площадь со стоящим в ее центре собором Святого Николая, и развернулись к большому особняку за причудливой чугунной оградой, охраняемый несколькими постами восточно-сибирских стрелков. Этот особняки был резиденцией генерал-губернатора Северной Маньчжурии. В нем и расположились, вместе с генерал-губернатором, со своей небольшой свитой Николай и наместник на Дальнем Востоке адмирал Алексеев.
На следующий день в большом бальном зале особняка собралась практически та же компания, что и на перроне вокзала. Сверкая золотым и серебряным шитьем парадных мундиров, начищенной синью сторублевых «тимофеевских» сапог и блеском орденов генералы, адмиралы и их адъютанты, свысока поглядывали на одетых в полевую форму армейцев и бледновато выглядевших на фоне всей этой армейской мощи чиновников. И неторопливо размещались на заранее принесенных стульях и креслах. Сидения были расставлены полукругом перед возвышением, на котором во время балов размещался оркестр. Сейчас там стоял столик и несколько кресел.
Наконец из неприметной двери под грохот сдвигаемых стульев появился сам царь. Выглядел он совсем неплохо, хотя левая рука по-прежнему была замотана бинтами почти до плеча и висела, согнутая, в своеобразной люльке, закрепленной на перекинутом через шею беленом ремне. С ним шла его свита, включавшая, кроме вчерашних лиц, еще и Наследника престола в кавалерийской форме с палашом на боку и генерал-губернатора Куропаткина. Государь, милостиво ответив на приветствия, разрешил всем садится и, дождавшись, пока все разместятся, лично открыл совещание.
— Господа генералы и адмиралы, господа офицеры и чиновники! Поскольку все мы здесь собрались для решения важных для нашего дела вопросов, тратить время на пустые разговоры и политесы не будем. Посему всех прошу говорить кратко, по существу, без чинов. Отмечу, что война, о возможности которой говорили еще семь лет назад, началась, как всегда бывает на Руси, неожиданно. И мы оказались к ней не совсем готовы. Особенно наши главные, управляющие чины, штабы и департаменты. Посему, опыт первых недель войны учтя, порешили Мы создать единый штаб управления всеми военными и гражданскими делами на сей территории. И возглавить сей орган Ставку Главнокомандования собственноручно. Наместнику же Нашему быть при Нашей особе товарищем (заместителем) и заведовать всеми гражданскими управлениями. Вторым товарищем Нам назначаю адмирала Дубасова, коий будет командовать и Тихоокеанским флотом. Третьим товарищем, коий будет отвечать прежде всего за армейские дела, назначаю генерал-губернатора, генерал-адъютанта Куропаткина. Армейское и флотское командование остается на своем месте.
Общество сдержанно заволновалось столь неожиданным новостям. Многие из присутствующих полагали, что после покушения Император более не будет рисковать и удалиться в Европейскую Россию, оставив разбираться с «желтолицыми макаками» новоназначенного Наместника. Теперь же, пребывая в изумлении, многие из присутствующих гадали, что кроется за решением государя — желание лично отомстить азиатам или недоверие к сановникам, пусть и назначенным им на руководящие посты. А ведь от этого «важного» вопроса зависело и то, как следует себя вести с ними и государем, и как будут смотреться служебные и неслужебные взаимоотношения в глазах царя с возможными кандидатами на опалу. Впрочем, среди присутствующих были и такие, которых все эти «высокие материи» волновали слабо. Это были прежде всего армейцы и моряки, полагавшие, что «за царем служба не пропадет» и больше интересовавшиеся дальнейшим планом войны, чем размещением начальства на соответствующих рангу креслах. Тем более, как остроумно высказался буквально на днях прибывший вместе со сводной бригадой гвардии граф Стенбок-Формор.
— Пока снаряды рвутся днем и ночью, быстрей идут чины и ордена.
Так что офицеры, по преимуществу сидящие на вторых и третьих рядах стульев, больше ожидали, когда Государь озвучит цели и планы войны. Которая пусть длиться как можно дольше, чтобы успеть отличиться каждому из присутствующих. И чтобы никто не ушел обиженным, генерал-адъютант Куропаткин зачитал обобщенный план военных действий против Японии.
— До накопления сил предусматривается держать оборону на границе с Кореей… После получения превосходства на суше предусматривается наступление вплоть до разгрома высаженных войск… При этом флот, должен препятствовать усилению вражеских войск на континенте. А по прибытии второй эскадры — захватить господство на море и быть в готовности к высадке десантов… В первую очередь планируется захват Курильских островов и Цусимы…
Британская империя, Сэндригемский дворец, август 1902 г.
Несколько недель, как коронованный владыка крупнейшей мировой империи, раскинувшейся на четверть всей земной суши, сегодня демонстрировал окружающему миру, что он, подобно многим своим подданным подвержен популярной английской болезни — сплину. С мрачным видом, отнюдь не соответствующим неплохой, пусть и жарковатой, летней погоде, Его Величество бродил по дворцу, пугая слуг. Хотя они, надо полагать, вполне понимали настроение своего господина. Столько времени быть всего лишь наследником престола и перед самой коронацией вдруг слечь с аппендицитом… А в довесок к этому — получить оплеуху от буров, а затем — наглую русскую аннексию в Китае и вслед за ней — войну. Конечно, война между Россией и Японией была одной из целей английской политики уже несколько лет. Но не сейчас, когда японцы готовы к ней еще меньше, чем русские. Об этом говорили все прочитанные Его Величеством справки о состоянии армии и флота этой азиатской страны. Это наглядно показало маневрирование японских крейсеров во время подготовки к коронационному параду. Все европейские наблюдатели тогда отметили, что у берегов Ирландии оба японских крейсера при сильном приливном течении проскочили назначенные им бочки и опасно приблизились к берегу, рискуя серьёзной аварией.
Собственно, разобьют или нет русские японцев, короля интересовало мало. Ему требовалось, чтобы русские понесли потери и материальные издержки. С тем, чтобы пристегнуть их потом к антигерманской политике Англии. И от осознания того, что русские могут разрушить столь тщательно выпестованную его министрами комбинацию, король и впадал в столь нехорошее настроение. Буры его интересовали меньше, тем более, что после очередного усиления армии в Южной Африке и уничтожения последнего из бурских каперов, их верхушка снова вернулась к переговорам о мире. Дать им некие преференции, пусть после изрядного дипломатического торга и они перейдут под его руку. А дальше… сажать и вешать можно и потом. Так как джентльмен — хозяин своего слова. А потому — хочет дает его, а хочет — забирает обратно. Главное — результат в его пользу.
Так и ходил Его Величество, словно призрак замка Балморал, пугая встречных и поперечных своим видом… Но стоило ливрейному лакею доложить, что прибыл и просит аудиенции главнокомандующий Средиземноморским флотом адмирал Фишер, как плохое настроение короля испарилось, словно роса на солнце.
Поджарый, среднего роста, подвижный словно ртуть и не по-английски эмоциональный адмирал Джон Фишер, своим лицом напоминающий скорее азиата, чем европейца, не был знаком до этого с Эдуардом. Внешне абсолютно различные, эти два человека были созданы для дружбы, так как думали в унисон. Оба они считали необходимым сохранение величия и первенства своей страны в мире. Надо признать, что их подходы к достижению этой цели несколько разнились, но это отнюдь не могло помешать их взаимопониманию. Если король Эдуард не без успеха плел сложные политические интриги для сохранения европейского мира и предотвращения прямого военного столкновения великих держав, то его адмирал был готов в любой момент воевать против любого флота любой державы, а то и со всеми одновременно. И этот всегда готовый к войне адмирал сразу после коронации запросил аудиенции у своего повелителя. Каковую и получил сегодня, намного раньше, чем это случилось в ином варианте будущего.
Встретились они в неформальной обстановке, в оружейной комнате замка. Его Величество стоял у шкафа с охотничьими ружьями, когда в зал быстрым шагом вошел адмирал, сопровождаемый лакеем, несущим какую-то коробку.
Поздоровавшись, адмирал окинул взглядом уходящие вдаль ряды шкафов, за стеклами которых виднелись вороненые стволы разнообразных ружей. Чего тут только не было! От охотничьих штуцеров, дробовиков, двух- и трехствольных ружей именитых производителей до боевых винтовок и револьверов оружейных фирм разных стран. Чуть дальше стояли шкафы, наполненные охотничьими приспособлениями и холодным оружием, типа луков со стрелами, арбалетов, ножей, копий и капканов. Кроме охотничьих, блестели полированным железом из-за стекол и самые разнообразные боевые мечи, сабли и палаши, включая причудливо изогнутые турецкие ятаганы и азиатские сабли…
Тем временем лакей, поклонившись, оставил футляр рядом с адмиралом и отошел.
— Ваше Величество, как я понимаю, угадали, что я приготовил Вам в подарок, — еще раз поклонившись, заметил Джон.
— Неужели? — деланно удивился Эдуард и усмехнувшись, добавил. — Полно, адмирал, вы не на приеме, чтобы изображать из себя льстивого придворного. Оставьте эти приемчики какому-нибудь Бересфорду…
— Слушаюсь, ваше Величество, — тем же шутливым тоном ответил Фишер, сделав вид, что не услышал фамилии своего врага. Наклонясь к футляру, он извлек недлинный изогнутый меч, со странной двуручной рукояткой, обвитой черным шнуром.
— Прочитав недавние известия из Китая, я понял, Ваше Величество, что в вашей коллекции не хватает именно этого экземпляра, — передавая меч королю, заметил адмирал. — Это — китайский меч, так называемый «Да-дао». Именно такие использовали в покушении на русского царя.
— О, да. Это действительно «царский» подарок, — пошутил король. — Впрочем, полагаю, я знаю, чем отдариться. Но пока…, - он сделал знак лакею. Тот подбежал и принял меч. — В азиатский раздел, Китай. Табличку подписать «Да — дао»… Пойдемте, сэр Джон. Давайте без китайских церемоний поговорим и выкурим по хорошей сигаре. Мне тут поставщик прислал очень неплохие, из Северной Америки. Не «Корона», конечно, но…
В курительной, отделанной охотничьими мотивами комнате с роскошной мебелью, они расположились неподалеку от камина, в котором весело пылали несколько поленьев. Конечно, тепло и даже жарко было и без этого, но огонь создавал такое ощущение уюта, что оба собеседника не смогли удержаться от соблазна сесть поближе.
— Итак Джон, слушаю вас, — после нескольких дежурных фраз о погоде, сделав пару затяжек, начал серьезный разговор Эдуард.
— Ваше Величество, я прибыл просить у Вас отставки, — отложив сигару, ответил Фишер.
— Отставку? Но почему? — удивился король.
— Потому что я не могу смотреть на унижение нашей страны и угрозу Вашей чести, сир, — экзальтированно ответил Фишер. — Правительство Вашего Величества совершенно не понимает ситуации и слишком боится этих русских. Прямо-таки испуганные кролики перед разъяренным медведем… О чем думает лорд Керр[5]? Зачем было отправлять отряд адмирала Идзюина в обход, вокруг Африки, в сопровождении всего лишь двух бронепалубных крейсеров? Почему нельзя было отправить их через Средиземное море? При том, что у русских там осталась всего одна канонерка и три старых миноносца, а у нас — целый флот, даже учитывая отправку части кораблей в Индийский океан. Японцы не только быстрее добрались домой, но могли бы нанести огромный урон русской торговле в этом районе. Тем более, что русская «Летучая эскадра» оказалась совершенно бессильной. Едва бросившись в погоню, она вынуждена была отправиться обратно из-за поломок в машинах, и не могла бы угрожать даже мыши, а не броненосному и бронепалубному крейсерам… И что мы имеем в итоге? Наш союзник вынужден ползти окружным путем к себе домой, где идет война с русскими. А между тем русские беспрепятственно провели свои корабли Суэцким каналом… Я даже не вспоминаю эпопею с бурскими каперами. Необученность личного состава отдаленных морских станций доходит до того, что боевой корабль Вашего Величества топит какой-то вооруженный пароход… Что это — глупость или измена, сир?
Своей внешностью, личным обаянием и горячностью адмирал в считанные мгновения настолько понравился королю, что с этой встречи началась их долгая и нерушимая дружба.
— Я понял вас, Джон. Кстати, как вас зовут друзья? — король пустил в ход все свое обаяние.
— Джек, Ваше Величество, — удивленно ответил Фишер.
— Джек. Можно я так буду вас называть? — ошеломленный адмирал смог только кивнуть. — Джек, поймите, в данном случае решение принимали не они. Я решил, что не стоит дразнить русского медведя. Пусть он повыдергивает хвосты и покарябает чешую азиатским драконам. Но при этом и сам выйдет ослабленным из схватки и не сможет угрожать нам… Тем более, что медведь очень приветливо косится в сторону германского орла. А германцы последнее время становятся очень неприятным соперником. Понимаете, Джек?
— Сир, но в таком случае… Устроить «копенгагирование»[6] немецкого флота, пока они в одиночестве, — встрепенулся Фишер.
— Мысль интересная, но преждевременная, Джек, — улыбнулся король. — Вот что. Готовьтесь сдать свою должность тому, кого назначит вам в преемники Адмиралтейство. И приезжайте принимать должность Второго Морского Лорда. А еще — подготовьте мне соответствующие меморандумы о том, как вы считаете необходимым развить наш флот в свете описанных мною ситуаций во внешней политике. Не волнуйтесь, никто, кроме меня, наследника и лорда Кноллиса с ними ознакомлен не будет. А пока, — он сделал широкий жест рукой, — докурим сигары и прогуляемся вокруг замка, если не возражаете, адмирал. Да, кстати, как вы относитесь к охоте, Джек?…
Встреча в Сэндригем-хаусе имела далеко идущие последствия, даже не учитывая непоколебимой дружбы между будущим Первым Морским Лордом и Эдуардом Седьмым. Благодаря ей адмирал Фишер стал Первым Морским Лордом, что и предопределило развитие военно-морского флота Британии на многие годы и даже, пожалуй, конфигурацию и продолжительность Великой мировой войны.
Желтороссия, Харбин, август 1902 г.
Наконец-то выдался сравнительно спокойный день в той непрерывной череде дел, которая захватила Николая-Петра с момента его «выздоровления». Все донесения прочитаны, документы, подлежащие личной правке, обработаны и подписаны, в войне на суше и море затишье, если не считать мелких стычек казачьих арьергардов с японскими авангардами в Корее и постоянных схваток миноносных сил у Порт-Артура, над всем Дальним Востоком безоблачное небо…
Честно говоря, такие вот свободные дни ему В ТОЙ ЖИЗНИ никогда не нравились, но, кажется, пребывание в новом теле подействовало успокаивающе. Он заметил, что реже стал ругаться, да и драть провинившихся, как сидоровых коз, или бить их палкой уже особо не хочется. С другой стороны, даже те изменения, которые произошли с ним за это время, в Семье вызвали такие волнения, что ему поневоле пришлось сдерживать свои порывы.
Вспомнив о Семье Романовых, он невольно припомнил и Алексея. Подумав с закипающей ненавистью, что тогда, отстраняя дядюшку «семь пудов августейшего мяса» от должности, он очень ошибся. Надо было его не в Париж отпускать, а казнить прилюдно, хотя бы расстрелянием. А лучше — четвертовать, за все то зло, что он флоту российскому причинил. Тут Николаю вспомнились полученные донесения о происшествии с броненосцами «Победа» и «Ослябя». Новейшие броненосцы! Котлы на которых угробили за половину похода, если по донесениям от командиров — из-за некачественного изготовления и недостаточного времени подготовки машинной команды! «Ослябя» строится с девяносто пятого года! И все это время не могли найти возможности обучить машинную команду?
После таких воспоминаний Николаю захотелось лично опробовать на ответственных за эти недавно приобретенный для него графом Гейденом экземпляр американского «Кольта Нью Нейви». Интересный револьвер, кстати. С откидным барабаном для быстрого перезаряжания и три и восемь десятых линии калибром[7]. А не три, как «Наган». И заряжать быстрее. Вот бы проверить, как он действует и не разбалтывается ли крепление барабана при частой стрельбе…
Но никого из этих гаденышей, по вине которых ушли от адмирала Фелькерзама два вражеских крейсера, под рукой не было и, чтобы успокоиться, ему пришлось встать, подойти к шкапу и налить себе из стоявшего там графинчика рюмку очищенной. Вот водка — это несомненно то, что за прошедшее время стало намного лучше. Теперь даже не надо отбивать неприятный вкус добавками, как в ТО время…
Водка помогла успокоится. Но ненадолго, так как сразу же в памяти всплыли французские заказы. Новейшие броненосец и крейсер, которые эти «союзники» никак не могут достроить. И ведь корабли-то хуже, чем японские. А дядюшка еще ухитрился и пять броненосцев по такому же типу заказать! Повезло, что два не успели заложить вообще и удалось отложить их постройку, а сэкономленные деньги бросить на другие цели. А три так и строятся, устарев, по мнению Николая, уже на стадии закладки из-за меньшего водоизмещения и скорости, чем у броненосцев Англии, Германии и Японии. И что с ними делать? На начало войны опоздали, достроены будут не раньше конца следующего года, а третий вообще к пятому году. В общем — одно расстройство и перевод денег. Вот переработанный проект, который сейчас Скворцов делает, может быть и будет лучше этих «лягушачьих выродков». (А как, посудите сами, можно назвать потомков еще недостроенного французами — лягушатниками броненосца?) Но и Скворцов, как докладывает за основу взял эти же броненосцы. Только и нового, что средний калибр увеличил до восьми дюймов, да систему бронирования сделал как у немцев. Скорость, конечно, больше планируется, чем у современных броненосцев, но всего на узел. И проектируют медленно, раньше, чем через два года не закончат. А к тому времени, подумал Николай, и опыт войны появится, так что опять изменения вносить придется. Как бы опытных рабочих не потерять. Может заказать что-нибудь по готовому проекту? Крейсера, например, броненосные? Надо будет с Федором Васильевичем (адмирал Дубасов) совет учинить, пока он в Порт-Артур не уехал. И опять же — где деньги взять? Опять у французов или немцев занимать?
От расстройства Николай налил водки прямо в стоящий на столе чайный бокал и выпил ее на раз, большими глотками. Опять успокоился, чувствуя, как по телу разливается приятное тепло, достал трубку и начал неторопливо набивать ее английским табаком. Набил, столь же неторопливо раскурил и снова сел в кресло. Подумал, что неплохо бы перенести Ставку ближе к боевым действиям, в Мукден. Но тут же вспомнил нервные возражения приехавшего вместе с большей частью конвоя барона Мейендорфа. Который уверял, что обеспечить его охрану даже в Харбине очень сложно, а уж в практически китайском Мукдене или в находящемся под обстрелом врагов Порт-Артуре. Потому и пришлось устроиться здесь. Все же и русских побольше. Даже пусть часть из них и евреи, коим сюда разрешили переезжать без ограничений профессий. Он усмехнулся, подумав, что и евреи не слишком сюда рвутся ехать. Им бы куда-нибудь в Европейскую Россию, чтобы там свои шинки да лавки открывать и на русских крестьянах наживаться. Ничего, перетерпят. Те, кто побогаче уже по новому указу специальный налог на проживание выплатили и живут где хотят. А голытьбы, да лавочников в России хватает и без евреев…
Опять расстроившись от неожиданной мысли, что войну, получается, слишком рано спровоцировали — ни переселенцев привезти достаточно, ни флот новыми кораблями оснастить, ни даже дорогу железную до нормальной работы достроить не успели, он снова набил трубку. Затянулся и, глядя сквозь клубы ароматного дыма на темнеющее окно, решил, что откладывать было еще опаснее — японцы флот уже оснастили, вдруг да успели бы подготовиться и через год начать войну уже на своих условиях. К тому же и англичане, сейчас только бурскую войну заканчивающие, могли своим союзникам большую помощь оказать. А сейчас у них руки связаны, пока мир с бурами не заключили. Вот и гадай, как лучше, если они сейчас ухитрились крейсера этих азиатов из Англии под своей охраной отправить. «Фелькерзам же ничего сделать не сумел, но в сем конфузе виноват менее всего. А молодец, не побоялся на крейсерах через Средиземное море и Суэц вдогонку Чухнину пойти. Даже не дожидаясь, пока его отряд «Наварин» усилит. Догонит, чаю (ожидаю). И отписать, чтоб на себя крейсера эскадры взял. Ежели здоровье позволит».
В дверь постучали.
— Да, — откликнулся он, убирая трубку. Про то, что царь перешел с папирос на трубку, слухи уже ходили, но зачем давать лишний довод…
Вошедший Чемадуров с поклоном передал Николаю записку Дубасова, извещающую, что в Ставку прибыли трое мичманов — Корсак, Оленев и Белов, «кои из известной Вашему Величеству поездки по личным делам вернулись».
— Хорошая весть, Терентий. Прикажи-ка мне мундир флотский подать. И к ужину гостей ждите, не меньше четырех человек. Подадите в большой столовой.
— Слушаюсь- с, Государь! — еще раз коротко поклонился камердинер и быстро вышел, чтоб без промедлений приготовить все необходимое.
Швейцарская конфедерация, Женева, пивная «Bistrot 23», август 1902 г.
Гарсон[8] наконец-то принес кружку пива, и Борис сделал глоток, длинный, как целая жизнь. Честно говоря, он предпочел бы хорошее вино, но не верил, что в этом заведении в окраинном районе города найдется что-то приличное. А пиво… пиво оказалось неплохое. Но самое главное, первый же глоток наконец смыл напряжение, копившееся все это время внутри. Все закончилось и он в безопасности. Стало легко и приятно, даже приятней, чем после понюшки кокаина.
Он поставил кружку, достал из портсигара папиросу и закурил, вспоминая…
Постановление об убийстве министра внутренних дел ему передал лично Азеф. И он же познакомил с группой товарищей, готовых выполнить этот акт борьбы. Похоже, Борис своей целеустремленностью, хладнокровием и боевыми умениями понравился фактическому главе Боевой Организации, иначе с чего бы он назначил Савинкова в группе руководителем.
