2 сентября, в воскресенье, на улицах Таращанска, районного центра в степной части Катаганского края, было много народа. День выдался солнечный, не по-осеннему теплый. Легкий ветерок шевелил листья кленов, ив и пирамидальных тополей. Население тяготело преимущественно к рынку, прилавки которого ломились от осеннего обилия фруктов и овощей, к недавно открытому универмагу — трехэтажному бетонно-стеклянному кубу с красочными витринами — и к Дому культуры, где шел новый фильм.

В половине одиннадцатого к городу со стороны далеких, едва видных на горизонте гор приблизилось, постепенно оседая с ясного неба, нечто, похожее на округлую тучку в серо-синими краями и темной сердцевиной. Впоследствии нашлись очевидцы, утверждавшие, что им показалось странным, что «тучка», во-первых, шла не по ветру и, во-вторых, будто не освещалась солнцем: у облаков обращенный к солнцу край всегда светел, — а у нее такого не было. Действительно ли эти люди обратили внимание на такие странности или сообразили потом, под действием событий, — кто знает. Взгляды большинства жителей были прикованы к земным предметам, в небеса никто особенно не засматривался. Идет себе тучка — и пусть.

Через четверть часа эта «тучка», двигавшаяся неровно, произвольными скачками, оказалась примерно над центром Таращанска и стала спускаться, увеличиваясь в размерах неправдоподобно быстро. «Будто зонт раскрывался», — скажет потом один очевидец. Напористо подул ветер. Он крепчал и (это заметили многие) гнал пыль, мусор, склонял верхушки деревьев на всех улицах в сторону «тучи». А вблизи рыночной площади, где она нависла густой тьмой, ветер превращался в вихревой восходящий поток небывалой силы: он не только закрутил в смерч пыль и бумажки, но срывал у людей кепки, шляпы, заворачивал полы плащей и пиджаков.

Странности этим не ограничились. Солнце, которому предстояло еще подниматься в небе, начало круто снижаться к горизонту, сплющилось, изменилось в цвете: верхний край его сделался бело-голубым, нижний желто-оранжевым — желтизна будто стекала по солнечному диску. «Тучка», осев, превратилась во внушительное сгущение темноты; оно распространялось — и будто выдавливало в стороны синее небо со сплюснутым, странно близким к земле солнцем. Лица людей — теперь все смотрели вверх — были зловеще освещены алым с желтым, как на пожаре.

Ветер около «тучи» усилился до воющего урагана. Он, будто спички, ломал пирамидальные тополя, выворачивал с корнями яблони в садах, ивы, акации, клены, валил дощатые заборы, киоски, срывал с крыш гремящие листы железа, мгновенно разметал товар на прилавках и раскладках рынка. Все это вместе с мусором и пылью втягивал в черное ядро «тучи»: немыслимый смерч предметов и обломков.

Народ в страхе заметался.

Ураган длился считанные минуты, затем стих. Наступившая после его воя и грохота первых разрушений тишина казалась особенно глубокой. Оседала пыль. Ночь заполнила небо. И вдруг все, кто находился у центральной части города, почувствовали, что земля под их ногами кренится, будто выпирает горбом. Некоторые, выдержавшие удар урагана, тополя рухнули, вывернулись с корнями. На глазах у всех беззвучно разломилось от черепичной крыши до фундамента двухэтажное здание райисполкома (пустое, к счастью, в выходной день) на дальнем краю площади. Все со стенаниями кинулись кто куда — спасаться.

Самым ужасным было спокойное безмолвие происходящего. Неторопливо округлой волной выпирала твердь под ногами, опрокидывая сначала сараи, киоски, автомобили — что полегче; потом валились деревья; разрывались, начиная сверху, от крыш, здания; улицы и дворы разверзались щелями и оврагами — местами до десятка метров глубиной… И все это не сопровождали ни сотрясения почвы, ни вспышки молний с ударами грома. Только слабый шум осыпающейся штукатурки и комьев земли, стук падающих кирпичей. Поднималась и оседала пыль. Впечатление было такое, будто кто-то незримый и сильный рвал на куски объемные декорации, изображающие город.

Свидетельства очевидцев, достаточно согласованные до момента опускания «тучи» на город, далее содержали разительные противоречия, зависящие от того, где данный очевидец находился: в центре или ближе к окраинам и даже в какой именно стороне. Отчасти это можно понять: людям было не до беспристрастных наблюдений, надо было спасаться, спасать близких, а по возможности и имущество, домашнюю живность. Но некоторые несоответствия оправдать только этим было невозможно.

Начать с того, что, по уверениям тех, кто находился, в разрушенном центре города долго (некоторые оказались завалены в комнатах нижних этажей разрушившихся зданий, были и такие, чьи дома отделили со всех сторон глубокие расселины — не выйдешь), время происшествия — и их невольного заточения — составило от 18 часов до двух суток; у всех по-разному. На самом деле все окончилось в тот же день, 2 октября: «туча», «чернота», «это самое», «эта зараза» — по-всякому именовали свалившуюся с неба напасть, некоторые очень даже крепко, — ушла ввысь и удалилась от города перед заходом солнца, то есть никак не позже, чем через восемь часов. Внутренние очевидцы соглашались, что да, до захода, многие из них видели это солнце — хоть и где-то внизу; но по их часам и по иным признакам: по нарастанию и утолению голода, по естественным отправлениям и надобностям, по усталости — выходило куда больше восьми часов.

Не совпадало и другое. Например, по впечатлениям находившихся в «эпицентре» (термин, утвердившийся позднее: так стали называть место касания Шара с планетой), земля именно здесь выперла бугром, а остальная окрестность оказалась внизу. Надо заметить, что Таращанск — город без холмов и впадин, выстроен на ровной площадке. Жители же, оказавшиеся на периферии зоны разрушений, утверждали, что нет, это у них земля выпятилась горбом, а все остальное ушло вниз; при этом каждый отстаивал свое место… А по уверениям тех, кто оказался совсем в сторонке, на расстоянии более километра от эпицентра, все под «тучей» как было, так и осталось ровно, плоско, нигде земля не выпячивалась. Только очертания зданий и деревьев, говорили они, изменились как-то… ну, будто их приплюснуло или они оказались за уменьшительным стеклом, — и колыхались, кривлялись, «вроде как в мультфильме».

Всякие бывали моменты… Когда в Доме культуры среди сеанса — как водится, на самом интересном месте — разверзлись крыша и потолок над переполненным кинозалом, то понеслись вопли в адрес киномеханика: «Сапожник!», «Выключи свет!», «На мыло!» — и свист. А через секунды все давились возле искореженных дверей, высаживали рамы из окон, чтобы скорее покинуть зал; многие выбрались через широкие трещины в стенах.

Помимо Дома культуры, райисполкома и универмага (он срезался по диагонали от третьего этажа к первому, верхняя часть сместилась на несколько метров) сильно пострадали две стандартные жилые пятиэтажки на Гоголевской и пятиглавая церковь Сретенья, памятник старины: каждая позолоченная луковка, кроме центральной, откололась и упала. Несколько одноэтажных домов под железными крышами (деталь, которой придали значение потом) полностью уцелели в том месте, где «туча» рвала и крушила все; они только оказались окруженными глубокими, подходившими под фундамент трещинами. Два таких дома при последующих «ёрзаньях» (тоже новый термин) Шара съехали в эти овражные трещины, оказались там завалены.

Вне города — в краевом центре, в соседних станицах и селах — о случившемся узнали с опозданием. Телефонная связь с Таращанском прекратилась сразу: телеграфные столбы в зоне эпицентра все стали врастопырку, провода между ними натянулись и лопнули с печальным звоном. Сведения можно было передать только по райкомовской рации, оказавшейся в разрушенном здании; другие радиопередатчики были и вовсе за городом — один на аэродроме полевой авиации, батарейная радиостанция «Урожай» в правлении пригородного колхоза. И до того, и до другого места километры — пока примчались первые очевидцы, пока растолковали, что к чему… понять их было непросто. С аэродрома передали о землетрясении, из правления — об обрушившемся на Таращанск мощном тайфуне.

В Катагани справились у метеорологов насчет землетрясений и бурь, подтверждения не получили. В Таращанске тем временем нарушилась линия электропередачи, аэродромная рация замолкла. Пока по маломощному «Урожаю» выяснили картину бедствия — прошли часы. Потом поднимали тревогу, загружали вертолеты и вездеходы необходимым… Трудность была и в том, что никто не мог внятно сказать, от каких бед надо выручать людей.

К трем часам пополудни примчались на машинах и верхом добровольцы из соседних селений. Примчались — и остановились в смущении перед расселинами, отделившими центр города от окраин. За ними была бурая тьма, облака пыли над развалинами, среди которых метались обезумевшие фигурки людей.

Часом позже прибыли два тяжелых вертолета со спасательным снаряжением, медикаментами, врачами. Военлеты, люди нетрусливого десятка, повели машины в «тучу», чтобы приземлиться в районе бедствия. И… влетев в нее на высоте примерно двести метров, они неожиданно для себя оказались далеко и от центра города, и вообще от города, утратили ориентировку, стали блуждать: кончили тем, что приземлились с пустыми баками на другой окраине Таращанска.

Еще хуже получилось с летчиком Михеевым, который на свой страх и риск решил пролететь над Таращанском на единственном Ан-2, не занятом в этот день полевыми работами, — поглядеть, что делается. Как только он вошел в Шар, оборвалась его связь с аэродромом (кстати, так было и с вертолетами), самолет, по свидетельствам очевидцев, набрал невозможную для тихоходной двукрылки «реактивную» скорость, уменьшился, удаляясь неизвестно куда, исчез из виду… но вскоре показался на другом краю «тучи», круто снижаясь. Самолет не смог выйти из пике, врезался в травяное поле стадиона, разбился и сгорел. Летчик погиб.

В половине седьмого вечера, преодолев двухсоткилометровое расстояние от Катагани, прибыла на вездеходах саперная рота. Солдаты принялись наводить мостки через овражные трещины, выводить людей, откапывать заваленные входы зданий.

А еще час спустя поднялся ветер, который теперь дул во все стороны от «тучи». Сгусток тьмы, нависший над Таращанском, сдвинулся чуть к югу, разрушив несколько домов в той стороне и плотину между рыборазводными прудами. Затем эта пыльная тьма стала подниматься, одновременно смещаясь еще более к югу. Снова — только в обратном направлении — ревел и бушевал ураган, пригибая к земле последние деревья в садах и на улицах, начисто обдирая с них листья, раздувая прочь весь ранее засосанный в Шар мусор. Через несколько минут он стих. Посветлело. Беззвучно захоронив все, что туда попало, «туча» ушла в вышину — только пророкотало в ней что-то.

Земля выровнялась, небо очистилось. Багряное закатное солнце висело над горизонтом в оседающей пыли, освещало развалины, разметанные заборы и прилавки, вывернутые с корнями или сломанные деревья, здания с растрескавшимися стенами и сорванными крышами, грязные, осунувшиеся лица людей. По изуродованным улицам журчали ручьи прорвавшей из прудов воды. Где-то в вышине плыло в южную сторону округлое сизое пятнышко. Тучка. Шарик.

В последующие дни хватило работы и жителям, и саперам, и доброхотам из соседних станиц: разбирать развалины, откапывать пострадавших, осушать подвалы и нижние этажи залитых зданий, восстанавливать линии электропередачи и связи, водопровод, канализацию, плотину… Город недосчитался 16 жителей. Одиннадцать трупов нашли, об остальных пяти было сообщено, что они «пропали без вести» — и лучше было не задумываться над тем, как они пропали.

Для выяснения причин катастрофы хорошо было бы на время исследования сохранить все как есть. Об этом, понятно, речи быть не могло: город должен жить. Поэтому работа прибывшей в Таращанск комиссии, — сначала из местных ученых, затем присоединились столичные, — протекала среди восстановительной суеты.

К упомянутым выше разногласиям относительно течения времени сразу прибавились и разногласия о размерах Шара (так стали называть феномен) и его частей. Все очевидцы сходились на том, что издали это выглядело невинно: сгусток небесной синевы с фиолетовым пятном внутри. Внешние наблюдатели оценивали размеры сгустка сотнями метров; так, в частности, выходило по сопоставлению с объектами в городе, между которыми он находился. Зона самых сильных разрушений и растрескиваний грунта имела форму овала размером около 400 метров с запада на восток и 600 метров с севера на юг — в направлении, по которому Шар сместился к вечеру. Овал окружало километровой ширины кольцо из радиально поваленных деревьев и заборов, сорванных крыш: место, где поработали возникшие при опускании и подъеме феномена странные ураганы. Разнобой был в том, что поперечник наиболее темной области в Шаре внешние наблюдатели определяли кто в сто, кто, самое большее, в двести метров; находившиеся в эпицентре против этого единодушно возражали. Для них эта область имела размеры километров, даже многих километров; она закрыла небо и распространилась над городом во все стороны.

Заблудившиеся в Шаре вертолетчики держались еще более дикого взгляда: там сотни километров расстояний, если не тысячи. Ведь где-то же вылетали они весь запас горючего!

Путанность выводов комиссии в сопоставлении с впечатляющей картиной катастрофы отрицательно повлияли на гласность этого события. «Нет, — устало жмуря набрякшие веки, молвил секретарь крайкома Виктор Пантелеймонович Страшнов, когда редактор „Катаганской правды“ принес ему на утверждение материал о Таращанске. — Как-то это слишком все… — он поискал слово, — апокалиптично. Не следует будоражить население. Дадим пищу суеверным толкам».

Редактор настаивал, мотивируя, что толки и слухи все равно пойдут, замалчивание внесет в умы еще большее смятение. Страшнов покачал головой, предложил подождать, пока еще что-то выяснится о Шаре.

Редактор был прав. Вернувшиеся в свои институты участники комиссии рассказали все на семинарах и в частных беседах, тем вызвав у многих шок и недоверие действительности. Таращане тоже отнюдь не приняли обет молчания; все, что они писали и телефонировали родичам и знакомым, шло далее в многократных пересказах с искажениями и дополнениями. Поэтому наряду с достаточно верным изложением событий в плодившихся слухах фигурировала и дичь: «Таращанск провалился», «инопланетяне хотели сесть», «испытательная ракета не туда залетела», «под Таращанском заработал природный реактор» и т. п.

Шар между тем исчез из поля зрения, уплыл в атмосферу. Однако то, что значительная часть населения Катаганского края была настороже и чаще обычного с опаской посматривала в небо, помогло засечь его снова.

Обнаружили Шар на юго-западе края, в предгорье Тебердинского хребта. Почему он обосновался там, на выходе в степь Овечьего ущелья, где берет начало Коломак, бурный приток реки Катагани, вначале никто не понял. Знали лишь, что это место издавна является своего рода «кухней погоды» для края и прилегающих областей; отсюда на степные районы шли дожди, грозы, дули сильные ветры. Обнаружили там феномен не ученые, не метеорологи, даже не летчики — пастухи овцеводческого совхоза имени Курта Зандерлинга. Правда, это были и не отрешенные библейские пастыри с бородами и посохами, а вполне современные парни-ингуши с мотоциклами, нейлоновыми юртами и транзисторными приемниками; они, безусловно, были в курсе таращанских событий и того, что было до них, а возможно, и того, что будет после.

…Роман наш, как, вероятно, заметил читатель, насыщен фактическим материалом. Настолько, что это ограничивает возможности автора выписывать все с художественными подробностями. А так бы хотелось живописать в духе соцреализма:

как ясным утром пастухи освежевывают некондиционного барашка для плова на завтрак;

и как старший и славнейший среди них Мамед Керим Кербабаев, орденоносец и многоженец, смотрит, отирая нож от нежной молодой крови, на восток, а затем, встревожась, указывает другим;

как чистый диск восходящего солнца странно искажается слева;

как в него вминается пятно с непрозрачным ядром; оно растет, одевается кольцевой радугой, — и все вокруг: сизый от росы луг, стадо серых и черных овец, юрты, сами пастухи — окрашивается радужными тонами;

как пятно вырастает в размерах, заслоняя солнце, а оно сначала обволакивает темную сердцевину Шара слепящим кругом, затем будто отпрыгивает в сторону;

как Шар снижается и заполняет глубины ущелья: искажаются скалистые уступы справа и слева, внезапный ветер клонит молодые дубки и буки на них в сторону ядра; некоторые ломаются, выворачиваются с корнем; с грохотом валятся камни;

как овцы перестают жевать траву, поднимают головы, а вожак стада — баран с витыми рогами и колокольчиком…

Но от такого способа повествование разрастается явно за пределы возможностей автора — и не столько по написанию, сколько по изданию романа. Поэтому вернемся к лаконичному стилю.

Похоже было, что Шар облюбовал Овечье ущелье на постоянное жительство: он исчезал к ночи и возвращался сюда на следующее утро. После второго его визита пастухи по рации сообщили в совхоз, после третьего (это было 11 октября) директор позвонил в Катагань — и три часа спустя к Овечьему ущелью подлетел вертолет. На борту его были секретарь крайкома Страшнов и двое участников Таращанской комиссии: профессор Трещинноватов и руководитель лаборатории атмосферного электричества в Институте электростатики А. И. Корнев — тот, что остался при особом мнении.

— …Так ведь ничего иного не остается, Виктор Пантелеймонович! Ладно, пока Шар осел в Овечьем ущелье — но ведь это пока, до первой электрической заварушки в атмосфере. Она его из тебердинской ловушки вызволит — и па-ашел он гулять, как савраска без узды. Ну, как он тем же манером, что 2 октября Таращанск, навестит Катагань? Или другие крупные города: Саратов, Новгород, Москву? В Таращанске больше всего досталось высоким домам, от трех до пяти этажей, выше там не было. А каково придется девяти— и шестнадцатиэтажным?

— Ну, вы меня не пугайте, — сказал Страшнов.

— Я и не пугаю, только говорю, что решать и делать что-то надо сейчас, не теряя дней.

Уже полчаса Корнев обрабатывал Страшнова. Тот велел никого к себе не пускать.

Из Овечьего ущелья Александр Иванович вернулся до отказа заряженный идеями, проектами по овладению Шаром, его изучению и эксплуатации. Сейчас он не представлял себе дальнейшей жизни без Шара, без исполнения связанных с ним замыслов и мечтаний. Он нашел, наконец, дело своей жизни и был готов на все ради овладения им.

Виктор же Пантелеймонович, напротив, чувствовал себя неуютно, чаще обыкновенного помаргивал набрякшими веками. Не любил он дел высшей категории ответственности, тех, от ошибки в которых легко загреметь. А здесь, похоже, назревала именно высшая. Слова Корнева о возможности новых катастроф произвели на него впечатление.

— А как получаются эти разрывы домов и грунта, разобрались?

— От избытка внутри Шара физического пространства они и получаются. Что есть разрыв плотного тела? Такое его изменение, когда между плотно примыкавшими ранее друг к другу частями оказывается пустое пространство. В обычных условиях для этого прилагают силу. А Шар может и без нее: избыток физического пространства вклинивается в слабые места — и разделяет.

— А эти… радиальные ураганы, толчки воздуха — отчего?

— От того же избытка пространства в Шаре, Виктор Пантелеймонович. Физический объем Шара в сотни, если не более, раз больше видимого — и воздуха он засосал в себя соответственно. Но пространству безразлично, что в нем есть: дома, облака, воздух… Оно первично и безынерционно, поэтому мы и называем его свободным, — Александр Иванович объяснял это секретарю, блестя глазами: ему доставляло удовольствие еще раз вникнуть в дело, растолковывая его другому. — Теперь представьте, что электрические поля атмосферы сместили Шар… ну, для простоты — на свой размер. Оболочки, отделяющей его от обычного пространства, нет, и избыток воздуха он с собой не унес. Это количество воздуха оказалось вдруг в физическом объеме, в сотни, а может, и в тысячи раз меньшем, — иначе сказать, при давлении во столько же раз большем атмосферного. Вот вам и ураган, толчок, ударная волна… Правда, такое, чтобы Шар скакнул сразу на свой размер (все-таки четыре сотни метров!), практически невозможно, иначе бы мы тогда живыми из Овечьего ущелья не ушли. Он перемещается помалу. При этом позади его оказывается избыток воздуха, повышенное давление, а впереди — недостаток, разрежение. Вот и перекачка.

Корнев посмотрел на секретаря, почуял, что тот то ли еще не понял, то ли не слишком верит, добавил:

— Ну, если совсем упростить, то внешняя поверхность Шара, которая нам кажется наибольшей, на самом деле в соотношении с его внутренними пространствами — вроде дырочки. Как в насосе. Вот и… Хорошо, что еще умеренно засасывает — мог бы в принципе и всю атмосферу Земли. Дыши тогда, чем хочешь!..

— М-да… — «Все-таки пугает, давит на психику». Тем не менее Страшнов вспомнил, как много лет назад присутствовал на испытании мегатонной водородной бомбы и чувства, которые тогда испытал: он от души надеялся, что это уже предел, страшнее не бывает. «Вот напасть!» — А насчет ускоренного времени — тоже подтверждается?

— Еще как! — оживленно поднял брови Корнев. — Я замерил двойное ускорение, в Таращанске было тройное. Это большие перспективы открывает, Виктор Пантелеймонович: ускорение производства, испытаний, исследований…

— О перспективах потом, — поднял руку секретарь. — Не до жиру… — Он снова сильно прижмурил веки, задумался. Поднял плечи. — Но я все же в толк не возьму: снаружи меньше, внутри больше — и пространства, и времени! Есть этому внятное объяснение?

— «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам», — лихо продекламировал Корнев. (Страшнов поморщился: эк он — дистанции не чувствует. «Друг Горацио…» Но парень привлекал своей увлеченностью.) — К счастью, кое-кому уже снилось. Вот, — он извлек из кожаной папки брошюру с синим репринтным текстом. — «К теории материи-действия. Обобщение на случай переменной величины кванта h». Автор — В. В. Пец, доктор физико-математических наук, профессор Саратовского университета. Издано в прошлом году…

Александр Иванович понимал, что в крайком надо идти во всеоружии. Поэтому накануне он перелопатил в институтской библиотеке гору реферативных журналов, экспресс-информации, аннотированных указателей. Увы, близкой к теме оказалась только эта невзрачная брошюра неизвестного, явно малоавторитетного автора. Строго говоря, Корнев не был уверен, что и в ней речь идет о теории того явления, практические дела которого он наблюдал в Таращанске и в ущелье: в брошюре трактовались возможные свойства пространства и времени вообще, в галактических далях. Но то, что он прочел и уяснил, не противоречило виденному им, а стало быть, могло служить подспорьем.

— «На правах рукописи», — прочел секретарь гриф на обложке. — Даже не считается научным трудом, что же так убого? — Он надел очки, принялся листать.

— А это потому, что теория — из тех «сумасшедших», к которым физики призывают, а когда они появляются, то сами от них и шарахаются.

— И в чем она, эта сумасшедшая идея? Вкратце.

— Вкратце — в том, что надо различать геометрическое и физическое пространство. Геометрическое — это некая однородная пустота без свойств, «вместилище богово» по Ньютону, вместилище материи по-нынешнему. А материальное пространство-время суть сама материя: физический вакуум и тела с полями в нем. Элементом материи является квант действия h. Мы отождествляем материальное, единственно реальное для нас пространство с идеальным геометрическим только потому, что в нашем мире материальное пространство однородно. Недаром h именуют «постоянной Планка»… — Корнев заметил, как у Виктора Пантелеймоновича от напряженного внимания посоловели глаза, подумал: «Ну и пусть». — Вот профессор Пец и разграничивает: геометрические представления годны только для внешних измерений чего-то, а то, что делается внутри объема, физично и зависит от величины кванта h в нем. Если внутри кванты мельчают, то и реального пространства здесь больше, чем по внешним геометрическим меркам, и время течет быстрее. Короче говоря, если следовать теории Пеца, то Шар есть объем с уменьшенными квантами действия. Самое интересное, что и по этой теории выходит, что такие объемы электрически заряжены.

— Да, мудрено… — Страшнов снял очки, помассировал пальцами веки. — Он ссылается в подкрепление своей версии на какие-то авторитеты, наши или зарубежные?

— А как же! — Корнев показал последнюю страницу брошюры. — Вот перечень литературы, здесь и Эйнштейн, и Бор, Гейзенберг, Дирак… все корифеи.

«Ну и проворный же малый! — умилился в душе Виктор Пантелеймонович: до крайкома он немало лет преподавал в вузах экономику промышленности и, конечно, знал, что упоминаемые в библиографии источники далеко не всегда подкрепляют позицию автора, обычно касаются частностей, а иные и противоречат. — А может, так с нами, рутинерами, и надо?… Но дело не в том. С Шаром необходимо решать, раз уж он получился в моем ведении. Беды от него в самом деле могут быть еще худшие. Тогда… этот же Корнев первый заявит, что сигнализировал, вносил предложения, а им пренебрегли. А энергии у парня на троих, даже завидно».

— Хорошо, — секретарь отодвинул брошюру, посуровел, в упор взглянул на Александра Ивановича. — Что вы предлагаете? Только по-серьезному, пожалуйста, без забивания баков.

«Эге! — Корнев понял намек, струхнул. — Перебрал. Меня могут не принять всерьез».

Он раскрыл папку, стал старательно излагать свой проект овладения Шаром — даже, пожалуй, излишне старательно. Поскольку Шар суть заряженное пространство, не обладающее заметной массой, то управлять им можно, перераспределяя надлежащим образом атмосферные и литосферные поля. А их можно перераспределять надлежащим расположением проводников. Простейший пример — громоотвод, который увеличивает напряженность поля вблизи острия и тем обеспечивает здесь электрический пробой в атмосфере во время грозы…

— Это понятно, — сухо сказал Страшнов.

«Да, действительно, зачем я про громоотвод? Нервничаю. — Перебрал со ссылками на корифеев, черт! Теперь он не так настроен…» Как человек, всей душой прикипевший к замыслу, Корнев не мог простить себе даже малой оплошности и в ослеплении азарта боялся, что эта мелочь все разрушит. Хотя, конечно же, она не могла разрушить грозные обстоятельства, которые свели в кабинете его и Страшнова и которые требовали действий. Да и секретарь был достаточно умен и опытен, чтобы понимать, что дела делают не с умозрительно идеальными людьми, а с теми, какие есть и — могут.

— Есть основания полагать, что деформирующие свойства Шара связаны с электрическими, — продолжал Корнев. — Еще в Таращанске заметили, что Шар щадил покрытые железом дома, не раздробил купола Церкви. Значит, он отступает перед проводящими экранами. То есть если мы удержим заряд Шара, то удержим и Шар… А сделать это можно так, — он пододвинул к Страшнову листок с вычерченной схемой. — Над Шаром днем, когда он стоит в Овечьем ущелье, надо навесить проволочную сеть, чтобы она его накрыла, как шапка. Сеть экранирует Шар от атмосферных полей. Теперь они его с места не сдвинут.

— Ага… — Секретарь посмотрел рисунок. Идея была простая. — А как навесить сеть? Вертолетами?

— Лучше аэростатами. Аэростаты заграждения есть у военных, в ПВО. Нужны еще стальные канаты, лебедки, блоки, тягачи… А лучше бы танки повышенной проходимости. Металлическую сеть обеспечат кабельный завод и сварщики. Да, вот записка к проекту. — Александр Иванович передал Страшнову стопку листков. — Там и расчеты, и количества, и затраты. В трое суток можно управиться, если не тянуть.

«Расчет экранной сети. Схема изготовления». «Материалы, оборудование, рабочая сила»… Виктор Пантелеймонович снова вооружился очками, листал записку, прикидывал, размышлял. «Полтора миллиона метров стальной проволоки сечением 1,5 мм, ого!.. А вес всего 23 тонны — ну, это немного, кабельный завод даст. Ой-ой, четыреста электросварщиков со всем обеспечением! Две двенадцатичасовые смены… Верно, все надо сделать аврально. — Он поймал себя на том, что мыслит уже конструктивно. — А что? Здесь и вправду не так много дела, можно даже не согласовываться с Москвой. Да и как все объяснить с теоретическими тонкостями? Там ведь тоже тугодумов хватает. Нет, здесь проще сделать, чем согласовать. Дивизия ПВО в крае есть, танки тоже. Верно, надо максимально загрузить военных — их благородный долг, так сказать. На кабельном поднять парторганизацию, комсомольцев. Сварщиков добудем в стройуправлениях… Молодец парень, хорошо придумал. Нахал, правда, любит попылить — ну, да это от той же изобретательской неуемности. Что есть наши недостатки, как не продолжение наших достоинств?»

Корнев точно почувствовал момент, когда секретарь склонился в пользу проекта, и заговорил, едва тот поднял от листов голову:

— Это, Виктор Пантелеймонович, так сказать, проект-минимум: поставить Шар на приколе в Овечьем ущелье, чтобы не опасаться его художеств. Но давайте глядеть на дело прямо: ведь его же придется исследовать и осваивать, это неизбежно. Если делать это в Овечьем, надо дорогу туда вести, линию электропередачи, может, и газопровод… — Он загибал пальцы на руке. — Здания там строить, людей поселять, специалистов. Все это сумасшедшие деньги и долгое время. Между тем возможен проект-оптимум, который позволит нам переместить Шар, куда захотим. Он потребует ровно вдвое больше средств и сил, чем первый. Изложить?

Страшнов, помаргивая веками, смотрел на инженера со скрытым любованием: ну активность, ну напор!

— Изложите.

— Все просто: нужно изготовить две сети. Перемещая верхнюю, можно вести Шар. Вот и надо вкатить его на вторую, поднять ее, связать с верхней. Шар окажется, как между ладонями, можно вести его во взвешенном состоянии. Притарабаним к городу и здесь будем с ним работать… Вот, пожалуйста! — И Корнев протянул еще рисунок: схему пленения Шара в две сети.

Секретарь рассмотрел листок, потом — впервые за беседу — улыбнулся автору проектов:

— И вы за неполных трое суток исследовали там, в ущелье, и идею продумали, и проект рассчитали… все сам?!

— Нет, почему же, проекты считала моя лаборатория. Так на какой из них будем ориентироваться: на минимум или на оптимум?

— На минимум, — твердо сказал Страшнов. Полюбовался разочарованием на лице собеседника, потом добавил:

— С последующим развитием его в случае успеха в проект-оптимум.

Час спустя было собрано бюро крайкома; членами его состояли и директор «Катаганькабеля», и генерал-майор Мягких, командир дивизии ПВО.

Виктор Пантелеймонович ознакомил бюро с обстоятельствами, с проектом Корнева. Бюро приняло решение. Сразу после него Александр Иванович вместе с военными вылетел на вертолете к ущелью — для рекогносцировки. Страшнов в городе изыскивал средства, поднимал общественность.

На следующее утро снова раскатывали по степи катушки стальной проволоки, сваривали по той же схеме вторую сеть. Теперь работали хоть и без недавней горячки, но все равно споро: людей сняли с заводов и строек Катагани, держать лишнее время их было ни к чему. Окончившие свое задание тотчас уезжали автобусами.

Нижнюю сеть изготовили за двое суток. Наполнили аргоно-водородной смесью новую партию аэростатов. Водители заняли места в застоявшихся в ущелье танках. Корнев и Ненашев поднялись в вертолет. По их радиоприказам механики лебедок перетянули канаты так, что шатер-экран накренился в сторону гор, тем слегка выталкивая Шар вперед. Танки осторожно тронулись. Шар пополз по ручью из лощины в степь. Александр Иванович, видя это, пережил еще более сильные чувства, чем два дня назад: то было обуздание Шара — теперь оно переходило во владычество над ним.

По мере того, как Шар набирал скорость до установленных пяти километров в час, в верхней части его нарастало гудение; оно повышало тон и громкость, пока не перешло в могучий музыкально-сиренный вой. Это «запела» сеть в урагане вихревой перекачки: невинный звук, который издают под ветром телефонные провода, только помноженный на число проволок в сети. Из-за него общаться вблизи движущегося Шара оказалось возможным только посредством микрофона и наушников или прямого крика в ухо.

На первом километре движения обнаружилось и более серьезное осложнение: ураган перекачки засасывал воздух перед Шаром до высоты в тысячу метров и выдувал его шквалом позади. От этого несущие аэростаты раскачивались, плясали, дергали канаты, и сеть-система грозила потерять устойчивость. Пришлось остановиться и нарастить канаты так, что они унесли баллоны на полуторакилометровую высоту; там они выглядели серо-голубыми продолговатыми мячами для игры в регби и не имели, казалось, отношения ни к темной махине Шара, ни к танкам — ни к чему земному.

Так с воем, разбойным свистом, треском моторов вывели Шар в степь, накатили на нижнюю сеть. Поддели ее лепестки на тросы второй партии аэростатов, запустили их в компанию к первым. Края обоих сетей схватили металлическими связками, закрепили. Перетянули по-иному километровые треугольники канатов — Шар поднялся над степью, застыл, искривляя контуры гор и облаков за собой.

— Ф-фу!.. — Майор Ненашев выпрыгнул из приземлившегося вертолета, снял фуражку, отер пот с бледной, контрастировавшей с загорелым лицом лысины, улыбнулся подошедшему Корневу. — Ну, Александр Иванович, спеленали мы его, как лилипуты Гулливера. Что теперь?

— Теперь? Начать и кончить.

Если это и было преувеличением трудностей, которые ожидали их на пути к Катагани, то не слишком большим. По прямой до города двести с небольшим километров; однако Шар вместе с танками и зоной опасных ветров захватывал в движении полосу двухкилометровой ширины. Поскольку в нее не должны попасть ни населенные пункты, ни хозяйственные сооружения, ни линии электропередач, то на прямой путь рассчитывать не приходилось. Прикинув по карте, самый короткий маршрут едва уложили в пятьсот пятьдесят километров; от краевого центра их отделяли, стало быть, многие дни и ночи умеренного, не быстрее 10 км/час на ровных участках, и осторожного, со многими остановками, движения.

…Наверное, участникам этой уникальной операции больше всего запомнилось звучание перемещаемого пространственного феномена: оно сопровождало их дни и ночи. Рев танковых двигателей и треск вертолетов в сравнении с ним казались игрушечными — как и они сами на фоне Шара. Когда скорость движения приближалась к девяти километрам в час, вой сети становился вибрирующим — видно, отдельные участки ее начинали дрожать от напряжения; от этого звука делалось муторно на душе. Каждый рывок танков в пересеченной местности добавлял что-то новое в дьявольское пение Шара: то гогот внутреннего эха, то резонансное, с тембрами электромузыкальных инструментов улюлюканье… Корнев на остановках объяснял военным, что они транспортируют всего лишь пустоту с особыми свойствами. Те воспринимали это с вежливым недоверием: чтобы пустота — и выделывала такое!..

Впереди на «газике» ехал офицер связи: оповещать, объяснять, прослеживать, чтобы согнали в сторону скотину, птицу, убрали с полей инвентарь. Убрать могли далеко не всё; стога соломы, которых много оказывалось на пути, ревущий вихрь Шара втягивал, размазывая так, что сам становился на минуту желтым и пыльным, а затем выдувал из себя солому под самые облака.

Часто оказывалось, что прибывшему на хутор или в станицу офицеру уже некого оповещать и некому объяснять, — объяснил-оповестил все своим видом сам Шар. Издали не были заметны ни танки по бокам, ни аэростаты вверху, ни канаты — катится по степи жутко воющая полукилометровая шаровая тьма…

Невысокий плотный мужчина в темном пальто с поднятым каракулевым воротником, в пегой пыжиковой шапке неспешно шагал через заснеженное, изрытое ямами поле. Позади остались девятиэтажные корпуса жилмассива, слева виднелись дощатые заборы и одноэтажные дома среди голых деревьев, справа дымящейся серо-стальной лентой вилась в сторону города река Катагань. На этом берегу ее, на разбитом обледенелом шоссе ревели самосвалы и грузовики.

Ему тоже следовало бы добираться по шоссе, так объяснили: шагайте, пока не упретесь в проходную. Но там было шумно, противно: под ноги смотри, от машин уворачивайся — и оглядеться некогда. Валерьяну же Вениаминовичу на первый раз хотелось именно осмотреться внимательно и не торопясь; впоследствии, он это понимал, такая возможность появится не скоро.

Поэтому он как слез с автобуса, так и повернул прямо в поле. Заблудиться он не мог, ориентир был перед глазами: шесть пар цеплявшихся за тучи голубых аэростатов по краям да четыре, еще выше их, в центре, держали незримый издали проволочный шатер. Сам Шар на фоне серого зимнего неба был виден смутно — только темнело его ядро и темная щетина далекой лесополосы за ним была в этом месте как бы вмята. Сначала Пец шел по нетронутому снегу — благо неглубокому, в ботинки не набивался; затем набрел на тропинку среди ям. Впереди по правую сторону нервно фырчал канавокопатель, дальше рабочие с помощью автокрана выкладывали в нитку трубы. «А работы-то развернулись», — с некоторой ревностью отметил он.

…Не без душевного трепета — хоть и останавливаясь, чтобы не спеша и внимательно обозреть местность, стараясь не особенно глазеть издали на то, что видел на многих снимках, — но не без душевного тем не менее трепета приближался Валерьян Вениаминович к объекту, работами в котором ему отныне надлежало руководить. Поднявшаяся после укрощения Шара шумиха поначалу задела Пеца только краем, приятным краем. Его теория была упомянута в сообщении ТАСС и, более развернуто, в статьях центральных газет. (Не обошлось и без курьезов: одна газета, не разобравшись, известила мир, что Шар создан катаганскими инженерами по теории и замыслу профессора Пеца). Его тощая ротапринтная брошюра была немедленно перепечатана в одном научном и двух научно-популярных журналах. Ученый совет Саратовского университета выдвинул его кандидатуру в члены-корреспонденты Академии наук, и на днях он узнал, что избран единогласно. Были и звонки из редакций, приглашения выступить по радио и телевидению, приезжали на кафедру и домой брать интервью… Словом, было все, что еще лет десять назад доставило бы ему искреннее удовольствие.

Но главное было не это. Главным было то, что его «теория» — в уме и сейчас именовал он ее именно так, в кавычках, — его игра ума, на которую он не тратил много сил, подтвердилась. И еще как! «Ну, а этому-то ты рад?» — спрашивал он себя. И как ни копался в душе — выходило, что не очень. Скорее, было не по себе, проявлялась озабоченность: не породит ли это проблем больше, чем разрешит?… Потому что проявил себя слепой случай, стихия: блуждал в просторах Вселенной сгусток уменьшенных квантов, увлекаемый и отталкиваемый разными сочетаниями электрических полей туманностей и звезд, оказался вблизи Земли, потом — вблизи какой-то прорехи в слое Хевисайда, в прошлом году активного Солнца они были часты. Попал в атмосферу, приблизился к почве, начал куролесить. Точно так Шар мог оказаться вблизи Венеры, Плутона, Марса, у иной звезды… Слепая стихия, от которой никогда не знаешь, чего ждать!

За пятьдесят пять лет жизнь изрядно помотала Валерьяна Вениаминовича, не раз переворачивала его с боку на бок, роняла с высот в каменистые низины. У него были основания не любить стихии. Беспризорник, потерявший в 20-м году родителей, затем детдомовец, он бедовал со страной и рос со страной. Только выправился, окончил рабфак, затем институт, начал достаточно, чтобы одеться и есть досыта, зарабатывать, — война. Командиром взвода связи на Западном фронте, который был чем угодно, только не фронтом, попал в окружение в болотах Полесья, а затем, больной и истощенный, и в плен. Пропадал за колючей проволокой; немного придя в себя, бежал; был пойман, доставлен обратно («в состоянии пониженной трудоспособности», как сказано в сопроводительной бумаге немецкой полевой жандармерии) и отправлен в спецлагерь Вестербрюкен «на обработку». С двумя заключенными бежал и оттуда, на сей раз удачно. Пробрался в оккупированную Белоруссию, нашел партизан, голодал и мок, подрывал и мерз, убивал и был ранен.

Кончилась война, вернулся в физику. Но из-за пребывания в плену к серьезным экспериментальным работам не дали допуска; путь был открыт только в теорию. Как ни странно, но именно в теории поля, отвлеченной тогда области матфизики, у него прорезались способности, получились результаты — так что в этом случае стихии вроде бы вынесли Валерьяна Вениаминовича на хороший путь. Успех, впрочем, был умеренный: кандидатская диссертация и место ассистента на кафедре физики в Харьковском технологическом. К тому же началась кампания «русского приоритета». Он был самый что ни на есть русский и всегда «за» — но ершист, горяч, верил в немедленную справедливость, не страшился вступать в спор, в том числе и с начальством, и на рискованные темы. Декан факультета обвинил его, что в диссертации он протащил реакционную общую теорию относительности Эйнштейна и идеалистические взгляды Дирака, а заодно — используя фамилию и не совсем рязанскую внешность Валерьяна Вениаминовича: прямой нос, черные в то время волосы, крутой, выразительной лепки лоб, четкий подбородок — и в том, что он скрывает свою национальность. Уволили. Пец подал в суд. Суд после разбирательства склонялся восстановить. Тогда декан встал и сказал:

— Товарищи, у нас закрытая тематика. Как мы можем держать на кафедре человека, который дважды бежал из лагерей?!

За что Валерьян Вениаминович, поддавшись порыву (опять стихии!), тут же в кровь разбил ему физиономию, тем доказав, что держать такового Пеца на факультете действительно не следует.

Уехал с женой в Алма-Ату, где с научными кадрами было туго и к тонкостям не придирались. Там написал докторскую диссертацию, преподавал, прошел по конкурсу на заведование кафедрой в пединституте в Самарканде, перебрался туда. Он был лекарством для души — древний, видавший все и переживший все, мудрый и скептический Восток. Валериан Вениаминович отошел, увлекся горным туризмом, древнеиндийской и древнекитайской философиями и даже полюбил, наконец, свою теоретическую деятельность — скорее всего за отрешенность ее от жизненной суеты. На суету уже не доставало ни охоты, ни сил.

Теория пространств с меняющимися квантами h была его увлечением последних лет, сначала в Самарканде, потом в Саратове, куда пришлось перебраться из-за ухудшившегося здоровья жены. Он строил эту «теорию» дома, после лекций и кафедральных дел, строил для себя, для души, не рассчитывая на признание и резонанс; даже приговаривал, адресуя себе слова, кои в «Ревизоре» городничий высказал зарвавшемуся Держиморде: «Не по чину берешь!» Действительно, не по «чину» ему, скромному провинциальному профессору, была эта сверхидея для корифеев. Но что поделать, если она пришла в голову именно ему и если в работе над ней он более всего чувствовал себя человеком! С результатами он знакомил только немногих людей, чье внимание ценил. Один из них, доцент кафедры астрофизики Варфоломей Любарский, хоть и оспаривал многое, но все-таки подбил Пеца размножить рукопись на университетском ротапринте: не пропадать же работе!

На самом деле Корнев был настроен далеко не радушно. Успех развращает даже скромного. Когда же человек сам жаждет погрязнуть в славе, искуситься властью и влиянием, погрузиться в пучину почитания, если он уже слегка вкусил — в самый раз для возбуждения аппетита — этих плодов, то для него оказывается серьезным ударом, когда обстоятельства и люди (главное, люди все эти!) отодвигают его в сторону. «Обошли!» — так воспринял Александр Иванович весть, что директором нового НИИ назначен Пец, а его кандидатура предполагается на должность главного инженера. Нет, вы подумайте: Пеца, не глядя, ставят директором, а он, человек, понявший Шар, захвативший его и доставивший из дебрей к городу, только предполагается на вторую должность! А кто откопал этого, извините, Пеца, как не он? Кто бы его знал по репринтной брошюрке! «Выходит, мавр сделал дело — мавр может удалиться? Ну, люди!.. И ладно, и пожалуйста, могу вообще уйти к чертям, вернусь в ИЭ — посмотрим, как тут управится этот профессор, будет ли себя не жалеть, вникать в каждую неувязку! Конечно, там, наверху, академикам в рот смотрят… Еще пожалеют!»

И хотя сознавал Корнев, что никудашеньки он от Шара не уйдет, за уши не оттянешь, да и быть главным инженером ничем не хуже, чем директором (кто реально окажется хозяином, вопрос больше характеров, чем статуса), но сам факт, что вышло не по его, не как он представлял в мечтах, всколыхнул в нем волну самоутверждения. Так бывало всегда: вернули статью или заявку на изобретение, не повысили в должности, когда ожидал, или — это еще в студенческие годы — отвергла девушка… И всякий раз он разочарованно и зло мечтал, что все равно добьется, возвысится, совершит — и уж тогда!.. О, тогда они (или он, или она — все противоставшее) пожалеют, будут, искать его расположения. А уж он… и так далее. Конечно, эти чувства быстро проходили. И если случалось, что он потом оказывался прав делом и мыслью, достигал, совершал и возвышался (а так случалось не раз), то эти злые мальчишеские мечтания — повыламываться и благородно посчитаться — Александр Иванович никогда не исполнял, ибо глупость их была очевидна. Но и они были стимулом его действий.

(И не знал, кстати, Корнев, что не академики, которым «наверху в рот смотрят», продвинули В. В. Пеца в директора, а сработал все его лучший друг Виктор Пантелеймонович Страшнов. Он сам слетал в Саратов, познакомился с Валерьяном Вениаминовичем, убедился в его авторитете и положительности — и продвинул кандидатуру Пеца через Академию и ЦК).

К моменту прибытия Пеца чувства Александра Ивановича почти пришли в норму. Осталась настороженность, опаска уронить себя; разумеется, было и холодное уважение к теоретической мощи профессора. Но более всего он был озабочен тем, чтобы направить развитие работ в Шаре в то русло, которое наметил и начал прокладывать.

Если бы агент иностранных разведок… скажем, некий Жан-Сулейман Ибн-Рабинович, он же Смитт-777-бис, он же торговец жареными семечками Семенов, он же (она же) Маргарита Семеновна, оказался в городе Катагани, что расположен на реке того же названия, то он непременно остановился бы в шестнадцатиэтажной интуристовской гостинице «Стенька Разин» («Stenka Razin») и постарался бы взять номер повыше, с обзором. А если бы администратор бдительно уклонился от предоставления ему такого номера, он все равно вознесся бы в лифте на самую крышу гостиницы, в летнее кафе «I za bort eje brossaiet…», где и занял бы, коварно усмехаясь, столик у перил.

Оттуда холодному взору агента открылась бы восхитительная панорама. На юге в лиловой дымке далекие горы с синими лесами на склонах, ближе со всех сторон — полого-холмистые равнины, разлинованные на правильные фигуры сельскохозяйственных угодий; еще ближе, за рекой, — тучные луга со стадами овец, лошадей и говяд. Различил бы он среди полей асфальтовые полосы автострад с оживленным движением, железнодорожные линии, стекающиеся с четырех концов к большой, путей на тридцать, станции с величественным серым вокзалом; увидел бы пристани и причалы на реке Катагань, стремительные «ракеты» и неторопливые баржи на ее блестящей под солнцем поверхности, песчаные пляжи с грибками. Еще ближе Жан-Сулейман углядел бы трубы заводов, выкрашенные черно-белыми шахматными квадратами, белоснежные цилиндры нефтехранилища, серебристые шары газгольдеров и извергающие пар конусы градирен ГРЭС; увидел бы он живописные россыпи частных домиков и дач среди садов и огородов на окраинах, радующие глаз продуманной планировкой и широкими проспектами новые жилые массивы, парк им. Тактакишвили вдоль реки — с эстрадой, колесом обозрения и парашютной вышкой, шпиль старого костела и луковичные головки церквей, здание бывшего Коммерческого, ныне Государственного, банка с витыми малахитовыми колоннами, увидел бы площади и бульвары, памятники и рынки, магазины и автовокзал из алюминия и стекла.