Борис сделал еще глоток и вспомнил… В Петербурге он остановился в гостинице «Северной» под именем господина Семашко. Вечером того же дня Борис пошел на явку к уехавшему заранее товарищу Покотилову. Он должен был ждать Савинкова ежедневно на Садовой, в районе от Невского до Гороховой. Поэтому Борис гулял по Садовой, отыскивая в пестрой толпе разносчиков знакомое лицо. Чем дальше шел, тем меньше был уверен во встрече. Он уже решил, что товарища нет в Петербурге, что он либо арестован на границе, либо не сумел устроиться торговцем. Вдруг кто-то окликнул Бориса:
— Барин, купите «Голубку», пять копеек десяток.
Перед Борисом стоял тот, кого он искал. Совершенно не похожий на запомнившийся по заграничной встрече образ, настоящий офеня — в белом фартуке, в полушубке и картузе, небритый, осунувшийся и побледневший. На плечах у связника висел лоток с папиросами, спичками, кошельками и разной мелочью. Савинков подошел к нему и, якобы выбирая товар, успел шепотом назначить свидание в трактире. Часа через два они уже сидели в грязном трактире, недалеко от Сенной. Он оставил дома лоток, но был в том же полушубке и картузе. Разговаривая с ним, Борис долго не мог привыкнуть к этой новой для него одежде товарища. Он рассказал Савинкову, что другой товарищ уже тоже извозчик, что они оба следят за домом министра и что однажды им удалось увидеть его карету. Он тут же описал мне внешний вид выезда Сипягина: вороные кони, кучер с медалями на груди, ливрейный лакей на козлах и сзади и впереди — охрана: трое конных жандармов и пара сыщиков на вороном рысаке. Рассказал Покотилов и об обычных маршрутах министра, чаще всего ездившего мимо Летнего сада в сторону Мариинского дворца, на доклад премьер-министру.
План покушения созрел быстро и был одобрен всеми членами группы. Но до сих пор Борис считал, что благополучный исход этой, первой попытки покушения, был чистой удачей, выпавшей на их долю. Ибо они с таким видом ходили после срыва акции по улицам, что самый тупой филер мог бы сообразить… А Боришанского, который испугался якобы окруживших его агентов охранки и сбежал с поста, он отстранил правильно. И будет это отстаивать и перед Азефом, и перед любым членом центрального комитета. Не достоин такой трус, сорвавший хорошо спланированное дело, быть членом Боевой Организации. Борис сделал еще пару глотков из кружки, машинально отметив, что пиво действительно неплохое, совсем как немецкое.
Потом стало еще хуже — при разряжении бомб, которые остались от неудачного покушения подорвался Покотилов. Полиция словно сорвалась с цепи, проверяя подозрительные квартиры и целые районы. Но ничего не нашла, а самого Савинкова, жившего по паспорту Константина Чернецкого, останавливали на улице несколько раз. Но каждый раз с извинениями отпускали.
Надо признать выдающиеся таланты Азефа, сделав еще глоток, подумал Савинков. Все предусмотрел, даже возможность подрыва основного изготовителя бомб. Не прошло и двух недель, как из Киева приехал знакомый Борису химик Швейцер. Кстати, познакомились они как раз в этой пивнушке. И привез этот знакомый около пуда динамита в обычной сетке. Из этого динамита получилось ровно четыре бомбы.
Яркие воспоминания вновь нахлынули на него, заставив заново пережить ТОТ день, пусть и мысленно…
Он медленно встал со скамейки в Летнем саду и вышел в ворота с таким расчетом, чтобы пройти вдоль по улице мимо изготовившихся метальщиков
Уже по виду улицы было понятно, что Сипягин проедет сейчас. Приставы и городовые, стоящие напротив входа в сад и у моста, имели подтянутый и напряженно выжидающий вид. Когда Борис прошел половину дороги к Пантелеймоновскому мосту, он наконец заметил среди прохожих Сазонова. Тот шел по улице, высоко подняв голову и держа у плеча бомбу. И практически одновременно по мосту проскакала тройка жандармов, за которыми мчалась карета с вороными конями. Сзади ехало еще двое сыщиков в собственной, запряженной вороным рысаком, пролетке. Борис узнал выезд Сипягина. Засмотревшись на жандармов, он потерял из виду Сазонова, закрытого фланирующими прохожими. Вдруг однообразный шум улицы заглушил тяжелый странный звук, словно кто-то с размаху ударил кувалдой по чугунной плите. Он увидел, как на месте кареты в небо взвился столб серо-желтого, почти черного по краям дыма. Дым, поднимаясь расползался в стороны, затянув на высоте пятого этажа всю улицу. Все вокруг застыло на несколько мгновений, как на фотографии.
Но он ждал взрыва и поэтому пришел в себя почти мгновенно, побежав по улице к месту взрыва. Уже на бегу до него донеслось чей-то испуганный возглас: «Не бегите! Будет взрыв еще…». Когда он подбежал к месту взрыва, дым уже рассеялся. Жандармы, практически не пострадавшие, все еще не могли справиться с лошадьми и вернуться к месту взрыва. Пахло гарью. Прямо передо ним, шагах в четырех от тротуара, на запыленной мостовой полулежал Сазонов, опираясь левой рукой о камни и склонив голову на правый бок. Фуражка слетела, и его темно-каштановые кудри упали на лоб. Лицо было бледно, кое-где по лбу и щекам текли струйки крови. Ниже, у живота, виднелось кровавое темно-багровое пятно. Кровь, растекаясь, образовала большую багряную лужу у ног товарища. У Бориса даже мелькнула мысль, что Сазонов убит. Но разбираться было некогда, конные жандармы уже вернулись к месту взрыва, а один из дежуривших у моста полицейских попросил его уйти. И опять ему повезло — не задержали. И даже не опросили…
А вечером он из газет узнал, что Сипягин все же убит, а Сазонов жив. И что вводятся ограничения на въезд и выезд жителей из столиц, «в целях розыска злоумышленников, покушавшихся на жизнь…» Великого Князя Сергея и министра Сипягина. Покушение на Великого Князя оказалось неудачным и, как писали, участвовавший в нем эсер дал показания о личностях, замешанных в подготовке и осуществлении террористических актов.
Поэтому из города пришлось выбираться пешком, минуя заставы, а потом добираться на поездах до Киева. В Киеве оказалось еще хуже, чем в Петрограде. Начальник местного жандармского отделения полковник Спиридович сумел организовать розыскные мероприятия наилучшим образом. И разгромил местные ячейки партии, арестовав всех до последнего человека. Хорошо, что у Бориса сработало предчувствие и он не пошел на заранее оговоренную конспиративную квартиру. На которой днем позднее был арестован приехавший в Киев Швейцер.
А его спасло хладнокровие и прежние связи — уехав из Киева, он через одного знакомого по ссылке в Вологду вышел на местных контрабандистов. Пришлось выложить почти полторы сотни рублей, но через австрийскую границу его перевели без проблем.
Борис очнулся от воспоминаний и обнаружил, что пиво в кружке уже закончилось. Пока он подзывал гарсона и делал новый заказ, в пивную зашел долгожданный товарищ Азеф, который тоже чудом ускользнул из Москвы после покушения.
Маньчжурия, район реки Ялу, сентябрь 1902 г.
К первым числам сентября неторопливо двигающиеся вперед японские войска наконец оттеснили казачьи полки Мищенко к реке Ялу. Отступавшие казаки переправились на западный берег, в первую очередь перебросив на заранее приготовленных плотах конную батарею. В обозах которой, кстати, уцелело всего пара десятков снарядов. Переправившиеся казаки, сосредоточились у Сегепу, став подвижным резервом правого фланга. Казаки, не раз сходившиеся в коротких схватках с наступавшими японскими авангардами, смотрели на сидящую в окопах пехоту свысока. Генерал-майор Мищенко докладывал, что: «…японская конница по сравнению с русской чрезвычайно плоха, в конном строю бой старается не принимать, а будучи в него втянута — терпит поражение. Пехота же отличается высокой стойкостью, на поле боя держится до последнего, даже будучи окружена. Артиллерия ни в чем не уступает нашей, но предпочитает стрельбу с закрытых позиций. Подчиненная ему казачья батарея потеряла два орудия, пытаясь стрелять по принятому в мирное время обычаю». Впрочем, получавший такие донесения и ранее, Александр Алексеевич уже принял меры и большая часть орудий, включая недавно полученную четырехорудийную батарею сорокадвухлинейных (106,7 мм) осадных пушек, были укрыты либо в редутах, либо на обратных склонах высот.
Сутки после прибытия казаков прошли спокойно, подошедшие японцы копошились на своем берегу, не всегда отвечая даже на ружейный огонь, время от времени открываемый охотничьими командами[9], занимавшими острова.
Наконец, японцы зашевелились. Их передовые части, на ходу развертываясь из походных колонн в густые цепи, устремились к берегу реки. Среди идущих цепями пехотинцев видны были группы носильщиков с лодками. Как выяснилось позднее, часть лодок была припрятана заранее прямо на берегу. В результате чего охотники, отстреливая носильщиков, наступление японцев остановить не сумели и, действуя по приказу, отошли, едва первые лодки начали отплывать от противоположного берега. Отход прошел успешно, но не без потерь — одновременно с началом переправы острова обстреляла японская артиллерия, как шрапнелью, так и фугасами. Русские орудия пока молчали. Но, как только первые японские цепи вышли на западные берега островов, над ними рванули шрапнели. Розоватые облачка разрывов, казалось, безобидно висящие в небе, обрушили на пехоту противника град пуль, заставив залечь и кое-где даже отступить. Поручик Араки, командовавший восьмой ротой первого полка гвардейской дивизии написал позднее в письме домой о своих впечатлениях хокку:
— Розовые облака дождем свинцовым
Без страха идут вперед сыны Ямато
Славно умирать
На обстрел откликнулись японские орудия. И над головами пехотинцев полетели в обе стороны огненные подарки. Медленно, словно нехотя, разворачивалось артиллерийское сражение. Густые разрывы фугасов и облачка накрывающей цели шрапнели, словно забыв об ищущих укрытия простых солдатах, обрушились на плюющиеся огнем русские редуты и нащупывали укрытые позиции батарей c той и другой стороны реки. Но новые русские пушки, которых к этому времени у Гернгросса теперь стало уже две облегченные батареи нового типа — по шесть орудий, стреляли чаще и как бы не точнее, чем японские. Им неплохо помогали и тяжелые осадные пушки, недосягаемые для вражеского обстрела, достающие до самых дальних японских батарей. Артиллерийская дуэль, изматывающая и методичная, шла до темноты. Уже к середине дня выяснилось, что древо-земляные укрепления старого типа, вроде редутов и люнетов, плохо переносят обстрел современными фугасными снарядами. Почти все потери разбитыми и поврежденными орудиями, а также убитыми или ранеными бойцами за день пришлась именно на них. Так что всю ночь работы шли не только на захваченных японцами островах, но и на оборонительных укреплениях русских. Пока японцы укрепляли свои позиции и подтягивали артиллерию, русские тоже не спали. Уцелевшие орудия из редутов перевозились на подготовленные для других батарей запасные позиции. Но в целом потери были не столь значительны, недостатки устранялись, и Гернгросс уже набросал для себя черновик победной реляции. Однако Александр Алекссевич отнюдь не забывал, что учителями японской армии были немцы, поэтому приказал выдвинуть подкрепления не только для возмещения потерь первой линии, но и на пока спокойные фланги. Которые по немецкой теории тактики наступления должны непременно обойти и атаковать наступающие. И надо признать, что он оказался прав…
Рано утром вся японская артиллерия (двадцать четыре тяжелые двенадцатисантиметровые гаубицы, семьдесят две полевых и двенадцать горных пушек) открыли сильный огонь по русским позициям. Многие батареи вели прицельный огонь прямой наводкой, укрытые в зарослях на островах. Под прикрытием огня артиллерии, на который русские орудия отвечали вяло, сберегаемые до «решающего штурма», японская пехота переправлялась на западный берег, и сходу, разворачиваясь в густые цепи, пыталась захватить русские окопы. Ключевую позицию на Медвежьей сопке, которую японцы называли Тигровой, атаковала пехота гвардейской дивизии.
Но русские, хладнокровно подпустив японские цепи на сравнительно небольшое расстояние, неожиданно открыли плотный ружейно-пулеметный огонь. А по позициям японских батарей открыли огонь все способные стрелять русские пушки, включая осадные. Неся огромные потери, без поддержки своей артиллерии, подавленной русским контрбатарейным огнем, японские пехотинцы откатились назад и кое-где даже бросились вплавь через реку, стремясь достичь островов. Только гвардия, дошедшая до русских окопов вплотную и отброшенная штыковой атакой, несмотря на большие потери, раз за разом поднималась и пыталась атаковать сопку.
— По донесениям с мест, — начальник штаба корпуса, Генерального штаба полковник Агапеев, работать с документами умел и любил, поэтому доклад Гернгроссу последовал незамедлительно, — явно просматривается основное направление усилий японцев — Медвежья сопка. И я бы не исключал, Александр Александрович, появления на фланге сей позиции обходящих сил японцев. Особо учитывая тот факт, что в лоб они атаковали, по оценкам, не более чем дивизией.
— В таком случае, Александр Петрович, прикажите-ка послать гонца и телеграфировать гелиографом Лечицкому. Пусть Платон Алексеевич выдвигается своим отрядом к… пожалуй, что и к Хусану. Как раз должен успеть, как полагаете?
— Так точно! — быстро прикинув на карте расстояние от Амбихэ до Хусана и Лизавена, ответил Агапеев и тотчас вышел из комнаты, чтобы передать приказание…
Пока гвардия наглядно показывала, что она, как и положено гвардии, «умирает, но не отступает и не сдается», передовые части двенадцатой дивизии переправились через Яду и Амбихэ, и продвинулись до Хусана. Вслед за ними начали переправу и пехотные полки двенадцатой дивизии. И никто не подозревал, что за ними внимательно наблюдают глаза русских дозорных, уже отправивших донесение полковнику Лечицкому. Храбрый, грамотный и умелый командир, Платон Алексеевич, получивший полковника вне старшинства за отличие в боях против китайцев, уже начал сворачивать разбросанный по берегу реки Амбихэ отряд, когда по цепочке гелиографов к нему дошло приказание Гернгросса.
Утром, одновременно с новым ударом по фронту оборонительной позиции силами гвардии и второй дивизии, пехота двенадцатой дивизии форсировала Эйхе. Надо сказать, что переправлялись японцы при полном молчании русских батарей, что очень удивило их командование. Но с русских позиций не сделали ни одного выстрела. Оборону на этом направлении, по данным японской разведки, держали всего два батальона сибирских стрелков без артиллерии. Поэтому командовавший дивизией Иноуэ Хикару посчитал, что русские отходят или хотят дождаться начала атаки и произвести залп в упор. Если русские не ушли, решил он, надо смять их оборону одним мощным ударом, а затем выйти быстрым маршем в район Лауфангоу, прямо в тыл левому флангу русских. Японская артиллерия провела сильную артподготовку при полном молчании русской. Затем все четыре японских полка пошли в атаку, построившись в колонны, прикрытые густыми цепями стрелков. Вот тут и началось самое интересное. Оборонявшиеся стрелки сначала встретили их залповым огнем и шрапнелью. Причем русские, как оказалось, имели здесь явно больше двух батальонов, а орудий — как минимум две батареи. А как только японская пехота и артиллерия втянулись в перестрелку с фронта, с тыла ударили казаки и стрелки отряда Лечицкого. Японцы отступили к Хусану, причем некоторые роты окончательно смешались и поддались панике. А самых легконогих бегунов перехватили даже на переправе через Ялу.
Порядок восстановили быстро, но больше атаковать ни в этот день, ни в следующий, японцы не решились. Вялая артиллерийская перестрелка тоже закончилась к вечеру следующего дня, так как и русские, и японцы оказались сильно озабочены непредвиденным расходом боеприпасов. Особенно много расстреляли трехдюймовые скорострелки образца девятисотого года, на батареях которых практически закончился возимый запас патронов[10]. Немногим лучше обстояло дело с пулеметами, потратившими в среднем по три с половиной тысячи патронов на ствол. Плохи были дела и у японцев, имевших небольшие возимые запасы, а к тому же понесших большие потери в пехоте. Тем более, что доставка грузов и подход подкреплений неожиданно осложнилась непогодой — налетевшим проливным дождем с ураганным ветром. Войска, выставив дозоры, укрылись в поселках, потеснив местных жителей, и пережидали непогоду, длившуюся целых два дня. Даже после улучшения никто не спешил вновь активно воевать, ограничиваясь перестрелкой передовых дозоров и иногда канонадой отдельных батарей. Казалось и русские, и японцы, все — от командующих армиями до последнего солдата, ждут знака судьбы…
Южно-Китайское море, сентябрь 1902 г.
— Остров есть Крит посреди винноцветного моря, прекрасный…, - рассматривая выделяющиеся на фоне морского простора темным пятном берега Формозы (Тайваня), процитировал мичман Блок отрывок «Одиссеи» Гомера.
— Что, Николай, вспомнили Средиземное море? Или по гимназии соскучились? — пошутил стоящий рядом мичман-инженер-механик Аркадий Абрамов.
— Скорее по дому соскучился, — серьезно ответил Николай. И, повернувшись к собеседнику, добавил с иронией. — Смотрю, как государь новые звания для «машинных духов» ввел, вы и духом воспряли? Не боитесь теперь золотых погон?
— Николаша, а вы не слишком близко приняли к сердцу мою шутку? — удивленно ответил Аркадий. — Если так, то извините-с. Ибо груб, неотесан и рядом с самодвижущимися минами одичал-с.
— И ты извини, Аркаша, за неудачную шутку, — улыбнулся Блок. — На душе нехорошо. Идем в пролив рядом с японскими берегами, в открытую, словно у них здесь и миноносцев не может быть. А ведь мы даже не все транспорты отпустили…
Оба они дружно перевели взгляды на море.
Впереди густо дымили броненосцы. Эскадра шла по Южно-Китайскому морю уверенно, словно в родных балтийских водах неподалеку от Кронштадта. В начале колонны, пред «Ростилавом», следовали «Сисой Великий» и «Двенадцать апостолов». Невидимые сейчас собеседникам из-за надстроек, в кильватер ему шли два «императора» — «Николай I» и «Александр II», и «Наварин». У линии горизонта, на пределе видимости, трудно различимые даже в бинокль, широким клином развернулись четыре быстроходных дозорных крейсера. Пароходы, остальные крейсера и истребители, идущие с другого борта, закрывали надстройки.
— Я, как ты уже заметил, всего лишь «машинный дух» и стратегиям вашим не обучался, — улыбнулся ответно Абрамов, — но, полагаю, что японцам выгоднее ловить нас не здесь, а там, где мы окажемся в любом случае — у входа в Печилийский залив.
— Может, ты и прав, Аркадий, — Блок опять посмотрел в сторону удаляющегося острова. — Вот только чувствам не прикажешь. Не нравится мне этот маршрут и все. О чем только «Гроза белоглазая»[11] думает! Лучше бы Лусонским проливом шли…
— Путь длиннее, угля израсходовали бы больше, машины износили сильнее, — возразил Абрамов.
— Ну да, тебе, механической душе, лишь бы машину не напрягать, — пошутил Николай. Глянув на солнце и достав после этого часы, он заметил: — Пора бы к вину свистать и на зав…, - окончание фразы перебил веселый пересвист боцманской дудки.
— Пойдем, загрузим трюмы, господин мичман-инженер, — предложил Блок.
— Пойдем, господин просто мичман, — отшутился Абрамов.
— Ничего, скоро получу лейтенанта, вот тогда посмотрю на твои шутки, — ответил Николай.
Тем временем на баке появилась ендова с водкой, к которой немедленно выстроилась очередь свободных от вахты матросов. Неторопливо проследовал к ней старший баталер, доставая списки и готовясь к выдаче «винной порции».
В кают-компании в это время собирались офицеры. Принятое в мирное время негласное правило не разговаривать о службе в кают-компании давно уже было столь же негласно отменено. И потому сейчас разговор среди присутствующих касался не только легких и, как правило шутливых тем, наподобие воспоминаний об изумленных лицах португальских чиновников в Гоа. Или приключениях лейтенанта Ленина, в пьяном виде едва не уехавшего за границы португальской колонии, в Британскую Индию. А также, например, обалдения англичан, не ожидавших стол наглого появления русской эскадры у индийских берегов и потому срочно приславших для наблюдения за ней аж полдюжины крейсеров.
Но сейчас большинство разговор касалось животрепещущей темы — нового Указа о введении дополнительных званий капитан-лейтенант и капитан-командор, а также общефлотских званий, для всего состава Корпусов инженер-механиков флота и штурманов флота. Если дополнительные звания для строевых офицеров все приняли безоговорочно, то в отношении второго нововведения были и сомневающиеся, и недовольные. К завершению спора с одним из таких консерваторов и подоспели мичманы.
— Не правы вы, Аркадий Константинович, — отвечал своему оппоненту, лейтенанту Небольсину, мичман Бахтин. — Напомню, что с начала постройки паровых судов, управление машинами кораблей и судов возлагалось на вольнонаемных механиков. И были сии машины вспомогательным средством передвижения, а в длительных походах использовали паруса. Ныне же без машины даже артиллерию использовать затруднительно, не говоря о простом движении по морю. И решение Государя совершенно правильное. Артиллеристов и штурманов уже давно обычные строевые офицеры заменяют…
— Не знаю, не уверен, — сдаваясь, но все не желая признавать поражения в споре, покачал головой Небольсин. — Впрочем, готов признать, что резоны для такого решения у Его Императорского Величества есть.[12]
— Господа, а у кого газета «Новое время»? — спросил вошедший вслед за друзьями фон Шульц.
— Вам-то она зачем, Арнэ Карлович? — удивился ревизор Заржевский. — Новое что-то хотите прочесть?
— Не прочел еще статью про Тюренческий бой. Хочу прочесть, как наши армейские, с-дула-заряжающиеся, сапоги, супостата побили и в Манджурию не пустили, — признался, занимая место за столом, фон Шульц.
— Прочитаете еще. Тем более, журналисты все одно, что-нибудь да переврут, — успокоил его Заржевский. — Лучше расскажите, что нового на мостике слышно.
— А ничего интересного. Идем в Порт-Артур, япошки не показываются. Или их наши столь сильно потрепали, что им и воевать пока нечем, или замышляют очередное азиатское коварство…
— Одно хорошо, — заметил Бахтин. — Учениями перестали донимать.
Многие понимающе улыбнулись. Но тему не поддержал никто, даже сильно недовольные адмиралом, который лез в любую щель, механики. Тем более, что последствия учений видели все — эскадра шла, как на параде, без недоразумений и даже без привычных первое время поломок машин.