Но эти объекты не заинтересовали бы нашего агента: подобные он видывал во многих городах. Внимание его приковал бы иной, нигде прежде не виданный объект, для названия которого он затруднился бы найти слово. Над обширным полем за южной окраиной парило нечто, шарообразный сгусток с размытыми, незаметно переходящими в атмосферу краями; размеры его были сравнимы с полем и с плывущими над ним облаками — дома соседнего жилмассива рядом казались игрушечными. Снизу, от поля, в Нечто внедрялось не то сооружение, не то холм из трех круто сходящихся на конус уступов; их венчал короткий пик. «Пожалуй, все-таки сооружение, — присмотревшись, решил бы агент, — хоть и редкостное по безобразию. Но что это?!»

Озабоченный агент спустился бы в номер, затем вернулся на крышу, вооруженный призматическими очками с 64-кратным увеличением; в них он мог рассмотреть подробности. Теперь наш Жан-Сулейман заметил бы, что в сгусток часто влетают грузовые вертолеты. И странно движутся они в нем: подлетают медленно, а затем вдруг стремительно удаляются в глубь него, уменьшаясь в размерах. Другие вертолеты так же стремительно выскакивают оттуда.

Он заметил бы и то, что дорога к сгустку от города целиком заполнена машинами, преимущественно грузовыми и самосвалами; другая трасса несла к нему поток автомобилей со стороны реки, от дебаркадеров грузовой пристани, возле которой теснились баржи. Все это втекало в основание ступенчатого холма, который был точно искусственным сооружением: ясно виднелись арочные въезды, полосы этажей и спиральная дорога, которая вилась до второго уступа. По ней тоже сновали грузовики — возносились к верхним этажам — и площадкам с возрастающей стремительностью, будто и не в гору, затем скатывались по винту вниз.

«Въезд и выезд разделены, — квалифицированно констатировал бы агент, время, от времени задумчиво нажимая левым ухом спуск вмонтированного в оправу очков стереофотоаппарата, — все организовано для приема больших потоков груза». Около «холма» и на. нем он заметил бы оживленную деятельность — даже слишком оживленную: будто в муравейнике, в который ткнули палкой.

Засидевшись допоздна, агент 777-бис увидел бы, как в окутывающих город и местность сумерках начинают светить первые огни. Сам таинственный сгусток растворился в вечерней тьме, но его местонахождение обозначили загоревшиеся на полукилометровой высоте вереницы сигнальных огней; они наметили алым пунктиром гигантский шатер.

Когда же ночь, чудная южная ночь, целиком поглотила очертания неосвещенных предметов, агент увидел бы сквозь свои очки феерическое зрелище: как исчезнувший было во тьме «холм»… начинает светиться — вершина серо-голубым светом, середина тускло-оранжевым, с постепенным переходом в красный, в вишневый и в темноту внизу. Теперь его можно было принять за компактный, спокойно извергающийся вулкан; тем более что свечение клубилось и колыхалось. Но замечательно, что и въезжающие на «холм» машины превращались там в светлячки, кои по мере подъема накалялись до голубого сияния, а при спуске «остывали», меняли цвет до-малинового, отъезжали же прочь и вовсе темными, заметными лишь в свете фонарей и прожекторов в зоне около «сгустка».

«Kolossal! Fenomenal! Imposible!» — думал бы пораженный Жан-Сулейман Ибн-Рабинович-777-бис на своем родном языке эсперанто.

Затем, разумеется, он попытался бы проникнуть в объект. Подъехал бы к нему всегда переполненным троллейбусом № 12 или автобусами 21 и 30 (также вечно набитыми людьми), выйдя на конечной остановке под явно маскирующим названием «Аэродром» — чем-чем, а аэродромом там не пахло! Подслушивал бы разговоры, вступал в них, знакомился, выдавая себя по обстоятельствам то за рубаху-парня Семенова, торговца семечками, то за полногрудую и обаятельную Маргариту Семеновну… Склонял бы к сотрудничеству наиболее нестойких граждан: прельщенных западным образом. жизни юнцов или — в облике Семенова — разочарованных в местных мужчинах соломенных вдовушек. А затем, женившись на какой-то вдове, и сам устроился бы в Шар, растворясь, подобно ложке дегтя в бочке меду, в массе честных, доверчивых тружеников…

Но хватит домысливать: не было агента инразведок. То ли из-за нерасторопности этих разведок, то ли благодаря, напротив, расторопности наших славных соответствующих органов, но никакого такого Жана-Сулеймана Ибн-Семенова вблизи Шара не оказалось. Не было соответственно и юнцов, и вдовы, которая сначала доверчиво выбалтывала все, а потом, поняв по критическим репликам Семенова, с кем имеет дело, прозрела бы и пошла сообщить куда следует, ведя перед собой троих, прижитых с врагом отечества детей… То есть, вернее сказать, наличествовали и вдовы, и юнцы, и славные соответствующие органы — но, ввиду отсутствия агента, объединить их в сюжет не представляется возможным.

…А ведь уже взбодрились, воспряли иные читатели: ага, давай, теперь самая читуха пойдет! А то кванты какие-то, отдел снабжения… нет, шалишь, автор: взбодри-ка нас, взволнуй, завлеки — в плане ответа на вечные вопросы:

— Но их поймают?

— Но они поженятся?

Вопросы, существовавшие еще до книгопечатания, да, пожалуй что, и раньше членораздельной речи. И что бы ни вкручивал автор на прочие темы, как бы ни отражал современную действительность, в этом должна быть полная ясность: отрицательных поймают, положительные поженятся. И дадут приплод.

Вынужден огорчить любезных читателей: никого — решительно никого! — дальше не поймают. И ловить не будут. Больше того, все персонажи останутся от начала до конца каждый в своем гражданском и половом статусе: кто женат — так и будет женат, кто развелся — то и в этом деле обошелся без нас.

Итак, не агент инразведок, а нормальный директор нормального НИИ НПВ вышел в это приятное утро 6 апреля из подъезда своего дома на Пушкинской улице, рядом с банком (нет-нет, про банк я просто так, читатель, грабить не будем), — Валерьян Вениаминович Пец. Машина подкатила ровно в 8.00 (в 16.00 по времени эпицентра, в 60.00 — координаторного уровня). Он сел на заднее сиденье. Водитель, перед тем как двинуться в путь, нажал кнопку информага, вмонтированного в «Волге» вместо приемника: прокрутить для директора сводку событий, решений и хода работ в Шаре за время его отсутствия с десяти часов вчерашнего вечера (то есть за 20 часов эпицентра и 75 часов по времени координатора).

Пец молча перегнулся через спинку, выключил информаг. Это подождет. Сегодня ему не хотелось сразу погружаться в текучку, не позволяющую мыслить отвлеченно.

Он сдал за зиму, Валерьян Вениаминович, стал суше, жестче, морщинистей. Сейчас он пытался сообразить, сколько прожил реально за три с небольшим календарных месяца от дня, когда шагал к Шару через заснеженное поле. Трудно оценить; это у других начальников в ходу отговорка: «У меня же не сорок восемь часов в сутках!» — а у него, пожалуйста, хоть четыреста восемьдесят.

Только в конце марта ввели в обиход ЧЛВ, часы личного времени, со сточасовым циферблатом. До этого время у них измерялось только делами. На последнем НТС главкибернетик Люся Малюта доложила, что по объему работ в январе они сделали столько, сколько в однородном времени успевают за год; в феврале, поднявшись выше, осилили работу двух с половиной лет, в марте — шести. То есть всего за квартал вышло без малого десять лет. Хоть юбилей празднуй, НПВ-юбилей. «Ну, это время характеризует число рабочих смен в наших сутках и длительность этих смен, — думал Пец. — А сколько я накрутил за эти месяцы? Годика полтора-два, не меньше… Да и что есть время?» Лишь в том и сохранил Валерьян Вениаминович календарный счет дней, что соблюдал обычай обедать, ужинать и ночевать дома. «Дом есть дом, семья есть семья, я не мученик науки, а ее работник», — в этом принципе было и упрямое самоутверждение, и стремление не дать себя целиком увлечь потоку дел, хоть немного отдаляться для взгляда со стороны.

Машина везла его по окраинным улицам, еще недавно тихим и опрятным, а теперь разбитым и запруженным грузовиками, автоцистернами, самосвалами, тягачами. Тонкий асфальт улочек не был рассчитан на нагрузку, которую ему довелось выдержать, когда развернулось строительство в Шаре; сейчас он являл жалкое зрелище. Заезжены и изухаблены были даже тротуары, лихачи пробирались по ним, когда возникал затор. Стены частных домиков, не защищенные палисадниками, были заляпаны грязью по самые окна.

Поток машин нес в Шар пачки бетонных плит, чаши раствора, звенящие пучки швеллеров, труб, арматурных прутьев, мешки цемента, доски, сварные конструкции, ящики и контейнеры, на которых мелькали названия городов, заводов, фирм (и на всех значилось: «Получатель НИИ НПВ, Катагань»), железобетонные фермы, стены с оконными проемами, балки и плиты перекрытия; в фургонах пищеторга в зону везли продукты, на прицепных охраняемых платформах тянули какие-то накрытые брезентом устройства. Над домами и деревьями стоял надсадный рев моторов, в приоткрытое окно «Волги» лез запах дизельного перегара; Пец поднял стекло, вздохнул: проблема грузопотока в НПВ начиналась здесь.

«Проблема грузопотока… Проблема координации… Проблема кадров и занятости… Проблема связи и коммуникаций… Проблема максимальной отдачи… Проблема размеров и свойств Шара… Можно перечислить еще с десяток — и все они то, да не то, все части главной Проблемы, которую я не знаю как и назвать!»

Кончились домики Ширмы, машина вышла на бетонное шоссе; водитель наддал, но тотчас сбавил скорость: полотно тоже было разбито, по нему впритир шли два встречных потока — возможности обогнать не было.

— На вертолет вам надо переходить. Валерьян Вениаминович, — сказал шофер, — вон как Александр Иванович. Его машина около Шара и не появляется, на вертодроме дежурит…

— Ну, Александр Иванович у нас вообще!.. — отозвался Пец. — А я скоро на пеший ход перейду, врачи советуют.

«А доставку грузов действительно надо более переводить на вертолеты — и чтоб прямо на верхние уровни. Тогда и шоссе разгрузится, и зона», — заметил он в уме, но тотчас спохватился, что думает не о том, рассердился на себя: опять он не над, а часть потока проблем и дел!

Впереди разрастался в размерах Шар. Внешние полупрозрачные слои его после тугого притягивания сети осели копной, но двухсотметровое ядро не исказилось, висело над полем темной сферой. Поднимающееся солнце искоса освещало землю с зеленеющей травой, бока автобусов и самосвалов, стены далеких зданий — только сам Шар не отражал солнечных лучей и не давал тени. «Вот, вся проблема перед глазами: что мы, собственно, притянули и держим сетями? Не предмет, не облако — пустоту. Даже солнце ее не освещает. Но пустота эта, неоднородное пространство, обладает всеми признаками целого: взаимосвязь внутри прочнее связи с окрестной средой. Именно поэтому и можем удержать. И этот нефизический… точнее, дофизический, признак „цельность“ — самый главный, а различимые нами свойства: переменные кванты, изменения темпа времени, кривизна пространства — явно второстепенны. А наша деятельность в Шаре и вовсе?»

Вблизи зоны эпицентра потоки машин разделялись: движущиеся туда сворачивали вправо и выстраивались в очередь у въездных ворот (Пец посмотрел: машин тридцать, нормально для утра), а из левых через каждый 10–12 секунд выезжали пустые. «Поток налажен, хорошо».

Бетонная ограда охватывала круг поперечником 380 метров, отделяла НПВ от обычного мира. За ней высился серый холм — тремя уступами. На освещенном солнцем левом боку его выделялись террасы спиральной дороги. Вершина холма уходила в темное ядро. На фоне бетонных склонов живо поворачивались стрелы разгрузочных кранов. По спирали с немыслимой быстротой мотались машины.

«Холм — это еще что, — усмехнулся Пец, — называют и „извержением Везувия“, и „муравьиной кучей“, и „клизмой с наконечником“… А ведь уникальное сооружение!»

Раньше он наблюдал, как Шар коверкает окрестные пейзажи; теперь каждый раз, подъезжая к нему, убеждался, что НПВ не жалует и предметы внутри. Не холм и не куча находились за оградой — на чертежах это выглядело величественной стройной башней. Точнее, тремя, вложенными друг в дружку. Да, три — и все недостроенные.

Запроектированную вначале семидесятиметровую в основании осевую башню выгнали до высоты в 240 метров — и захлебнулись в грузопотоке. Тогда, это было в начале февраля, они столкнулись с эффектом, который теперь именуют «законом Бугаева» — по имени начальника сектора грузопотока, который постиг его, что называется, хребтом. Звучал он так: выше уровня 7,5 (т. е. высоты 200 метров, на которой время течет в 7,5 раз быстрее земного) башня строится с той скоростью, с какой доставляется наверх все необходимое для ее сооружения. Время самих работ оказывалось пренебрежимым в сравнении с временем доставки.

Прав был Корнев в давнем разговоре со Страшновым, объясняя ему, что внешняя поверхность Шара в сравнении с его внутренним объемом есть маленькая дырочка. А часть ее, ствол осевой башни, по которому проталкивали грузы, и вовсе была с булавочный прокол. Так поняли: чем через силу карабкаться вверх, лучше расшириться внизу; стали гнать второй слой с основанием в сто двадцать метров и спиральной дорогой. Это казалось решением всех проблем. Но — возвели до двухсот метров, осевую башню вытянули еще на полторы сотни метров… и снова захлебнулись. Теперь получалось, что для поддержания темпа работ и исследований входную «дырочку» надо расширить сооружением еще третьего — 160-метрового в основании — башенного слоя: со второй спиральной дорогой, промежуточными складами и эскалаторами.

Этот третий слой, который начали две недели назад, кольцо с неровным верхним краем и широкими арочными просветами, высотой всего с двенадцатиэтажный дом — и являло в ироническом искажении НПВ самую крупную часть «холма». Выступавшая над ним двухсотсорокаметровая промежуточная башня внедрялась в глубинные слои Шара и казалась из-за этого сходящейся в крутой конус. Осевую башню как раз вчера довели до проектной полукилометровой отметки — но с шоссе ее открытая часть, большая по длине остальных слоев, действительно выглядела несерьезной пипкой, наконечником.

Координационно-вычислительный центр, упрощенно «координатор», находился на том же этаже в помещении двойной против обычных комнат высоты в форме сектора круга. Операторы в белых халатах неспешно действовали у пультов электронных машин; попискивали сигналы, мерцали лампочки, перематывались ленты программ, на экраны выползали зеленые строки. Сюда сходились из Шара и внешних служб все сведения, какие только можно было преобразовать в двоичные коды и числа. Числа обезличивали мешки цемента и вибростенды, туннельные нагреватели и печеный хлеб для столовой, человеко-часы и площади лабораторий, рацпредложения и аннотации патентов. Обезличивая-обобщая все, этот отдел, по мнению Пеца, погружался в суть дел в Шаре глубже других.

Из глубины зала к директору подходила Людмила Сергеевна Малюта, в просторечии — кибернетик Люся. Официальное звание ее было — главный кибернетик, кто хотел подольститься, называл и «генеральным кибернетиком», и «ваше математическое превосходительство»… Людмила Сергеевна была хороша собой, хороша зрелой нерастраченной красотой тридцатилетней женщины, она была образованна и талантлива, — она была несчастлива. Будь она только красива, то давно утешилась бы во взаимной любви; будь только талантлива — предоставила бы путь лирических побед другим, сама целиком отдалась бы интеллектуальной жизни. А так — мужчины благоговели перед ней издали, они ее боялись. Она видела, что вызывает чувство, — и презирала этих робких, и сама чувствовала неравнодушие к ним, и презирала за слабость себя и огорчалась, видя, как другие женщины, во всех отношениях уступающие ей, давно устроили свою жизнь, и стремилась отвлечься работой. Операторов она называла «мальчики» и никому, кроме себя, в обиду не давала.

— Перепасовку двух машин кто допустил, Людмила Сергеевна? — строго спросил Пец.

— Мы допустили, Валерьян Вениаминович, мы. Мы!.. — со смирением, которое паче гордыни, склонила Малюта оплетенную косами голову.

— Кто «мы»? Кто конкретно повинен? Иерихонский, краса и гордость кибернетического цеха?

— Да, Иерихонский. Да, краса и гордость! Да, повинен!.. — Смирение уже исчерпалось. — А что вы хотите, если ночную смену загрузили новыми расчетами и на перепланировку дали всего два часа — да на какую. Вы в курсе, что сотворили на пятидесятых уровнях?… — Пец кивнул. — Ну вот! Думаете, легко ночью перепрограммировать поток так, чтобы туда пошли почти все материалы? Ведь пятидесятикратное же ускорение, Валерьян Вениаминович: минутная задержка внизу — час простоя наверху. Уверяю вас, я тоже проглядела бы пару машин.

— Перепасовок не должно быть ни при каких осложнениях. Вы это знаете не хуже меня, Люся.

— Уже все, я откорректировала. Больше не повторится. Речь между ними шла о той команде диспетчера, выславшей из зоны без разгрузки две машины. При всей кажущейся незначительности это было опасное действие: устремленному вверх, в башню, потоку в самом напряженном месте давалось смещение поперек.

— Хорошо, что утром, — настырно продолжал Пец. — Днем двух машин было бы достаточно.

Такой случай был в начале марта: скопление тысячи ревущих машин, затор на шоссе до самого города, долгая — и местами аварийная — остановка работ наверху. Даже спираль использовали, чтобы загонять туда грузовики и тем расчистить зону. Машины с грузом выносили за забор портальными кранами. После этого постановили: никаких перепасовок в зоне, никаких смещений в стороны. Только в башню, вверх!

М-да… Валерьян Вениаминович на секунды впал в отрешенность. В сущности никто ничего такого не хотел, все занимались интересной и несомненно разумной деятельностью: заключали договоры с поставщиками, вынашивали идеи для использования НПВ с максимальной отдачей, применяли машины, краны, кибернетику, автоматику… А в целом вышло нечто весьма простое — гладкий мощный поток. А такие потоки — это знает любой гидро— и аэродинамик — несут в себе возможность турбуленции — шумного пенного бурления, колебаний, вибраций, бывает что и разрушительных ударов. Чтобы возбудить турбуленцию в напряженном потоке, достаточно малости, например, бросить в него камешек. Эти две машины и могли сыграть роль «камешка».

Будто свежий ветерок повеял на Пеца от этой мысли: сложная разумная деятельность, суммирующаяся в простое… Но Людмила Сергеевна не дала ее додумать:

— А по-настоящему. Валерьян Вениаминович, — она не считала разговор оконченным, — повинен во всем Зискинд, наш катаганский Корбюзье: так вдруг изменить проект! И главное, ночью… аки тать в нощи! И Корнев хорош: утвердил к немедленному исполнению…

— Так ведь идея отменная, Люся. Жаль, раньше не додумались. Я бы, каюсь, тоже утвердил.

— Да, но где гарантия, что завтра Зискинда не осенит новая идея, перечеркивающая и эту, требующая еще больших перемен?… Нам не нужен талантливый архитектор. Валерьян Вениаминович, я всегда это считала. Нам нужен усердный исполнительный дядя, для которого утвержденный проект — святыня. Это не архитектурное КБ, а стихийное бедствие! И вы тоже — поместили их на тридцатый уровень. У них замыслы плодятся, как мухи-дрозофилы! Ну, чего вы улыбаетесь?

— Обдумываю вашу идею. Главного архитектора за талантливость вон — сразу спокойней работать. Александр Иванович у нас по этой части тоже неблагополучен — вместо него найдем кого-то подубовей. Порядка еще больше. Затем возникает вопрос: а зачем нам такой одаренный, настырный, всегда заряженный идеями главкибернетик, как вы? После вас дойдет очередь и до меня.

— А, ну вас! Так исказить… — Люся обиженно полуотвернулась. — Вы отлично понимаете, что насчет Зискинда я права.

— Нет, не понимаю и не согласен… А это кольцо уже есть на ваших экранах? — сменил Пец тему разговора. — Я хотел бы поглядеть.

— Еще нет. Валерьян Вениаминович. Во-первых, связисты не установили там телекамеры и не дали каналов. Во-вторых… как я его устрою на своей стене, это кольцо?

Под этот разговор они приблизились к экранной стене. Она и издали привлекала взгляд своим сиянием, вблизи же просто подавляла: два этажа по высоте и шесть метров в ширину сплошь занимали телеэкраны — черно-белые и цветные, крупные и мелкие — и каждый показывал что-то свое. Экраны вверху и в центре стены — многолучевые — показывали сразу несколько упрощенных изображений. Картины менялись — где медленно, где торопливым мельканием, где скачками. Экранная стена — эта была сама башня: сверху донизу, все помещения и монтажные площадки всех слоев и уровней. (Точнее, почти всех: вверху, за цифрой «40» на световых шкалах по краям стены, было немало темных экранов — неподключенных).

Под стеной выгнулся дугой коммутационный пульт, за которым сидели два оператора. Перед каждым лежали бинокли; ими они пользовались, чтобы разглядеть верхние экраны.

— У нас здесь все жестко, — продолжала Люся, — не как в свободном пространстве вокруг башни, где будет кататься кольцо-лифт имени Зискинда. Что же, и нам делать два подвижных щита с экранами — и опускать или поднимать их по уровням-шкалам вместе с кольцом? Это же ужасно сложно!

— Ну, зачем! Даже странно от вас, кибернетика, такое слышать, — недовольно проговорил Пец. — Поставьте экраны для кольца с хорошим запасом вверх и вниз — и несложную коммутационную систему, которая будет включать нужные ряды в соответствии с его положением.

Это действительно было простое решение — только в пылу полемического неприятия новшества Людмила Сергеевна не пришла к нему сама. Получилось, что Валерьян Вениаминович нечаянно, но довольно больно задел ее самолюбие. Малюта изменилась в лице, смотрела на Пеца исподлобья с нежной злостью:

— Валерьян Вениаминович, в случае чего — место старшего оператора у нас всегда за вами. И уж я-то вас никому в обиду не дам! — И отошла, шелестя полами халата, вредная баба: сквиталась, уела, последнее слово осталось за ней — теперь все в порядке.

«Ну и ладно, — миролюбиво подумал Пец, взял стул, повернул его спинкой вперед и уселся позади операторов, положил голову на руки; но первые секунды смотрел на экраны, ничего не видя. — В случае чего… А я-то хотел по селектору предупреждать. Все уже знают о высокой комиссии, даже слухи соответствующие циркулируют: в случае чего!.. Так, все об этом! — Теперь он смотрел на экранную стену. — Первое: начальнику связистов сделать жесточайшее ата-та по попке — вон сколько „черных дыр“ наверху, куда это годится?… Второе: кого и куда переселять в новые помещения? Претензии будут у всех, фраза „меня повысили“ у нас имеет двойной, если не тройной, смысл. На очередном НТС из-за верхних уровней будет свара — именно поэтому надо составить свое мнение. Начнем с самого низу».

Мозаика экранов — на стене образовывала сияющие группы. В центре усеченная пирамида до самого потолка — развертка помещений осевой башни, по обе стороны ее две широкие полосы — половинки промежуточного слоя; за ними еще две короткие полосы — внешний слой. Под всем этим овал из экранов — зона.

«Снабженцы как были внизу, так и останутся, для них важнее связь с внешним миром, чем с башней. Ремонтные мастерские… Где они? — Пец поискал, опознал взглядом квадратики с медленным шевелением на уровне „4“. — Этих безусловно на 50-й — чтобы время ремонта определялось только доставкой неисправного в мастерскую, а то к ним очередь… Точно так и экспериментально-наладочные. Они устроились на 6-м уровне, низко. „Дорогу идеям!“ — лозунг Корнева, к которому я целиком присоединяюсь: самый исследовательский смак, когда свеженькая, не измусоленная сомнениями, не запылившаяся от долгого лежания идея воплощается в металл, в электронную схему, в стенд. Стало быть, их на 60-й… Теоретический отдел Б. Б. Мендельзона, вон те комнаты около оси на 5-м уровне: склонились теоретики над бумагами, никто и голову не поднимет. Толку пока от них маловато, ни одну проблему Шара еще не высветили — и может быть, не без того, что времени им не хватает. Этих, пожалуйста, хоть под крышу, на стопятидесятый, места занимают немного — лишь бы результат давали…»

Глаза Валерьяна Вениаминовича сами стремились от сонного царства нижних уровней к верхним экранам, где кипела жизнь. «Нет, погоди, вот еще тонкие места внизу: столовая и буфет на 3-м уровне. Вечная толчея, очередь… Вон, все будто замерли у стоек самообслуживания, подавальщицы еле перемещают-наполняют тарелки. (На самом деле в два с половиной раза быстрее, не брюзжи!) Их… куда? Проблема похлебать горяченького не шибко научная, но без нее и остальные не решишь. Их… никуда. Просто открыть в середине и наверху еще столовую и пару буфетов, вот и все. А в тех пусть кормятся „низы“… Теперь… а не ну ли их всех к черту?! — вдруг рассердился Пец на проблемы, на службы и на себя. — В самом деле, через час-другой могу загреметь — да не в операторы Люси Малюты, а вообще из Шара — сижу в координаторе, вполне возможное, в последний раз… а размышляю о ерунде, о текучке. Еще и под суд отдадут. Власть есть власть, закон есть закон… особенно если московская ученая мафия целится на Шар, имеет своих кандидатов и на мое место, и на корневское. Там теперь спохватились, что упустили жирный кусок. Э, об этом тоже не стоит!..»

Он распрямился, вытянул положенные на спинку стула руки, окинул взглядом экранную стену. Вот о чем вопрос стоит сейчас: образ башни, внедряющегося в НПВ выроста из обычного мира с обычными людьми. Он такой, да не такой, как на экранах. «Краса и гордость» координатора Шурик Иерихонский, который этой ночью проштрафился, вычертил рассчитанную им модель башни в эквивалентных сечениях — имея в виду, что при нормальной загрузке один квадратный метр рабочей площади на уровне «10» равен десяти обычным и чем выше, тем и больше. «Эквивалентная башня» в противоположность реальной расширялась с высотой наподобие граммофонной трубы; диаграмму так и назвали — «Иерихонская труба». Что более реально — она или видимое глазами?

…А «эффект исчезновения»? Первыми его открыли зеваки. Их немало прибредало к зоне, особенно в погожие дни; в выходные так и целыми семьями, с биноклями и подзорными трубами, с фотоаппаратами; некоторые волокли портативные телескопы. «РК-шни-ки» и кадровики протестовали, требовали от Пеца принятия мер… А каких? Шар не спрячешь. Выставили милиционера, который время от времени у кого-либо зазевавшегося засвечивал пленку, составлял протокол; любопытствующей массе это было как слону дробина.

Налюбовавшись картинами искажений в Шаре, быстрых удалений и взлетов вертолетов, свечении еле теплого, отвердевающего бетона, радиаторов машин, нацокавшись языками, накачавшись головами, местные жители, естественно, начинали искать в бинокли и телеобъективы знакомых. И оказалось, что узнать работающих в доступных для наблюдения местах средних и высоких уровней невозможно. Мертвые предметы, хоть и искаженные по виду и расцветке, пожалуйста, а живые люди все расплывчаты и как бы сходят на нет.

И это тоже была реальность НПВ. Ее Валерьян Вениаминович видел сейчас на экранах, поднимая глаза к верхним рядам их: мультипликационная быстрота движений работающих, особенно строителей, монтажников, отделочников, нарастала от этажа к этажу. Вот на тридцатом уровне во 2-м слое упрощенные фигурки быстро-быстро накидывают лопаточками раствор в прямоугольничек-ящик, подхватывают, переносят, забавно семеня ножками, выливают на разлинованный прутьями арматуры, засыпанный щебенкой пол, быстро-быстро разравнивают, притирают… в глазах рябит. Пальцы на руках неразличимы, как бы отсутствуют, лица — пятна с дырочками глаз, рта и ноздрей. 36-й уровень, монтажная площадка на экране справа: здесь уже расплывчаты движения рук работающего, не понять, что он делает ими, все накладывается на экран пятнами послесвечения — рук у монтажника больше, чем у индийского божка. Фигурка отступила, видно перекрестие двутавровых балок с болтами; гайки навинчиваются на болты мгновенно и будто сами по себе.

46-й уровень второго слоя. Телекамера показала рваный край бетонной стены, из которого выступала решетка арматуры. Стена и прутья вдруг закрылись дощатыми щитами, опалубкой для заливки бетона. Как бы сами заслонили ее щиты — люди там перемещались столь быстро, что чувствительные ячейки телеэкрана и человеческого глаза не успевали реагировать. Эффект исчезновения!.. Вот на экране рядом в пустом вроде бы помещении часть пола темно-серая, другая светлая, оборвана ломаными зазубринами. Светлая часть наступает на темную, будто съедает ее треугольными зубьями… и за считанные секунды съела всю. Пец нашел на пульте нужную кнопку, включил каскад инвертирования — увидел: два продолговатых пульсирующих комка настилают паркет.

Никакой мистики, быстродействие телесистем пасует перед ускорением времени. И голос человека, крикнувшего (или позвонившего по телефону, все равно) оттуда, не услышишь без инверторов: он весь смещается в ультразвук. И цвета, окраска, оттенки в НПВ не характеризуют предмет, обращать на них внимание — только расстраиваться… «Отметая шелуху подробностей, мы выделяем суть, — думал Валерьян Вениаминович. — Какую же суть предлагаешь ты нам понять, коварный Шар, отметая такие подробности?»

71.05 координатора. Приемная. Возле секретарши, оживленной и похорошевшей, склонился, рассказывая интересное, референт Валя. При виде директора он распрямился, стал серьезным и сочувственным:

— Они у вас, Валерьян Вениаминович. И главный бухгалтер. Были у него, у плановиков, в отделе кадров…

— Ясно. Связь с Корневым, с крышей? — это был вопрос Нине Николаевне.

— Связи нет, и Терещенко скоро не обещает. На 130-м уровне, он говорит, нужен дополнительный каскад инвертирования, а туда еще не подвели электричество. Кроме того, он сомневается, сможет ли с аппаратурой подняться на крышу: в последних десяти этажах все на живую нитку, даже лестница без перил.

— Но Корнев и его команда как-то добрались!

— Вертолетами, Валерьян Вениаминович, с самого низу. Им и грузы так доставляют.

— Передайте Терещенко, что если через час связи не будет, то этим он окончательно докажет свое несоответствие занимаемой должности и сегодня же будет уволен. Что значит: нет электроэнергии, нельзя добраться! Есть аккумуляторы, есть подъемные люльки, те же вертолеты… Да и лестница без перил — все же лестница. Любитель комфорта!.. Вы, Валя, сейчас отправляйтесь на крышу. Выразите Александру Ивановичу мое неудовольствие тем, что он не согласовал свою работу на крыше и не обеспечил связь. Известите о высоких гостях, которые рассчитывают на встречу и с ним. Пусть спускается. Сами сразу обратно, ясно?

— Мне-то ясно, а вот Александру Ивановичу… — В голосе референта не было энтузиазма. И он, и Пец понимали, что на крыше сейчас жарко и не такой человек Корнев, чтобы упустить свежего работника.

— Все, исполняйте.

И Валерьян Вениаминович проследовал в кабинет.

Главбух был бледен и трепетал. Страшнов озабоченно помаргивал. Зампред был гневно-торжественен. Все трое сидели за столом для совещаний. Перед Авдотьиным веером, как карты, были раскинуты бумаги. Как ни настраивал себя Валерьян Вениаминович, что ничего он не боится, но все-таки, живой человек, почувствовал противную дрожь в поджилках.

— Ну, знаете!.. — встретил Авдотьин директора возгласом. — Я два десятка лет на контролерской работе, но подобного не видывал. Думал, в письмах и жалобах на вас процентов девяносто наврано, слишком такое казалось невероятным. А теперь убедился, что не только не наврано, но отражена в них лишь малая доля ваших, будем прямо говорить, — зампред нажал голосом, — преступлений, товарищ директор! Ваших и главного инженера.

— Я предупреждал… предупреждал и Валерьяна Вениаминовича, и Александра Ивановича, — блеющим голосом сказал главбух. — Но они приказывали… Я предупреждал и о том, что буду вынужден сигнализировать.

«Ты сигнализировал и чист, чего же ты сидишь с видом навалившего в штаны?» — мысленно огрызнулся Пец, усаживаясь напротив Авдотьина.

— Вот, — тот нервно листал бумаги. — «Оплатить. Пец», «Оплатить под мою ответственность». И будет ответственность, очень серьезная, за вопиющее попрание финансовой дисциплины, за левачество… А нарушения трудовых законов! Вот: приказы о повышении в должностях одних и тех же лиц дважды и трижды в течение недели. Увольнения без предшествующих взысканий, немедленные: «…лишить пропуска и выдворить с территории института до 24.00»! Вы что — диктатором себя возомнили, удельным князем? Да за все эти художества вас и Корнева необходимо судить!

— Ну-ну, — подал голос Страшнов, — зачем такие слова?

— А как вы думаете?! — разгоряченно повернулся к нему зам.

— Что ж, — молвил Пец, — может, это действительно выход из положения: судебный процесс надо мной и Корневым. Желательно показательный, с привлечением общественности и прессы. Возможно, суд и установит, как надо работать, не нарушая законов, в условиях, никакими законами не предусмотренных.

— Смотрите, как рассуждает! — зампред даже всплеснул руками. — Вы что, хотите сказать, что для вас законы не писаны?!

Валерьян Вениаминович тоже разгорячился от нервного разговора, хотел ответить резко. Но его опередил Страшнов.

— Но ведь, кроме шуток, Федор Федорович, все так и есть, — мягко заговорил он, — не написаны еще для неоднородного пространства и времени законы и инструкции. Со столь серьезной спецификой нельзя не считаться… Я одного не пойму, Валерьян Вениаминович, — повернулся он к Пецу, — почему вы не обратились со своими затруднениями к нам? Обсудили бы, придумали что-нибудь вместе. Ведь насчет благожелательного отношения крайкома у вас сомнений быть не должно: средства и фонды для вас изыскивали, кадрами помогали…

— Раз поддержали бы, другой — отказали, третий — середка на половинку, — ответил директор. — И все это были бы полумеры, все на грани конфликта с законами. Да и времени бы это отняло у нас — самого дефицитного, нулевого! — массу. А так все грубо и просто: вот Шар, неоднородное пространство-время, сооруженная в нем за три месяца башня — мощнее Останкинской! — действующий институт, испытания, исследования… Короче, с одной стороны, наши дела, а с другой — противоречия с явно неприменимыми в наших условиях законоположениями. И надо решать не для отдельных случаев, а в целом. Так что, если хотите, мы шли на скандал с открытыми глазами и чистой совестью.

— С чистой совестью?! Люди с чистой совестью, о господи! — завелся, как с полоборота, Авдотьин. — Где этот приказ?

— Вот, — пододвинул крайнюю в веере бумагу главбух. Рука у него дрожала.

— Послушайте, Виктор Пантелеймонович, что выкомаривают эти «люди с чистой совестью». «Приказ № 249 от 10 февраля по НИИ НПВ… Пункт первый…» Это неважно. Ага, вот пункт четвертый: «Инженера А. А. Васюка назначить руководителем исследовательской группы высотного сектора с окладом 220 рублей в месяц». Пункт пятый, следующий: «А. А. Басистова зачислить ведущим инженером в исследовательскую группу высотного сектора с окладом 180 рублей в месяц».

— Так что? — поднял брови Страшнов.

— А то, что А. А. Васюк и А. А. Басистов — не два человека, а один: Анатолий Андреевич Васюк-Басистов. А вы о высоких материях, совести… Это же прием махровых очковтирателей!.

Прием был действительно не из светлых. Страшнов был шокирован. Пец вопросительно глянул на главного бухгалтера. Тот приподнял плечи, пробормотал: «Александр Иванович…» Да, здесь чувствовалась бойкая рука главного инженера. Но раз сделано — надо защищать.

— Васюк-Басистов… кстати, это тот самый, что проявил исследовательское мужество в Таращанской катастрофе, работает, как и многие в высотном секторе, не за двоих, а за пятерых. Сопоставьте его заработок с тем, что вверху сейчас средняя продолжительность рабочего дня около тридцати часов. А скоро будет еще больше. Или и в этом случае надо руководствоваться положением, что у инженеров трудовой день не нормирован?… Хорошо. — Валерьян Вениаминович почувствовал, что пора переходить в наступление. — Наши распоряжения отменить как незаконные, меня сместить и под суд, Корнева тоже… Но не можете вы не понимать, что это не решение проблемы. А организация и исполнение работ в НПВ есть проблема — не источник наживы и злоупотребления, а большая проблема. Или и проблему закрыть за несоответствие?

— Да, Федор Федорович, — вступил секретарь крайкома, — здесь нельзя рубить сплеча, ориентируясь на живописные факты. Надо вникнуть в специфику, решить комплексно. Я не оправдываю всего, что здесь предпринято, но… Судите сами, ведь нельзя увольняемого за несоответствие работника держать положенные по закону две недели, если им соответствуют многие месяцы внутреннего времени. За эти месяцы тот дурак такого наломает!..

— Необходимо учитывать не только местную специфику, но и государственные интересы, — не поддавался зампред. — Девальвация может получиться от таких сверхзаработков.

— А вот это мне непонятно: как от нашей деятельности может получиться девальвация? — вскинул голову Пец. Даже главбух позволил себе робко улыбнуться. — Мы государству не стоим ни копейки и приносим немалую выгоду. Поинтересуйтесь у наших заказчиков: радиоэлектроников, ракетчиков, химиков — сколько денег сэкономили они благодаря ускоренным испытаниям на надежность своих устройств и материалов только на свертывании дублирующих разработок?

— На конец квартала восемьдесят два миллиона рублей, — тихо, не слишком стремясь быть услышанным, произнес главбух.

— Девальвация бывает не от того, что люди хорошо зарабатывают, а от неправильной, экономически необоснованной шкалы цен и расценок, — внес ясность бывший экономист Страшнов. — Грубо говоря, оттого, что много платят за то, что мало стоит.

— Вот-вот. А мы никого расценками не балуем, платим по общепринятым, — добавил Пец.

— Согласно тарифным справочникам, — уже чуть громче подал голос главный бухгалтер.

Зампред постепенно успокаивался. То ли внял доводам, то ли на него произвело впечатление, что не чувствует себя директор виноватым, не трепещет и не кается. Разговор далее продолжался в спокойных тонах. Порешили, что товарищ Авдотьин останется в институте до конца дня (тот легко согласился), ознакомится с ходом работ, поговорит с сотрудниками, узнает их мнение и составит свое. В тех случаях, где сочтет себя компетентным, решит сам, а в остальном («Заранее уверен, что преимущественно будет „в остальном“», — подумал Пец) представит доклад в Госкомитет. Затем, видимо, придется организовать комиссию («Непременно с участием ученых», — вставил секретарь крайкома), которая все обстоятельно изучит и даст рекомендации.

— А пока как нам быть? — спросил Валерьян Вениаминович.

— Пока?… В худшую сторону ваша практика измениться не может, потому что хуже некуда, — с остатком прежней злости сказал зампред. — Действуйте не в ущерб делу и людям. Только, — он постучал пальцем по приказу № 249, — не давайте пищи анекдотам.

Эту пилюлю пришлось проглотить. Для начала Пец отправил Авдотьина в координатор: обозреть все в целом, подумать. Потом им займется референт.

За время беседы было выкурено с десяток сигарет. Оставшись один, Валерьян Вениаминович открыл окно, чтобы проветрить кабинет. Но из подсвеченных электрическими лампами сумерек потянул сложный букет запахов: сырой бетон, неполностью сгоревший в газовых резаках ацетилен, нагретый битум, машинное масло и… — он с интересом потрепетал ноздрями, не ошибается ли, — свиной навоз. Откуда-то определенно пахло свинарником. «Что за новость? Химикалий такой употребляют, что ли?…» Пец закрыл окно, включил кондиционер.

В то самое время, как кабинет директора покидали высокие гости, десятью этажами ниже по лестницам осевой башни поднимался, шагая через ступеньку, долговязый черноволосый человек в берете, тренировочном синем костюме и очках. У него была такая привычка: последние пролеты преодолевать не в лифте, а пешком — для укрепления ног и настройки на дела. Сегодня Юрию Акимовичу это было особенно необходимо.

«Ну, сейчас папа Пец мне выдаст: да как вы пошли на такую авантюру, да смешали грузопоток, да поставили под угрозу ночные работы!.. И отлично, и пожалуйста, пора выяснить отношения, расставить точки над „i“. Существует нормальная последовательность сооружения объектов, многоуважаемый Валерьян Вениаминович: подготовка площадки, закладка фундамента, сооружение надземной части, сантехмонтаж, отделка — и только после этого сдача и ввод в эксплуатацию. И если эта последовательность нарушена, то с архитектора, как говорится, взятки гладки. А у нас она не то что нарушена, ее и не было никогда, все смешалось, как в доме Облонских. Одну подземную часть трижды перепроектировал и переделывал (сейчас снова переделывать на этот… „вихревой вороночный ввод“), четыре раза менял проект зоны эпицентра. А эти три слоя! А сдача в эксплуатацию недостроенных этажей! А спираль!..»

(«Погнался за интереснятиной в Шаре: возведение башни в неоднородном пространстве — с искривлением тяготения, ускорением времени… ах, ах! Вот и имеешь мороку на всю жизнь: чем дальше вверх, тем больше проблем».)

«…А вообще говоря. Валерьян Вениаминович, вы не очень: пока объект сооружается, архитектор на нем царь и бог. Так заведено с античных времен. А у нас здесь кто архитектор? Надсмотрщик, прораб, погоняла, разрешитель текущих забот, мальчик для битья… Кто угодно, только не творческий руководитель проекта! А ведь архитектура, смею заметить, — это искусство. Конечно, когда надо что-то, так „наш катаганский Корбюзье“, ах-ах! А как начинаются осложнения, то Зискинд не так спроектировал, Зискинд не — учел специфики, Зискинд то, Зискинд се… мальчик для битья».

(«Мне показалось снизу — или в самом деле кольцо-лифт монтируют с перекосом? Да точно, слева забетонировали этажа на два выше. И куда там прораб смотрит, в осевой башне нагрузка неотцентрована, если еще кольцо добавит… Забыли, что в Таращанске НПВ выделывало, начисто забыли! Может, подняться сразу туда минуя дирекцию? Нет, выйдет некорректно, папа Пец подумает, что я трушу, уклоняюсь от разговора».)

«…Я отпарирую очень просто: Валерьян Вениаминович, если бы я мог с вами связаться по телефону, то непременно согласовал бы. Но у вас же его нет. Бережете свой покой, а теперь сами в претензии!..»

В кабинет директора Юрий Акимович вошел энергичной походкой. Пец поднялся навстречу ему из-за стола.

— Ругать будете? — воинственно спросил архитектор.

— Нет, Юра, не буду. Все правильно, напрасно вы поспешничали, чтобы поставить меня перед фактом, только себе и другим жизнь вчера осложнили. Я бы согласился.

— Ну, вот — поди знай… — Худое лицо Зискинда выразило облегчение, но заодно и разочарование, что доводы, которые он приготовил, остались без применения. — Так я пойду?

— Жаль, конечно, что решение не вызрело раньше, — продолжал Пец, — но если бы затянули с ним и дальше, отклонение от оптимальности было бы еще худшим. Так что и вам это должно послужить уроком…

— В смысле? — насторожился архитектор.

— В смысле безудержно смелого — но в то же время и комплексного, хорошо рассчитанного — проектирования в НПВ. Проектирования-фантазирования, если хотите. С большим запасом возможностей. Симфонического такого, понимаете?

— Симфонического — это звучит. Проект-симфония… Уже, Валерьян Вениаминович, рисуем помаленьку. Проект Шаргорода. Закачаетесь, когда выдадим.

— Не помаленьку надо. Форсируйте.

— Бу сде… так я пойду?

— Объясните мне только, что делает на крыше Корнев с раннего утра? С ним группа Васюка и бригада Ястребова.

— На крыше?! — Теперь на лице Юрия Акимовича были озадаченность и тревога. — Но ведь договорились же на крыше ничего не делать! Послушайте, это опасно: они там нагрузят осевую башню с перекосом, кольцо-лифт еще не сбалансировано, да внутри башни… может плохо кончиться.

— Значит, не знаете? — Директор присел на край стола. — Между тем они там четвертые сутки по своему времени… Юра, вас переселили наверх не только для ускоренного проектирования, но и для присмотра за всем. Верх отсюда почти не координируется, вы же знаете.

— Ну, Валерьян Вениаминович, Корнев есть Корнев. А как они туда доставляют все? Лифт до крыши не ходит, лестницы ненадежны.

— Корнев есть Корнев, Зискинд есть Зискинд, а диетическое яйцо — это диетическое яйцо… Вертолеты им все доставляют. Знаете, вертолет есть вертолет.

— Да ла-адно. Валерьян Вениаминович, я все понял! — Зискинд даже переступил ногами от нетерпения. — Я пошел выяснять.

— Секундочку. — Пец подвел архитектора к окну. — Обоняние у вас нормальное? Что вы скажете об этом? Новое в высотном строительстве? Упрочняющие присадки свиного навоза к бетону?

Зискинд недоуменно потянул ноздрями — и даже побледнел:

— Не надо так шутить. Валерьян Вениаминович! За такие вещи… Хорошо, я разберусь, доложу. — Он метнулся к двери, исчез.

Валерьян Вениаминович закрыл окно, сел в кресло. Он почти зримо представил, как главный архитектор, заряженный этим разговором, ракетой возносится на высокие уровни — выяснять, наводить порядок, приводить в чувство… А его самого кресло располагало к отдыху. «Нет, рано». На табло координаторных часов над дверью было 72.10. Директор нажал кнопку, в дверях появилась секретарша.

— Связь с крышей?

— Еще нет.

— Готовьте приказ об увольнении Терещенко.

— До 24.00 Земли? — уточнила Нина Николаевна срок, в который бедный бригадир связистов навсегда покинет Шар: ей такие приказы были не впервой.

— Да, как обычно.

— Ясно. — Секретарша подошла к столу, положила перед Валерьяном Вениаминовичем бумагу. — Я справилась о грузах, которые доставлены на крышу Александру Ивановичу, вот перечень.

— Вы умница, Нина, спасибо. Как я сам не сообразил! — Пец живо потянулся к листку.

— И еще, Валерьян Вениаминович: бригаду Ястребова вертолетами доставили вниз, двух инженеров группы Васюка тоже. На вертодроме погрузили в автобус, чтобы развезти по домам.

— Уснули?

— Да.

Пец несколько секунд думал, до какой степени надо вымотаться, чтобы мгновенно уснуть в грохочущем вертолете. «А все Корнев: как сам двужильный, так и думает, что все такие». Секретарша ушла. Он углубился в бумагу. Радиолокатор дальностью до 800 километров с параболической антенной, телескоп Максутова, осветительные прожекторы, три бухты капроновых канатов, лебедки, аэростаты, баллоны с гелиево-водородной смесью, листы толстого плексигласа, аппарат газовой сварки, аккумуляторы, дюралюминиевые рейки и уголки, ящики с крепежными деталями… десятки тонн грузов! А еще продукты, мешки с песком… «Во всяком случае, теперь понятно, что он там сочиняет».

В динамике раздался голос секретарши:

— Валерьян Вениаминович, крыша дает связь! Переключить к вам?

— Конечно! — Пец повернул кресло к селекторному пульту. На верхнем экране среди тьмы замаячило голубоватое пятно — сверху поярче, снизу тусклее.

— Алло, приемная, даю проверку разборчивости! — донесся из динамика высокий голос без обертонов; в нем от терещенковского баритона остался только украинский акцент. — Одын… два… тры…

Директор нетерпеливо нажал четыре раза сигнальную кнопку — знак, что звуки различаются нормально.