Вошел старший офицер, князь Путятин, рассматривая на ходу кают-компанию и сервировку стола. Вестовые, словно получив неслышный сигнал, бросились отодвигать стулья. Офицеры, прервав разговоры, поднялись с кресел, двигаясь к своим местам.
— Прошу к столу, господа, — сказал Николай Сергеевич, подойдя к своему месту в середине стола. Отец Вениамин осенил расставленные блюда крестом и, не останавливая движения протянутой руки, тотчас взял салфетку и заправил её за воротник рясы, закрыв всю грудь.
Офицеры заняли свои места и обед, традиционно называвшийся в кают-компании завтраком, начался.
Желтое море, сентябрь 1902 г.
Необходимость в этой, затеянной северными варварами войне рисковать и снова рисковать, неимоверно злила Того. Но Хэйхатиро, как истинный самурай, старался выглядеть невозмутимым. А как командующий — еще и уверенным в правильности любого решения, даже такого откровенно авантюрного, как сейчас.
Очередное, уже третье наступление на позиции русских у реки Ялу опять принесло огромные потери при весьма незначительных результатах. Даже подкрепление в виде еще одной пехотной дивизии не помогло. Русских окончательно оттеснили за реку Эйхэ… и в общем все, успехи на этом закончились. В глубине души Того признавал, что и флот оказался не на высоте. Потеря трех крейсеров, нескольких канонерок, дестроеров и миноносцев, сильно поврежденный русской береговой артиллерией «Фудзи» — и никаких серьезных результатов. Не считать же за победы потопление старого броненосного крейсера и канонерской лодки.
Как выяснилось, «роске» оказались весьма хитроумны и напали как раз в самом начале подготовке войны с ними. Еще бы года два, и японский флот не только сравнялся бы с русским, но и превзошел его за счет более современных и скоростных кораблей линии. Армия бы тоже подтянулась, но вот по отношению к армии Хэйхатиро, как истинный мореман, питал некоторые сомнения.
Но сейчас надо было что-то срочно делать. Поэтому, после нескольких совещаний, решено было рискнуть, пока порт-артурская эскадра русских из гавани не выходит, успеть высадить еще одну армию. Причем высадить ее так, чтобы она создавала угрозу обхода позиций под Тюренченом и при этом могла в любой момент быть прикрыта флотом. В результате сформированный конвой проследовал в порт Дагушань, выбранный, как наиболее удобное место для высадки. Конвоировали транспортные суда три броненосных крейсера адмирала Катаока. А броненосцы Того и пара броненосных крейсеров, в сопровождении пары бронепалубных разведчиков, прикрывали операцию, рейдируя около Порт-Артура.
Армия почему-то ожидала сильное сопротивление противника и поэтому с кораблей отряда место высадки подверглось сильному артиллерийскому обстрелу. Но, к большому удивлению японцев, русских войск у Дагушаня не оказалось. Высадившиеся части успели лишь засечь уходящие на запад кавалерийские дозоры.
Сообщения о начале высадки на берег крупных японских сил пришло в Порт-Артур, Ляоян и на корабли Того практически одновременно. Того, не теряя времени, приказал выдвигаться к русской базе, надеясь, что сообщение об очередном десанте заставит Гильтебрандта выйти из гавани. А тогда появится шанс нанести русским потери, ослабив их накануне прихода подкреплений с Балтики.
Русское командование, очевидно, исходило из тех же предпосылок. Поэтому стоявший на мостике идущего головным броненосца «Микаса» заметил дымы русской эскадры чуть позже, чем пришла радиограмма от отходящих к его эскадре крейсеров. «Читосе» и «Касаги», форсируя машины, убегали от преследующего их одинокого «Алмаза», пытаясь завлечь его к основным силам японцев. Однако командир русского крейсера не стал приближаться к неприятельской эскадре близко, а увеличив скорость до полной, развернулся к своим.
Две колонны кораблей, постепенно увеличивая скорость до боевой, густо дымя, шли навстречу друг другу. Бронепалубные крейсера и дестроеры, сопровождающие как русских, так и японцев, собирались в отряды с противоположной от противника стороны броненосных колонн. Оба адмирала поставили свои самые быстроходные корабли в конце кильватерных колонн. У японцев это были два броненосных крейсера: «Адзума» и «Якумо», а у русских — броненосцы «Ретвизан» и «Пересвет». Пять русских броненосцев готовились противостоять семи японским броненосным кораблям.
Того стоял на мостике, рассматривая приближающиеся силы в бинокль, невольно отметив про себя, что в строю не хватает четырех крейсеров и пытаясь понять, что это значит. — Передать на «Читосе» — обойти строй русских и разведать подступы к Редзюну (Порт-Артуру)! — не отрываясь от наблюдения, приказал он.
Колонны сблизились примерно до пятидесяти кабельтов, когда открыли огонь русские. В отличие от своего обычного порядка, когда пристрелка велась сначала одним орудием, обычно шестидюймовым, головной «Петропавловск» выстрелил из двух орудий головной башни. Двенадцатидюймовые снаряды упали рядом с бортом «Микасы», подняв фонтаны воды. Причем один из них даже взорвался, но не сразу, а погрузившись вглубь. Стоящие на мостике «Микасы» почувствовали сотрясение корпуса от гидравлического удара. Японцы не отвечали, начав разворот на параллельный курс. Русские же, пользуясь моментом, открыли огонь из среднего калибра, пристреливаясь необычно для себя — не одиночными орудиями, а полузалпами. Наконец, развернувшись, японцы открыли ответный огонь. Бой разгорался. Русские и японцы обстреливали друг друга на параллельных курсах, постепенно сближаясь. Японцы, имеющие большую скорость, пытались охватить голову колонны противника и сосредоточить огонь на головном броненосце. Русские, более саженно маневрируя, ускользали от охвата и не обращая внимания на интенсивный огонь противника, продолжали бой. Японцы, выполняя ранее отданные приказы, в этом случае начинали обстреливать наиболее удобные мишени — идущие параллельно корабли. В результате под огнем оказалась вся колонна русских броненосцев.
Адмирал Того с началом боя перешел в боевую рубку, откуда напряженно следил за сражением, временами отдавая отрывистые распоряжения. На его лице застыло сосредоточенное выражение. Усилием воли Хэйхатиро сдерживался, чтобы не показать все более и более овладевавшее им чувство тревоги. Никогда еще русские не проявляли в бою столько выдержки и упорства.
«Микаса», обстреливаемый одновременно «Петропавловском» и «Севастополем», весь был окутан дымом от взрывов и возникающих на нем пожаров. Шум стрельбы собственных орудий сливался с грохотом разрывов попадавших в него русских снарядов в невообразимую, терзающую слух, какофонию. Надо признать, русским доставалось не меньше, особенно флагманскому «Петропавловску». Русский флагман горел, в бинокль видны были яркие языки пламени, прорывающиеся сквозь дым и фигурки людей, копошащихся на палубе в тщетной попытке потушить пожары. Но горящий, избитый японскими снарядами «Петропавловск» продолжал отвечать огнем из всех исправных орудий. Причем довольно точным огнем, судя по состоянию японского флагмана. Горели и другие русские корабли. Вот над «Севастополем» взвился столб взрыва, и тотчас начался пожар в носовой части. Особенно сильно доставалось «Пересвету». Слабо бронированный полуброненосец-полукрейсер оказался под огнем сразу двух броненосных крейсеров и броненосца «Сикисима», и сейчас шел, весь окутанный дымом и пламенем. Почти все верхние надстройки были разрушены и снесены, на исковерканной палубе валялись неубранные трупы. Одно из орудий носовой башни было подбито, другое могло действовать с трудом. Кормовая десятидюймовая башня на время вышла из строя из-за попадания осколка в мамеринец, половина среднекалиберной артиллерии левого борта не действовала. Казалось, еще немного и избитый, горящий от носа до кормы, корабль либо выйдет из боя, либо утонет.
Медленно, но верно японская колонна обгоняла русскую, имеющую меньшую эскадренную скорость. В результате «Микаса» вышла из зоны обстрела. Замолчали и ее орудия. Давно уже унесли с мостика тяжелораненого командира — капитана первого ранга Идзучи, отправлены в лазарет больше половины штабных офицеров, включая начальника штаба Симамуру. Держать открытой бронированную дверь рубки оказалось весьма опасной привычкой. Адмирал вышел на мостик и оглянулся на идущие в кильватер корабли. Горел «Асахи». Сквозь дым пожара были видны наполовину снесенная грот-мачта и развороченные верхние надстройки. За «Асахи» чуть выступал из правильной колонны «Ясима». По относимому в сторону дыму можно было судить о наличии на нем значительных разрушений. Остальные корабли были не видны. Но не это волновало сейчас адмирала. Он наконец рассмотрел, что делают русские и не смог удержаться от ругани. Потому что русские броненосцы, едва японцы их обогнали, прибавили ход и теперь во все стволы азартно обстреливали концевой крейсер. «Якумо» в этот момент вильнул и стал виден как на ладони. Корабль горел, руины мостика выглядели, как дом после землетрясения, из носовой башни сиротливо выглядывало одно орудие. Кормовая башня, похоже, тоже молчала. И даже то, что «Пересвет» все-таки покинул линию, не могло облегчить участь ни «Якумо», ни идущего перед ним крейсера «Адзумо», которому доставались все прелетевшие мимо концевого корабля русские снаряды
Того оглянулся на стоящего у двери рубки капитана второго ранга Ариму, принявшего обязанности начальника штаба.
— Поднять сигнал…, - начал говорить Хэйхатиро и в этот момент русские, сделав изящный поворот «все вдруг», прекратили огонь. Одновременно на мостик вбежал вестовой от трюмной команды с сообщением, что в нос поступает вода. — Поднять сигнал «Эскадре отходить в Сасебо» — уже без колебаний приказал Того.
«Один корабль линии мы у русских все же выбили, надеюсь надолго. Наши — отремонтируем. Жаль, что Идзюин не успевает. Сейчас его «Асама» была бы не лишней», — подумал Хэйхатиро, устало спускаясь по трапу с мостика.
Желтороссия, Харбин, сентябрь 1902 г.
Николай-Петр, покуривая трубку, сидел в своем кабинете и читал доклад мичмана, а с недавних пор — уже лейтенанта, Оленева о потоплении английско-австралийского крейсера: «…Крейсер-купец имел в среднем только по тридцать пять выстрелов на ствол, и полные угольные ямы. Поэтому на совещании с фелькорнетом Яаппом ван Груде решено было идти к австралийским берегам, где нашего присутствия никто не ожидает… … числа июня месяца сего года в … часов наблюдатели увидели дым. Решив, что это каботажный пароход, о котором говорили матросы с предыдущего приза, я приказал повернуть навстречу… В шестнадцать ноль-ноль стало возможно опознать приближавшийся лёгкий крейсер, по внешнему виду — типа «Перл». Встреча оказалась случайной и неожиданной для обеих сторон и некоторое время мы продолжали следовать навстречу друг другу. В … я приказал развернуть «Кроонстадт» к «австралийцу» кормой и дать полный ход. Противник, в свою очередь, увеличил скорость и последовал за нами. Заходя с кормы и против солнца, британцы не могли рассмотреть корпус нашего судна и его флаги. Кроме того, в этой позиции было сложно провести формальную процедуру опознания, для чего англичанам следовало идти параллельным курсом. Уйти от крейсера наш корабль не имел никакой возможности. Вследствие чего я приказал дать сигнал «Алярм» (Тревога) и вызвать на мостик фельдкорнета ван Груде, коему, по его прибытию, сдал командование, продолжая выполнять обязанности шкипера. Около семнадцати часов с крейсера передали прожектором сигнал — требование обозначить себя. Я приказал поднять случайный набор флагов, который, кажется, вполне успокоил командование противника. Во всяком случае, никаких внешних признаков тревоги на нагоняющем нас корабле не обнаружилось. К … часам корабли шли со скоростью двенадцать узлов параллельно друг другу на дистанции около одной мили. С высокой долей вероятности можно предположить, что австралийский крейсер не был готов к бою. Некоторые из наших моряков позднее утверждали, что видели явно незанятых делом матросов, которые стояли на палубе и смотрели на наш корабль. В … с крейсера передали флагами и прожектором: «Куда следуете?». Мы ответили: «В Сидней». Поскольку маскировка наших орудий могла быть разоблачена в любой момент, а несоответствие курса должно быть замечено сразу, фелькорнет Яапп ван Груде решил, что «представление» окончено. Он приказал поднять флаг Трансвааля и открыть огонь. Отлично подготовленные мичманом Корсаком артиллеристы всего за тридцать секунд убрали камуфляж и открыли огонь из обеих шестидюймовых пушек, бортовой пятидюймовки и митральез. Первыми же выстрелами они разрушили мостик английского крейсера, к тому времени опознанного как «Рингарума». По всей видимости командир крейсера и другие старшие офицеры погибли в самом начале боя….
Ответный огонь был открыт только после пятого или шестого залпа наших орудий. В первые же минуты боя у австралийского крейсера, если судить по наблюдаемым вспышкам выстрелов, остались боеспособными лишь две пушки в бортовых спонсонах. Однако британцы сумели в столь трудной ситуации не только открыть огонь, но и добиться четырех попаданий в наш корабль. По окончательным сведениям, первый снаряд пробил трубу и взорвался. Второе и третье попадания, которые пришлись в машинное отделение, повредили машину и котлы, и практически полностью вывели из строя машинную команду. Четвёртый снаряд попал в одну из шестидюймовых пушек, но не разорвался. Из-за повреждений машины наш корабль лишился хода. Потери в нашей команде составили три десятка матросов и старшин. К восемнадцати часам крейсер противника заметно погрузился в воду носом и сильно горел. Расстояние между кораблями постепенно увеличилось до десяти миль, и в … «Кроонстадт» полностью прекратил стрельбу. Противник, оставаясь за кормой, скрылся из вида. Наш корабль также находился в очень плохом состоянии. Запустить машину было невозможно, огонь подбирался к импровизированным погребам. Понимая это, ван Груде отдал приказ покинуть корабль, и к двадцати одному ноль-ноль мы спустили на воду шлюпки и спасательные плоты…»
— С одной стороны, такая беспечность, а с другой — мнится мне, что выучка даже у таких заштатных артиллеристов неплоха. Успеть в считанные минуты… и еще попасть в таких условиях несколько раз. Упорный и трудный противник, — отложив в сторону бумаги и выбивая трубку в пепельницу вслух констатировал Николай. — Пожалуй, все, что осталось на Балтике, трогать не стоит…
В дверь постучали.
— Входи! — крикнул царь.
Вошедший флигель-адъютант взволнованно доложил.
— Телеграмма, Государь! От Линевича. Противник высаживает десант в Дагушане, ориентировочно силами до двух дивизий! В тыл позиции на Ялу, так получается, Ваше Величество.
— Куропаткин знает? Хорошо! А Дубасову передали? Передать немедленно. И Алексееву. Прошку сюда! Мне — мундир. И вызовите барона Мейердорфа, пусть готовит конвой к поездке… Быстрее, черт бы вас побрал!
Балтийское море, сентябрь 1902 г.
На просторах Балтики воцарилась осень, сырая и дождливая, секущая лицо ветром, а иной раз и снегом. Но миноносцы и миноноски, оставшиеся на охране столицы, не успокоились, напрягая машины в учебных атаках. Степан Осипович Макаров, само собой, завидовал ушедшим на войну Чухнину, Дубасову, Гильтебрандту. Завидовал завистью человека, всю жизнь мечтавшего стать во главе воюющего флота, а вместо этого вынужденного сидеть вдали от решающих событий и готовить флот к возможной войне с англичанами. В которую, если честно, Макаров не верил от слова «совсем». Ну не тот сейчас расклад сил в мире, чтобы англичане решились объявить войну России, не тот. Германцы весьма определенно высказались в поддержку русских, французы, пусть и лукавые, но тоже русские союзники. Так что хитрые и привыкшие загребать жар чужими руками островитяне, к тому же не до конца замирившиеся с бурами, с ходу ввязаться новую войну не рискнут. Однако инструкции Его Императорского Величества были однозначны и приходилось, смирившись, муштровать минные силы, да проверять ход работ по ремонту броненосцев. А то ведь стыдно сказать — новейшие, недавно вступившие в строй «Ослябя» и «Победа» вынуждены были прекратить погоню за японским отрядом во главе с «Асамой», и вернулись в Кронштадт из-за поломок в машинах. И никак ввести в строй не могут, ремонт все тянется и тянется. Вот и приходится делать ставку на миноносцы и тройку «броненосцев, берегами охраняемых». Да, только эти три маленьких кораблика береговой обороны и остались у новоиспеченного командующего Балтийским флотом из всей броненосной эскадры.
Макаров машинально погладил бороду и повернулся к стоящему рядом на мостике «Властного» капитан-лейтенанту Боссе.
— Передать на «Грозовой» — «Сделано хорошо! Продолжать учения!» и прикажите разворачивать на Кронштадт.
— Слушаюсь, Степан Осипович, — ответил Федор Боссе. — Прикажете дать полный ход?
— Не будем надрывать машины, Федор Эмильевич. Достаточно будет и экономического. Должны успеть, — продолжая поглаживать бороду ответил Макаров. — Без нас не начнут…,- дополнительно успокоил он командира истребителя, который, как и командующий знал, что должно произойти сегодня.
А сегодня в Кронштадте, а точнее в море, неподалеку от форта «Первый Северный» планировалось пробное погружение в море «секретного миноносца» за номером «150». Вообще, если бы не война и не столь чрезвычайное положение с морскими силами, с этой необычной конструкцией возились бы еще годик-другой. Одни проблемы с двигателем, изготавливаемым в Германии, чего стоили. Но интерес Его Величества и вливание средств позволили резко ускорить постройку и оснащение корабля, а энтузиазм капитана второго ранга Беклемишева — ускорить ввод «миноносца» в строй.
Макаров, несмотря на предложение спуститься вниз, остался на мостике. Соленые брызги, вылетавшие из-под форштевня «Властного», напоминали ему молодость, русско-турецкую войну и его лихие минные атаки. Похоже, это его настроение предалось и всем присутствующим на мостике. Офицеры как-то подтянулись, а командир, словно забыв указание о скорости, негромко передал в машинное, чтобы прибавили ход.
Истребитель помчался вперед словно пришпоренный. Причем Макаров как будто не заметил самоуправства Боссе и лишь покрепче взялся за ограждение мостика…
Подводная лодка конструкции инженера Бубнова и лейтенанта Беклемишева, с ее вооружением из двух старых пятнадцатидюймовых торпед, была скорее экспериментальным, а не боевым, кораблем. Но Степан Осипович сразу оценил возможное воздействие на умы английских адмиралов наличия подводной угрозы. Поэтому приказал срочно подготовить лодку к эксплуатации. Уже в августе начались ходовые испытания, лодка выдала максимальную надводную скорость в восемь с половиной узлов. Чуть позднее начали испытывать ее в полупогруженном состоянии. А сегодня, несмотря на любую погоду, экипаж должен был впервые погрузить свой кораблик на заданную глубину. Ждали только командующего флотом. Едва Макаров прибыл, как на лодке были запущены насосы, и она начала погружаться. Недостатком лодки, как отметили все наблюдатели, было не только медленное, в четверть часа продолжительностью, погружение, но и невозможность заранее задраить люк. Дело в том, что вытесняемый из балластных цистерн воздух стравливался внутрь корпуса и потом выходил наружу через рубочный люк.
Во время первого погружения удержать лодку на заданной глубине не удалось. И она с грохотом воткнулась в дно. Пришлось срочно всплывать. К облегчению наблюдателей и экипажа, лодка оторвалась от дна и поднялась к поверхности. После успешного всплытия вышедшие из лодки Бубнов и Беклемишев сняли фуражки, перекрестились и кто-то из них произнес: «Ну, вот, слава Богу, и поплавали под водой…»
Маньчжурия, сентябрь 1902 г.
Сказать, что высадка японских войск в Дагушане это выход в тыл Тюренченской позиции, было бы некоторым преувеличением, так как между ближайшей точкой русской обороны и портом было около семидесяти верст. То есть стратегически это конечно охват, а вот чтобы превратить его в тактический — японцам надо было еще постараться. Однако во многих недружественно настроенных России изданиях военные обозреватели объявили этот десант гениальным ходом японских военных стратегов. Его сравнивали с проходом прусской армии через Судеты или с маршем Шермана и рейдом Стюарта[13]. Они были очень убедительны, тем более, что по какому-то хитрому русскому плану никаких войск в окрестностях Дагушаня японцы не обнаружили. После же морского боя в Желтом море, закончившегося сильным повреждением, по японским сведениям, как минимум двух русских броненосцев (о своих потерях и повреждениях они, как обычно, не сообщили), военные обозреватели предсказали высадку там же, в Дагушане, дополнительных сил. Кое-кто даже называл место возможного «нового Седана» и поражения русского отряда Гернгросса. Таких предсказателей, надо заметить, оказалось немного, но то, что русские вынуждены будут отдать японцам столь упорно удерживаемые ими позиции на Ялу — считало большинство серьезных обозревателей. Однако в действительности все оказалось немного не так, как в описываемой газетами реальности. Высадка десанта, даже в оборудованный порт, занимает много времени, поэтому сразу начать наступление японцы не смогли. А через три дня, когда все войска, обозы и припасы выгрузились, стали известны результаты сражения в Желтом море. И командующий второй армией генерал Оку задержал наступление еще на день.
В результате, наступающие войска наткнулись на густую сеть кавалерийских дозоров, имеющих на вооружении, кроме винтовок, ружья-пулеметы Мадсена и даже легкую артиллерию. Засады и обстрелы тормозили движение японских колонн, особенно после того, как несколько довольно сильных передовых отрядов были отрезаны и разбиты конными отрядами русских. Немного позже и японцы совсем остановились, наткнувшись на неожиданно сильную оборону пехотных частей…
Николай, получив известие о высадке противника в Дагушане, время зря терять не стал. Полчаса на совещание и Линевичу в Ляоян полетели зашифрованные телеграммы. А пока провода, гудя от напряжения, доносили до командующего Маньчжурской армией приказы и распоряжения Ставки, личный Его Императорского Величества литерный блиндированный поезд гудел, принимая пассажиров и готовясь к дальней поездке. И она состоялась, несмотря на уговоры Алексеева, Куропаткина и отчаянные попытки Мейердорфа шантажировать государя невозможностью обеспечить надежную охрану его персоны в такой обстановке. Царь, которому явно надоело спокойное сидение в Харбине, рвался в бой и не слушал никаких возражений. Заявив, что его предки, включая императора Петра Великого, участвовали в боях, а он ничуть не хуже их, царь выехал в штаб Маньчжурской армии, к генералу Линевичу. А по прибытии в Ляоян лично возглавил давно и неторопливо организуемый командующим армией Летучий корпус, состоящий из сводной армейской кавалерийской бригады, казачьей бригады Мищенко, давно переведенных из отряда Гернгросса в Ляоян, и ездящей пехоты из трех батальонов гвардейских стрелков, посаженных на коней. Это соединение, создаваемый по приказу Николая, должно было действовать наподобие корволанта Петра Первого или английского отряда генерала Френча — в качестве подвижного резерва для отражения высадки японского десанта. Но как это обычно бывает в российской действительности, как раз к моменту десантирования очередной японской армии он только собрался. Формально корпус еще не был организован до конца, но царь не послушал никаких возражений и через сутки в поход вышли первые части, а еще через двое — главные силы корпуса.
Прапорщик Михаил Гаврилов за время пути и пребывания полка в Ляояне подружился с субалтерн-офицерами[14] своего четвертого эскадрона, поручиками Фришем, Римским-Корсаковым и корнетом Экком. Это было тем легче, что с двумя из них он не раз встречался в Санкт-Петербурге. Но привыкнуть к армейским порядкам, научиться «маленьким армейским хитростям» и кавалерийской науке оказалось намного сложнее. Самой большой неожиданностью для новоиспеченного прапорщика стало осознание, что современная кавалерия должна не только бесстрашно скакать на врага и владеть холодным оружием, но и уметь вести бой по-пехотному. И офицер кавалерии должен был уметь развернуть взвод как в конную лаву, так и в стрелковую цепь. Пришлось изучать и пехотные наставления заодно, но привычка к работе с бумагами и хорошая память Михаила помогли одолеть и это препятствие. Командовать же взводом научится оказалось еще проще, тем более что вся обычная жизнь солдат протекала под надзором унтеров и фельдфебелей. Так что к приезду в Ляоян Гаврилов отличался от остальных офицеров полка лишь некоей штатской мешковатостью. И даже командир эскадрона, бравый ротмистр Джунковский уже не ворчал, распекая его за очередной гафф: «Армия, это вам не министерский департамент и не университет. Тут думать надо, господин поручик». Потому что и гаффов, как таковых, у Михаила последнее время не было.
А неделю назад он удостоился похвалы не только Степана Степановича, но и командира полка генерал-майора Яфимовича. По какому-то странному выверту стратегической мысли командующего гвардией великого князя Владимира, успевшего отдать свой приказ до отъезда в Туркестан, кавалерийские полки гвардии отправлялись на войну не полностью, а в ослабленном четырехэскадронном составе. Чтобы как-то увеличить хотя бы огневую мощь столь слабых частей, им придали импровизированные пулеметные дивизионы, в которых предусматривалось иметь на вооружении шесть конно-вьючных пулеметов Максима. Однако, как и ожидалось, на все полки именно вьючных пулеметов не хватило, так как на складах Военного Ведомства таковых оказалось всего восемь штук. Поэтому Драгунский полк получил обычные пехотные пулеметы на громоздких колесных станках, неспособные сопровождать конницу. Вот тут-то Михаил и вспомнил неоднократно виденную гравюру маневров прусского кавалерийского полка. На ней бравые гусары атаковали противника при поддержке огня картечниц, установленных на специальные повозки. Мысль понравилась всем, включая полковое начальство. Быстро выяснилось, что простые повозки не годятся, а шестерку подрессоренных — пришлось разыскивать по всему Ляояну. Одну из недостающих таратаек привезли даже из Харбина. Для разработки установки пулемета в повозку пришлось обращаться в местные железнодорожные мастерские. Заведовавший ими инженер-путеец Вениамин Белоусов не только разработал нечто вроде салазок, но и помог организовать их производство. Пулемет на таком импровизированном станке не только легко крепился на повозке, но быстро снимался и мог вести огонь с земли.
К удивлению Гаврилова, офицеров в конно-пулеметной команде было всего двое. Поэтому командир полка, осмотрев получившиеся «конно-пулеметные лафеты Гаврилова-Белоусова», подумал и перевел, к неудовольствию Джунковского, Михаила в команду вторым субалтерн-офицером.
— Образование у господина прапорщика хорошее, не только строем ходить умеет, но и новое выдумывает. Вот пусть и заведует своими выдумками, — объяснил свое решение генерал.
Едва Михаил успел забрать свои вещи и денщика, и устроиться в отдельной фанзе, выделенной пулеметчикам, как пришла команда на выступление.
— Не успели устроиться? — участливо спросил его штабс-ротмистр фон Сиверс, его новый командир. — Привыкайте, такова наша участь. А вещи денщику прикажите на повозку номер шесть отнести. И будьте готовы принять первый взвод, корнет Оболенский будет командовать вторым. И учтите — с нами в поход едет Его Величество, так что следите, чтобы порядок на марше образцовый!
— С нами? — удивился Гаврилов, уже привычно прикидывая, что необходимо сделать и что осмотреть в первую очередь.
— Не с нашим полком, как вы понимаете, а со штабом, — улыбнулся фон Сиверс. — У вас вахмистр Толоконников очень толковый, не стесняйтесь к нему прислушиваться при случае. Ну, с Богом! Ступайте.
— Есть, господин ротмистр, — только и смог ответить Михаил.
Корейский пролив, сентябрь 1902 г.
После боя в Желтом море основные силы Тихоокеанского флота фактически оказались заперты в Порт-Артуре. Броненосцы требовали ремонта, оба броненосных крейсера и два из трех бронепалубных были слишком тихоходны, чтобы прорвать фактическую блокаду. Единственной боевой силой до прибытия второй эскадры оставались владивостокские крейсера. Тем более, что ремонт машин «Рюрика» и «Варяга» наконец-то завершился, а понесшая большие потери японская армия требовала подкреплений и пополнения запасов. К тому же для укрепления японских позиций в Корее требовались оккупационные части и чиновники. И все это плыло от японских островов к берегам Кореи на самых разнообразных пароходах, отчего морские пути между этими странами временами напоминали улицы города, забитые транспортом.
Так что Крейсерская эскадра под флагом контр-адмирала Небогатова снова вышла в море. На этот раз им предстояла более опасная задача — рейд к берегам Кореи, поэтому ни «Светлану», ни снабженцев-угольщиков с собой брать не стали. Впрочем, по имевшимся у русского командования сведениям, крейсера Катаока занимались блокированием Порт-Артура, поэтому сильного противодействия никто не ждал. До берегов Кореи эскадра добралась без происшествий.
«Варяг», посланный Небогатовым осмотреть порт Гензан, ушел, дымя в небо из всех своих труб. Уголь на крейсерах был местный, сучанский. Мало уступая кардифу по зольности, дыму он давал в несколько раз больше. Вернулся «Варяг» часа через два, причем одна из труб еле дымила — опять отказали капризные котлы Никлосса. Капитан Бэр, прибыв на дрейфующий флагман, докладывал, стараясь не показывать своего недовольства поломкой.
— Уничтожили каботажник «Гойо-Мару», шхуну и три баржи. Остальные суда показали флаги нейтральных государств, их трогать не стали. Обстреляли береговые укрепления, казармы и войска. Потерь в экипаже нет.
— Хорошо, Владимир Иосифович, а с машиной у вас что? — от острого взгляда Небогатова ничего не ускользало. — Что-то серьезное?
— Никак нет, Николай Иванович, механики обещают за два часа исправить, а пока мы можем пятнадцать узлов дать в любой момент.
— Что же, в таком случае оставайтесь с нами. Отправил бы вас во Владивосток, но без разведчика при эскадре не могу.
— Я вас уверяю, ничего серьезного, — холодно ответил оскорбленный намеком Бэр.
— Верю, верю, Владимир Иосифович. Не обижайтесь на старика, — хитро посмотрел на командира «Варяга» адмирал. — Благодарю за службу, ступайте. Через четверть час пойдем дальше.
В Корейском проливе крейсера перехватили военный транспорт «Идзумо-Мару». Поняв, что удрать не удастся, японский капитан, высадив команду на шлюпки, затопил судно. Продвигаясь дальше, крейсера вышли на одну из оживленных коммуникаций, причем никто из командования противника не ожидал появления здесь русских рейдеров и суда шли без всякого охранения. «Громобой» настиг транспорт «Хитаци-Мару», на борту которого перевозили тысячу сто солдат, триста двадцать лошадей и восемнадцать осадных восьмидюймовых орудий фирмы Круппа, которые должны были отправиться на позиции у реки Ялу и помочь в прорыве русской обороны. Капитан японского судна, англичанин Дж. Кэмпбэл, попытался таранить русский крейсер. Уклонившись, «Громобой» расстрелял «Хитаци-Мару» из орудий.
Тем временем «Варяг», «Россия» и «Рюрик» догнали другой большой военный транспорт — «Садо-Мару», на котором находилось множество завербованных строителей, армейский железнодорожный батальон, рельсы, понтоны, телеграфный парк, станки к осадным орудиям (которые утонули вместе с «Хитаци-Мару»), чиновники колониальной администрации и даже, как выяснилось позднее, солидная сумма в серебряных лянах на подкуп китайской администрации. «Рюрик» всадил поочередно по торпеде в правый и левый борт судна. При этом радиотелеграфисты на крейсерах успели засечь короткую передачу с транспорта, которую сейчас же забили искрой.
Крейсера пошли дальше, полагая, что оседающий под воду транспорт окажется на морском дне. Однако Небогатов почему-то не поверил в утопление этой цели и, уже отправившись на встречу с «Громобоем», приказал «Варягу» вернуться и проверить, как обстоит дело. Неожиданное возвращение русских привело к видимой издалека панике среди оставшихся на палубе японцев. Приказав дать предупредительный выстрел, Бэр ждал, когда же они покинут корабль. Но вместо этого некоторые из японцев начали стрелять в приближающийся русский крейсер из винтовок.
— Открыть огонь, — увидев первые вспышки выстрелов хладнокровно приказал Владимир Иосифович. И добавил, закуривая папиросу и глядя на собравшихся на мостике офицеров. — Если враг не сдается, его уничтожают.
Пока крейсер добивал обреченный транспорт, тройка броненосных крейсеров продолжала движение на юг. К сожалению, установленные на крейсерах радиостанции Дюкрете не позволяли держать устойчивую связь дальше двадцати четырех миль, поэтому связаться с кораблем Бэра никак не удавалось. Часа через три, не дождавшись появления «Варяга», Небогатов приказал снизить скорость до минимальной. А несколькими минутами позднее — лечь в дрейф. Практически сразу наблюдатели сообщили сначала об одном, а потом еще о нескольких дымах с севера. На «России» подняли сигнал «Увеличить ход до семнадцати узлов». Однако было поздно — не только наблюдатели, но и все свободные от вахты уже могли различить две колонны кораблей, приближающихся к русским крейсерам. Еще через десять минут можно было различить идущий головным броненосный крейсер «Адзума». Идущий мателотом корабль с третьей, далеко отодвинутой к корме трубой, не мог быть ничем иным, как французской постройки крейсером «Идзума». Следующую пару кораблей с большой долей вероятности составляли «Ивате» и «Токива». Идущая в миле от них вторая кильватерная колонна была намного длиннее, но, судя по флагману — бронепалубному «Акаси» состояла из более легких противников. Впрочем, пересчитав их, Небогатов опустил бинокль и заявил, стараясь выглядеть спокойным.
— Нам очень повезет, если обойдемся без потерь. Бронепалубных шестеро и четверка броненосных. Нашим старичкам и с бронепалубными было бы сложно справиться. Не зря искрил этот проклятый японец… Уходим.
Русские крейсера повернули на восток, набирая скорость. Однако японцы изначально шли практически полным ходом, к тому же все их корабли имели большую максимальную скорость хода. Японские крейсера медленно, но верно настигали русские корабли и, подойдя кабельтов на сорок, открыли огонь. Русские отвечали, маневрируя чтобы открыть углы обстрела своих казематных орудий. Из-за этого относительная скорость русского отряда падала еще больше. Но попадания в противника первыми добились именно они. На концевых «Ивате» и «Токива» расцвели заметные с мостиков русских кораблей разрывы. Однако и русским доставалось, особенно идущему концевым и почти небронированному «Рюрику». Но в самое опасное положение отряд неожиданно поставило попадание в «Россию», разбившее ей третью трубу. В результате крейсер неожиданно сбросил скорость. «Громобою» с «Рюриком» пришлось резко менять курс, чтобы избежать столкновений. В результате «Рюрик» пошел ближе к строю неприятеля, чем остальные корабли, и сразу же получил несколько попаданий. Вспыхнуло сразу множество пожаров, один из которых грозил распространиться через носовой люк подачи снарядов в погреб восьмидюймовых боеприпасов. Под руководством подоспевшего из боевой рубки старшего офицера Алексея Зурова, пожар удалось потушить. И почти следом же разорвавшийся новый снаряд поразил Алексея Александровича, град осколков ударил его в спину и голову. На мучительную смерть обречен был и раненый командир плутонга восьмидюймовых орудий мичман Ханыков, вся спина которого обратилась в сплошную вскрытую до ребер кровавую рану. Почти одновременно в эти минуты погибли командир броненосца капитан первого ранга Матусевич, сменивший его вахтеный офицер Дмитрий Толстой, за — ним старший минный офицер Зенилов. Командование кораблем после гибели командира и старших офицеров принял младший артиллерийский офицер лейтенант Константин Иванов Тринадцатый. Но едва он успел занять место на мостике, как в результате попаданий в незащищенную корму крейсер потерял управление и начал сваливаться в неуправляемую циркуляцию. Но никто на корабле не поддавался панике. Прикрытые лишь щитами расчеты палубных орудий или просто металлом той же палубы артиллеристы на батарее шестидюймовых орудий, они продолжали вести бой, не обращая внимания на убитых и раненых. На самом опасном месте, под градом японских снарядов, дважды легко раненый мичман Павлов невозмутимо, словно на учениях, командовал огнем своей батареи стодвадцатимиллиметровых орудий. «Россия» и «Громобой», пытаясь прикрыть своего собрата, свернули вслед за ним. Державшиеся до того в стороне японские бронепалубные крейсера начали сближаться с горящими, избитыми огнем русскими кораблями, стремясь поставить их в два огня. Однако сейчас впервые казематная схема оказалась полностью соответствующей условиям боя. Русские открыли огонь с обоих бортов, отбиваясь от обоих колон неприятеля. Одновременно с севера подошел на полной скорости «Варяг», своим неожиданным появлением и точным огнем шестидюймовок заставивший отвернуть и сломать строй получившие несколько неприятных попаданий концевые «Такачихо» и «Акаси». В образовавшийся разрыв сейчас же свернули «Россия» и «Громобой», на прощание поразив «Ивате». На японском корабле разгорелся сильный пожар и крейсер даже вышел из строя. Но и это удачное попадание уже не могло спасти обреченный «Рюрик», полностью потерявший управление и отвечавший на огонь противника всего лишь из десятка орудий.
Командовавший японской эскадрой адмирал Катаока, обнаружив, что менее поврежденные русские корабли уходят, приказал прекратить преследование. Истерзанный в неравном бою, оседающий в море кормой, окутанный паром из разбитых котлов, «Рюрик» показался ему более легкой добычей. Однако лейтенант Константин Иванов Тринадцатый, и оставшиеся в живых офицеры и матросы флаг спускать не собирались. Когда последние орудия «Рюрика» вышли из строя, и ответный огонь стих, японцы пошли на сближение. Но экипаж русского крейсера внезапно предпринял отчаянную попытку таранить ближайший корабль, а в крейсер «Идзумо» пошла торпеда… Японские корабли, прибавив ход, отошли от неожиданно оказавшегося опасным крейсера, но быстро вернулись назад и вновь открыли огонь. К концу схватки их было одиннадцать против одного.
Наконец, после длительного и жестокого боя «Рюрик» был превращен в груду искореженного железа и только чудом держался на плаву. На нем не осталось ни одного исправного орудия, если не считать одной сорокасемимиллиметровой пушки, уцелевшей чудом. К неподвижному и прекратившему огрызаться огнем крейсеру вновь стали приближаться японцы. Не желая сдавать корабль врагу, лейтенант Иванов приказал открыть кингстоны, покинуть корабль и спасаться «по способности». Раненых на скорую руку привязывали к уцелевшим койкам и просто выбрасывали в море, в надежде, что такой поплавок не даст им утонуть.
Адмирал Камимура, поняв, что капитуляции со стороны русских не будет, пришел в ярость и приказал обрушить на крейсер шквал огня. Взрывы японских снарядов на воде и палубе убивали старающихся спастись русских моряков. Однако броненосный крейсер русского флота «Рюрик» с поднятым Андреевским флагом и взвившимся сигналом «Погибаю, но не сдаюсь!» скрылся в морских волнах, так и не покорившись врагу. Японцы прекратили огонь и начали подбирать оставшихся в живых моряков…
Военные обозреватели всего мира, включая японских, писали: «Нужно быть железными существами, чтобы выдержать такой адский бой».
Маньчжурия, южнее Сюаньчжоу, сентябрь 1902 г.
Марш оказался весьма тяжелым испытанием для Михаила, несмотря на все его тренировки в конном спорте. Оказалось, что скакать, самому выбирая время и возможность отдыха, куда проще, чем маршировать в колонне полка. Но Гаврилов справился и даже втянулся в ритм движения. Поэтому и незаметно пропустил начало боя. Просто марш вдруг сменился непонятной суетой и командами, бездумно выполненными и ретранслированными Михаилом своим подчиненным. В результате две таратайки его взвода заехали за небольшой холм. Быстро снятые пулеметы солдаты, понукаемые унтерами и громкой руганью Толоконникова, заглушавшей даже звуки выстрелов, поволокли наверх. Михаил, спешился и бросив поводья денщику, поднялся на вершину, одновременно доставая из футляра бинокль. Наверху было довольно ветрено и шумно, над головой посвистывали какие-то непонятные насекомые. Несколько драгун из бокового дозора лежали и, лихорадочно передергивая затворы винтовок, палили куда-то в поле. Там, впереди, двигались фигурки в необычной темной, почти черной форме. Выстрелы несколько оглушили Михаила, и он не сразу расслышал, что ему кричит подбегающий Толоконников.
— Вашбродь, не геройствуйте, ложитесь! Пуля, она — дура!
Вот тут Гаврилов и осознал, что свистело над головой и кто перебегал там, впереди, в черном. Указав фельдфебелю взмахами руки две удобные позиции, он, смущаясь, присел вначале на колени, а затем и прилег рядом с одним из стрелков. Что-то в руках мешало лечь удобнее, и он со стыдом осознал, что совершенно забыл про бинокль.
Пока прапорщик разбирался со своим состоянием и снаряжением, расчеты «Максимов», старясь не подниматься над землей больше необходимого, линнемановскими лопатками[15] выровняли площадки под пулеметы, установили их и приготовились к ведению огня.
Рассматривая в бинокль атакующих, Михаил вдруг понял, что неприятное ощущение внизу живота, все более тяготившее его — это банальный страх. Такой страх, какого он еще не испытывал ни разу. Даже в детстве забравшись на огромный старинный дуб и глядя вниз на землю, он, кажется не боялся так, как сейчас. Хотя тогда было жутко страшно.
Переживания Михаила прервал странный хлюпающий звук. Он оторвался от бинокля и успел увидеть, как лежащий неподалеку стрелок несколько раз изогнулся, издавая странные, слышные даже сквозь все усиливающийся грохот стрельбы звуки, брызгая во все стороны какой-то темной, маслянистой жидкостью. И затих. Под его головой начала быстро расплываться темная лужа. Гаврилова чуть не стошнило и он, сдерживая позывы рвоты и вцепившись руками в бинокль так, что побелели косточки на пальцах, заставил себя отвернуться и смотреть на приближающуюся пехоту. И тут понял — пора стрелять. Нащупал непослушными пальцами свисток, не нашел и проорал, в надежде, что его услышат.
— Дистанция четыреста шагов! Поджать винт! Огонь!
С облегчением он расслышал доносящиеся до него, как сквозь вату, крики вахмистра Толубеева, дублируемые командирами расчетов. И тут раздался всезаглушающий грохот близких и следующих один за другим выстрелов, сливающихся в одну… а точнее — в две очереди. Японские пехотинцы начали падать один за другим, словно срезанные косой травинки и через несколько мгновений либо побежали назад, либо падали и замирали на месте. Гаврилов оглянулся на правый пулемет. Дрожащий, словно в лихорадке, ствол плевался огнем, отчего ему показалось, что огненная бабочка часто-часто махает крыльями. Неожиданно слух Михаила словно бы отсек шум от близких выстрелов, и он понял, что стреляет не только его расчет. С правого фланга явно стреляли еще два пулемета. Залегшие перед холмом пехотинцы стреляли уже не залпами, а пачками, словно соревнуясь с пулеметами, кто быстрее выпустит весь боезапас. Неожиданно стрельба прекратилась, пулеметы дожевали свои ленты, а стрелки, видимо, получили такую команду. Во всяком случае, подскочивший несколькими прыжками Толоконников крикнул.
— Вашбродь, приказ — прекратить огонь!
Наконец-то нащупав свисток, Гаврилов высвистал сигнал «Прекратить огонь» и снова перевел взгляд на поле, успев заметить, что расчеты без команды обихаживают пулеметы.
Ситуация впереди изменилась резко, как в дешевом приключенческом романе про Ната Пинкертона. Бегущие по равнине пехотинцы попали под удар неведомо откуда выскочивших конников. И сейчас шло самое страшное, что может себе представить вражеская пехота — преследование бегущих в панике кавалеристами. Михаил один раз увидел в бинокль, как такого беглеца в темной форме, бросившего винтовку и изо всех сил перебиравшего руками и ногами настиг драгун на соловом коне. Увиденное заставило его вновь бороться с приступом рвоты и, опустив бинокль, он на несколько мгновений уткнулся лицом в теплую, пахнущую столь знакомо и успокаивающе землю. Когда же он справился с очередным приступом слабости и развернулся осмотреть, чем заняты его люди, на холм в сопровождении небольшой свиты поднимался странно знакомый офицер в полковничьем мундире.