— Ясно! Даю импульсную синхронизацию изображения. Пятыкратная… (У голубого пятна на экране наметились расплывчатые, меняющиеся скачками очертания — но и только; Пец нажал кнопку один раз: плохо). Даю десятыкратну… (Теперь ясно было, что пятно — это лицо, но чье — узнать невозможно, мелькающие черты накладывались, смазывали друг друга послесвечением; директор снова нажал кнопку). Даю двадцатку… — и на экране рывками, будто быстро сменялись фотографии, замелькало сосредоточенное, с резкими чертами лицо Терещенко: фас, полупрофиль, профиль, наклон головы… Электронное реле телекамеры на крыше теперь выхватывало для передачи вниз каждый двадцатый кадр развертки.

Это было приемлемо. Пец четырежды нажал кнопку. Захлопотанный бригадир взглянул наконец на свой экран, заметил директора:

— Алло, Валерьян Вениаминович, докладываю: связь установлена, на крыше никого нет.

— Как нет? — Пец даже приподнялся в кресле. — А что там есть?

— Докладываю: по краям площадки три лебедки. Он там, скраю, — аккумуляторы. Целый массив, в жизни столько не видел. Барабаны лебедок пустые, канаты тягнуться вертыкально вверх. И кабели от аккумуляторов туда ж… А шо вверху — не выдно, бо темно.

«Ясно, сейчас спустятся», — хотел, да не успел сказать Валерьян Вениаминович. Лицо Терещенко закинулось вверх:

— Ага, лебедки включились, барабаны накручують канат! Зверху щось опускаеться прямо на мэнэ. Отхожу к краю, показываю…

Из тьмы вверху показался сначала сноп прожекторного света, а за ним нечто, похожее… собственно, ни на что не похожее. Так мог бы выглядеть инопланетный корабль. На штрихах решетчатой конструкции держалось прозрачное, в форме шестиугольной призмы помещение, в котором находились освещенные серым светом люди и приборы; центр призмы занимал короткий толстый ствол телескопа Максутова. Решетчатую основу подпирали с боков сомкнутые в треугольник баллоны аэростатов. Другие три висели над сооружением на коротких канатах.

Все это скачками нарастало, снижалось. Ушли за пределы экрана аэростаты. Весь обзор заняла прозрачная кабина величиной с малолитражный автобус. «Вот на что толстый плексиглас пустил!» — Пец покачал головой.

В ту же секунду экран заслонило одухотворенное, осунувшееся и от этого казавшееся еще более носатым лицо Корнева. Скачками, в соответствии с выборочной разверткой оно меняло выражение с бесшабашно-раскаивающегося на умиротворенно-доброе, на вдохновенное, на весело-скептическое… И независимо от этого звучал-тараторил сдвинутый по частоте, обесцвеченный инвертированиями, но тем не менее его, корневский голос:

— Валерьян Вениаминович, я все понимаю! Я заслуживаю, и я признаю… Я рассчитывал успеть к этой комиссии — но всякие осложнения!.. Мы поднялись почти на два километра. Валерьян Вениаминович, представляете? И пусть Юра Зискинд не плачет и не боится, что мы перегружаем его малютку-башню. Вы же видите, мы не только не нагружаем ее, напротив — тянем вверх, как казака за чуприну… А что мы там видели, Валерьян Вениаминович! Эти мерцания!..

Пец смотрел на экран и чувствовал, что не сможет сказать те горькие фразы, которые приготовил для Корнева, — и за партизанщину, и что он отдал его на заклание правительственному ревизору, спихнул на него всю текучку… Было приятно наконец увидеть и услышать Александра Ивановича — тем более что они соорудили такую штуку и поднялись в ней к ядру на два километра. «Ну что тут скажешь! А ведь врет, что рассчитывал успеть… Неужто действительно на два километра? Лихо! И зачем я так его понимаю, весь его душевный пыл и трепет! Вполне хватило бы служебных отношений».

— Мы вышли за предел. Валерьян Вениаминович, выше аэростаты не тянут. Полагаю, вам будет интересно узнать, что квантовая зависимость по всей высоте… Ты куда показываешь?! Ты куда… тебя что, соглядатаем послали — или связь держать?

Это Терещенко, спасибо ему, под разговор повел телеобъективом вдоль крыши, показал бок аэростата, алюминиевые перекрестия с кабиной-призмой над ними, лесенку, по которой Васюк-Басистов и заметно осунувшийся референт Валя осторожно спускали громоздкий куб. (Пец легко представил, как все было. «Александр Иванович, — приблизился скользящей походкой референт к налаживавшему что-то главному инженеру, — мне приказано выразить вам неудовольствие…» — «Ага, — ответил тот, — да-да, конечно. Ну-ка, подрегулируй тот упор… Так, хорошо. Взяли!» — и пошло.) Голос Корнева звучал за кадром, обещая бригадиру все беды. Директор нажал кнопку, привлекая внимание к себе. Лицо Корнева тотчас восстановилось на экране.

— Первое, — сказал Пец. — О том, что вы хотели успеть, а не наоборот, расскажете при случае Красной Шапочке. Второе. Извольте все-таки спуститься для встречи с товарищем Авдотьиным. Он в координаторе и жаждет вас видеть. Третье: немедленно верните референта.

— Валерьян Вениаминович… — Корнев в затруднении ухватил рукой нос; на экране было отчетливо видно, что в дело пошли три пальца — указательный, средний и безымянный. — Думайте обо мне, как хотите, но я не могу сейчас вниз. Нужно все закончить хоть в первой примерке. Вы же знаете эти аэростаты: утечки! И вообще — 150-й уровень, здесь бросить не закончив — это хуже, чем не начать… Мы должны подняться еще разок. Валю верну через полчаса, обещаю.

— Бросьте эти разговоры для простачков — через полчаса! — теряя самообладание, рявкнул Пец. — За полчаса вы его выжмете, как лимон, а он мне нужен работоспособный. Координаторных полчаса даю вам на завершение всех дел.

— Хорошо, тогда я беру Терещенко. Вдвоем с Толюней мы не управимся, да и рискованно.

Что оставалось сказать? Валерьян Вениаминович кивнул: согласен, — и отключил связь. Ясно, что сейчас Корнева не стащишь с крыши и за воротник. «Что они там углядели на двух километрах высоты, что измерили? Эти, говорит, мерцания… хм!» Пец вспомнил характерный жест Корнева, для пробы тоже обхватил нос пальцами. Куда там, хватило двух, да и второй, честно говоря, был необязателен. Настроение у него все-таки поднялось.

Он достал из кармана ЧЛВ, взглянул: ого, он здесь уже семь с половиной часов… да полчаса в пути. Восемь часов со времени завтрака (правда, плотного) — и ни крошки во рту. Пец вызвал секретаршу:

— Нина, принесите мне из буфета чаю и поесть. Что будет, по вашему усмотрению.

В ожидании секретарши (теперь, когда вспомнил, есть хотелось немилосердно) он просматривал и подписывал бумаги. Та вернулась с пустыми руками:

— В буфете ничего. Валерьян Вениаминович, хоть шаром… Даже сахару нет. Одни сырки плавленые окаменелые. Все подобрали. В столовой сейчас перерыв… Хотите, поделюсь своим запасом? У меня и чаю еще полный термос.

Пец покачал головой: нет, если использовать директорские преимущества, то не так. («Надо решать с новыми буфетами и столовой — не откладывая!»)

— Спасибо, Нина. Вызовите лучше машину. По-моему, я заработал передышку.

…И последняя мысль — уже за проходной, когда садился в машину: «А ведь аэростатная кабина Корнева — это и есть следующий после кольцевого лифта этап проникновения в Шар! Да, сначала маленькая кабина из плексигласа… Но ведь пространства там предостаточно для множества аэростатов и всего, что они поднимут. Воздух спокоен: внешние. ветры не чувствуются, внутренних нет…»

Валерьяну Вениаминовичу стало бодрее: забрезжила возможность обжить Шар до двух километров физических — и в то же время как-то не по себе. Уж очень стремительно нарастала лавина идей и дел. «К чему-то мы придем завтра? И не в переносном смысле „завтра“, в прямом. Может, даже сегодня к вечеру…»

Когда в десять часов утра он вошел в квартиру, жена встревожилась:

— Почему так рано? Захворал?

— Нет, даже напротив — очень хочу есть.

— Я только убралась, еще в магазин не ходила… Ничего, сейчас что-нибудь сообразим.

Она заглянула в холодильник, в буфет, в кухонный столик — «сообразила» холодную отварную картошку с селедкой, яичницу, заварила чай по его вкусу. Пец сидел на кухне, в нетерпении выкладывая фигуры из вилок и ножей.

— Видишь, как плохо, что нет телефона, — сказала жена. — Ты бы позвонил, и к твоему приезду все готово.

— Это верно. Только ты не представляешь, что бы здесь творилось, будь у нас телефон. («А ведь придется его, черта, ставить. И не только: телеканал сюда из Шара провести, служебный телевизор с инвертором на ночной столик… А куда денешься! Ведь сегодня я плелся в хвосте событий. Два молодых одаренных нахала, Корнев и Зискинд, вставили мне два фитиля. Так не годится».

Он принялся за картошку и яичницу. Жена подкладывала, следила, нравится ли, намазала хлеб маслом, налила чаю, села напротив. А Валерьян Вениаминович ел, крепко жуя, и думал о том, какие сложные отношения связывали его с этой женщиной. Впрочем, теперь, к старости, они стали проще.

…Он встретил ее, Юлю, Юлию Алексеевну, в Харькове в первый послевоенный год. Она была простая, с умеренным образованием, красивая и добрая. Она любила его — с самого начала и до сих пор. Он ее тоже — первое время. Если быть точным, то и тогда он ее больше не любил, а — хотел; реакция хлебнувшего неустройств и воздержания мужчины: наверстать, взять свое, о чем мечталось и на фронте, и в лагерях, и в болотах Полесья. С ней было хорошо, спокойно: она признавала его превосходство над собой, ничего особенного для себя не требовала — и он, и жизнь устраивали ее, какие есть. Она была хорошая жена, только он принимал ее не слишком всерьез — больше ценил науку, пытливую мысль, разговоры о мирах и проблемах. Насчет миров она была не очень.

Когда же она забеременела — а он как раз рвался к успеху, писал диссертацию, жили скверно, у частника на окраине, ребенок мог сильно осложнить жизнь, — он ничего не сказал ей, только замкнулся, стал холоден, раздражителен. Она все поняла, избавилась от плода; в то время это было непросто.

Потом пришли успех и квартира, докторская степень и кафедра в Самарканде. Юля гордилась его достижениями больше, чем он сам. Но детей не было. А ему как раз загорелось (да и годы подпирали) сына, наследника. Или хоть дочь. Присмотрел себе другую, ушел к ней жить, решил развестись с Юлей. На суде так и заявил, что разводится из-за отсутствия детей. Она печально согласилась.

А месяц спустя встретил ее в сквере на скамейке: в осеннем пальто, с книжкой — отцветший, выброшенный им пустоцвет, увидел ее взгляд. Сердце у него перевернулось. И сейчас, когда об этом вспомнил, стало не по себе: как он мог совершить такое — наполовину убийство?… Вернулся. Она простила. Ему она прощала все.

(А та, другая, родила сына. И хоть дал ему свою фамилию, безукоризненно платил алименты, но оскорбленная женщина поклялась, что сын никогда не увидит отца и не услышит о нем ничего хорошего. И обещание свое сдержала. Так что наследником он обзавелся, но сыном — нет.)

И перед Юлей осталось некое чувство вины, а заодно и упрека к ней, что слишком покорно тогда, молодая, поняла и выполнила его волю, не поставила на своем. И пустота в доме, где есть все, кроме детей.

— Может, тебе туда привозить что-нибудь? — спросила она. Пец мотнул головой. — Ах, ну да: дом есть дом, семья есть семья… — Юлия Алексеевна улыбнулась; в этой улыбке была снисходительность к его упрямству и немного горечи: дом-то есть, а вот семья…

«В сущности, она была создана именно для семейной жизни, — подумал Валерьян Вениаминович — для жизни с многими детьми: выкармливать их, тетешкать, воспитывать, заботиться… А вышло вот как. Не получилось».

— Приляжешь отдохнуть?

— Нет. Обратно.

— Обед готовить?

Пец задумался. Приезжать еще и обедать, снова терять полтора нулевых часа — слишком роскошно даже для директора.

— Знаешь, — неожиданно решил он, — приготовь что-нибудь… потранспортабельнее — и привези туда… Кстати, поглядишь, что у нас там делается, тебе будет интересно.

Всюду была тьма, только далеко внизу вырисовывалось тусклое багряное кольцо вокруг черного пятачка крыши. Они полулежали в откидных самолетных креслах: Корнев и Васюк-Басистов по обе стороны белой короткой трубы телескопа, Терещенко левее и ниже их за пультом локатора. Антенны локатора торчали по обе стороны кабины, будто уши летучей мыши. В кабине тоже было темно, лишь индикаторные лампочки приборов рассеивали слабый свет.

— Вон еще?… — Корнев откинулся к спинке кресла, приложил к глазам бинокль, поймал в него бело-голубой штрих с яркой точкой в начале, который не то возник в густой тьме над ними, не то выскочил из глубины ядра. Точка трепетала в беге, штрих менял длину.

Васюк резво наклонился к окуляру искателя, быстро завертел рукоятками телескопа — но не успел: «мерцание» расплылось, исчезло. Все длилось секунды. Анатолий Андреевич откинулся в кресле, вздохнул.

— А вон вихрик! — Корнев направил бинокль в другую сторону: возникшие там, чуть левее темного зенита, «мерцания» образовали крошечный фейерверк — флюоресцирующее пятнышко величиной с копейку. Оно быстро развилось в вихрик с двумя рукавами и ярко-голубым пульсирующим ядром; затем все превратилось в сыпь световых штрихов, тьма вокруг них очистилась от сияющего тумана. Еще через секунду точечные штрихи расплылись в туманные запятые, а те растворились в темноте.

— О дает! — сказал Терещенко: — Красиво.

Васюк-Басистов снова ничего не успел: слишком далеко было перемещать объектив телескопа.

— Что же ты, друг мой! — укорил его Корнев.

— Да пока наведешь, их и нет, — сказал тот, устало жмурясь.

— Значит, наводку и надо отработать, Толюнчик. Посадить телескоп на… на турель, как у зенитного пулемета. Да спарить с таким, знаешь, фотоэлементным прицелом с широким углом захвата… да к ним еще следящий привод. На сельсин-моторчиках. Фотоэлемент обнаруживает, привод наводит — успевай только рассматривать!..

«Я хочу домой, — думал, куняя под эту речь, Анатолий Андреевич, — я ужасно хочу домой. Там у меня жена и дети. И неважно, что они видели меня еще вчера вечером и что самые крупные события у них за это время — это четверка по арифметике у Линки или драка Мишки с соседским Олегом. Я-то их не видел черт знает сколько, уже вторую неделю. Я соскучился по ним и по жене — по хорошей, невзирая на мелкие недостатки, жене. Я понимаю, что сейчас мне ночевать дома, швыряться здешними неделями — недопустимая роскошь. На высотах работы и наука остановится, черт бы побрал то и другое! Я все понимаю: важно, эффектно, интересно… сам упивался вовсю. Но всему должен быть край. Я иссяк, сдох, скис, и не нужны мне эти „мерцания“. Я хочу домой…»

— И фотоаппарат хорошо бы приспособить, — не унимался Корнев. — Даже лучше кинокамеру, там ведь все в динамике. Толя, это надо сделать.

— Попробуем, — вяло согласился тот. Тряхнул головой, гоня сонливость, добавил: — Их надо снимать в разных участках спектра, от инфра— до ультра-, даже до рентгеновских. Мы же не все видим.

— Ну вот, золотце, ты все усвоил. Займешься этим… Смотри, вон «запятая». И вон. А левее назревает «клякса»… Пан Терещенко!

— Агов! — отозвался тот.

— Похоже, что «клякса» там сейчас развернется в «вихрик». Попробуй прощупать его локатором. Внимание!..

Светящаяся «клякса» в ядре Шара закрутилась водоворотиком. Коротко и тонко пропели моторчики антенн, решетчатые параболические уши их повернулись в сторону яркого свища. До светящихся штрихов там на сей раз не дошло — через десяток секунд все опять размазалось в тускнеющее пятно-«кляксу».

— Нема ничего, Александр Иванович, — сказал Терещенко. — Ну, никакого ответного импульса, ни чуть-чуть.

— И прожектор ничего не освещает, — молвил Корнев задумчиво. — Лазером попробовать, как думаешь, Толь? Все-таки они на чем-то, эти «мерцания», — как блики на воде…

Вместо ответа Васюк уронил голову на грудь, мотнулся всем туловищем вперед в сторону — да так, что едва не врезался головой в трубу телескопа. Вздрогнул, распрямился.

— Осторожней, оптику испортишь, — придержал его Александр Иванович. — Ну, ясно, опускаемся.

Он протянул руку влево, включил привод лебедок. Кабина дрогнула, начала опускаться вместе с плавно колышущимися аэростатами.

Корнев полулежал в кресле, смотрел, как вверху уменьшалась, будто сворачивалась, область ядра, которую только и можно было отличить от остальной темноты по возникавшим там «мерцаниям». Теперь они искрили чаще, но делались все мельче, голубее, утрачивали подробности. И само место, где они были, стягивалось от размеров облака в пятно, поменьше видимого с Земли лунного диска.

…У них уже были названия для всего этого: «вихрик» — если мерцание имело вид светящегося смерчика, «клякса» — когда возникало размытое световое пятно, «запятая» (она же «вибрион») — когда за несущейся во тьме световой точкой тянулся угасающий шлейф. Названия были, за названиями дело не стало. Но Александра Ивановича разбирала досада, что, совершив этот бросок ввысь, преодолев многотысячекратную неоднородность пространства-времени, они не приблизились ни к разгадке «мерцаний» в Шаре, ни даже к определению его физических размеров. Только и того, что больше увидели.

Проблема физических размеров Шара… Она всем действовала на нервы. Сама формулировка ее содержала наглый выпад против здравого рассудка: каков внутренний диаметр Шара, имеющего внешний диаметр 450 метров? Пока что он прямому измерению не поддавался — ни с земли, ни с крыши башни. По имеющемуся опыту подъемов и полетов на предельных высотах можно было предполагать, что физический поперечник Шара не меньше сотен километров.

Сейчас, подняв сюда, в идеальные для наблюдения условия: разреженный воздух, ясность и покой которого не нарушают колебания внешней атмосферы, — телескоп, сильный прожектор и локатор сантиметрового диапазона, они надеялись, по крайней мере, просмотреть сквозь ядро Шара детали экранных сетей; или хоть засечь их локатором, для сантиметровых волн которого сети представляли собой «сплошную» отражающую поверхность. А если внутри, в ядре, что-то есть, то изучить (измерить, пролоцировать) и это. Не просветили Шар до сетей, не узрели их. И то, что внутри, осталось непонятным.

«Ничего, так было бы даже неинтересно — сразу. Главное, тропинку сюда протоптали, изучим, измерим, поймем, никуда не денется!»

Когда Валерьян Вениаминович возвращался в Шар, навстречу его машине промчался съехавший со спирали самосвал; из ковша расплескивалось что-то темное. Шлейф запаха, что распространялся за самосвалом, не оставлял сомнений. «Да что у нас там — в самом деле где-то свинарник?!»

Вверх директор поднимался полный решимости все выяснить и прекратить. На 3-м уровне он завернул в плановый отдел, вызвал по инвертору Зискинда:

— Юра, я просил вас узнать, откуда источаются свиные запахи. Выяснили?

— У нас здесь ничего такого нет. Валерьян Вениаминович. И не пахнет. Это снизу тянет, ведь около башни конвективный поток воздуха. Там что-то такое…

Пец вызвал координаторный зал, Люсю Малюту:

— Людмила Сергеевна, посмотрите внимательно не видны ли где на нижних экранах свиньи?

— В каком смысле. Валерьян Вениаминович? — ошеломленно спросила та.

— В самом прямом.

Люся исчезла с экрана, вернулась через четверть минуты:

— Нет, Валерьян Вениаминович, нигде ничего. А?…

— Благодарю! — Пец раздраженно отключил зал. Подумал, подошел к телефону, набрал номер выпускных ворот зоны. — Несколько минут назад вы выпустили трехтонный самосвал со свиным навозом. Чья машина, как оформлен выезд?

Плановики посматривали на директора с большим интересом. Из своего кабинета вышел начальник отдела Василий Васильевич Документгура.

— Сичас… — ответили из пропускной замедленным басом. -

Ага, ось: пропуск на вывоз оформлен согласно хоздоговору № 455 между отделом освоения института и колхозом «Заря». Машина колхоза.

— А?… — с интонацией Люси-кибернетика произнес Пец, но спохватился, положил трубку: неплохо бы, конечно, если бы охранник объяснил директору, что творится в его институте.

— Договор 455, — сказал он приблизившемуся начплана. — С колхозом «Заря». Дайте мне этот договор.

Договор был найден, представлен, весь дальнейший путь в лифте Валерьян Вениаминович листал его, читал — и клокотал от негодования. Оказывается, уже две недели неподалеку от его кабинета, на 13-м уровне второго слоя выкармливают три десятка свиней. «Ну, погодите мне!» Он взглянул на визы, чтобы определить, к кому отнести, это «Ну, погоди», — подписи были неразборчивы; это еще подогрело чувства. «Шарага!.. Ничего не было и нет: ни института, ни исследований, ни башни… началось с шараги и развивается, как шарага!» На свой этаж Валерьян Вениаминович влетел, мечтая, на кого бы обрушить гнев.

Первой жертвой оказалась Нюся. Она с бумагами ходила в отделы и сейчас легкой походкой возвращалась в приемную. Заметила, как из лифта появился директор, вспомнила, что Корнев просил предупредить, заспешила, открыла дверь в кабинет главного инженера — тот читал, наклонив голову, замешкалась на секунду: как ловчее сказать? — выпалила:

— Александр Иванович, Вэ-Вэ на горизонте!

Она явно не учла скорости, с какой может перемещаться разъяренный директор.

— Во-первых, не на горизонте, милая барышня, а за вашей спиной! — рявкнул Пец, входя в приемную. — А во-вторых, что это за «Вэ-Вэ»?! Главный инженер — так Александр Иванович, а директор — так «Вэ-Вэ»?! Пылесос так можно называть, а не человека. Ну нигде порядка нет!..

— Простите, Валерьян Вениаминович, — пискнула Нюся, глядя в пол; она сразу сделалась пунцовой. — Я никогда больше не буду так вас называть, Валерьян Вениаминович.

Корнев уже спешил в приемную, неся на лице широкую американскую улыбку.

— Ну, — сказал он, беря Валерьяна Вениаминовича за локоть, — ну, ну… чего вы так на нее? При чем здесь пылесосы, нет таких марок у пылесосов, ни у чего нет. Вот «АИ» есть сорт вина, его Пушкин воспевал — значит, меня так нельзя. А вас можно…

Он мягко ввел директора в его кабинет.

— Вообще, на такое не сердиться надо, а радоваться. Ведь сколько у нас людей с такими инициалами: и тебе Василиск Васильевич Документгура, и Виктор Владимирович Стремпе из отдела освоения, и ваш антитезка Вениамин Валерьянович Бугаев, глава грузопотока, и еще, и еще… а никого так не называют. По фамилии, по имени-отчеству, по должности. А вам народом дарованы всего две буквы — и ясно о ком речь. Да если хотите, «Вэ-Вэ» — это больше, чем «ваше величество»!

— Уж пря-амо! — по-саратовски произнес Пец, швырнул плащ в угол дивана, вкладывая и в этот жест неизрасходованный гнев. — Король, куда там!

— Не нравится «Вэ-Вэ», так имейте в виду, что вас еще называют «папа Пец». Чем плохо?

— Не король, так папа — час от часу не легче. Вот, не угодно ли ознакомиться, какие дела творятся в нашем с вами «королевстве»? — Валерьян Вениаминович протянул Корневу договор № 455.

Тот устроился на углу длинного стола, просмотрел бумаги, фыркнул, ухватил себя за нос: «Ну, черти, ну, откололи!..» — поднял глаза на Пеца:

— Ни слова больше об этом. Валерьян Вениаминович, беру дело на себя, все выясню и ликвидирую. Надо же! — Он снова щедро улыбнулся. — И это вас так расстроило?