— Вашбродь! Его Величество, — смутно донеслись до него слова Толоконникова. Михаил вскочил, словно подброшенный пружиной, инстинктивно проверил, как сидит на голове фуражка, крикнул своим команду и на подгибающихся ногах двинулся навстречу царю.
— Без доклада, господин прапорщик! Все вольно! И без чинов, — не успел он подойти, как услышал ответ полковника. — Мы желаем осмотреть все без церемониала, господин прапорщик, — добавил, усмехнувшись доброй, располагающей улыбкой царь.
— Прапорщик Гаврилов, — только и смог доложить Михаил враз пересохшим ртом.
— А по батюшке? — подойдя и внимательно разглядывая пулемет, у которого, несмотря на приказ, вновь вытянулись во фрунт номера расчета, спросил император.
— М…м…михаил Пафнутьевич, — заикаясь от волнения ответил прапорщик.
— Отлично, Михаил Пафнутьевич. Расскажите же нам, что это за интересные станки у ваших автоматических картечниц. Кто придумал? Зачем такая форма? И поподробнее, как вы устраивались на позиции и принимали решение на открытие огня, — неожиданные вопросы Николая Второго, повернувшегося и заинтересованно смотревшего на прапорщика, вогнали того в ступор. Но пойманный Михаилом ободряющий взгляд императора вернул уверенность. И он начал рассказывать, неторопливо и подробно, словно на экзамене по латинскому языку в гимназии…
Очередная высадка японцев в результате неожиданно противодействия русских в итоге завершилась лишь образованием сравнительно небольшого плацдарма вокруг города Дагушань и дополнительной нагрузкой по его снабжению на транспортный японский флот. Нейтралы, несмотря на потопление «Рюрика» и наступивший перерыв в действиях крейсерского отряда и порт-артурской эскадры противника, в такие места плыть отказывались категорически. Не помогало ни предложение охраны из броненосных крейсеров, ни дополнительное увеличение платы за фрахт, которая и так неподъемно выросла после рейдов русских крейсеров. А с юга неумолимо наползала Вторая Тихоокеанская эскадра.
Ситуация становилась критической и требовались какие-то неожиданные меры, чтобы спасти Японию от неминуемого поражения.
Из газет:
«Московскiя вѣдомости». 12.07.1902 г.
«Московскiя вѣдомости». 20.07.1902 г.
«Московскiя вѣдомости». 20.07.1902 г.
«Петербургскiя вѣдомости». 17.08.1902 г.
[1]Слова песни из фильма «Волшебный голос Джельсомино»
[2] «Выйдешь на море- трупы на волнах.
Выйдешь ли в горы — трупы в кустах.
Все умрем за императора,
Забыв о мирских делах».
Яп. патриотическая песня «Уми юкаба»
[3]Из подлинной записи в дневнике Николая II за 16 марта 1904 г.
[4]44 калибр «русский» (.44) — 10,67 мм
[5]В то время — Первый Морской Лорд. Первый морской лорд — глава ВМС Британской империи и начальник Главного Морского Штаба, в отличие от Первого Лорда Адмиралтейства, аналога морского министра других стран
[6]Копенгагирование — термин, появившийся после уничтожения флота Дании в гавани Копенгагена адмиралом Нельсоном. Означал уничтожение флота другого государства внезапной атакой без объявления войны
[7]9 миллиметров
[8]Официант, франц.
[9]Разведывательные отряды полков. Комплектовались солдатами, обычно добровольцами или наиболее подготовленными, из состава линейных рот. Предназначались для ведения разведки, охранения, иногда — для диверсионных действий («поисков») за линией фронта
[10]Унитарные артиллерийские выстрелы, состоящие из снаряда и гильзы, называются патронами, как и патроны для стрелкового оружия
[11] К сожалению, подлинного прозвища не нашел, поэтому придуманное мною прозвище адмирала Чухнина. Намеки на слухи о его непреклонном требовании к порядку во время службы старшим офицером на «Генерал-Адмирале» и на фамилию, созвучную названию финнов — чухонцы, одним из племен которой была «чудь белоглазая»
[12]Общефлотские чины были введены в нашей реальности в 1913 году, также с добавлением к званию слов «инженер-механик»
[13]Имеются ввиду события австро-прусской войны 1866 г., когда прусская армия, перейдя Судетские горы, вторглась в Австрию и разбила австрийские войска в битве при Садовой. А также гражданской войны в США 1861–1865 гг. Марш Шермана — поход армии северян, под командованием генерала Шермана по территории штата Джорджия к морю. Итогом стало разделение территории южан надвое и последующее их поражение. Рейд Стюарта — рейд кавалерии южан по тылам наступающих северян в 1863 г. Несмотря на успехи южан, рейд не помешал победе северян при Геттисберге
[14]Общее название в Российской Императорской армии для младших офицеров роты (эскадрона, батареи), которые подчинялись командиру подразделения
[15]Известна также как малая пехотная лопата, запатентована в 1870 датским офицером Линнеманом
Дневник императора Николая II
1-го сентября 1902 г. Да благословит Господь …, да дарует Он России победоносное окончание войны, прочный мир и тихое … житие![1]
Российская Империя, Санкт-Петербург, сентябрь 1902 г.
Владимирский дворец сегодня снова сиял огнями и привлекал к себе внимание всего Петербурга. Княгиня Мария Павловна давала небольшой, но роскошный прием по случаю прибытия пострадавшего в героическом деле при Чемульпо великого князя Кирилла. Бледный, явно еще не оправившийся от последствий ранения, с новеньким орденом на груди, Кирилл производил оглушительное впечатление на великосветских барышень и даже на из мамаш. Играла музыка, кружились в танце пары, собравшиеся вокруг сидящего князя дамочки, охали и ахали, слушая в очередной раз подробности кровавого боя, в котором он участвовал, перешёптывались, стоя в сторонке, офицеры — пока внизу шла вся эта показушная суета, собравшиеся в библиотеке обсуждали серьезные вопросы.
— … полагаю, ма шер, что это все же двойник. Настоящий, как я уже говорил, тайно похоронен в Ялте. Умер, да, да, дамы и господа, умер от тифа! И лишь непомерная гордыня подлейшей Аликс заставила ее разыграть эту комедию с двойником. Но и тут ей не повезло — двойник стал самостоятельным и творит, мерзавец, что хочет, — Владимир Николаевич, приехавший из Туркестана в короткий отпуск по случаю ранения сына, был несказанно зол на племянника, оторвавшего его от привычной кухни и «заставившего питаться варварскими азиатскими блюдами». Поэтому он и не стеснялся в выражениях, несмотря на присутствие дам и не относящихся к Семье лиц. А таковых в библиотеке, в которой собрались заговорщики было двое. Один из них, высокий и тощий, с бакенбардами, на унылом лице, был французом, советником посольства в России, мсье Жоржем Дантесом. Он любил показывать свой юмор и образованность, при первом знакомстве обязательно добавляя, что он не родственник, и даже представьте себе — не однофамилец. Второй, тоже худощавый, пониже ростом и слегка полноватый, но весьма подвижный джентльмен, представлял сейчас, как говорили, «заинтересованные в добрососедских отношениях высшие круги английского общества. Звали его мистером Робертом Кроми, но за то, что это его подлинное имя, не поручился бы, наверное, сам Эдуард Седьмой. Впрочем, после предъявленных им рекомендательных писем от «таких» людей, его признали бы, даже назовись он каким-нибудь Акакием Акакиевичем. Мистер Роберт делал вид, что не знает русского языка и сейчас смотрел на произносящего свой монолог великого князя с заинтересованным видом ничего не понимающего, но желающего узнать больше человека. Француз же изобразил, что не обращает внимания на оговорки и грубость Владимира Николаевича, словно тот рассуждал о каких-то посторонних делах.
— Но, Владимир, у тебя же нет и не будет никаких доказательств, — дождавшись, пока закончится поток красноречия хозяина дома, возразил Николай Николаевич. — Никто не поверит в столь абсурдное обвинение…
— Абсурдное? — теперь в разговор вступила сама неистовая Михень, — Serait-ce possible que Nikolai, simodéré et si instruit, traitant lamémoire de son père comme un sanctuaire, puisseordonner d'arrêter Witte? (Да разве Николай, столь слабохарактерный и столь хорошо воспитанный, относившийся к памяти отца, как к святыне, мог бы приказать просто арестовать Витте?), — произнеся первое слово по-русски, она перешла на французский из уважения к гостям. — Или отстранить от должности Победоносцева? А эта его затея с законотворческим Государственным Советом? Разве кто-то забыл, как он совсем недавно говорил о нерушимости самодержавного строя? И вдруг неожиданное изменение в мыслях, характере, да в самом поведении? Не говорит ли это о действительно произведенной подмене умершего от болезни Николая на тайно найденного двойника. Слухи ходят, а они просто так не появляются!
— Кхм… Как стало известно моим… хм… друзьям, ледис энд джентльменс — вступил в разговор англичанин, — Его Величество по возвращении в столицу не узнал даже преданный ему пес.
— Иман? Это точно? — удивился Николай Николаевич, который был любителем псовой охоты и знатоком собак. — Говорили мне, но я не поверил…
— Вот! — поднял вверх руку Владимир, словно призывая в свидетели нарисованных на потолке ангелочков. — Вот истинное доказательство! Собака всегда узнает хозяина, как бы он не изменился. А в данном случае, как вы все видите, мы боремся не с законным императором, а с узурпатором на троне. В чем нам оказывают помощь наши друзья, — он кивнул в сторону сидящих с каменными лицами иностранцев.
— Добавлю, что недавно начались переговоры о полном разрешении противоречий между нашими странами и возможным заключением союза, противостоящего проискам тевтонов и их претензиям на мировое господство, — неожиданно вступил в разговор Жорж. — И Франция предполагает, что Россия может и должна стать одной из сторон этого соглашения. Мы с вами давние союзники, мадам и мсье, — он, не поднимаясь со стула, изобразил изящный поклон, — и не нам бросать друг друга в час беды. А наш союз, наше, не побоюсь этого слова, сердечное согласие, позволит всем нашим державам не только сохранить, но и увеличить наше влияние в мире, приведет к расцвету наших держав и их невиданному ранее благополучию, которому не смогут угрожать никакие враги.
— Хорошо сказано, мсье Дантес, — ответил за всех, как хозяин, Владимир Николаевич. — Мы принимаем протянутую нам дружескую помощь и в свою очередь готовы всегда и во всем помочь нашим друзьям. Но разговоры разговорами, давайте перейдем к конкретным решениям…
Никто из танцующих в зале, как и их однополчане, воевавшие на Дальнем Востоке, еще не знали, что принесут им произнесенные в тишине библиотеки слова. Никто, кроме присутствующих и одной, дрожащей от страха и понимания того, что она слышит служанки. Не простой, надо признать, служанки, а тайного осведомителя Третьего отделения Его Императорского Величества канцелярии. Того самого отделения, которое недавним закрытым указом Государя было образовано вновь и получило невиданные ранее права и полномочия.
— Итак, медам и мсье, не дожидаемся сообщений о результатах битвы флотов, а при первом же сигнале о ее начале выступаем. Наши люди передадут о проигрыше, к сему сообщению добавим сообщение о гибели Николая и Михаила в бою с японским десантом… а слухи о двойнике, кои будут к этому времени обсуждаться повсюду, послужат нам дополнительным оправданием. После же… завершения дела, объявим о сем официально. Полагаю, никто не будет возражать, что трон перейдет к моему сыну? Нет? Ну, и великолепно. Все решено, приступаем к делу! — закончил свою речь великий князь Владимир. И подумал, что, если бы Николай не заставил его ехать в Туркестан, он по-прежнему не слушал бы вздорных речей своей жены. Но поездка, сопряженная с такими трудностями и лишениями, как невозможность взять с собой личного повара, плюс услышанные в этом труднейшем путешествии по варварским местам рассказы от людей, заслуживающих доверия, о подмене настоящего Николая на двойника, заставили его изменить точку зрения.
Желтое море, о-ва Эллиот, конец сентября 1902 г.
Два флота энергично готовились к решающему бою. Боевые действия на суше затихли сами собой, зато в мастерских и на заводах усиленно кипела работа. Ремонтируемые корабли один за другим выходили из доков.
Очень не хватало сведений о том, что происходит в Порт-Артуре. Там, после бездарного покушения на русского императора, жандармерия вычистила всех, кто вызывал хотя бы какие-то сомнения. Из-за чего даже не разоблаченный агент «Педро Рамирез» поспешно покинул город. А сам Того часто вспоминал этих ахо (недоумков) и кусотарэ (дебилов), разрушивших все, созданное не ими… Но план, разработанный Того, как кажется, решал и эту проблему. Изучая донесения о потерях и повреждениях русских кораблей, штаб предложил не учитывать оставшиеся владивостокские крейсера и считать в составе первой эскадры русских всего четыре броненосца, с возможным, но маловероятным появлением пятого. Владивостокские же крейсера еще ремонтировались после последнего боя.
Первоначально Того хотел оставить на Эллиотах тройку-четверку броненосцев и заблокировать первую эскадру. Но при этом против шестерки неприятельских броненосцев оставалась четыре броненосных крейсера и два броненосца — и даже с учетом малой скорости, устаревшей брони и вооружения русских, перевес в силах слишком незначительный для уверенной победы. Даже вышедший из ремонта «Якумо» не слишком менял это расклад сил. И тогда Хэйхатиро принял неожиданное решение — бросить все силы на подходящую вторую эскадру противника. Разбить ее и потом уже разбираться с первой. А чтобы порт-артурцы не успели прийти на помощь — задержать их минированием подходов к гавани. Конечно, русские рано или поздно мины выловят, но благодаря такому решению против второй эскадры русских смогут действовать все одиннадцать броненосных кораблей. Что гарантирует подавляющее превосходство в весе залпа и победу, а возможно — и полное уничтожение второй русской эскадры.
Идея, пришедшая Того в голову, первоначально с подозрением была воспринята штабными работниками. Однако по мере проработки остальных вариантов ее приняли все. Тем более, что талантливый штабной офицер капитан-лейтенант Тецутаро Сато предложил интересную и недорогую систему, позволяющую выставлять мины с миноносцев.
Хэйхатиро в эти дни старался пореже покидать свою каюту, ибо во взгляде любого встреченного им сослуживца, от матроса до начальника штаба ему виделся невысказанный вопрос: «Когда»? Казалось, нервное напряжение скоро выльется во что-нибудь неожиданное, грозящее потерей лица участвующих. Но тут в дверь салона командующего постучал вестовой, принесший телеграмму от одного из консулов в Китае. И сразу напряженное ожидание сменилось бурной деятельностью. На кораблях Объединенного флота поднимали пары, проворачивали машины и готовились к выходу в море.
Наконец практически весь японский флот снялся с якоря и направился к Порт-Артуру. Добравшись почти до острова Раунд, броненосцы и крейсера застопорили машины и легли в дрейф. На кораблях, предназначенных для, начали готовить мины к постановке. К вечеру два отряда дестроеров, отряд миноносцев и минный заградитель «Кориу-мару» в охранении еще одного отряда дестроеров направились к Порт-Артуру. Густые облака заволакивали небо и море было подернуто туманом. Для постановки мни погода была самая подходящая. На флагманском броненосце адмирал Того приказал поднять сигнал: «Заранее поздравляю с успехом» На всех кораблях команды стояли во фронте, провожая уходящих. С «Кориу-мару» последовал ответный сигнал: «В виду благоприятной погоды ручаюсь за успех», и отряд кораблей — минных заградителей направился на запад.
Отряд заградителей подошел к рейду Порт-Артура почти в полночь, но потерял некоторое время из-за потери ориентировки во мраке — японцы не могли точно определить место. Ориентировке помогли русские прожектора, осветившие подступы к внешнему рейду с Электрического утеса. Уточнив свое местоположение, японцы поставили мины и повернули курсом на стоянку на островах Эллиот.
Казалось, боги были на стороне сынов Аматерасу-оми-ками. Осталось только получить господство на море, разбив флот русских…
А дальнейшее — дело армейцев.
Только если хочешь рассмешить богов — расскажи им о своих планах, пусть даже и мысленно.
Желтое море, район около мыса Шантунг, конец сентября 1902 г.
Флоты встретились, когда на траверсе традиционно идущего головным «Сисоя Великого» оказался мыс Шантунг. Сначала на горизонте показался явный вспомогательный крейсер японского флота, тотчас же начавший трещать передачей в эфире. Посланный, после перехвата радиотелеграммы, отогнать его «Новик» быстро сообщил по радиотелеграфу, что засек впереди еще два отряда кораблей противника.
Японская эскадра, немного запоздав, вышла сзади, ракурсом в три четверти от броненосной колонны русских, концевым в которой сегодня был ««Император Александр II». «Ростислав» шел четвертым по счету, будучи флагманским кораблем второго отряда из него и двух «императоров». Однако, поскольку эскадры приближались под углом друг к другу, с его мостика были видны обе японские колонны.
— Поздравляю вас, господа, — рассмотрев в подзорную трубу противника, великий князь Александр повернулся к стоящим на мостике офицерам. — Нам приготовили «огненную» встречу. Я насчитал шесть броненосцев и пятерку броненосных крейсеров. Что там командующий? — вахтенный офицер, только что переговоривший с сигнальщиком, в ответ на вопрос доложил, что приказано готовиться к бою и увеличить скорость.
На эскадре подняли на всех мачтах стеньговые флаги «в виду неприятеля» и зарядили орудия. Почти одновременно огромные полотнища с солнечными кругами поднялись на японских кораблях.
На идущем головным броненосце «Микаса» стоящий на мостике Того, одетый для этого боя в парадный адмиральский мундир, с фамильным мечом на боку, едва сумел удержать радостный возглас. Мало того, что ему удалось поймать русских до их соединения, ошибка в определении места неприятельского флота неожиданно обернулась выигрышной позицией для его броненосцев к началу боя. Сейчас они подойдут сзади и одного за другим выбьют русские броненосцы, начиная со слабейших устарелых броненосных таранов и «Ростислава», вооруженного десятидюймовыми орудиями. Адмирал опустил бинокль и продиктовал приказание преданно слушающему вахтенному офицеру.
— Держать скорость шестнадцать узлов. Второму боевому отряду встать в кильватер первому. Поднять сигнал «Империя надеется, что сегодня каждый выполнит свой долг».
Японская эскадра нагоняла русских, тоже прибавивших ход, судя по дыму из труб. Расстояние, по оценке Того, было еще велико для открытия огня, когда концевой русский броненосец внезапно выдал залп из двух орудий главного калибра. Снаряды упали неожиданно близко, почти накрытием. Хэйхатиро запросил дистанцию до противника и был неприятно удивлен, услышав, что она составляет тридцать восемь кабельтов. Между тем, русские слегка довернули и к «Императору Александру II» присоединились «Император Николай I» и «Ростислав». Теперь по приближающимся японским броненосца били не только главные калибры в девять, десять и двенадцать дюймов, но даже шестидюймовые пушки. Море вокруг «Микасы» словно вскипело фонтанами многочисленных гейзеров.
Почти сразу же начались попадания, причем, не только в идущий головным броненосец, но перелетами — и в идущий мателотом «Асахи». В «Микасу» попало не меньше трех крупнокалиберных и столько же шестидюймовых снарядов. В «Асахи» — два крупнокалиберных. И, если попавшие в «Асахи» снаряды повредили одно из двенадцатидюймовых орудий и мачту, то один из попавших в «Микасу» тяжелых девятидюймовых снарядов оказался поистине роковым для судеб Японской Империи.
Обычно, когда говорят о «золотом снаряде» или «золотом попадании» имеют в виду удачно попавший и взорвавшийся снаряд. В отличие от других случаев, этот почти двенадцатипудовый снаряд не взорвался. Да, несмотря на жесткие нормы при изготовлении и контроль, такое бывает всегда и везде. Но даже одно попадание несущейся на сверхзвуковой скорости огромной металлической болванки привело к контузиям и ранам стоящих на мостике офицеров от летящих во все стороны обломков конструкции. Управление эскадрой было потеряно чуть больше, чем на четверть часа.
Русские, набирая ход, успели завершить ранее незамеченный наблюдателями противника маневр и вышли на контркурс с японской колонной. Две бронированные водоплавающие змеи, плюясь друг в друга огнем, понеслись мимо, словно стремясь поскорее убежать друг от друга. Необходимо заметить, что стрельба на контркурсах в русском флоте традиционно являлась основным упражнением для артиллеристов. Хорошо подготовленные в этом старослужащие-комендоры, злые на «косоглазых желтопузых азиатов», из-за которых начальство вполне могло задержать их на флоте лишний год, а то и два, отстрелялись со всем своим прилежанием. Особенно досталось «Микасе», на борту которого и до того разгорался пожар, и почему-то идущему последним в колонне «Адзума». Похоже, вид уходящих из прицелов кораблей противника сильно раззадорил комендоров и заряжающих русских орудий, стрелявших в конце этого столкновения почти с полигонной скорострельностью. Впрочем, досталось при этом всем. Все-таки на огонь двадцати двенадцатидюймовых и пяти девятидюймовых орудий главного калибра русских, с японской стороны отвечали двадцать четыре двенадцатидюймовых и столько же восьмидюймовых орудий. От немедленного разгрома русских спасли два фактора — противник обстреливал нашу колонну неодновременно из всех орудий, тем более, что броненосные крейсера были озабочены выходом в кильватер своим броненосцам, и его комендоры, особенно на крейсерах, были подготовлены хуже российских.
Построенный во Франции броненосный крейсер «Адзума», имея практически одинаковые характеристики с остальными кораблями этого класса, отличался более коротким броневым поясом. Именно это обстоятельство стало роковым для корабля. В короткое время крейсер получил семь или даже десять попаданий фугасов в двенадцать и девять дюймов, и не менее четырех шестидюймовых, причем в большинстве — в незащищенные броней борта. Потеряв ход, горящий корабль вывалился из строя, кренясь на правый борт. К поврежденному собрату на помощь поспешили японские бронепалубные крейсера и дестроеры, до того маневрирующие в стороне. Заметив это, им навстречу устремились русские бронепалубники. Произошла короткая, но ожесточенная стычка между двумя отрядами одинаковых по классу, но разных по водоизмещению и вооружению крейсеров. В результате японцы отошли, потеряв тройку утонувших дестроеров и поврежденный крейсер «Сума», а русские — сильно поврежденный и впоследствии затонувший «Боярин». В отражении минных атак отличился новейший скоростной «Новик», которому удалось уничтожить два вражеских корабля. Пока же легкие силы флотов выяснили кто из них могущественнее, поврежденный крейсер «Адзума» как-то незаметно перевернулся и затонул. Спасенных не было.