Тот стоял, сунув руки в карманы Пиджака, глядел исподлобья.

— Не только. Били горшки вместе, а расплачиваться предоставили мне. И еще улыбаетесь! Как хотите, Александр Иванович, но от вас я такого не ждал: в трудную минуту оставить, отдать, собственно, на расправу сановному ревизору… Уж не буду говорить: руководителя, руководителей все предают, — но своего товарища, пожилого человека…

— …и к тому же круглого сироту, как добавлял в таких случаях Марк Твен, — дополнил Корнев, несколько уменьшив улыбку и тем выражая, что его сантиментами не проймешь. — Не надо таких слов, Валерьян Вениаминович. Много бы вам помогло, если бы я сидел рядом и отбрехивался. А наверху мы тем временем такую систему сгрохали!.. И тоже хватало трудных минут. — Он смягчил тон. — А улыбаюсь я не тому: просто давно вас видел, соскучился. Сколько мы с вами не встречались?

— В наших условиях так говорить нельзя. Лично я не видел вас, так сказать, а ля натюрель, суток пять.

— Э, педант, педант! А я вас больше недели. Поэтому и соскучился сильнее, больше рад вам, чем вы мне.

— Да уж!.. Небось пока здесь сидели зампред и Страшнов, так не спешил сократить разлуку! — Пец все не успокаивался. — Хоть бы в неловкое положение не ставили меня.

— А чем я вас поставил в неловкое положение?

— Да хоть тем, что зачислили в группу Васюка-Басистова — Васюка. И в одном приказе, соседними пунктами… Это ведь прямо для газетного фельетона. Неужели не понимаете: более серьезные нарушения могут воспринять хладнокровно — но такой анекдотец каждому западет в душу. Теперь ревизор повезет его в Москву… Нет, я догадываюсь, что вами двигало, когда вы составляли приказ: «чувство юмора пронизало меня от головы до пят», — как писал чтимый вами Марк Твен…

— Так ведь в этих делах, Валерьян Вениаминович, если без юмора — запьешь…

— …но сможет ли ваш Анатолий Андреевич отнестись с должным юмором к тому, как у него будут теперь вычитать переплату?

— У Толюни?! — Корнев, посерьезнел, встал. — Как хотите, Валерьян Вениаминович, этому не бывать. Нельзя. Он, конечно, и слова не скажет, но… именно потому, что не скажет, нельзя! Другим горлохватам и не такое сходит с рук, а Толюне… нет, этого я не дам. Пусть лучше у меня вычитают, мой грех.

— О наших с вами зарплатах можно не беспокоиться. За злоупотребления нам, вероятно, такие начеты оформят — надолго запомним. А с Васюком… — Пец вспомнил худое мальчишеское лицо, глаза, глядящие на мир с затаенным удивлением, вздохнул: нельзя у него вычитать, стыдно. — Ладно, придумаем что-нибудь. Хорошо, — он сел на диван. — Что вы там наблюдали?

— «Мерцания» и тьму, тьму и «мерцания» — и ничего на просвет. — Главный инженер тоже сел, сунул руки между коленей.

— То есть проблема размеров Шара остается открытой? Саша, но ведь это скандал, — озаботился Пец, — не знать физических размеров объекта, в котором работаем, строим, исполняем заказы! Какова же цена остальным нашим наблюдениям? Что мы сообщим на конференции? От вашего и моего имени идут два доклада, оба на пленарных заседаниях. Ну, второй, который сделаете вы, о прикладных исследованиях, сомнений не вызывает, там все наглядно и ясно… А вот в первом — «Физика Шара», которым мне открывать конференцию, — там многое остается сомнительным, шатким: размеры, объем, непрозрачность, искривленная гравитация, «мерцания» эти…

— Можете смело говорить, что внутренний радиус Шара не менее тысяч километров.

— Так уж и тысяч! С чего вы взяли?

— Хотя бы с того, что к «мерцаниям» мы приблизились во времени, на предельной высоте они иной раз затягиваются на десятки секунд, но не в пространстве. Их угловые размеры почти такие, как и при наблюдении с крыши. Это значит, что закон убывания кванта h сохраняется далеко в глубь Шара.

— Ага… это весомо. И в телескоп ничего не углядели сквозь Шар — ни сети, ни облака?

— Ничего.

— Так, может, Борис Борисович Мендельзон прав: внутри что-то есть?

— Если есть, то оно удовлетворяет противоречивым условиям: с одной стороны, не пропускает сквозь себя лучи света и радиоволны, а с другой — не отражает и не рассеивает их. Ни тела, ни туман, ни газы так себя не ведут.

— Справедливо. Ну, а «мерцания» эти — что они, по-вашему?

— Они бывают ближе, бывают дальше. Те, что ближе, существуют дольше, дальние мелькают быстрее. В бинокль видны некоторые подробности. Но и эти подробности — тоже мерцания, искорки…

— А как это вы различили, какие ближе, какие дальше? — придирчиво склонил голову Пец.

— По яркости и угловым размерам.

— Так ведь они неодинаковые все!.. Впрочем, можно статистически усреднить, верно, для оценок годится. Но что же они?… Слушайте, может, это какая-то ионизация? В высотах разреженный воздух, а он, как известно, легко ионизируется, если есть электрическое поле, а?

— Я думал над этим. Валерьян Вениаминович. По части ионизации атмосферы я еще более умный, чем вы, это моя специальность. Не так выглядят свечения от ионизации в атмосфере. Там полыхало бы что-то вроде полярных сияний, а не светлячки-вибрионы.

— Так то в обычной атмосфере, а у нас НПВ — все не так!

— Ну, можно подпустить насчет ионизации, — согласился Корнев.

— Подпустить… — с отвращением повторил Пец. — Вот видите, как вы… Может, все-таки снимем доклад? Не созрел он, чувствую. Что подостовернее, включим в ваш — как наблюдательные феномены, без академического округления. А?

— Ну, Валерьян Вениаминович, вы меня удивляете. — Корнев даже раскинул руки. — Меня шпыняете за легкомыслие, а сами… Неужели непонятно, что дать эти загадки и факты просто как феномены, без истолкования в свете вашей теории НПВ — значит, упустить теоретическую инициативу! Или вы полагаете, что если мы воздержимся от комментариев, то и другие последуют нашему благородному примеру, будут помалкивать до выяснения истины? Как не так, не та нынче наука пошла. И те, которые истолкуют, какую бы чушь они не несли, будут ходить в умных, в знающих — а мы в унылых практиках, которых надо просвещать и опекать… Вот, — он подошел к столу директора, взял там текст аннотированной программы конференции, вернулся к дивану, — смотрите: на первом пленарном сразу после вас выступает академик Абрамеев из Института философии с докладом «Общефилософские и гносеологические аспекты исследования неоднородного пространства-времени». Сей старец послезавтра впервые окажется в Шаре, с НПВ он знаком по вашим же работам да по газетам; у нас любой монтажник имеет более ясный философский взгляд на это дело. Но доклад-то — его! А звание — академик. А философия, как известно, руководительница наук. И что выходит?

— Ага, — сказал Пец, — действительно. В таком аспекте я не рассматривал.

— Вот видите. — воодушевился Корнев. — И вообще вы для своего возраста и положения удивительно неделовой человек. Не пускаете в Шар корреспондентов. Шуганули тех деятелей катаганской литературы и искусств — зачем, спрашивается? Разве мы не нашли бы им несколько комнат повыше? Пусть бы себе творили, а заодно присматривались к нашим делам. Уверен, что у многих они вытеснили бы их прежние замыслы… Ведь это паблисити! А без паблисити, как известно, нет просперити.

— А надо?

— Что — надо?

— Да просперити это самое.

— Ну вот, пожалуйста! — Александр Иванович снова развел руками: толкуй, мол, с ним, — и отошел.

— В детстве и юности, — задумчиво молвил Пец, — мне немало крови попортила моя фамилия, которая, как вы могли заметить, ассоциируется с популярным в южных городах еврейским ругательством…

— А, в самом деле! — оживился Корнев. — То-то она мне сразу показалась какой-то знакомой.

— …А я мальчишкой и жил в таком городе. Да и позже — вот даже жена моя Юлия Алексеевна застеснялась перейти на нее, осталась на своей. Хотя, между нами говоря, Шморгун — тоже не бог весть что… И вот я мечтал: ну, погодите, вы все, которые не Пецы! Я вырасту большим и вас превзойду.

— Ну?

— Все.

— Назидаете? — Корнев забрал нос в ладонь. — Вместо того, чтобы прийти ко взаимопониманию со своим главным инженером, так вы ему басенку из своего детства с моралью в подтексте? Я о том, что нам это ничего не составляет, а для дела польза. И ученым так можно потрафлять: кому диссертацию надо скорее написать, кому опыт или расчет в темпе для заявки, для закрепления приоритета — пажалте к нам на высокие уровни. Мы же станем отцами-благодетелями ученого мира, вся их взмыленная гонка будет работать на нас!

Пец с удовольствием смотрел на него, улыбался.

— Ну вот, он улыбается с оттенком превосходства! Нет, я вас, Валерьян Вениаминович, до сих пор не пойму: то ли вы действительно гений и обретаетесь на высотах мысли, мне, серому, недоступных, — то ли у вас просто унылый коровий рассудок? Такой, знаете, жвачный: чав-чав…

Это было сказано не без расчета завести Пеца. Но тот только рассмеялся, откинув голову:

— А может, и вправду такой!.. Хорошо, Саша, насчет доклада вы меня убедили. Подпустим.

…И они говорили обо всем — то всерьез, то подтрунивая друг над другом; оба ценили остроумие — вино на пиру разумной жизни. В кабинет заглядывала Нюся, делала озабоченное лицо: в приемной накопились ходоки и бумаги. Но директор или главный инженер взмахом руки отсылали ее обратно. Время от времени призывно вспыхивал экран инвертора — и снова то Пец, то Корнев, кому было ближе, отключали его.

Деловые темы мало-помалу исчерпались, разговор как-то нечаянно снова свернул к фамилиям. «Но между прочим, Валерьян Вениаминович, — сказал Корнев, — так и вышло: вы выросли и превзошли не-Пецев. Так что мораль не совсем та… И, кстати, это типично». — «Что типично?» — не понял Пец. «А это самое. Вы замечали, что на досках почета процент гадких, неблагоуханных фамилий явно превосходит долю таких фамилий в жизни?» — «М-м… нет». — «Ну! Глядишь на иную доску и думаешь: если бы какой-то писатель в своей книге наградил передовиков такими фамилиями, его бы в два счета обвинили в очернении действительности. И тебе Пузичко, и Жаба, и Гнилозуб рядом с Гнилосыром, и Лопух, и Верблюд, и Вышкварок… глаза разбегаются. Так что это общий стимул. Валерьян Вениаминович, не только у вас: доказать всяким там не-Жабам, не-Пецам, не-Лопухам, что они — ого-го!..» — «Хм, вполне возможно», — благодушно кивнул директор. «Поэтому надо считать несомненным благом для науки, что судьба одарила вас такой фамилией. А то, глядишь, и не имели бы мы до сих пор теории неоднородного пространства-времени».

— Ну уж прямо и не имели бы!.. — растерянно сказал Валерьян Вениаминович, поняв, что попал впросак. Настроился было на ответную шпильку, но — взглянул на довольное лицо Корнева, спохватился. — Александр Иванович, а вам не кажется, что мы сейчас бессовестно треплемся? Будто и не на работе.

— Мне это давно кажется, Валерьян Вениаминович, — со вздохом ответил тот, слезая со стола, — только не хотелось кончать. Ну, да вы правы.

Он ушел. Валерьян Вениаминович несколько минут сидел, покачивая левой ногой, закинутой на правую, покойно улыбался и ни о чем не думал. Ему было хорошо.

Хроника Шара. 1) В этот день закончили отделку и оборудование на четырех последних этажах башни гостиницы-профилактория на тысячу мест; ее так и назвали «Под крышей». 2) Дирекция и координационно-вычислительное хозяйство Люси Малюты переселились на 20-й уровень. 3) В освободившемся помещении на уровне «7,5» развернули еще одну столовую самообслуживания, а на 10-м и 16-м уровнях открыли буфеты. 4) Закончили монтажные и наладочные работы в 12-этажном кольцевом здании-лифте; под вечер опробовали подъем его до 55-го уровня и обратный спуск: все кончилось благополучно. 5) Автоматизировали — по тем наметкам Корнева и Васюка — телескопные наблюдения в аэростатной кабине; Анатолий Андреевич со своим помощником Панкратовым поднялся в ней на предельную высоту, сделал неплохие снимки «мерцаний» различных типов.

…Нельзя не отметить, что ударная и результативная работа в этот день проходила под знаком того, что в следующий в Шаре должна состояться Всесоюзная научная конференция. Именно делегатам ее надлежало заселить на семь условных суток новенькую, с иголочки гостиницу. Для них, в первую очередь, предназначались новые буфеты и столовая. Подъемы и спуски кольцевого здания-лифта должны были проиллюстрировать одну из тем доклада Зискинда, а снимки «мерцаний» Васюк-Басистов готовил для доклада Пеца.

Показуха — душа нашего общества, пошлая хвастливая душонка. Для нее выделяют то, что не всегда дадут для дела. Разумеется, по велению Страшнова в столовые и буфеты к этому событию были завезены лакомые дефицитные продукты: от сарделек и сухой колбасы— до осетрины и крабов (академики ж будут!). Стараниями Альтера Абрамовича и Корнева часть продуктов пошла в поощрение хорошим работникам.

Тот же опытный завснаб Приятель пробил «под конференцию» многие заявки, которые иначе не удовлетворяли: на японскую видеоаппаратуру, ультразвуковые электродрели, лазерные сверхточные локаторы, итальянские унитазы с музыкальным, мажорно-бравурным спуском воды. Корнев его за это обнимал и обещал премировать.

Итак, в следующий долгий, бесконечно долгий день 8 апреля на десятом уровне башни началась (в 105.00 по времени уровня) и кончилась (в 190.00) Первая всесоюзная конференция по проблемам НПВ. На нее съехались более тысячи специалистов — и уверенность их в знании предмета сильно поколебалась, пока они приближались к Шару, шли в зоне и поднимались наверх.

В пригласительных билетах, высланных заранее, все были предупреждены, что опоздание к своей проходной на пять минут чревато пропуском пленарного заседания первого условного дня (8а — апреля), опоздание на час — потерей двух первых дней (8а и 8б) работы конференции; приглашения опоздавших на два часа аннулируются за ненадобностью. В 10.25 земли (104 часа 10 минут десятого уровня) накапливающихся у зоны делегатов начали регистрировать, пропускать, комплектовать в группы и доставлять с сопровождающими наверх. Все заметные места в коридорах и вестибюлях украшали плакаты: «Товарищи делегаты. Ни шагу без сопровождающих, если не хотите заблудиться в пространстве и во времени!», «Товарищи делегаты! Помните, что показания ваших ЧЛВ соответствуют хронометражу конференции, только если вы строго соблюдаете ее программу!», «Товарищи делегаты! Произвольно переходя с уровня на уровень, вы рискуете не только пропустить интересующие вас доклады, но и остаться без еды и ночлега!».

Корнева у входа в конференц-зал встретила большая группа оживленно толкующих приезжих.

— Александр Иванович, — остановил его один, широколицый брюнет неопределенной национальности, — разрешите наши недоумения.

— Слушаю вас, — сказал Александр Иванович тоном радушного хозяина; он был парадно одет, выбрит, подстрижен и испытывал симпатию ко всем. — Что другое, а недоумение разрешить легко. Итак?

— Вот в программе стоят числа: 8а апреля, 8б… и так до «д». Это значит, что мы будем здесь находиться в командировке пять суток, так?

— Да.

— И все это сегодня, 8 апреля?

— Точно.

— Но… кто же нам оплатит суточные за пять дней?

— И гостиничные, — вступил второй. — Ведь квитанции нам выпишут за восьмое от «а» до «дэ»!

— Наша бухгалтерия такие штуки не пропустит, — сказал первый. — Для нее эта ваша программа — филькина грамота.

— Люди-то в большинстве на пять дней командировочки выписали, — заговорил третий, явный москвич: лысый, курносый, в очках и с широкой бородой, похожей на перевернутую шевелюру, — а, Александр Иваныч? Ну и отметь нам убытие тринадцатым апреля. Загодя, а? По человечеству, едренать. Денек у вас, четыре в Катагани. Апрель, юг, южаночки… Так сказать, сегодня ты, а завтра я.

Остальные глядели на главного инженера с ожиданием. Корнев захватил нос ладонью, смотрел задумчиво; его симпатии поувяли. Есть люди, для которых — чем бы они ни занимались: наукой, хлебопашеством, политикой, литературой, все равно — главное создать атмосферу пошлости; в этом их самоутверждение. «Надо же — нарваться на таких… Ну, хорошо».

— Загодя? — простецки улыбнулся он лысому. — Ну что ж, едренать, как говорится, значицца, эт можна… Давайте ваши командировочки.

Человек пять протянули ему командировочные удостоверения; но лысый москвичек, свойский, интеллигентно двигающий науки с матерком и смефуечками, воздержался — тон Корнева его насторожил.

— Вот что, друзья, — миролюбиво продолжал главный инженер, — вы волею судеб и нашими стараниями попали в Шар, в НПВ, в мир, о котором не могли мечтать ни Лобачевский, ни Эйнштейн. Даже если бы вас командировали на другие планеты, вы не увидели бы там то, что у нас. И вместо того, чтобы радоваться, что с вас за это не берут деньги, так вы еще с такими запросами!.. Валентин Осипович, — подозвал он стоявшего неподалеку референта Синицу и, когда тот подошел, вручил ему командировочные бумажки, — этим пятерым отметьте убытие немедленно, с указанием часа, заберите у них приглашения… — Он повернулся к делегатам. — И чтоб духу. вашего здесь не было! Езжайте туда, где с суточными и квартирными все в порядке. Если бы мы здесь так копеечничали, заботились только о том, чтобы вырвать все, что положено, а при случае урвать и что не положено, — ничего этого не было бы.

— Да не-ет… — все пятеро протянули руки за удостоверениями, — не надо. Мы же только выяснить. Извините!..

Референт смотрел на Корнева вопросительно. Лысый отступил на шаг, отвернулся.

— Ладно, — сказал Александр Иванович, — раздайте, — и пошел в зал.

— Как он смеет с нами так разговаривать, — произнес позади злой голос, — он же даже не кандидат наук!

Корнев не обернулся.

Небо было с овчинку, даже с кулачок — звездное небо в Шаре. По мере подъема оно разрасталось, оттесняло в стороны тьму — или это сами наблюдатели уменьшались в высотах НПВ? — но все равно оставалось обозримым для взгляда. Как облако. Только «мерцания» там становились ярче.

Кабина подрагивала на неровно вытравливаемых канатах. Внизу они раскручивались с барабанов лебедок с бешеной скоростью, но здесь ее съедало ускорение времени; последним сотню метров они едва ползли. Только на приборном щите в окошечке цифрового индикатора выскакивали все более впечатляющие числа: 100 000, 500 000, 800 000 — затем пошли со степенями: 106,3х106… На предельной высоте ускорение времени составило 1,1x107 — время текло в 11 миллионов раз быстрее. За микросекунду Земли (за такое время электронный луч на экране телевизора вычерчивает половину строки развертки) здесь можно было раскурить сигарету и пару раз со вкусом затянуться дымком.

Корнев сидел в правом пилотном кресле возле пульта управления. Любарский находился в центре, в жестко связанной с телескопом люльке. Валерьян Вениаминович полулежал в левом кресле напротив экранов. Они не впервые поднимались к ядру Шара с той памятной ночи на 9 апреля — как втроем, так и в иных сочетаниях: Корнев — Любарский — Буров и Васюк-Басистов, Любарский — Буров — Мендельзон, Пец — Любарский — Люся Малюта… Варфоломей Дормидонтович был теперь не заезжий астрофизик, а руководитель лаборатории исследований MB; она, потеснив гостиницу-профилакторий и иные службы, развернула работы наверху, в самом «наконечнике». Все сотрудники новой лаборатории избегали расшифровывать предмет своих исследований — видимо, чтобы не пугать других и себя. MB и MB. Другие исследуют полупроводники или рентгеновские спектры, а они вот MB — Меняющуюся Вселенную.

…В эти дни с Валерьяном Вениаминовичем иногда случались приступы отрешенности. Слушал ли он сетования Альтера Абрамовича по проблемам снабжения, доклад ли Бугаева о грузопотоке или еще чей-то о чем-то — и вдруг переставал воспринимать, видел только лицо с шевелящимися губами. Накатывало: «А там сейчас рождаются и умирают Галактики, вспыхивают и на лету гаснут звезды!..» И подъезжая утром к своему НИИ, он новыми глазами смотрел на Шар, на купол экранной сети над ним: это Вселенная разбила шатер подле Катагани, Меняющаяся Вселенная!

…Более трети века, с самого начала работы в фантастике, автора упрекают, что он излишне научен. Слишком обстоятельно излагает нужные для понимания проблемы сведения. Излишне добросовестен в обосновании идей. И так далее.

Само то, что добросовестным можно быть излишне, определенным образом характеризует нашу фантастику. Упреки участились в последние годы, когда жанр этот, как мухи зеркало, засидели гуманитарии. Вот уж у них-то ничего не бывает слишком, за исключением разве одного: вторичности.

Автор не однажды объяснялся на этот счет с редакторами и рецензентами. Сейчас считает нужным объясниться публично.

Представим себе дерево, скажем — клен. После созревания на нем семян, соткнутых семядольками двух лопастей, он при малейшем дуновении ветра рассеивает их; и летят, красиво вращаясь, тысячи, десятки тысяч пропеллерчиков — чем дальше, тем лучше. Подавляющая часть их падает на асфальт, на мусор, на камни — пропадает без толку. Несколько попадает и на благоприятную почву. Но чтобы здесь проросло деревцо, мало почвы — надо, чтобы и семя было хорошим, плодотворным.

А поскольку неясно, какой пропеллерчик куда упадет, надо, чтобы, все семена были плодотворны, несли заряд будущей жизни.

Заменим дерево автором (в компании с издателями, разумеется), многие тысячи семян тиражом его книги, почвы — равно и благоприятные, и неблагоприятные — читателями… Дальше должно быть ясно. Да, увы, в большинстве случаев мы сеем на камень. Читатели ждут от книг развлекухи, в крайнем случае — ответа на злободневные вопросы (т. н. «жизненной правды»), а иное не приемлют. Поэтому, если отвлечься от коммерции (а от нее надо отвлечься), книги выпускают большими тиражами — ради того единственного экземпляра, который попадет к читателю-почве; он примет новую идею, совпадающую с тем, что сам чувствовал и думал. Тогда она прорастет.

Для этого и бывают в книгах идеи-семена. Чем больше — тем лучше, чем обоснованней — тем лучше. Обоснование суть удобрение.

Знать бы того читателя, прямо ему и послал бы, а остальное можно и не издавать. Но как угадаешь? Вот и переводим леса на бумагу.

По одному читателю-почве на идею — и цивилизация будет продолжаться. Не станет таких читателей или не станет авторов с идеями — все под откос. Ни кино, ни телевидение, ни иные игры в гляделки книжный интимный механизм оплодотворения идеями не заменят.

…Автор это к тому, что излагаемые ниже размышления Варфоломея Дормидонтовича Любарского, на заданную Пецем тему, смесь гидродинамики и богоискательства, в сюжетную канву романа, в общем-то, не очень вплетаются. Их можно было бы и не давать. Даже, пожалуй, ловчее не давать, выигрышнее. Ну, подумаешь: объяснение тайн мироздания — сложно-простых недетективных тайн… что они супротив трупа в запертой изнутри комнате!

Но ради того единственного читателя — дадим. Прочие же все, если им этот раздел покажется скучным и трудным, могут пропустить его без ущерба для своего пищеварения.

(Но, кстати, о пищеварении и о других процессах нашего организма, кои идут когда хорошо, когда худо; да и не только о биологических.

Чтение и обдумывание некоторых мест «Оды турбуленции» — автор убедился в этом на опыте — помогает самоисцелению от недугов. Уравновешивает. Улучшает житейскую стратегию и тактику, сиречь поведение. Так что смотрите.)

Заметки В. Д. Любарского к докладу «Наблюдаемый мир как многоступенчатая турбуленция в потоках времени».

(Назначение заметок научное, но от одиночества и неуюта Варфоломей Дормидонтович заносил на эти листки и посторонние мысли, свое житейское.)

Войдя этим майским утром в приемную, Корнев заметил, как Нюся при виде его быстро задвинула ящик стола и выпрямилась.

— Та-а-ак! — зловеще протянул Александр Иванович, приближаясь к секретарше; та покраснела. — Читаем художественную литературу в рабочее время. Ну-ка? Про любовь, конечно?

— И вовсе не художественную и не про любовь, — Нюся открыла ящик, выложила книгу. — Не до любви.

— А!.. «Теория электронно-дырочного перехода в полупроводниках». Понимаю, вы ведь у нас вечерница. Ну, это можно и не прятать, Нюсенька, читайте открыто, разрешаю не в ущерб делам. Повышение квалификации сотрудников надо поощрять. Когда экзамен?

— Сегодня.

— Кровавая штука эта «теория перехода», как же, помню. Дважды сам срезался, пока сдал… а уж сколько я потом на ней невинных студенческих душ загубил — и не счесть! — День только начинался, настроение у Корнева было отличное, Нюся ему нравилась — он придвинул стул, сел возле. — Пользуйтесь случаем, Нюсенька, лучшего консультанта вы в Шаре не сыщете. Над чем вы корпели?

— Да вот… — Оживившаяся секретарша раскрыла учебник из закладке. — Это электрическое поле в барьере — не пойму, откуда оно там берется без тока?

— А… ну, это просто: по одну сторону барьера высокая концентрация свободных электронов, по другую — «дырок». В своих зонах они электрически уравновешены с ионами, поля нет. Но концентрация свободных носителей заряда не может оборваться резко — вот они и проникают за барьер, диффундируют… ну, вроде как запах, понимаете? — Нюся старательно тряхнула кудряшками. — А проникнув, становятся скоплениями зарядов: электроны — отрицательного, «дырки» — положительного. Между ними и поле… Здесь, главное, надо уметь пользоваться этим соотношением, — главный инженер отчеркнул ногтем в книге формулу «n x p = const», — означающем… что?

— Что произведение концентраций электронов и «дырок» в каждом участке полупроводника постоянно, — отрапортовала та.

— Истинно. Из него все и вытекает… — Александр Иванович вдруг с особым вниманием взглянул на это соотношение. — Похоже на соотношение Пеца, на его закон сохранения материи-действия, скажите, пожалуйста!

— А почему это поле меняется от внешнего напряжения? — спросила Нюся. — То расширяется, то сужается?

— Это не поле меняется, а барьер сопротивлений. Барьер! — Корнев поднял палец. — Это запомните, Нюся, на этом часто горят. Когда к переходу приложено напряжение в «прямом направлении», толщина барьера уменьшается, когда в «обратном» — увеличивается, и весьма сильно… Постой, а ведь и в самом деле, — он сбился с тона, — при одной полярности барьер растягивается от напряжения, а при другой… уменьшается! Вот это да! Ой-ой! Как это я раньше-то не усек?… — Он глядел на секретаршу расширившимися глазами. — Вон она, идея-то! Где Вэ-Вэ?

— В координаторе, — Нюся смотрела на него с большим интересом.

— В координаторе… — в забытьи бормотал Корнев, поднимаясь со стула; он побледнел. — И соотношения похожи. У нас ведь тоже барьер, переходный слой с полями… Нюся, вы — гений!

Он взял голову секретарши в ладони, крепко чмокнул ее в губы, выбежал из приемной. Нюся сидела, ничего не понимающая и счастливая, все еще чувствуя горячие губы Корнева и уколы от его щетинок.

Все выходило по расчетам, все было правильно: к ядру должна протянуться «электрическая труба». Громадная — из тех, что порождают молнии, — напряженность поля в ней сделает распределение квантов очень крутым и, соответственно, дистанцию до MB короткой. Внутри «трубы» по пространству-времени будет сновать, не сдвигаясь с места, кабина с наблюдателями… И тем не менее в последний час приготовлений Пец и Корнев избегали разговаривать, даже смотреть друг на друга, чтобы не выдать своих чувств. Оба вдруг утратили уверенность. «Что за нелепость, как это можно убрать пространство — да еще исчисляемое килопарсеками! — подумывал Валерьян Вениаминович. — Теория теорией, но…»

Корнев суетился, что-то проверял, приказывал, прогонял с площадки лишних, шутил и — чего за ним прежде не замечалось — сам первый смеялся своим шуткам. А Пец стоял на краю, смотрел вниз, на дикий пейзаж вокруг башни — с навеки застывшим багровым солнцем, опрокинутыми домами и замершими машинами — и желал лишь, чтобы все скорее осталось позади: успех — так успех, провал — так провал. Никогда он не думал, что может так трусить.

— Ну, — произнес наконец Александр Иванович шатким голосом, — кто в бога не верует, детей осиротить не боится… прошу! Карета подана.

Сказано это было так, для куража, потому что заранее решили, что в первую вылазку отправятся трое: он, Пец и Любарский.

На площадке у контрольных приборов остался Толюня. Возле лебедок с инструментами дежурили Ястребов и два его помощника. У оградки на краю крыши стояла Юлия Алексеевна. На кольцевой галерее похудевший, с опавшими щеками Буров хлопотал у генераторов.

Они поднялись в кабину (которая тоже изрядно усовершенствовалась со времени первых путешествий). Любарский занял кресло у телескопа — он, астрофизик, играл по-прежнему роль главного наблюдателя. Пец сел поближе к экранам — ассистировать. Корнев устроился у пульта ПВР — пространственно-временной регулировки; рядом с ним, по правую руку была панель буровского светозвукового преобразователя.

За полчаса, пока развертывалась по высоте система и кабина выходила к верхней отметке, не было произнесено ни слова. Варфоломей Дормидонтович время от времени подавался туловищем к окуляру, смотрел, откидывался к спинке кресла. Пец регулировал настройку на экранах, где клубились в разных участках спектра пятна и мельтешили точки нового цикла «мерцаний». Корнев следил, как по сторонам располагаются электроды и экраны системы ГиМ; вверху они очертили ребристым светлым кольцом круг тьмы с синевой и вихриками, по бокам огородили кабину стеной с продольными прорезями… но воспринимал все с оттенком нереальности, будто телевизор смотрел.

Наконец покачивания прекратились. «Подъем весь», — молвил Корнев, вопросительно взглянув на астрофизика. Тот нагнулся к окуляру: по известным ему признакам он хотел выбрать «вихрик», который бы дошел до крайней — звездной — стадии галактической выразительности.

Признаками было скорее нарастание яркости и смещение спектров на экранах вправо, к жестким лучам.

— Валерьян Вениаминович, — негромко сказал Любарский, — подстрахуйте меня на правых экранах. Если за секунды переходит от ультрафиолета на ближний рентген, это — кандидатура.

Минут пять сосредоточенного молчания.

Только Корнев нетерпеливо поворачивался то к телескопу, то в сторону экранов.

— Эта подойдет? — спросил Пец.

— М-м… нет, — мотнул головой астрофизик, — велика скорость сноса, не угонимся. Надо такую, чтобы шла на нас.

— Долго вы еще будете возиться? — не выдержал Корнев.

— Но мы же не сами их делаем, Александр Иванович, — кротко заметил Любарский.

Пец хмыкнул. Напряжение в кабине спало.

— Ага! — изменившимся голосом сказал астрофизик. — Это, похоже, она. Как у вас, Вэ-Вэ?

— Вижу на всех экранах, — сказал Пец. — Яркость нарастает.

— Давайте помалу, Александр Иванович. Старайтесь больше временем, чем пространством.

— Сейчас… — Корнев склонился к пульту. — Не ошибиться бы для начала. Включаю.

Он медленно вводил напряжение на верхних и нижних электродах. Валерьян Вениаминович почти чувственно представлял, как кабину с ними спрессовываемая полями неоднородность выталкивает, выносит наверх, в микроквантовое пространство, в MB. И точно: кольца белых электродов, смутно белевшие над куполом, стали быстро расширяться — и сгинули в темноте. Они остались, какими и были, понимал умом Пец, это съежилось пространство-время внутри; кольца теперь охватывают не десятки метров, а миллиарды километров.

Одновременно вверху Меняющаяся Вселенная, вот только сейчас еще представлявшая собою обозримую взглядом область волнующегося светлого тумана с вихревыми вкраплениями, разрасталась во все стороны над куполом, разрасталась величественно и прекрасно. Туман таял, очистившееся пространство открыло головокружительные дали: мириады Галактик мерцали и роились там, будто снежинки у фонаря!

Корнев наддал еще — и вихревое «мерцание» в центре неба, на которое нацелил кабину Любарский, стало стремительно надвигаться и расти. Сначала это было вьющееся — блестящей воронкой в черной воде — переливчатое свечение; от него отделился и сносился влево завиток. По мере нарастания-приближения исчезало впечатление потока с круговертями — образ вихря становился трехмерным, застывшим. Вот сплошное свечение его разделилось, начиная от середины, на множество колышущихся и мигающих в сложном ритме черточек: пошла стадия звездообразования. Теперь сверху надвигался пульсирующий звездный шар с размытыми краями, который обнимали три далеко уходящих в черноту, искривленных и нестерпимо блистающих рукава.

— Временем больше, Саша, временем. — приказывал и молил Варфоломей Дормидонтович.

Тот подбавил поля: черточки наверху из голубых стали белыми, сократились до ярких точек. Вращение вихря прекратилось. Галактика, трехрукавная спиральная Галактика надвигалась на купол из тьмы несчитанными миллиардами звезд, необычным, ни с чем не сравнимым светом озаряя обращенные к ней лица троих.

— Стоп! — сказал Пец (у него сильно билось сердце). — Что на приборах, Саша?

— Еще не исчерпали и половины возможного: на электродах «Время» по четыреста пятьдесят киловольт на каскад, на пространственных — по пятьсот киловольт. Двинули дальше?

— Давайте, — поддерживал Любарский.

— Только помалу, с паузами после каждой сотни киловольт, — дополнил директор. — И… не более восьмисот на каскад.

Корнев тронул рукоятки, стрелки киловольтметров поползли вправо. Электрические поля наращивали и напрягали незримый «пространственный шприц», который теперь прокалывал почти весь барьер неоднородности. Вне «шприца» физические расстояния от них до башни соизмерялись с галактическими. Кабина в верхнем кончике электрической «иглы» воткнулась в MB, в Галактику.

Кабина входила в Галактику — и та теряла образ цельного вихря, растекалась во все стороны необозримо. Унеслось влево ее звездное ядро, отмахнул за купол один рукав. Вошли во второй — и развернулось вверху звездное небо, на первый взгляд чем-то даже подобное видимому над Землей. Как и в обычном небе, здесь тьму разделяла наклоненная и размытая полоса из множества звездных точек: проекция плоскости вихря, здешний млечный путь. Яркие близкие звезды образовали характерные фигуры, хотелось даже поискать среди них Орион, Плеяды, Медведиц, Кассиопею — или, не обнаружив, дать название здешним созвездиям: вот Паук, вон Ожерелье, Ромб, Кленовый Лист, Профиль… Сходство было и в том, что звезды мерцали, меняли цвета от красного на зеленый, от голубого на желтый — будто во влажной послегрозовой атмосфере.

Но так представлялось лишь на первый взгляд. Уже при втором становилось заметно собственное движение звезд, скоплений их и целых участков Галактики. Разрушались иллюзорные «созвездия»: выворачивался Ромб, рвалось на части Ожерелье, искажался Профиль; возникали новые характерные группы. Было в этих движениях миров что-то от половодья, от танца закручивающихся друг около друга водоворотиков на стремительной речной глади.

В ритме с движениями звезды меняли цвет и блеск, пульсировали. Точнее, это Галактика пульсировала-играла частями своего громадного тела, только и видимого наблюдателям благодаря вкраплениям звезд, — изменения в них, как и движения их, распространялись ветровой рябью по темной воде пространства. Большинство звезд меняли яркость и цвета умеренно, немногие — беспокойно, резко; время от времени ликующими аккордами световой симфонии взрывались в рукавах Галактики новые и сверхновые звезды.

Хроника шара.

1) На место Зискинда (и по его рекомендации) был принят заслуженный строитель, действительный член Академии строительства и архитектуры, автор проектов многих административных зданий, лауреат и прочая-прочая Адольф Карлович Гутенмахер. Деятельность свою он начал с того, что отселил из смежных с кабинетами директора и главного инженера комнат наладчиков радиоаппаратуры из команды Терещенко, а на освободившейся площади создал роскошные туалетные комнаты с ваннами. За одну земную ночь, в порядке сюрприза. Когда же озадаченные руководители, явившись на следующее утро, заметили ему, что это он, пожалуй, перебрал, Адольф Карлович лирически склонил к правому плечу красивую седую, с усами и бородой «а ля Ришелье», голову:

— Ах, Валерьян Вениаминович и Александр Иванович! Вы по малости своего руководящего стажа и не представляете, насколько выигрывает авторитет руководителя от того, что подчиненные не видят его у писсуара или, боже упаси, со спущенными ниже коленей штанами. Даже не говоря о быдловатых номенклатурниках, от земли, от гущи, кои без этого и без персональных машин, в принципе, неотличимы от дворника Васи, — но и людям высокого полета: академикам, научным руководителям — тоже надо немного корчить из себя небожителей…

Житейский и строительный опыт Адольфа Карловича равнялся его словоохотливости; чувствовалось, что он многое мог бы порассказать на эту тему. На Пеца же и Корнева со всех сторон напирали дела — они без лишних слов смирились. Впрочем, поскольку в течение земных суток в кабинетах обретались (с правом главнокомандования) не только они, но и Люся Малюта, Любарский, Бугаев, Б. Б. Мендельзон и сам Гутенмахер — все командиры, новшество не приобрело оттенок советской ясновельможности; к тому же твердо постановили, чтобы каждый убирал за собой. А практичный Корнев, поняв склонность нового архитектора, заказал ему соорудить при гостинице-профилактории «Под крышей» финскую сауну и римскую терму — с номенклатурным шиком, но и с хорошей пропускной способностью; за что тот с удовольствием и взялся.

2) …Тем более что ушедший Зискинд предвидел правильно: строительные дела в Шаре начали затихать, его преемнику оставалось превращать «незавершенку» в «завершенку». Разворачивались дела ремонтные: годы и десятилетия, мелькавшие наверху за месяцы, неумолимо брали свое — от арматуры в стенах, от покрытий, от труб, от лифтов… от всего. Поскольку же самый «ведьминский шабаш» (определение Люси Малюты) творился на уровнях выше тридцатого: испытания, эксперименты, моделирования, — то работники «низа» (Бугаев, Приятель, Документгура, главэнергетик Оглоблин) с грустью убеждались, что обеспечение ремонта выстроенной башни требует не меньше усилий, чем ее возведение.

3) Отдел кадров готовился к торжественным проводам в августе на заслуженный отдых первых своих ветеранов. Кандидатами были бригадир Никонов, очень уж вошедший во вкус работы наверху, и Герман Иванович Ястребов, который, поступив прошлой осенью на работу в Институт пятидесятипятилетним, намотал к июлю пятьдесят девять с половиной зарегистрированных посредством ЧЛВ лет; реально же ему было наверняка за шестьдесят.

4) Варфоломей Дормидонтович, поддержанный Буровым, пробил обе свои идеи: о боковых смещениях «электрической трубы» в системе ГиМ и о «пространственных линзах». По их проекту мастерские изготовили дополнительные электроды, кои команда «ястребов» привесила к новым аэростатам, подсоединила к кабелям и изоляторным распоркам генераторов; теперь предстояло все это испытать.

5) Пец ввел — для теоретических обобщений наблюдаемого в MB — понятие объема события, или «событийного объема». Оно охватывало как пространственные размеры наблюдаемых событий и явлений во Вселенной, так и их длительность. Это простое понятие было удобно, потому что события в Меняющейся Вселенной вкладывались друг в друга, как матрешки: турбулентное «ядро» в свой поток материи-действия, отдельные струи-волны — в это ядро, в них по достижении должного напора возникали турбулентные события-Галактики — и так далее.

Теперь для исследователей MB забрезжила возможность не только выстроить иерархию таких событий (а тем и иерархию причин и следствий во Вселенной), но и дать им количественную меру; чем Валерьян Вениаминович и поручил заняться Любарскому.

Внизу была ночь — время, когда работы в башне сходили почти на нет. В зоне и в самых нижних уровнях еще что-то шевелилось, делалось, а вверху было пусто. И выше, над башней, в ядре Шара была Ночь, пауза между циклами миропроявления, — та вселенская Ночь, во время которой, по древнеиндийской теории, все сущее-проявленное исчезает, чтобы затем турбулентно проявить себя снова при наступлении вселенского Дня.

Посредине между ночью и Ночью находился Буров. Он поднимался в кабине к ядру Шара, поднимался один и потаенно, даже выключив подсвечивающие прожекторы на крыше, чтобы не всполошить охрану. Ничего бы они там, внизу, не успели сделать, если б и заметили — едва хватило бы им времени на подъем. Ни с кем Виктор Федорович не желал делить ни радость победы, радость реализации выношенного замысла, ни горечь возможного поражения. (Когда идея пришла в голову, он больше всего боялся, как бы она не осенила еще кого-нибудь, скорее всего быстрого на смекалку Корнева. И необходимые заказы в мастерские выдал сам, и решил не откладывать опыт на завтра, после того как испытал сегодня — в компании с Мишей Панкратовым — «пространственную линзу»).

Не следовало бы, конечно, подниматься без напарника и страховки внизу — ну, да ничего. Они здесь многое делали так, как не положено. В приборах он уверен, почти все они — его детища. Он лучше других знает, как из них побольше выжать.

Исследования MB разрастались; в последние дни кабину ГиМ приспособили для долгой работы наверху. В углу положили застеленный простынями поролоновый матрас, подушку — можно прилечь отдохнуть, расслабиться; рядом холодильничек для харчей и напитков. А в закутке стояла герметичная пластмассовая посудина для мочи. Живая тварь — человек, что поделаешь, все ему надо. Сейчас все это было кстати. Кроме бутербродов. Буров прихватил термос с кофе. Виктор Федорович был полон решимости не возвращаться, пока не исполнит намеченного.

Главным, однако, был иной, совсем новый предмет в кабине: привинченная шестью винтами над пультом управления прямоугольная панель со многими клавишами, кнопками, тумблерами и рукоятками; провода от нее разноцветным жгутом тянулись за пульт. В схеме панели наличествовали не только электронные датчики, но и микрокомпьютер.

Кабина вышла на предел, система ГиМ развернулась и застыла. Вверху разгорался очередной Шторм, вселенский День. Буров включил поля, но не спешил внедряться в MB; только, поглядев вверх, наметил цель: клубящуюся интенсивным сиянием сердцевину Шторма, наиболее перспективное по обилию образов-событий место. Надо заметить, что Виктор Федорович и всегда-то (кроме, может быть, самых первых подъемов в MB) не был склонен впадать в экстаз-балдеж от развертывавшихся над кабиной космических зрелищ, а сейчас и вовсе он смотрел на них оценивающим, практическим… или, вернее даже, техническим — взглядом: Вселенная там или не-Вселенная, мне важно привести ее в соответствие со своей электронной схемой. В заглавных буквах пусть это воспринимают Другие.

«Итак, первая ступень, первая остановка — Шторм. Это будет клавиша 1, левая… — Буров достал фломастер, склонился к панели, поставил над белой клавишей слева единицу, щелкнул тумблером. — Пространственно-временная сердцевина его, куда мы всегда стремимся, — клавиша 2… — Он нарисовал над соседней клавишей двойку, щелчком тумблера задействовал и этот каскад. — Наметим сразу и остальные: Галактика-пульсация — клавиша 3, протозвезда или звездопланетная пульсация — четыре, планетарный шлейф или планета около — клавиша 5. Пока все, теперь можно внедряться…»

Он вводил кабину в Меняющуюся Вселенную, сначала в сердцевину Шторма, затем в избранную Галактику — но вводил по-новому: нажимал клавиши, подрегулировал дистанцию и ускорение времени педалями, затем фиксировал положение поворотом рукояток на панели, пока стрелки контрольных приборчиков не возвращались на нуль; настраивал схему на MB.

После клавиши 3 (Галактика-пульсация) остальные пришлось перенумеровать, иначе скачок от Галактики к звезде в ней оказывался слишком уж головокружительным. Четвертую клавишу и соответствующий каскад схемы он назвал «участок Галактики»; подумал, стер надпись на алюминии, дал проще: «небо».

Внедрился в звездное небо, перебрался к телескопу и заприметил по курсу рыхлую протозвезду с характерными — имени В. Д. Любарского — вихляниями траектории. Вернулся за пульт, подрулил к ней, пока диск на экранах сделался величиной в половину солнечного, зафиксировал положение. Но нет, не получилось: звезду сносило. Виктор Федорович повел вслед за ней рулевую колонку, затем щелкнул еще тумблером на пульте — запел сельсин-моторчик, колонка пошла сама, а ему осталось, посматривая на звезду на экранах, подрегулировать приборы, чтобы смещение было в самый раз по направлению и скорости.

— Ну вот! — Выбрался из пилотского кресла, с удовольствием вздохнул полной грудью, потянулся; налил из термоса стаканчик кофе, добыл из пластиковой сумки кругляшок-кекс, пил и закусывал, поглядывая все время то на протозвезду, то на приборы; они вели кабину и «трубу», все делалось без него. Буров навинтил на термос пустой стаканчик, произнес, адресуясь, скорее всего, непосредственно к Меняющейся Вселенной: — Электричество, между прочим, может все!

Отрывки из диалогов:

………………………………………………………………

— Куда летит Земля?

— Ну?

— Что — ну?

— Ну, дальше? Вы же хотите рассказать анекдот? Слушаю.

— Какой анекдот, Вэ-Вэ: мы живем на космическом теле, которое вместе с породившей его звездой движется во Вселенной. Между прочим, с довольно серьезной скоростью, 250 километров в секунду. С учетом массы это столь громадное движение-действие, что все остальные на планете против него ничто. Так вот: куда летим? Укажите направление или хоть сообщите ориентиры. Неужто не задумывались?

— Не приставайте к занятым людям, Саша. Мне бы ваши вопросы.

………………………………………………………………

— Может быть, вы, Витя: куда летит Земля?

— Если я заблуждаюсь, Александр Иванович, пусть меня поправят, но, по-моему, к чертовой матери. Скажите мне лучше, когда Людмила Сергеевна выдаст свой персептрон?

………………………………………………………………

— Бармалеич, куда летит Земля?

— Детский вопрос: в направлении между Цефеем и головой Дракона. Это в общегалактическом вихревом потоке. Кроме того, есть еще движение местной группы звезд, включающей Солнце, — к апексу, в созвездие Геркулеса. Правда, его скорость невелика, 19 км/сек. А что?

— Укажите, где это.

— М-м… ну, так сразу я не могу в Шаре-то. Я отсюда вам и Полярную звезду не укажу. Если примерно, то вверх Земля летит. Северным полушарием вперед. А что случилось-то?

— Пока ничего… Толюня, укажи направление ты. Тот подумал, поднял руку вверх и в сторону: туда. Любарский потом уточнил положение звезд для конца августа и этого времени суток — оказалось довольно верно.

— Толюнь, ты что — чувствуешь?

Васюк промолчал. Да, он чувствовал; для него единой была Меняющаяся Вселенная — та, что в Шаре, и окрестная.

………………………………………………………………

— Мы называем это «ускорением времени», «коэффициентом неоднородности», «сближением в пространстве-времени»… но почему не назвать прямо: увеличением? Система ГиМ — пространственно-временной микроскоп, вот и все. Микробы видны при увеличении в сотни раз, вирусы — в десятки тысяч раз, планеты в MB — при увеличении в сотни миллиардов раз. А чтобы различить на них подробности наших размеров, придется нарастить увеличение еще в десяток тысяч раз, только и всего.