Но раздавшиеся было на русских кораблях крики «Ура», затихли моментально, поскольку положение на большинстве из них было немногим лучше, чем на погибшем японском крейсере.
Флагманский «Сисой Великий», попав в «Микасу» одним снарядом главного калибра и в «Ивате» — двумя, получил в ответ четыре попадания — одним двенадцати и тремя восьмидюймовыми фугасами. Отказал механизм вращения носовой башни, пылал пожар около ходовой рубки и на палубе. В рубке погибли мичман Чайковский и рулевой матрос Копылов. Ранен был и командир корабля капитан первого ранга Озеров. Адмирал Чухнин, к его собственному удивлению, нисколько не пострадал. Однако одним из попавших в рубку через смотровые щели осколков убило его начальника штаба — капитан-лейтенанта Азарьева. Но корабль держался в строю, в отличие от концевого «Императора Александра II».
Старейший из участвующих в бою броненосцев, прикрытый сталежелезной броней, к тому же весьма слабо защищавшей девятидюймовки с бортов, с главным калибром в барбетной установке и совершенно незащищенными среднекалиберными и противоминными пушками, оказался самым слабым звеном русской эскадры. В течение короткого времени в него попало не менее десятка снарядов, превратив обстреливаемый борт в решето. В левый борт корабля около ватерлинии подряд попали шести и двенадцатидюймовый снаряды, продавившие броневые плиты. Разгорелись пожары в барбетной установке, ходовой рубке и на батарейной палубе. Оказалась перебитой пожарная магистраль и огонь тушили даже ведрами, выбрасывая их на тросах и черпая воду из-за борта. Удушливые газы от взрыва восьмидюймового снаряда распространились по батарейной и жилой палубам, проникли в операционную каюту и котельное отделение. Они так напугали часть экипажа, что четверо матросов просто бросились за борт… Пожар усиливался, и «Император Александр II», потеряв управление, выкатился из кильватерной колонны в сторону противника. Полагая, что неприятель пытается идти на таран, броненосные крейсера сосредоточили на нем огонь всех орудий главного калибра. Пылающий броненосец без мачт и труб, с разбитыми башнями и снесенными надстройками еще продолжал стрелять из чудом уцелевшей носовой девятидюймовки левого борта. Но неожиданно корабль завалился на правый борт и перевернулся, выставив окрашенное суриком, словно окровавленное, дно и дрейфуя между маневрирующими эскадрами.
Того, планируя обогнать русскую колонну и, охватив голову, сделать классический «кроссинг Т», опять ошибся в определении скорости противника. В результате бой на параллельных курсах продлился недолго и закончился с отставанием российских броненосцев от японской кильватерной колонны. В ходе перестрелки флагманские корабли получили еще по полдюжине попаданий. Но если «Микаса» просто горел и стрелял уже не из всех орудий, то «Сисой», получив серьезные повреждения, горя от носа до кормы, вынужден был покинуть строй. Отличились комендоры «Императора Николая I», всадившие двенадцатидюймовый снаряд прямо в башню главного калибра «Фудзи». Загорелись сложенные в башне, для ускорения перезарядки, заряды. Но снаряды, также лежавшие в башне, не сдетонировали. К тому же вода, бьющая из перебитой осколком гидросистемы, не дала распространиться пожару в перегрузочное отделение. Поэтому корабль отделался всего лишь потерей половины орудий главного калибра.
Четверка оставшихся русских броненосцев, неожиданно для неприятеля, сделала поворот «все вдруг» и, прибавив ход, в свою очередь поставила «кроссинг Т» идущему в конце броненосному крейсеру «Якумо». Построенный в Германии броненосный крейсер отличался традиционно ценимой тевтонами крепостью к повреждениям и мог перенести многое. Любой другой из японских больших крейсеров уже давно бы затонул. А пылающий весь, от носа до кормы, с поврежденными или заклиненными башнями, пробоинами в главном бронепоясе, разбитыми палубными установками шестидюймовых орудий, крейсер еще держался на плаву, и даже управлялся. Но все же обрушившийся ливень снарядов оказался для него слишком тяжелым испытанием. Пытаясь покинуть строй, он развернулся кормой к шедшему концевым «Императору Николаю I», комендоры которого и поставили точку в жизни крейсера. Попавшие в траверс бронепалубы, который на корме был намного тоньше, чем в носу, девятидюймовые бронебойные снаряды с легкостью пронизали броню. И прошли дальше, взорвавшись, как и планировали проектировавшие их инженеры, в нежном подбрюшье корабля. Словно получивший пинок под зад корабль вдруг подпрыгнул и, задирая к небу нос, начал погружаться кормой в воду. Но даже эта победа не могла улучшить положение русской эскадры. Четверка не самых современных броненосцев против вдвое превосходящего по численности противника. Казалось, еще немного…
Но как это часто бывает в книгах, и не менее часто случается в жизни, в этот момент с северо-запада к сражающимся подошли новые силы — первая эскадра Тихоокеанского флота в составе четырех броненосцев — «Ретвизана», «Петропавловска», «Пересвета», «Полтавы» и трех крейсеров. Не хватало только «Севастополя», как выяснилось впоследствии, попавшего на мину во время выхода по протраленному фарватеру.
Скрытая минная постановка японцев могла бы задержать артурцев и подольше, если бы не одно обстоятельство. Минный заградитель «Енисей», пользуясь той же темной ночью, в сопровождении «Алмаза» и пары истребителей ходил в это время к Эллиотам, где также поставил минное заграждение. Возвращаясь, русский отряд наткнулся на японские мины, потеряв идущий первым «Енисей». В результате Гильтебрандт вывел в море недавно сформированный тральный отряд. А уже вслед за ним — основные силы. Теперь они, словно «кавалерия из-за холмов», появились в самый критический момент боя и сразу атаковали голову неприятельской колонны.
Обстрелянный сосредоточенным огнем русских «Микаса» оказался словно среди внезапно выросшего вокруг него леса из огромных фонтанов воды. Но снаряды падали не только в воду. За короткое время в корабль попало около полудюжины только крупнокалиберных снарядов. В основном — фугасных. Но попадали в корабль и бронебойные снаряды. Один из них, пробив шестидюймовую бортовую броню, проник в угольную яму и там взорвался. Через пробоину, которую никак не удавалось заделать, хлынула вода. Второй снаряд попал очень похоже, только несколько ближе к корме. Пробив броню, он прошел через пустоту, образовавшуюся из-за израсходования части угля в яме, и ворвался в машинное отделение. Даже не подумав взрываться, снаряд просто разнес попавшийся на пути котел и застрял в его стенке. Но и этого хватило, чтобы котельное отделение заполнилось паром и из него выскочили обожженные кочегары. Скорость флагмана резко упала, поэтому остальным кораблям пришлось маневрировать, чтобы не столкнуться друг с другом. Еще один двенадцатидюймовый снаряд, на это раз — фугасный, пробил внешнюю обшивку надстройки, внутреннюю перегородку и взорвался, уткнувшись в стык перегородки с легким настилом. В результате в боевой рубке ранило четверых, включая адмирала Хэйхатиро Того, начальника штаба Хаяо Симамуру и старшего минного офицера «Микасы» Юсити Канно. Пришлось срочно заменять рулевого, ранее получившего легкую контузию во время попадания в мостик, а сейчас просто свалившегося в беспамятстве. Всего на корабле было убито и ранено до шестидесяти человек, разбито три шестидюймовых орудия и одно двенадцатидюймовое. Броненосец, кренящийся на левый борт, мог развить скорость не более девяти узлов. Причем крен непрерывно нарастал, а скорость падала.
Кроме всего прочего, выход из строя «Микасы» привел к беспорядку в кильватерной колонне неприятеля. Чем не замедлили воспользоваться русские. Не прекращая стрельбы, они начали формировать единую кильватерную колонну.
На этом этапе боя получили повреждения «Сикисима», «Асахи», «Идзумо», «Токива» и «Ивате». На них были частично выведены из строя орудия главного калибра, не считая разбитых казематных, а в образовавшиеся в бортах пробоины проникла вода. «Сикисима» и «Ивате» могли утонуть в любой момент, приняв через пробоины около пятьсот тонн воды каждый.
Сильно досталось броненосному крейсеру «Токива». Попавший в него тяжелый снаряд встряхнул крейсер настолько сильно, что в носовом отсеке вышло из строя рулевое устройство. Попадания еще нескольких снарядов примерно в пяти футах над ватерлинией привели к значительным затоплениям. Девятидюймовый снаряд, взорвавшийся на броне кормовой башни главного калибра, вывел ее из строя на некоторое время. Еще один снаряд, взорвавшись в основании кормовой трубы, сильно уменьшил тягу топках котлов. Что привело к падению скорости, но ненадолго. Сумев с помощью обращения к Аматерасу и вспомогательных средств отремонтировать повреждения, крейсер ускользнул от преследующих его русских и добрался до Вейхайвея…
«Идзумо», незначительно поврежденный предыдущими попаданиями, потерял ход, когда врезавшийся в него двенадцатидюймовый снаряд пробил все палубы вплоть до броневой, проскользнул вдоль нее и взорвался в котельной. Вся средняя группа котлов вышла из строя, и скорость крейсер упала до совершенно мизерных пяти узлов. При этом на крейсере заклинило переднюю башню и теперь она могла стрелять только прямо по курсу.
Японские корабли, которыми теперь командовал державший флаг на «Ясима» контр-адмирал Камимура, пытались прикрыть флагман от русских снарядов. Но попавший между двумя колоннами «Микаса», получивший еще несколько попаданий, сильно поврежденный, объятый огнем и дымом нескольких пожаров, перевернулся и затонул практически одновременно с «Сисоем». Надо заметить, что и русским, и японцам удалось эвакуировать адмиралов с флагманских кораблей незадолго до их гибели.
Трезво взвесив шансы, Камимура приказал выходить из боя. На этом, заключительном этапе боя, японцы потеряли «Идзумо». Отсеченный от главных сил броненосцами неприятеля, потерявший ход корабль пытался сопротивляться. Но многократное преимущество русских привело лишь к тому, что он затонул, избитый артиллерийским огнем. Спасенных с него не было.
Кроме того, пытавшиеся добраться до базы на Эллиотах наиболее поврежденные «Сикисима» и «Ивате» попали на русское минное поле, установленное погибшим «Енисеем». В результате подорвался и затонул «Сикисима», а дополнительно и сильно поврежденный «Ивате» выбросился на берег.
Впрочем, русские корабли тоже получили свое. Русские броненосцы, получившие многочисленные повреждения, объятые пламенем еще не затушенных пожаров и выглядевшие порой не лучше проигравших, преследовать японцев не стали и развернулись вслед ушедшим вперед транспортам, охраняемым лишь двумя устаревшим крейсерами. «Пересвет», опять пораженный в незащищенные броней оконечности, едва добрался до Вейхайвея. А словивший несколько десятков снарядов двенадцати и восьмидюймового калибра «Император Николай I» затонул на полпути к спасительной гавани. Почти не поврежденный в бою «Наварин» на пути к Артуру неожиданно потерял ход из-за серьезной поломки в машине. Пришлось оставлять его под охраной «Алмаза». С трудом устранив неисправность, броненосец приковылял в порт на следующий день.
Поврежденные корабли заполнили рейд Порт-Артура. Однако у командующего флотом остались еще практически исправными четыре броненосца, не считая флагманского, а именно «Ростислав», «Полтава», «Ретвизан» и «Двенадцать апостолов», владивостокский крейсерский отряд, и порт-артурские крейсера. Все эти силы, дав всего три дня на исправление мелких повреждений и отдых, Гильтебрандт вывел в море, перерезать коммуникации противника. Которому практически нечем было их защитить, так как большинство кораблей требовало срочного ремонта.
Британская империя, Сэндригем-Хаус, конец сентября 1902 г.
Адмирал Фишер не любил охоту, что, вместе с азиатскими чертами лица, было еще одним основанием для сплетен о его происхождении и о наличии в нем неанглийской крови. Ибо какой-же англичанин останется равнодушен к азарту настоящей охоты? Но вот такой уж был оригинал этот адмирал. Только и задевать его стало опасно с тех самых пор, как он неожиданно стал столь уважаем королем. Настолько, что тот приглашал его на регулярные посиделки тет-а-тет.
А сегодня пригласил на охоту на фазанов. И приходилось присутствовать, ибо не все и не всегда можно обсудить в открытую. А нет ничего проще, чем оказаться на охоте на пару со нужным человеком, причем так, чтобы на это никто не обратил внимания. Как не обращали сейчас внимания на прячущихся в кустах перепуганных фазанов двое увлеченных разговором высокопоставленных лица.
— Итак, Джек, вы уже подвели первые итоги?
— Да. И могу с большей долей уверенности сказать, что я был прав. Десятидюймовые пушки русских оказались очень эффективным орудием. Думаю, что мой проект «Антэйкэбл»[2] стоит воплотить в жизнь. Шестнадцать скорострельных десятидюймовок и скорость не ниже двадцати двух — двадцати четырех узлов, при соответствующем, полном бортовом бронировании… При огневой производительности такого главного калибра шквал фугасных снарядов нанесет противнику настолько тяжелые повреждения, что он либо затонет, либо окажется совершенно неспособным вести бой.
— Именно десятидюймовые? Джек, а ты уверен, что двенадцать дюймов не столь актуальны? Ты уже прочел полученные из Италии сведения?
— Пока еще нет, Ваше Величество. А что, поступило нечто интересное, о чем мне пока не доложили клерки из Адмиралтейства?
— Да, Куниберти предложил построить броненосец с почти такими же, как у тебя, характеристиками, но с десятью двенадцатидюймовыми орудиями и главным броневым поясом в двенадцать дюймов. А ведь такой пояс будет неуязвим для твоих десятидюймовок, в то время как его двенадцатидюймовые орудия пробьют борт твоего корабля.
— Интересно. Они собрались строить этого… монстра?
— Нет, у итальянцев, как всегда, не хватает денег. Вот Витторио и поделился с Фредом[3] своей идеей. Джейн хочет опубликовать его предложение в виде статьи.
— Обязательно ознакомлюсь, Ваше Величество. Статья, я надеюсь, еще не готова в печать?
— Нет, Фреда «попросили» придержать ее до следующего издания альманаха.
— Отлично, Ваше Величество. Хотелось бы первым ознакомиться с этой идеей и оценить ее в полной мере, пока наши соперники не осознали ее значение. Но это все пока подождет, Ваше Величество. По-моему, сейчас у нас главной проблемой будут русские и германцы. Необходимо как-то помочь нашим азиатским союзникам, иначе они просто не выдержат напора русских. Может быть, для противодействия российским крейсерским операциям ввести конвоирование наших торговых судов крейсерами нашего флота?
— Оказаться тем самым на грани войны с Россией? Нет, Джек, это слишком рискованно. Особенно сейчас, когда у русских такой патриотический подъем, а кайзер готов в любой момент поддержать своего племянника.
— Ваше Величество, на наглость германцев у нас есть простой и эффективный ответ.
— Нет, Джек, и еще раз нет. Без союзников, без подготовки… Франция еще не готова, а на воды в Мариенбад я только собираюсь. Зато русские, кажется, уже осознали кое-что. Вчера их новый министр иностранных дел пригласил нашего посла и предложил начать переговоры по разграничению зон влияния в Азии. Они даже Персией согласны пожертвовать, хотя шах очень надеется на дружбу с русскими.
— Значит, Ваше Величество, они серьезно завязли со своим маньчжурским проектом. И я бы порекомендовал Вам, Ваше Величество, как можно быстрее съездить на воды и переговорить с австрийцами. Пока у русских серьезные трудности и японцы держатся, мы можем одним выстрелом решить сразу две проблемы — русскую и немецкую.
— Хороший ты парень, Джек, но уж очень спешишь, поверь своему королю. Признаю, конечно, что зерно истины в твоих рассуждениях есть. Надо любым путем спасать наших желтокожих союзников. Неплохо предложить лордам адмиралтейства перегнать в Вейхайвей побольше крейсеров, а в метрополии провести учения всех сил, включая эскадру береговой обороны. Только учения, думаю, для германцев и русских сейчас хватит и этого… — добавил король, увидев разочарованное лицо адмирала. Эдуард с сожалением вздохнул, переломил свое ружье и, убрав патроны из стволов в патронташ, повесил его на плечо. — Пожалуй, пора охоту заканчивать. Все равно за последние четверть часа нам не попалось ни одной птицы. С тобой, Джек и поохотиться как следует не получается. А ты сейчас найди мне Бальфура и пригласи после окончания охоты на чашку чая в библиотеке. Думаю, надо серьезно поговорить.
— Прошу прощения, Ваше Величество, я совершенно не хотел…
— Знаю, Джек, знаю. Не обращай внимания, это я так, ворчу по-стариковски, — улыбнулся Эдуард VII. — Все могут короли, вот только отрешиться полностью от государственных забот не в их силах, Джек. Так что, если будут предлагать тебе корону — беги от нее, как черт от ладана.
Российская Империя, Санкт-Петербург, конец сентября 1902 г.
Петр Николаевич еще раз, словно не веря своим глазам, перечел короткий текст на листе бумаги и всмотрелся в характерную подпись.
— Да-а, — невольно севшим от волнения голосом только и смог произнести он. И, вздохнув, резюмировал. — Carte blanche[4].
И откуда было знать собеседникам, что Николай-Петр прочел книгу «Les Trois Mousquetaries» (Три мушкетера), как на французском, так во всех имевшихся в библиотеках царских дворцов переводах на русский, от первого — тысяча восемьсот сорок шестого до последнего, девятисотого года, издания. Естественно самым любимым его героем стал кардинал Ришелье, а выданный им документ Николай запомнил наизусть. Так что в бумаге, увиденной Дурново четким почерком было написано: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага Государства. Января 1902 года 5 числа. Николай».
— Вы правы, Петр Николаевич. Именно carte blanche, — уверенно ответил канцлер, машинальным движением руки подкручивая правый ус. — Вручен лично Государем Императором при вступлении моем на сей пост. И посему, Петр Николаевич вы его сейчас берете, едете к себе на Фонтанку и действуйте… Хотя не мне вас учить. Вы в этом деле много лучше меня разбираетесь, чай не первый год товарищем(заместителем).
— А ежели вдруг они гвардию подымут? Ни жандармы, ни полиция ничего сделать не смогут супротив армии, — позволил себе усомниться министр внутренних дел Петр Дурново. — Надобно усиление. Лучше всего кавалерией и артиллерией. А Редигер, незадача такая, уехал.
— Полагаю, — ответил Игнатьев, — можно полностью положиться из пехоты на Преображенский и Семеновский полки, стрелков и на гвардейский флотский экипаж, а из кавалерии — на полки, которые мне лично доверяют: кавалергардов, гусар, кирасир, и, пожалуй, казаков. Приказ я отдам, вы же вышлите своего человека в казармы. Да, и пулеметчиков тоже прихватите. Как с войны сообщают, весьма эффективное оружие, особливо по толпе. О приказе не беспокойтесь, я вам этот документ отдам. А с Редигером свяжемся, он все ваши действия одобрит. Без сомнений…, - Игнатьев подумал с ехидцей, что если военный министр что-то не одобрит, то государь может очень не одобрить военного министра. А каков бывает в таких случаях обычно вежливый и воспитанный Император, не без дрожи вспоминают многие любители запустить руку в государственную казну.
— Вам в Мариинском тех жандармов, что со мной прибыли, не хватит, ежели нападение случится, — задумчиво заметил Дурново, бережно укладывая бумагу в портфель.
— Ничего. К нам еще из Гатчины выслали роту Сводного Пехотного полка. С парой пулеметов. Будут в течение четверти часа.
— Не вспугнут заговорщиков? — удивился Дурново.
— Нет, они под видом учений в городских условиях двигаются. Якобы к Путиловскому заводу. Затем вдруг сюда свернут-с.
— Ну, будем надеяться, — согласился Дурново с канцлером. — Но я на всякий случай передам, чтобы эскадрон кирасир к вам выслали. Ну, — он перекрестился, — с Богом!
— Передайте, Петр Николаевич. Хуже не будет-с. И… С Богом! — ответил, также перекрестившись, Игнатьев. Проводив посетителя и распрощавшись, канцлер спокойно сел за письменный стол и занялся разбором поступивших документов. Война — войной, заговор — заговором, а государственные дела исправлять надо…
Вышедшего к карете Дурново остановил малозаметный человечек с незапоминающимся лицом. Быстро что-то рассказав министру, он ловко проскользнул мимо охраны и словно растворился среди немногочисленных прохожих. Дурново, подозвал пару гарцевавших неподалеку конных жандармов, быстро написал по несколько строчек на бланках, извлеченных из портфеля, и, раздав бумаги, сел в коляску.
— Гони в министерство! — едва усевшись в коляску, приказал он кучеру.
В особняке на Фонтанке царил обычный для любой организации внешний беспорядок, обусловленный получением неожиданных и весьма неприятных известий о событиях, меры для устранения которых требовалось принять еще вчера. Но любой опытный человек сразу заметил бы, что за внешним беспорядком кроется тщательно продуманный и введенный в действие замысел. Полиция готовилась, и готовилась серьезно, и к возможным массовым выступлениям, и к попытке атаки здания армейскими частями заговорщиков.
— Ваше высокопревосходительство! — личный помощник, секретарь и просто доверенный человек, Сергей Викторович Сигрист уже ждал своего начальника у входа в кабинет. — К вам посыльный от Преображенского полка, в кабинете собраны все, кого вы приказывали собрать. И донесения из полицейских участков. Кто-то распускает слухи о гибели Государя и его Наследника. И вот…
— Хорошо, Сергей. Донесения передай Булыгину. Посыльному — вот эту бумагу. И на словах пусть запомнит — окружить, — министр продиктовал несколько адресов, — задерживать всех выходящих, никого не впускать. С ним отправить людей Гринева, как наших представителей. Пусть занимаются задержанными. Передашь ему мое приказание лично. Понятно?
— Точно так, Петр Николаевич. Запомнил.
— Да, и сразу после совещания — Кошко ко мне[5].
— Слушаюсь, — удивленно ответил Сигрист. — Кошко?
— Не понял? — усмехнулся Дурново. — Будет мне подноготную разъяснять и виновных с причастными расследовать.
Ничего не ответив, секретарь лишь кивнул и отступил в сторону, пропуская министра в кабинет. Совещание, вопреки обычаю, продлилось не более получаса, завершившись стремительным истечением присутствующих из кабинета. Самым озабоченным, но в тоже время каким-то неестественно веселым выглядел глава отдельного жандармского корпуса Святополк-Мирский.
Еще более поразила секретаря неожиданная сцена с Лопухиным. Недавно назначенный исполняющим обязанности директора бывший харьковский прокурор успел отойти от кабинета всего на десяток шагов, когда был остановлен двумя жандармами и, на глазах изумленных свидетелей, принародно объявлен арестованным. Покачав в удивлении головой, Сигрист прошептал вслух из Пушкина. — О сколько нам открытий чудных…, - и, махнув на все рукой, вернулся к столу, заваленному срочными и несрочными бумагами.
А открытий и наблюдений, причем весьма чудных и запоминающихся, достойных войти в историю, в этот день петербуржцам предстояло сделать немало. Когда еще в жизни увидишь, как роты гвардейцев не на параде, а в полном боевом, словно на войне, стоят заставами на улицах. И даже, вот уж неожиданность, окружают некоторые дворцы великих князей, включая дворец самой вдовствующей императрицы! Вовремя Ее Величество Вдовствующая Императрица Мария Федоровна уехала в родную Данию, словно чувствовала начинающуюся замятню. Наблюдавшим за этим действом зевакам лишь оставалось гадать, зачем жандармы, зайдя во дворец вывели оттуда нескольких лакеев. А затем — даже князя Шеваршидзе, которого молва давно называла любовником или даже морганатическим[6] супругом вдовствующей императрицы.
Магазины, особенно центральные, поспешно закрывались, а на мостах и улицах, в первую очередь на ведущих к рабочим окраинам, кроме войск, появились усиленные полицейские, в том числе конные, патрули. Страшнее стало, когда в самом центре столицы разгорелся настоящий бой у казарм Конного полка. Стреляли залпом винтовки, стрекотали несколько пулеметов, а под конец сего действа даже несколько раз грохотали пушки. Не менее громко отозвалась попытка части кавалергардов, успевших покинуть свои казармы, взять неожиданной атакой в конном строю Мариинский дворец. Атаку, к полному изумлению атакующих, встретил дружный залп из винтовок и очереди пулеметов. После чего, унтера, арестовав уцелевших офицеров, выбросили белый флаг и сдали эскадрон вышедшим из дворца пехотинцам.
Войска, вместе с усиленными полицейскими и жандармскими патрулями, простояли на улицах несколько дней.
Маньчжурия, около Сюаньчжоу, начало октября 1902 г.
— Господа офицеры! У всех налито? Тогда… — штабс-ротмистр фон Сиверс жестом фокусника извлек откуда-то пару чистых однопросветных погон и протянул Гаврилову. Стоящий рядом корнет Экк незамедлительно протянул успевшему взять погоны Михаилу стакан, до краев наполненный водкой. Причем не какой-нибудь местной «ханжой», а настоящим «столовым вином». Все остальные офицеры встали и теперь с интересом следили за действом, держа в руках разнокалиберные стаканы. А ничего особенного не произошло. Михаил взял стакан и, глубоко вдохнув, неспешно выцедил водку через слегка разомкнутые зубы. После чего разложил пойманные звездочки, до того лежавшие на дне стакана под слоем водки, на погонах, как бы целуя их. Все было бы гораздо сложнее, если бы незадолго до этого его не научил всему этому второй субалтерн пулеметной команды, корнет Оболенский. Пришлось несколько раз потренироваться, «выложить» правильно звездочки на погон оказалось не так уж и просто.
Выдохнув, Михаил доложил: «Господин штабс-ротмистр, господа офицеры, представляюсь по случаю присвоения очередного воинского чина! Поручик гвардии Гаврилов!». Присутствующие дружно выпили за нового поручика. И быстренько расселись за столом, закусывая, чем послал бог в лице расторопного денщика и помогавшего ему артельного пулеметчиков.
—
Гаврилов, слегка уже осоловевший от выпитого, не заметил, откуда у Оболенского появилась в руках гитара. Первый куплет ставшей вдруг популярной в полку песни, переделанной кем-то из драгунских офицеров из инженерной «Съемки», корнет пропел соло. Но припев и второй куплет подхватили все:
—
Михаил как-то незаметно для себя погрузился в полусон, полуявь, навеянные выпитой водкой. Вспомнился разговор с Государем, его неожиданные, но весьма точные вопросы. Выслушав Гаврилова, царь не упустил возможности поговорить и с нижними чинами, после чего, уходя, заметил, что он весьма рад встретить в армии столь хорошо подготовленный отряд. Слышавший эти слова штабс-ротмистр Сиверс только подмигнул прапорщику. Позднее не только он, но и остальные офицеры, и пулеметчики, и знакомые из стоящих рядом эскадронов, поздравляли Гаврилова, намекая на ждущие его награды и прочие милости от Государя. Однако в ближайшие дни ничего не произошло. А потом, за тягучими военными буднями, неустроенным бытом и боями, пусть и не столь ожесточенными, как первый, воспоминания о встрече с Императором как-то потускнели и отошли на второй план. Затем флот одержал решающую, как говорили, победу и бои вообще сошли на нет. Японцы, отрезанные от своих островов, сдаваться, однако, не спешили. Русская же армия сил для генерального боя и наступления пока не имела ни на корейском направлении, ни у Дагушаня. А подкрепления и припасы поступали по Великому Сибирскому пути слишком медленно. Как заметил кто-то из армейских остряков, Маньчжурская армия попала в ситуацию «охотника, поймавшего медведя». Того самого охотника, который медведя поймал, но отпустить-то не может, так как медведь его не пускает… В общем, Гаврилов понял, что ни Государю, ни начальникам сейчас не до какого-то прапорщика и смирился с этим. Но два дня назад на стоянке полка, отведенного, как и вся кавалерия, в резерв, появился посланец из штаба армии. И вот вчера командир полка лично поздравил Михаила с царскими наградами — анненским крестом и неожиданным производством в чин поручика…
— Не умеет молодежь пить.
— Шпак, что с него взять. А ведь этот еще из лучших.
Неожиданно донесшийся до него шепот заставил Гаврилова напрячься. Но ссориться не хотелось, тем более в такой, во всех остальных отношениях хороший день.
—
Внезапно гитара, прощально прозвенев струнами, замолчала, песня прервалась. У входа в фанзу поднялся какой-то непонятный шум, заставив Михаила очнуться и осмотреться вокруг. У двери стояла тройка незнакомых офицеров, явно только что проделавших немалый путь на лошадях, судя по их виду.
— Извините, господа, что мы помешали вашему веселью. К сожалению, мы несколько уклонились от своего маршрута, — заговорил стоявший первым, высокий и стройный, смутно знакомый Гаврилову штабс-ротмистр.
— Ваше императорское высочество! — первым узнал вошедшего Джунковский и вскочил, своим примером заставив подняться всех.
— Входите, ваше императорское высочество, господа. Разделите наше скромное веселье, — на правах распорядителя праздника предложил фон Сиверс — Прошу….
— Вольно, господа офицеры. И без чинов, — прервал его Михаил Александрович. — Мы все боевые офицеры и устраивать китайские церемонии, тем более в боевой обстановке не стоит, — разъяснил он свою позицию, пока шел, прихрамывая к умывальнику. Быстро ополоснувшись, все трое подошли к столу и представились, оказавшись офицерами «синих» кирасир[8] Романовым, Турбиным и Вульфертом.
— Еще раз приносим свои извинения, что прервали ваше веселье, — заметил поручик Вульферт, доставая из имевшегося при нем портфеля одну за другой две бутылки шустовского.
— Право слово, мы уже думали, что придется просить ваших командиров предоставить нам проводника, только не могли сообразить в какой фанзе искать штаб, — добавил Михаил Александрович. — И решили потревожить вас. По какому поводу веселье, господа? — наконец спросил он. А узнав, что офицеры обмывают новый чин молодого волонтера, отличившегося в предыдущих боях, предложил тут же выпить за его дальнейшую карьеру. После пары тостов, выпив еще и за братство по оружию, все расслабились и веселье возобновилось с новой силой, без оглядки на чины и титулы. Сам великий князь, сидевший рядом с тезкой, дотошно расспросил Гаврилова о бое. Вообще, вопреки сложившемуся у Михаила на основе светских сплетен представлению о Михаиле Александровиче, как беззаботном великосветском шалопае, он оказался весьма грамотным офицером. Расспросив Гаврилова, он в свою очередь пояснил, что ездил в штаб с донесением о боях Лейб-Гвардии Кирасирского, государыни Марии Федоровны полка.
— И трофеи сопровождали, — искренне, как-то по-мальчишески хвастаясь внимательно слушающим собеседникам, добавил он. — Но потери понесли солидные, — тут же добавил он, деликатно поясняя, почему именно его отправил в штаб командир полка.
— А… Дело при Хуаланцзы! В конном строю ведь атаковали? — уточнил фон Сиверс. И, получив подтверждение, жестко резюмировал. — Перед лицом пулеметов конница годится лишь на то, чтобы готовить рис для пехотинцев.
— Ну, вы просто несказанно преувеличиваете, Карл Августович, — возмутился, не выдержав, Джунковский. — Конница еще себя покажет!
За столом, как всегда при большой русской пьянке в хорошей компании, разгорелся спор о работе… И не важно, что сама работа была очень специфической, а один из присутствующих — наследником престола. Он, как и все присутствующие, получил ранение на поле боя и рисковал жизнью под вражеским огнем.
Тихий океан, Токийский залив, октябрь 1902 г
Давно устаревшее судно береговой обороны «Каймон» не списывалось из боевого состава флота только из-за недостатка средств на приобретение новых кораблей. И если бы не война, наверное, был бы списан самое большее через пару лет. Но потери более совершенных кораблей и необходимость хотя бы как-нибудь обозначить охрану и оборону Токио заставили выпихнуть и эту старую калошу в море. И теперь «Каймон» болтался в непогоду у входа в залив, ожидая смены — миноносцев, загнанных в гавани предыдущим штормом. Октябрьская погода отнюдь не радовала ни командира, ни экипаж престарелого кораблика. Шторм ушел, но сменившая его промозглая туманная мгла была немногим лучше. Разве что качало поменьше, да видимость сначала упала, а потом выросла до пары кабельтов, все же туман был не столь густ. И этот туман, если подумать, делал их болтание в море бессмысленным. Никто из вменяемых капитанов не сунется в эту мразь без особой необходимости, а если и рискнет — шансов обнаружить его у наблюдателей «Каймона» немногим больше, чем у монаха, уронившего на татами рисинку, в ее поисках без света фонаря. А раз так — то и не стоит особо надрываться, решили стоящие на вахте сигнальщики. Увы, самые подготовленные и надежные матросы в первую очередь отбирались на действительно боевые корабли. А на кораблях береговой обороны служили либо новобранцы, либо самые плохо подготовленные резервисты.
Именно расслабленностью наблюдателей можно объяснить, что они обнаружили приблизившийся к ним большой военный корабль, когда он подошел почти вплотную. И не сразу подняли тревогу. Пока командир — капитан второго ранга Такахаси просыпался от стука в дверь каюты, бдительно несущие вахту расчеты крейсера «Новик» не только успели оправиться от неожиданности, но и навели орудия. На пистолетной дистанции промахнуться было практически невозможно и русские сразу вколотили в устаревший композитный[9] корвет десяток сорокасеми- и стодвадцатимиллиметровых фугасов. Взрывы, звуки которых быстро заглохли в тумане, разнесли вдребезги борт корабля. Упрямые японские артиллеристы пытались как-то отвечать своему противнику, но «Новик» уже ушел вперед, в туман, а идущий за ним корабль оказался броненосцем. Которому все, из чего смогли выстрелить по нему комендоры японского корабля было, что коню укус слепня. В ответ прилетело несколько уже шестидюймовых фугасов, и злополучный «сторож залива» быстро исчез в волнах.
Туман начал рассеиваться вовремя, иначе русским пришлось бы лечь в дрейф. Но атакующим очередной раз повезло, если можно назвать везением сочетание расчета, отваги и совпадения случайностей. Рискнув пройти большими кораблями в тумане, по возможным минным заграждениям, даже несмотря на наличие идущих впереди специально оборудованных пароходов-разградителей, русские вышли к береговым батареям на «пистолетный» выстрел. Кстати, разградители, потерявшие курс и нисколько не прикрывшие основную колонну, не понадобились. Не ждали японцы такой наглости от неприятеля, корабли которого должны были чиниться после сражения у Шантунга. Да и перекрывать основные пути снабжения из США и Европы, создавая трудности и так опасающимся русских рейдеров пароходам купцов, никто не хотел. Вот и получилось в итоге, что неприятельские броненосцы и крейсера, все способные развить хорошую скорость хода и достаточно бронированные чтобы поспорить с береговой артиллерией, словно ниндзя внезапно прокрались к столичным берегам. И открыли огонь, смешивая с землей не успевшие еще проснуться батареи. Русские корабли обрушили на японские позиции град фугасных и сегментных снарядов. Последние, как выяснилось позднее, оказались не менее эффективны, чем фугасы. Огромные стальные стержни этой своеобразной крупнокалиберной шрапнели, предназначенные для пробивания корпусов миноносцев, с легкостью пронзали тела батарейцев, не прикрытых от огня сверху ничем. Да и орудия, оказавшиеся в зоне поражения, чаще всего выходили из строя, получив множество мелких повреждений.
После серии мощных взрывов на батареях мыса Канон и форту «Номер Один» начали просыпаться не только поднятые по тревоге артиллеристы, но и жители многочисленных городов залива.
— Ну что, господа. Пошла потеха! — адмирал Дубасов, взявший руководство этой авантюрой в свои руки, опустил бинокль и осмотрел стоящих на мостике «Ретвизана» штабных. — В рубку, господа. И передайте Якову Аполлоновичу, пусть начинает.
Адмирал Гильтебрандт, державший флаг на «Петропавловске», дожидаться формального приказа командующего не стал. Три корабля его отряда — «Петропавловск», «Двенадцать Апостолов» и «Владимир Мономах» проскользнули мимо не успевших отреагировать батарей в залив и устремились к Токио.
Впереди шел довооруженный семидесятипятимиллиметровыми пушками вместо мелкокалиберных орудий Гочкиса броненосный крейсер, готовый отразить атаки миноносцев. За ним, подняв стеньговые флаги и зарядив все орудия шли наскоро подлатанный «Двенадцать Апостолов», лишившаяся в последнем бою части орудий среднего калибра и, концевым — флагманский «Петропавловск». На мостиках кораблей, кроме офицеров стояли и гражданские шкиперы, ни один раз посещавшие Токио и досконально знавшие фарватер.
— Как-то слишком все хорошо идет, — постучал по ограждению мостика, вместо дерева, старший артиллерист. Не успел он получить ответ от возмущенных соседей, как откуда-то со стороны берега в атаку на корабли пошла четверка миноносок. А справа по борту ожила какая-то неучтенная береговая батарея. Впрочем, все оказалось не столь опасно, как казалось вначале. Миноноски, потеряв половину атакующих от сосредоточенного огня отряда, выпустили свои торпеды слишком далеко и ни одна из них до цели не дошла. А батарее хватило всего получаса обстрела, чтобы замолчать. Но и батарейцы попали в практически стоящие на месте корабли. На «Владимире Мономахе» попаданием шестидюймового снаряда повредило два орудия (стодвадцати- и семидесятипятимиллиметровое) и убило семерых матросов. Попавшие в «Двенадцать Апостолов» два снаряда лишили его еще одной шестидюймовой пушки и повредили дымовую трубу. «Петропавловск» отделался одним попаданием в броневой пояс и незначительными повреждениями настроек.
Подавив батарею, корабли прибавили ход и вышли прямо к Токио. Потревоженные транспортные корабли, пытавшиеся уйти из Токийского порта, завидев грозные силуэты, сворачивали в стороны, освобождая фарватер. Пароходы садились на мели, втыкались в берег, беспомощно замирали на месте, если глубина еще позволяла и машинное успевало сбросить скорость. А корабли шли, невозмутимо и неотвратимо. И встали на рейде столицы, причем их было видно в бинокль даже с верхних этажей Императорского замка. И микадо, предупрежденный своими слугами, мог убедиться, что русские действительно пришли.
В самом Токио тем временем царила паника. По слухам, «росске» напали внезапно, словно демоны из моря и, подобно сказочному Годзилле, разрушили все, что увидели на берегу. Панику подпитывали видимые издалека дымы и мачты кораблей северных варваров. Отчего обывателям становилось еще страшнее.
Когда же неприятель отстрелялся по позициям гвардейцев, пытавшихся отпугнуть русских огнем полевых орудий, паника стала вообще всеобщей. Люди бежали, захватив лишь то, что можно унести на руках и детей. Испугавшись бомбардировки с моря бежали все, включая иностранных дипломатов, чиновников и даже полицейских. Да, часть полиции, брошенной на наведение порядка, поддалась всеобщим настроениям. И только гвардейская резервная бригада, и армейская пехота, подтянутая сразу после высадки в Корее для усиления обороны столицы, пытались организовать какое-то подобие обороны. Самого же божественного микадо, несмотря на его возражения, посадили в карету и эвакуировали из столицы под охраной роты гвардейцев.
Русские, презрительно проигнорировав город, обстреляли лишь обозначившие себя открытием огня полевые батареи и ушли, не выпустив по гражданским объектам ни одного снаряда.
Маньчжурия, побережье около г. Дагушань, октябрь 1902 г.
Михаил сидел на облучке одного из «конно-пулеметных лафетов», бездумно глядя на накатывающиеся на берег серые мрачные волны. Прибой медленно шевелил несколько тел в пехотной японской форме и казалось, что мертвецы упорно отталкиваются от земли, пытаясь уплыть домой, в Японию. За спиной фыркали недавно выпряженные кони, которых выгуливали ездовые, перед тем как напоить. Кого-то распекал за неведомые прегрешения фельдфебель. Чуть дальше, правее от позиций пулеметчиков, под крики унтеров строился второй эскадрон. Но все это ускользало от сознания впавшего в непонятное оцепенение поручика, сливаясь в однообразный фон вместе с шумом моря. Гаврилов сидел, даже не замечая удивленных взглядов солдат. И того, что продолжает сжимать в руках тяжелый трофейный «Маузер», вставший на задержку из-за полностью израсходованных патронов. Он просто сидел. Так, наверное, чувствует себя полностью выжатый в умелых руках кухарки лимон, используемый для приготовления лимонада, или сгоревшее до пепла полено, неожиданно появилась в его голове мысль. И Михаил наконец понял, что все кончилось.
Он аккуратно снял затвор с задержки, даже не заряжая пистолета. Убрал «Маузер» в кобуру, закрепленную на борту повозки, и огляделся. Коней уже выпаивали, а несколько нестроевых и все его нижние чины, собравшись в кружок, курили, заодно негромко обмениваясь впечатлениями и успевшими попасть в их руки трофеями.
— Максимов! — окрикнул он денщика, ковырявшегося у лежащего неподалеку трупа японца, явно офицера. И, пока денщик, прихватив какое-то барахло и японскую саблю, с очень маленькой гардой, шел к нему, Михаил вдруг вспомнил…
Наступление на японцев под Дагушанем началось с мощного артиллерийского обстрела, после которого вперед пошла пехота. Казалось, после такого огненного леса, выросшего на позициях, сопротивляться будет некому. Однако атакующих встретил довольно плотный винтовочный огонь. Пехота залегла, но, когда позиции противника опять обстреляла артиллерия, поднялась, понукаемая свистками офицеров, снова. Попытки японской артиллерии отбить атаку шрапнельным огнем встретили отпор русских артиллеристов. Быстро пристрелявшись, они задавили вражескую артиллерию массированным обстрелом из тяжелых и легких орудий.
Тем временем пехота добралась до окопов противника и в них началась резня. Русские солдаты в тесноте окопов не могли использовать преимущества своих более длинных винтовок со штыками. Поэтому в ход пошло все, от лопаток Линнемана до засапожных ножей. Более крупные телом и физически развитые, сытые, в то время как противник вынужден был урезать паек, русские быстро вытеснили пехоту японцев из окопов. И тогда, в полном соответствии с предвоенными тактическими установками на преследование отступающих бросили кавалерию. Поговаривали потом, что Штакельберг был против, резонно указывая на наличие у противника пулеметов и скорострельных винтовок. Но настоял присланный из Ставки Куропаткин и… атака конницы завершилась большими потерями. Лишь наличие нескольких десятков пулеметных повозок, шедших в одном строю с атакующими эскадронами, позволило превратить «почти разгром» в неочевидную победу.
Оборона японцев была прорвана, разорвана на отдельные части и в штабах уже готовились праздновать победу, когда начался настоящий ад. Отрезанные от основных сил и окруженные по всем правилам японцы отказывались сдаваться. Они отстреливались до последнего патрона. А расстреляв патроны, обычно шли в безнадежную атаку прямо на винтовочные залпы и пулеметный огонь. Особенно свирепо сражались офицеры и часть бойцов, носивших на голове белую повязку с красным пятном и непонятными надписями. Эти смертники, даже насаженные на штыки и умирающие, до последнего тянулись убить хотя бы кого-нибудь. В городке же, по слухам, шла настоящая резня. Японцы укрывались в любых убежищах, часто маскировались под китайцев, стремясь убивать в первую очередь офицеров. Говорили, что в борьбе с ними хорошо помогают две вещи — пушка на расстоянии прямого выстрела от фанзы, в которой засели смертники и пластуны, которые режутся с этими фанатиками на равных.
Впрочем, наступающему вне города Лейб-Гвардии Драгунскому повезло — им обычно встречались простые пехотные части, которые после безнадежной попытки атаки и отстрела большинства офицеров сдавались на милость победителей.
Но вот сегодня, практически в конце боев, на «последнем», так сказать берегу, второму эскадрону и приданному ему пулеметному взводу не повезло. Расслабившись после полученных известий о сдаче последних обороняющихся в городе, они шли по-мирному, одной колонной, без охранения и разведки. И неожиданно напоролись на огонь пулемета Гочкиса и частый винтовочный огонь. Где прятались организовавшие засаду японцы на совершенно ровном и открытом берегу, было непонятно.
Понесшие потери взводы эскадрона, рассыпавшись, пытались организовать оборону. В это время первая повозка, на которой ехал вахмистр Толоконников, резко, чуть не завалившись, развернулась и открыла огонь по пулемету, подарив растерявшемуся от неожиданности Гаврилову несколько мгновений.
«Командирская» повозка, пользуясь неожиданным замешательством противника, успела развернуться и зарядить пулемет. Поэтому, когда обстреливаемый японцами пулемет Толоконникова замолчал, как и пулемет противника, по японцам отстрелялся второй. Однако упорные смертники, все как один с белыми повязками, неожиданно выскочив, словно черти из-под земли, дружно бросились в атаку. Гочкис пытался поддержать их самоубийственный порыв, но ефрейтор Громов быстро нащупал его и начал давить, стреляя короткими очередями.
Японцы, бежали, увязая в песке, что-то дружно крича. Впереди цепочки рвались вперед несколько офицеров, размахивая кривыми мечами.
— Что это они, вашбродь — с голой шашкой на пулемет? — успел удивленно спросить Громов, пока меняли ленту. А потом все звуки перекрыло татаканье стрелявшего длинными очередями пулемета и залпы винтовок успевших занять оборону драгун.
Несколько противников все же успели добежать до русских и даже помахать своими саблями. Одного из срубил в схватке корнет фон Зейдлиц, отличный фехтовальщик.
Казалось все закончилось и успокоилось, но стоило эскадрону приблизиться к берегу, на котором и скрывалась засада и стояли несколько поднявших руки пехотинцев, как словно ниоткуда выскочили еще несколько японцев, до того умело прятавшихся прямо в песке. Причем оказались они как раз рядом с расчетом Михаила и тому пришлось выхватывать трофейный пистолет из недавно приделанной умельцами к борту повозки кобуры. Однако хваленный «Маузер» оказался не столь хорош, как о нем писали. Одного из атакующих он завалил, зато трое других, словно заколдованные, продолжали бежать и уже почти добежали до расстрелявшего все патроны поручика и троих вооруженных только кинжалами бойцов.
Правда один все же упал, получив несколько пистолетных пуль в грудь. В этот момент раздались винтовочные выстрелы — подскочившие на помощь драгуны расстреляли атакующих, последний из которых рухнул на землю у копыт лошади. Заодно, в горячке боя, перестреляли и стоявших на кромке берега сдающихся японцев…
— Ну что, Михаил Пафнутьич, повоевали? — подъехавший на своем Урагане ротмистр Кононов не преминул очередной раз подшутить над глубоко гражданским, как он считал, добровольцем.
— Повоевали, Сергей Кузьмич, — спокойно ответил Гаврилов и добавил, неожиданно вспомнив вопрос ефрейтора. — А чего это они — с голой шашкой, да на пулемет.
Российская Империя, Санкт-Петербург, октябрь 1902 г.
В Зимнем дворце стояла тишина. Спали слуги, кроме нескольких ночных дежурных, спала отдыхающая смена караула. Спал и весь остальной Петербург, уже оправившийся от треволнений и почти забывший несколько горячих дней сентября. Не спал только Его Величество Император, сидевший за столом и читавший очередной доклад Кошко о расследовании заговора. Читал, покуривая трубку, которую теперь не скрывал ни от кого, и время от времени прихлебывая из стоящего на столе стакана свежеприготовленный лимонад. Читал и думал, что Господь словно заставляет его заново повторять уже прожитые эпизоды.
— Deja vu[10], - проворчал Николай вслух, припомнив подходящее выражение, и продолжил чтение. — Каковы мерзавцы, — не выдержал он, прочитав особо интересный пассаж о планах его дядюшек. И тут же подумал, что верить этим людишкам можно не больше, чем Монсихе[11]. Переврут все и предадут в любой удобный момент. Это князь Сергей, честно предупредив о нежелании дальше поддерживать «твой, гибельный для России, курс на реформы», написал прошение об отставке и уехал в Дармшадт, вести жизнь частного лица. Тот же дядюшка Алексей после отставки сидел себе на Лазурном берегу, не интересуясь ничем кроме французских кафешантанов. А эти… будут обещать что угодно и тут же отрекутся, подобно Иуде. Но и казнить их не получится. Все родственники строго против, даже самый умный из них — Сандро. Боятся, что потом и с ними могут поступить также при случае. Терять полностью поддержку Семьи Николай просто не мог. Просто понимая, что в этом случае престол потеряешь быстрее, чем успеешь кого-то казнить. Сослать. Сразу вставал вопрос — куда? Да могло получится, как с Николаем Константиновичем[12] — при любом осложнении ссыльные родственники будут рваться к власти. Тот же Николаша — ну чего ему не хватало? Мало того, что за кражу всего-то сослали в Ташкент, так ведь еще и успешным заводчиком стал, мыло варил. Нет, решил, раз в столице мятеж, себе удельное княжество отхватить. Николай кровожадно усмехнулся — с этим бывшим великим князем, вычеркнутым из фамильного списка, теперь можно было поступить по закону. Вот только казнить нельзя — официальный душевнобольной (сумасшедший). Но зато можно посадить в тюрьму для неизлечимых, больных душой, преступников. Этакий холодный душ для всех недовольных в Семье.
Тут ему пришла в голову мысль, Николай вскочил и сделал несколько быстрых шагов по кабинету. Понятно, что всех остальных проштрафившихся в дом скорби (сумасшедший дом) не сошлешь. Но ту же Михень — вполне, а дядю Владимира — в именье, в глушь, в Саратов! Пусть сидит под гласным надзором и носа дальше ближайшего уездного городка не кажет. Не того характера сей князь, чтобы после такого что-то придумать. А вот остальных… Сослать на самый дальний берег Российской Империи, пусть местных аборигенов попробуют взбунтовать! Камчатка, пожалуй, в самый раз будет. Тем более, что Гильтебрандт подал записку, просит усилить военное присутствие в Петропавловске-Камчатском. Вот и создать Камчатский отряд Пограничной Стражи, заодно и за этими… узниками присмотрят. А чтобы не вздумали бунтовать — крейсерский отряд Сибирской флотилии туда же. И жандармов. Будут все трое друг за другом присматривать, чтобы дурных мыслей не появилось. Тогда и Михень с дядюшкой туда же. Пусть все вместе скопом на своих же соратниках собственную злобу оттачивают!
— Решено, — произнес Николай вслух, подойдя к столу и набрасывая на лежащей на нем бумаге заметки, которые завтра превратятся в указ.
Только император дописал последнюю строчку, как в дверь негромко постучали. Получив разрешение, в кабинет вошел ночной дежурный, флигель-адъютант граф Игнатьев-младший.
— Государь, срочная телеграмма из Лондона. Японский посланник передал просьбу своего правительства о начале мирных переговоров, — он протянул Николаю бланк.
— Хорошо, Николай. Ступай. Прикажи вызвать ко мне на одиннадцать графа Игнатьева и Остен-Сакена.
Николай подумал, что наконец-то упрямые азиаты поняли, что им войны не выиграть. Однако визит флота в Токио их не столь напугал, как и сдача второй армии в Дагушане. Поражения на море и суше, особенно сдача остатков второй армии, привела к появлению у японцев настоящего шовинизма. Каждый мужчина считал своим долгом записаться в ополчение. И даже недовольные потерями промышленники и торговцы притихли, не осмеливаясь выступать против. Но с деньгами у них совсем туго стало, да и коварные альбионцы, после нашего предложения о разграничении зон влияния в Азии, их поддерживать стали меньше. Показав, что они, более чем демонстрациями японцам помогать не будут и воевать за них не собираются. Но британцы все равно остались их союзниками и настырно просят войну закончить, прямо-таки лезут с посредническими услугами. Настырно, как тараканы. А Германия, как уверяет кайзер, сейчас к большой войне не готова и поддержать Россию ничем, кроме дипломатических мер, не может. И французы что-то больше с англичанами разговаривают, чем с русскими. Союзники, только до того хитрые, что уж лучше бы противниками были. Воистину, нет у России иных союзников, чем ее армия и флот. К тому же с запасами армейскими и флотскими сейчас очень плохо. Пришлось западные округа буквально грабить, чтобы хотя бы запас патронов в Маньчжурии до штатного довести. И с деньгами напряженно, а лезть в новые долги желания особого у Николая не было.
Император читал скупые строчки телеграммы и вспоминал последние события.
После сражения у Шантунга и наглого рейда русских кораблей к Токио китайцы присмирели, и даже хунхузы постарались сбежать из районов действия русской армии. Поэтому удалось подкинуть резервы Штакельбергу, командовавшему осаждавшим Дагушань отрядом. Используя поддержку флота с моря, подвезенный осадный парк из Владивостока и полную изоляцию противника от снабжения, Штакельберг разбил японцев и заставил сдаться. Однако Корею отвоевать не удалось, не хватило сил. Гернгросс несколько раз переходил в наступление, отбросил войска Оку к Йонбену, но был ранен, и его войска дальше продвинуться не смогли. Временно назначенный на его место Лечицкий донес, что без подкреплений наступление успешно не завершить. А все имеющиеся свободные резервы уже были задействованы в Дагушане, остались только небольшие отряды, прикрывавшие тыл от китайцев. Более успешными оказались десанты на Курильские острова. Удалось захватить все, включая находящиеся рядом с Иезо (Хоккайдо) Кунашир и Итуруп. Из-за чего, кстати, не получилось высадиться ни на Иезо, ни на Цусиму — просто не хватило сил. Японцы срочно подбросили подкрепления на оба острова. Поэтому десантирование скорее всего закончилось бы неудачей, причем стоившей больших потерь. Поэтому пришлось отложить эти планы до получения подкреплений.
Основной причиной всех неприятностей, как точно понимал Николай, являлась неготовность железной дороги. Байкал по-прежнему разрывал линию снабжения по Великому Сибирскому пути и князь Хилков[13] обещал ввести Кругобайкальскую дорогу лишь через год. Ну и как наступать в таких условиях? Только большой кровью. Армия же на Востоке невелика и большие потери приведут скорее к поражению, чем к победе, потому что подвезти вовремя подкрепления будет сложно. В результате получится вместо небольшой победоносной войны длинная и опасная, выгодная скорее англичанам, чем России.
Так что, подвел итог размышлений Николай, переговоры придется вести. Пока наши победы видны всем…
Понятно, что обсуждения будут трудными. Англичане, приняв роль посредников, не преминут поддержать японские требования. Но другого выхода, получается, пока нет. Три месяца войны показали, что наскоком ничего не решить, можно только получить новую Нарву, а то и войну в Европе в дополнение к азиатской.
Из газет:
«The Times», 23.9.1902 г
«Московскiя вѣдомости». 29.09.1902 г
«Московскiя вѣдомости». 30.09.1902 г.
«Петербургскiя вѣдомости». 01.10.1902 г.
[1]Отрывок из подлинной записи в дневнике Николая II за 1января 1905 г.
[2]Реальный проект Фишера до того, как он сконструировал «Дредноут». Корабль должен был нести 16-254 мм орудий
[3]Фред Т. Джейн — издатель всемирно известного «Справочника по военным флотам Джейна». В. Куниберти — итальянский кораблестроитель, один из авторов идеи «Дредноута»
[4]Карт бланш, франц. — неограниченные полномочия, предоставленные начальством доверенному лицу
[5]Аркадий Францевич Кошко — известный русский сыщик. В1900 г. — начальник сыскного отделения Рижской полиции, в 1905 г. — помощникначальника Сыскной полиции в Санкт-Петербурге. Позднее — начальник Московской сыскной полиции, затем — делопроизводитель 8-го делопроизводства Департамента полиции Российской империи, в эмиграции писатель-мемуарист.
[6]Морганатический брак — брак между лицами неравного положения, при котором супруг (или супруга) более низкого положения не получает в результате этого брака такое же высокое социальное положение
[7]Слова песни из кинофильма «Дни Турбиных», являющейся переделкой старой офицерской песни
[8] «Синими» назывались кирасиры Лейб-гвардии кирасирского Его Высочества Государыни Императрицы Марии Федоровны полка, входившего во 2-ю бригаду 1-й гвардейской кавалерийской дивизии
[9]Конструкция корабля — деревянная с металлическими деталями
[10]Дежа вю, франц. (буквально — уже виденное) — состояние, при котором человек ощущает, что уже был в такой ситуации
[11]Анна Монс, первая любовница Петра, изменила ему с саксонским посланником
[12]Великий князь Николай Константинович был исключен из фамильного списка, объявлен сумасшедшим, лишен всех званий, состояния, права на наследство и отправлен в ссылку в Ташкент. Там он занимался предпринимательством, а также ирригацией Голодной степи. Во время революции, в 1917 г. поддержал Временное правительство. Умер от воспаления легкихв 1918 г.
[13]Министр путей сообщения Российской Империи
За стенами Зимнего Дворца мела метель. В маленькой же комнате рабочего кабинета было тепло, даже жарко. Поэтому «картошка» не мерзла, несмотря на сброшенное под ноги платье. Николай повелительно махнул рукой, женщина, не говоря ни слова, молча развернулась лицом к столу. «Хорошо, что я вспомнил про клуб[1]», — подумал он отстраненно и, слегка подтолкнув «картошку» в спину, принудил ее сделать несколько коротких шажков по направлению к столу. Она поняла все правильно, легла грудью на столешницу и прогнулась в пояснице. Через несколько мгновений раздались характерные звуки, сопровождаемые прерывистым дыханием. Звуки нарастали и к дыханию стали добавляться короткие постанывания. Так продолжалось довольно долго, пока действо не завершилось негромким стоном. Одновременно столь же негромко прозвенел звонок, сообщая, что поступило срочное известие.
Николай коснулся плеча «картошки» и, опять ни говоря не слова, показал ей на запасной выход. Зашуршав собираемой с пола одеждой, женщина, не одеваясь, коротко поклонилась и вышла.
Николай по-военному быстро оделся и нажал на кнопку звонка. В дверь вошел придворный скороход с папкой, из которой он достал бланк телеграммы. Поклонившись, скороход положил бланк на стол и вытянулся, ожидая дальнейших приказов императора.
— Иди. И Прошку позови, скажи, чтобы принес закусить, — забирая телеграмму со стола, приказал Николай. Телеграмма, присланная из Англии министром иностранных дел Остен-Сакеном оказалась длинной и, пока царь ее читал, Прошка успел с помощью лакея выставить на столике в углу комнаты графинчик с водкой, графинчик шустовского и несколько блюд с хлебом, холодцом, бутербродами с икрой и прочими закусками. После чего тихо исчез за дверью.
Дочитав, император встал, с удовольствием потянулся до хруста в суставах, и негромко пробурчал себе под нос.
— Это не мир, это перемирие лет на пять-десять.
Но несмотря на смысл произнесенного, тон был скорее довольный. Так как затевать новую Северную войну в планы Его Величества не входило. Достигнутые же в течение трех месяцев боев результаты, конечно, не совпадали с желаемыми, но намного улучшали позиции России на Дальнем Востоке. Одно признание аннексии Северной Маньчжурии англичанами, а вслед за ними и остальным «Европейским концертом» много стоило. Кроме того — свободный выход в Тихий Океан и денежная контрибуция. Как ни старались англичане помочь своим клиентам, как ни пугали своим флотом — вышло все равно в пользу российскую. Царь подумал, что надо будет наградить Остен-Сакена и остальных причастных, и обязательно не забыть Макарова. Его роль в уступках англичан и японцев на переговорах ничуть не меньше, чем у воевавших адмиралов и генералов. Не зря он показательные маневры Балтийского флота, пригласив военно-морских агентов (атташе), с образцовыми атаками миноносцев и стрельбами главного калибра броненосцев провел. Показал иностранцам, что есть у нас порох в пороховницах и броненосцы на Балтике. А что потом на той же «Победе» опять машины ремонтировали, а на «Бородино» кроме главной артиллерии и не успели ничего установить — это уже иностранным агентам и знать не надобно. И не узнали, как видно по результатам.
Новую же войну японцы обязательно подготовят, но за это время Россия успеет укрепить свои дальневосточные границы, улыбнулся про себя император, вспомнив доклады развернувших бурную деятельность по приему переселенцев Куропаткина и Алексеева. Земельные участки для приезжающих готовились заранее. Для новоселов заготовлялся хлеб, сено, рабочий скот, земледельческие орудия. На новом месте жительства поселенцам бесплатно отпускался лес, и выдавались подъемные в двести рублей. Для строительства крестьянских домов в местах, где были сложности с лесом, приказано было строить кирпичные заводы. В деревнях создавались приходские училища, строились больницы и храмы. Так что в будущее края теперь можно смотреть с надеждой. А значит была надежда если не решить полностью, то сильно смягчить крестьянский вопрос. И заняться следующим…
Дорогу осилит идущий, с оптимизмом подумал Николай — Петр, положив бланк телеграммы на письменный стол.
МИРНЫЙ ДОГОВОР МЕЖДУ РОССИЕЮ И ЯПОНИЕЮ, ЗАКЛЮЧЕННЫЙ В ПОРТСМУТЕ 23 ЯНВАРЯ (5 ФЕВРАЛЯ) 1903 ГОДА
СТАТЬЯ I
Мир и дружба пребудут отныне между Их Величествами Императором всероссийским и Императором Японии, равно как между их Государствами и обоюдными подданными.
СТАТЬЯ II
Российское императорское правительство, признавая, с согласия императорского японского правительства, за Япониею вину за развязывание войны, получает от императорского японского правительства в качестве компенсации издержек и потерь от неспровоцированного нападения японской стороны 620 000 000 рублей, из коих 20 000 000 будет зачтено территорией Курильских островов… Выплаты сей суммы будут проводиться по согласованному графику согласно постановлениям дополнительной I статьи, приложенной к сему договору…
СТАТЬЯ III
Россия и Япония взаимно обязуются:
1) эвакуировать совершенно и одновременно Корею, за исключением территории, на которую распространяется российская аренда порта Мозампо, согласно постановлениям дополнительной II статьи…
2) возвратить в управление Китая все части Южной Маньчжурии, за исключением прав и преференций, указанных в статье VI данного договора.
3) не возводить никаких укреплений и не содержать гарнизонов, за исключением оговоренных в дополнительной III статье, приложенной к сему договору, на островах Кунашир, Итуруп, Шикотан и группе островов Хабомаи, с российской стороны, и на острове Цусима и северной части острова Иезо (Хоккайдо) с японской стороны.
СТАТЬЯ IV
Россия и Япония взаимно обязуются не ставить никаких препятствий общим мерам, которые применяются равно ко всем народам и которые Китай или Корея могли бы принять в видах развития торговли и промышленности.
СТАТЬЯ V
Российское императорское правительство получает, по согласованию с императорским японским правительством, с согласия корейского правительства, аренду порта Мозампо…
СТАТЬЯ VI
Российское императорское правительство заявляет, при благоприятном отношении к сему императорского японского правительства, что Южная Маньчжурия также признается зоной особого влияния России… Условия пребывания на ней русских и китайских поданных будут оговариваться только двусторонними соглашениями между российским и китайским правительством.
Обе высокие договаривающиеся стороны взаимно обязуются достигнуть упоминаемого в приведенном постановлении согласия китайского правительства.
СТАТЬЯ VII
Россия и Япония обязуются строить и эксплоатировать принадлежащие им в Корее железные дороги исключительно в целях коммерческих и промышленных, но никоим образом не в целях стратегических…
СТАТЬЯ VIII
Императорские правительства российское и японское, в видах поощрения и облегчения сношений и торговли, заключат, в скорейшем по возможности времени, отдельную конвенцию, для определения условий обслуживания соединенных железнодорожных линий в Корее…
СТАТЬЯ IX
Японское императорское правительство уступает императорскому российскому правительству в вечное и полнее владение острова Курильские и признает исконные права российские на сии земли…
СТАТЬЯ X
Японским подданным, жителям уступленной России территории, предоставляется право продавать свое недвижимое имущество и удаляться в свою страну…
СТАТЬЯ XI
Россия обязуется войти с Япониею в соглашение в видах предоставления японским подданным прав по рыбной ловле вдоль берегов русских владений в морях Японском и Беринговом. За сии права японское правительство обязуется выплатить российскому правительству 10 000 000 рублей единовременно и по 2 000 000 рублей в январе каждого последующего года… Условлено, что таковое обязательство не затронет прав, уже принадлежащих русским или иностранным подданным в этих краях.
СТАТЬЯ XII
Так как действие договора о торговле и мореплавании между Россиею и Янониею упразднено было войною, императорские правительства российское и японское обязуются принять в основание своих коммерческих сношений, на началах договора, действовавшего перед настоящей войной, систему взаимности на началах наибольшего благоприятствования…
СТАТЬЯ XIII
В возможно скорейший срок по введении в действие настоящего договора, нее военнопленные будут взаимно возвращены…
СТАТЬЯ XIV
Настоящий договор будет ратификован Их Величествами Императором Всероссийским и Императором Японии…
СТАТЬЯ XV
Настоящий договор будет подписан в двух экземплярах на французском и английском языках…
Учинено в Портсмуте (Великобритания) двадцать третьего января (пятого февраля) тысяча девятьсот третьего года…
(М. П.) Подписал: Ито
(М. П.) Подписал: Остен-Сакен
(М. П.) Подписал: Такахира
(М. П.) Подписал: Розен
Из газет:
«The Times», 12.02.1903 г.[2]
Из книг:
Того Кититаро. «Ветер, стряхнувший росу». 1907 г.[3]
[1]Организованный великим князем Сергеем Михайловичем и его сослуживцами «картофельный клуб». «Картофелиной» называли нетребовательную женщину, согласную на несколько интимных свиданий
[2]На основе подлинных сообщений от 1905 года
[3]Название и автор, год издания — подлинные, относятся кпервой японской книге о русско-японской войне, текст — реальный отзыв о подвиге «Варяга» и «Корейца» из книги из книги Тояма Сабуро «Исследование истории русско-японской войны на море» 1985 г. заменены названия крейсера, чин и имя командира