— То есть, по-вашему, Анатолий Андреевич, человек — не «вирус познания», а еще гораздо мельче?

— А, это что! Жизнь наша есть «бжжж…» на потоке времени.

Больше того — наблюдаемая Вселенная есть такое же «бжжж…» на нем, только в крупных масштабах. Хуже того — все вещества и тела, из них состоящие, в том числе и наши, есть то же самое «бжжж…», но на квантовом уровне. Система ГиМ не пространственно-временной и не оптический, а — философский микроскоп. Каково?…

Разговор происходил в сауне между сменами. Участвовали Васюк, Любарский и Миша Панкратов. Попутно потели, хлестались вениками и пили чай.

Многоствольные деревья с не то сросшимися, не то сплетшимися ветвями и извитыми, будто судорожно застывшие пьявки, листьями сиреневого цвета. Слева сизый полумрак зарослей, справа — опушка, на ней холмики одинаковой формы уходят в перспективу. Перемена плана, вид сверху: деревья слились в массив с черной полосой тени. Далее холмистая синяя степь, длинное озеро, по берегу — предметы с размытыми контурами. Приближение, наводка на резкость… видна грубо сделанная (но несомненно сделанная) изгородь из жердей и суковатых столбов: она охватывает изрядный пятиугольник степи между озером и лесом. В нем пятна сооружений, которые равно можно принять и за оранжереи с двускатными крышами, и за погреба. Они расположены не без намека на планировку, параллельно.

От крайнего «погреба» удалялось в глубину кадра существо.

Замедлили прокручивание, смотрели: существо шествовало на двух толстых тумбообразных ногах с впивавшимися в почву когтями, волочило мощный, сходящийся на клин серый хвост; бочонкообразное туловище с острым хребтом наклонено чуть вперед и без плеч переходит в длинную шею, которую венчает приплюснутая голова.

Существо удалилось не обернувшись.

Пауза, за время которой порыв ветра там, провел вмятину по сплетшимся кронам их деревьев.

Из леса появились трое существ, похожих на первое: двое крупных, до половины роста деревьев, третье поменьше и поюрчее. Они, плавно шагая на когтистых лапах-тумбах, направились к изгороди. Меньшее опередило, возле ограды огляделось, вытягивая жирафью шею и поводя сплюснутой головой с выпуклыми глазами и вытянутыми вперед треугольными челюстями…

— Ящер! — сказал Любарский.

…Затем обернулось, коротко и изящно мотнуло головой.

У смотревших сильнее забились сердца: в изяществе этого движения чувствовалась высокая организация, не как у животных. Это был явный жест, сигнал тем двоим.

Двое других существ ускорили шаги, выступили из длинной тени деревьев. Небольшими верхними конечностями они тащили нечто похожее на волокушу с двумя оглоблями: одно за правую, другое за левую.

Эти двое направились за левый угол изгороди. Там одно существо, ловко оттолкнувшись ногами и хвостом, прыгнуло через жерди и, пригнувшись так, что шея оказалась на уровне длинных крыш, двинулось к ближнему сооружению, исчезло в нем — и тотчас вернулось, прижимая к чешуистой груди что-то светлое, похожее и на большую каплю, и на мешок…

С Корневым что-то делалось… Собственно, со всеми ими что-то делалось, не могло не делаться. Познание мира, познание Меняющейся Вселенной стало их общей индивидуальностью; эта индивидуальность не ладила, а то и боролась с личностью каждого — с обычным, земным, человеческим — с переменным успехом. С Люсей Малютой, например, дважды после подъема в МВ от совершенно пустячных причин происходили истерики — с хохотом, переходящим в рыдания, с бросаньем предметов. Ее отпаивали коньяком и валерьянкой. Валерьян Вениаминович официально запретил ей подъемы.

Александр Иванович был более сильной личностью — и дурил он по-своему, по-корневски. Валерьяну Вениаминовичу со всех сторон жаловались, что он манкирует обязанностями, отказывается вникать даже в те проблемы башни, кои без главного инженера никто решить не в силах; спихивает все на референта Валю (ныне свежезащитившегося кандидата технических наук Валентина Осиповича Синицу), а то и вовсе ставит на бумагах хулиганскую резолюцию: «ДС»,[2] насчет которой с ним уже был серьезный разговор.

Изменилось и его отношение к людям. Раньше Александру Ивановичу нравилось свойской шуткой, репликой, остротой расположить человека к себе; а теперь он, похоже, находил удовольствие в обратном: уязвить, обидеть, оттолкнуть. Только за последние дни он:

— охарактеризовал Б. Б. Мендельзона (в присутствии Б. Б. Мендельзона) как «человека-заблуждение» — в том смысле, что его титул «кандидат физико-математических наук» физики понимают так, что он хороший математик, а математики — что он хороший физик; у ошеломленного Бор Борыча выпала из уст сигара;

— оскорбил Ястребова, свою правую руку по всяческой механике; и человек, который еще мог и хотел работать, ушел на пенсию;

— сказал на НТС Адольфу Карловичу Гутенмахеру, распекая того за косность в решении строительных задач в НПВ, что правильная его фамилия не Гутенмахер, а Гутеннемершлехтенмахер — то есть не «хорошо делающий», а «хорошо берущий и плохо делающий»… и почтенный академик архитектуры третий день носа не кажет в Шар: то ли захворал от огорчения, то ли по примеру Зискинда оформляет куда-то свой перевод; оно, правда, потеря не из больших — но скандально!

В этих выходках наличествовал прежний корневский артистизм, институтские доброхоты разнесли высказывания о Мендельзоне, и Гутенмахере по этажам и отделам. Но было и другое: Александр Иванович будто вымещал на людях какую-то свою обиду.

А его подъемы к ядру без напарника, без страховки и работа там в запредельных полевых режимах! Ведь сам первый поддержал, что эти режимы только для автомата, первый подписал обязательство не использовать их вручную — и… куда ж это годится?

Пец последние дни искал возможность крепко поговорить с Корневым обо всем с глазу на глаз, да не получалось: то разминулись, то развели дела-неотложки. А сегодня, хотя шла вторая половина дня, главный инженер еще не появился и даже, что совсем было из ряда вон, не дал знать: где находится, до каких пор задержится, как связаться. И такое он позволял себе не впервой. Видели его утром сотрудники, спеша на работу: брел по набережной с рассеянным видом, руки в карманы. Все это было странно.

— Александр Иванович, — сказал директор, когда они остались одни, — что за тон?!

— И что за вид! — подхватил Корнев в той же тональности. — Что за манера поведения! И вообще!..

— Что с вами, Саша?

— Что со мной… ах, если бы только со мной! — Он передвинулся на столе, подтянул ноги, обнял колени руками — получилось неудобно — опустил одну; его будто корчило. — Что со мной! А что с вами, со всеми нами, с миром этим?… Так что в самом деле со мной? — Он приложил сложенную трубкой ладонь к носу, к губам, опустил — смотрел мимо Валерьяна Вениаминовича; голос был угрюмый и задумчивый. — Жил-был мальчик не без способностей и с запасом энергии. Кончил школу, вырос, стал инженером. Ему очень нравилась всякая техника: приборы, стрелки там, блеск шкал, схемы, конструкции, индикаторы, электроны проскакивают, реле щелкают, музыка играет, штандарт скачет… все как у Гоголя Николай Васильевича, только на нынешний лад. Ему очень нравилось быть талантливым: изобретать, изыскивать, придумывать новое, до чего другие не доперли, делать это — чтоб восхищались, уважали, хвалили, завидовали, считали исключительным. Ему повезло, попалось занятие, в котором можно себя выразить, выплеснуть душу делами. Он был замечен, возвышен, достиг постов. И делал, творил — ого-го!.. Постойте, как это у Есенина? — Главный инженер крепко провел ладонью по лицу. — Ну, в той поэме, которую он написал перед тем, как удавиться? «Черный человек», во! «Жил мальчик в простой крестьянской семье, желтоволосый, с голубыми глазами. И вот стал он взрослым, к тому же поэт, хоть с небольшой, но ухватистой силою…» Э, то, да не то: и не из крестьян, не с голубыми и не поэт — хотя сил-то, может, и не меньше. То, да не то… А! — Он поднял глаза на Пеца. — Что об этом? Хотите, Вэ-Вэ, я вам лучше сказочку расскажу?

— Давайте сказочку, — согласился тот, усаживаясь.

— Даже не сказочку, а так… фантастику для среднего школьного возраста. С назидательным концом.

— Хорошо, давайте фантастику.

— Фантастика простая: пусть это наша Земля там, в глубинах Шара, в Меняющейся Вселенной. Но наблюдаем ее не мы, а какие-нибудь такие… жукоглазые. Не от мира сего. Общего с нами у них только механика, ну, еще зримое восприятие, можно и звуковое, раз есть преобразователь Бурова, а все прочее не совпадает. Дома, угодья, стада, заводы? Им это не нужно, они электричеством живы. Транспорт им тоже ни к чему, у них телекинез или такая, скажем, общая взаимосвязь, что перемещение информации равносильно перемещению существа и объектов… Сволочи, одним словом, ничего о нашей жизни, о насущном значении предметов и событий понимать не могут.

Александр Иванович немного успокоился, распрямил спину; сейчас он разрабатывал идею.

— И вот, значитца, наблюдают жукоглазые-электронные нашу родимую планету. Всеми способами своей системы ГиМ: и импульсные снования от «кадр-тысячелетие» через «кадр-год» до кадра в сутки, и ступенчатое сближение почти до упора. Даже добавим им то, что у нас нечасто получалось: четкое различение всех деталей в масштабе 1:1. Оно, если подумать, жукоглазым и не очень-то нужно: во-первых, в размытом видении легче выделить суть, общее — это мы уже оценили, а во-вторых, что им все эти тонкости-подробности — расцветки, линии, узоры, лепестки, закаты-восходы?… Все одно, как запонки для бегемота: что он ими застегнет! Но — поскольку все это есть, наполняет и украшает нашу жизнь — пусть. Итак, что же они увидят в разных режимах и планах: общем, среднем, ближнем, сверхближнем?… И так до упора?

Он помолчал, поднял палец:

— Но сначала, Вэ-Вэ, давайте суммируем, что мы-то узнали о жизни планет. Во-первых, что жизнь их — такое же событие, как и все в Меняющейся, то есть в подлинной, Вселенной: не было — возникло — побыло — исчезло. В самом общем режиме наблюдений мы видим, что таким событием, собственно, является струя-пульсация материи-времени, а турбулентное кипение и пена его — вещество — лишь самое заметное в ней. Критерий Рейнольдса, теория Любарского… все просто: напор струи усиливается — турбулентное ядро стягивается в вихревой комок, в плотный шар с устойчивым вращением и выразительным видом — держится таким, покуда струя его несет; ослабевает она — и он расплывается-рыхлится-растекается-разваливается. Переход в ламинар. Но это не только страшно просто, но и просто страшно, да и очень быстролетно, событийно… Поэтому будем, как нас в школе учили: два пишем, сто в уме — и вместе с жукоглазыми давайте ориентироваться на более приемлемое — образ планеты в пустоте. Она — весомый большой мир, а в режимах наблюдений, подобранных так, что впечатления от изменений облика сравнимы с впечатлениями от самого облика, еще и живой…

— Квази-живой, — уточнил Пец. — Как бы.

— Ну, поскольку мы ни одну планету MB не ущипнули за бочок и она не сказала «Ой!», — пусть «квази», — согласился Корнев. — Это нам все равно. Все — время, Вэ-Вэ, только оно и живет, порождает и поглощает свои творения, образы. Из этого сделали жуткую легенду о боге Хроносе, пожирающем своих детей; даже рисуют — Гойя, например — чудище трупного цвета, которое хватает и тянет ко рту младенцев… А на самом деле все предельно просто: поток и волнение на нем. Или в нем. Но это в сторону. Малость занесло, извините… Вернемся к планетам, комьям вещества в пустоте. К такому — уже непервичному — восприятию их жизни (или, по-вашему, квазижизни) можно применить понятия физики. Но, что замечательно, более всего к начальному этапу формирования ее. Правда, происхождение вращения космических тел — и даже систем их вплоть до Галактик — физика и астрономия не сечет. Не объясняет. Но в остальном концы с концами более-менее сходятся.

Итак, поехали. Из выброшенного ли звездой шлейфа возник начальный сгусток вещества, или светило захватило его на стороне, — все равно дальнейший рост тела планеты идет за счет аккреции: гравитационного стягивания ближних комочков и пыли, опадания их, слипания. Важный процесс, для Земли он вроде бы еще не кончился. Поскольку слипшиеся комки отдают друг другу кинетическую энергию, из нее получается такое тепло, что первоначальный шар, все его будущие базальты, граниты, гнейсы — не только расплавлен, но местами даже кипит и пузырится. Косматая, дрожащая, сплюснутая, быстро остывающая звезда. И уменьшающаяся, плотнеющая. Так возникает твердь, кора — сначала раскаленная и с островами— «льдинами», затем и сплошная. Она хладеет, видна в отраженном свете; свое излучение сходит, как и положено для остывающих тел, ко все более низким электромагнитным частотам: к инфракрасным, субмиллиметровым, сантиметровым… затем и вовсе к радиочастотам. Это советую запомнить, Вэ-Вэ.

«Я закон Вина со школы помню», — хотел откликнуться тот, но сдержался. Он сейчас не столько слушал Корнева (тот явно подводил к чему-то основательно, издалека, но пока говорил знакомое), сколько смотрел на него. Девять месяцев назад, когда они встретились, Корневу было тридцать пять, Пецу пятьдесят пять… а сейчас перед Валерьяном Вениаминовичем сидел пожилой человек. И в основном это произошло с ним за последнюю неделю, которую они не виделись. Похоже было, что Александр Иванович хватанул ускоренного времени, как хватают дозу радиации в сотни рентген. «Значит, обитал преимущественно здесь, часто поднимался в кабине ГиМ?»

…Девять календарных месяцев, немало трудно подсчитываемых реальных лет, а встречи вот так, с глазу на глаз для откровенного разговора, все были наперечет. Первая — в декабре, когда гуляли по заснеженному эпицентру среди разрытых канав; потом в кабинете Пеца в день штурма Корневым ядра, визита зампреда и «поросячьего бума»; третья в день идеи ГиМ… ну и еще все общение в создании этой системы. А остальное все — на бегу, на совещаниях, по телеинвертеру, а если и один на один, то для коротких деловых контактов — в заданном башней темпе. А так хотелось порой пообщаться, покалякать — не как с главным инженером, а как с симпатичным, чем-то даже родным человеком. «Сволочеем мы от гонки…»

— Согласно физике остывает планета, согласно ей уплотняется, — продолжал ровным голосом Корнев. — От закона тяготения идет на ней то, что вы некогда хорошо назвали разделением: самые плотные вещества уходят поглубже, сравнительно легкие образуют кору, а газы и испарения обволакивают шар атмосферой. Правда, все стороны разделения веществ — например, что они не сплошь перемешаны, а в изрядной части образуют довольно однородные залежи (к которым мы потом прибавим слова «полезных ископаемых») — так просто не объяснишь. А тем более и замену первичной «доменной» атмосферы, какая сейчас на Венере осталась, на кислородно-азотную. Здесь в дело впутывается органическая жизнь (природа коей нам, кстати, неизвестна): буйный расцвет растительности — а от него залежи угля, нефти, иных горючих материалов… животный мир — словом, смотри учебники. Это я, Вэ-Вэ, как вы догадываетесь, переношу на иные планеты то, что знаем о строении Земли. В Меняющейся Вселенной мы наблюдаем самые поверхностные процессы разделения: первичной грязи — на сушу и водоемы с реками, вымораживание избытка влаги из атмосферы в приполярные и горные ледники. Это тоже стыкуется с наблюдаемым на Земле, а о ней ведь и речь… Еще раз отмечу, что все эти процессы горизонтального, не по вине тяготения, разделения веществ, а тем более образование — как, знаете, зарядов в обкладках конденсатора — с одной стороны, горючих материалов в коре планеты, а с другой, в атмосфере, того, благодаря чему они отменно горят, кислорода… все это жутко нефизично, антиэнтропийно. Нынче фонтан загоревшейся нефти или газа месяцами погасить не можем — а само по себе, невзирая на геологические потрясения, грозы с молниями, лесные и степные пожары, богатство это спокойно хранилось сотни миллионов лет. Потому что шло именно разделение, набирание планетой зрелой выразительности в структуре и облике (как и у всех живых существ бывает). А нарочитое оно или стихийное, живое или не очень — это пока что, пожалуй, и не нам судить.

Но… но! — мы, великие скромники, рассматриваем этот процесс на своей планете как естественный — если и не по теоретической ясности, то, по крайней мере, в смысле «так и должно быть». Так и должно быть, потому что к завершению процесса: когда успокоилась твердь, очистились воды и атмосфера, образовались залежи, богато развилась органическая жизнь — появились разумные существа Мы, — и нам все это оказалось кстати. Нет, правда, Вэ-Вэ, и в учебниках, и в монографиях всюду ведь явно или неявно проводится мысль, что вся миллиарднолетняя история Земли суть предисловие к нашей цивилизации, приготовление планеты к более высокой — ноосферной! — ступени развития мира. Мы-ста… Мы этой материи покажем, как надо! Ну, а если академически, то свою цивилизацию мы рассматриваем как дальнейшее развитие и прогресс, так? «Океан впадает в реку, речка в тазик, таз в меня…» Это у Феликса Кривина есть такая «Басня о Губке». Извините, Вэ-Вэ, опять малость занесло…

Корнев опустил левую ногу, поднял и обхватил в колене правую.

— А теперь посмотрим на то же глазами жукоглазых, пропускаемых через трансформатор. В режиме «кадр в год». Последние триста лет, когда самый прогресс пошел, проскочат за несколько секунд… но поскольку снимать-то много мест можно, днем и ночью, со спектральными сдвигами, размыто для общности и четко для любования — набрать материалу возможно. И каково же, по-вашему, их впечатление?

— Да, вероятно, такое, как и у нас, — пожал плечами Пец, — раз у них исчерпывающие наблюдательные возможности.

— В том и дело, что нет, дорогой Вэ-Вэ, в том-то все и дело! Возможности что — важно отношение к наблюдаемому. Мы как смотрели, что искали? Пока там движения гор и ледников, падения метеоров, вздутия вулканов, река извивается в ритме «кадр-год», — это одно; а вот если нечто эдакое в дыру вползает в масштабе 1:1, так это совсем другое: не транспортный ли состав в туннель въезжает? Размытые комки на размытой полосе движутся встречно и не сталкиваются — не дорога ли с двусторонним движением? Да что! Смешно сказать, но когда застукали через мегапарсеки и миллиарды лет в MB тех хвостатых жуликов у изгороди, я смотрел и огорчался: и куды там охрана смотрит! А жукоглазым-то этим, холодно объективным, — им-то зачем выискивать наше, делать разницу между движением льдов и поездов, между дымами вулкана и мегаполиса? Не уловят они разницы, как ни вглядывайся, — потому что уловить ее можно только посредством, наших «надо», а они их не знают.

Надо везти чай из Индии, шелка из Китая, бивни и рабов из Африки — и движутся корабли. Льды в океане плывут по направлению течений и ветров, корабли — по направлению потребностей. Надо кровлю, стены и удобства для разумных существ — не животные же! — все больше обширных помещений для возрастающего числа их, для жизни, для развлечений, для управления, для труда — и перемещаются массы строительных материалов и машин, пузырится земная кора зданиями и сооружениями. Надо энергию, вещества для производства — и рыхлится планета рудниками, шахтами, скважинами, опустошаются через них объемы в литосфере, заполненные тем, что нам надо: углем, нефтью, рудами, водой, дорогими камнями, металлами… Все извергается на поверхность, перемещается по ней, плавится, горит, вздымается. И вот на планете не только газо-пылевая атмосфера, но и роение тел, газ тел — тех самых, Вэ-Вэ, что не сталкиваются или сталкиваются с отклонениями от статистики. Разум, возникший из «надо», удовлетворяет «надо». Да с запасцем, да с разгоном… — Корнев опустил обе ноги, уперся руками в кромку стола, распрямился, взглянул на Пеца. — А если отвлечься от «надо», то увидишь глазами этих чудиков не прогресс и не развитие, а самый простой для Меняющейся Вселенной процесс.

— Какой? — настороженно спросил тот.

— А мы его наблюдали многократно: для планет, для звезд, для Галактик… для любых образов-событий в MB — потому что он всюду один, только в разных масштабах и с разными подробностями. Противоположный начальному. Валерьян Вениаминович, — голос у Александра Ивановича стал мягкий; он будто щадил сейчас собеседника, давал возможность, не называя вещи прямо, дозреть самому, управиться с чувствами. — И не только противоположный, но во многом зеркально-симметричный с ним. Бог с ними, с жукоглазыми, давайте смотреть сами — как исследователи, многократно наблюдавшие в MB начала и концы. Первое, — Корнев загнул палец на левой руке, — на начальной стадии, набирая выразительную устойчивость, планета уплотняется — на стадии развития нашей цивилизации начинает рыхлиться. Ведь что общее, Вэ-Вэ, во всех произведениях ума нашего и рук: от глиняной утвари до автомобилей, от гитар до небоскребов? Все это с пустотами, средние плотности куда меньше, чем у исходных материалов, когда они лежали в земле: то есть просто пузыри разной формы! Иначе и не сделаешь, иначе не используешь… И ведь что замечательно: великая наука сопромат, после сдачи которой студенту жениться позволено, год от года доказывает, что прежние коэффициенты прочности были перестраховочными, с большим запасом, что при надлежащих расчетах и ухищрениях можно делать все тоньше, длиннее, ажурнее. И утоньшаются стены высотных домов, балки перекрытий, листы обшивки воздушных лайнеров — все выше и тоньше пузырится цивилизация! Добавьте к этому пустоты в земле от исчерпанных «залежей полезных ископаемых», да горы хлама, мусора, отходов.

Второе, — он загнул еще палец. — На стадии разделения горючие вещества, уголь-нефть-газ-сланцы, оказались под землей, а атмосфера из «доменной» превратилась в азотно-кислородную. На стадии цивилизации интенсивно идет обратный процесс соединения-сжигания этих веществ, и атмосфера, набирая дымы, пыль и углекислоту, помаленьку сдвигается в сторону «доменной». Заодно — не буду на это отдельный палец тратить, а то не хватит — подобное происходит и с водами: на начальной стадии они максимально очистились — одни примеси выпали в осадок, другие адсорбировались твердью, третьи испарились — на нынешней идет помутнение-загрязнение, смешение воды и суши в первичную грязь. Прибавьте к этому оседание пыли на поверхность горных ледников, уменьшение их альбедо, из-за чего они начинают таять — для Альп в Европе, это уже серьезная проблема.

Третье. На начальной стадии твердь успокаивается, движение тел на ней уменьшается, рельеф стабилизируется. Происходит это неравномерно: в одних местах тишь да гладь, а в других еще вспучиваются лавовые пузыри (следы их на Луне хорошо видны), вздуваются и извергаются свищи — вулканы, перемещаются моря, обрушиваются лавины, растрескиваются на ущелья и овраги плато… но таких мест все меньше, сыпь вспучиваний и паутинки трещин там все мельче — и все застывает. На стадии нашего прогресса мы наблюдаем обратное. Нет, в усилении сейсмической активности человек пока еще не повинен — но города, их рост. Разве это не бурные — для режима «кадр-год» по крайней мере — изменения рельефа в сторону вспучивания? Разве это не возрастание движения тел — и по числу, по массам, по размерам — когда по «трещинам»-дорогам, по трассам в морях и в воздухе, а когда и мимо? А возникновение других — Аральского, например?…

— Температуры не те, — вставил Пец, — не те, при каких лава кипит и пузырится.

— Что температуры — важен конечный результат. Температура — это всего лишь физика, а о ней немного позже, Вэ-Вэ… Но, раз вы затронули этот вопрос, четвертое. — Корнев загнул еще палец. — Начальная стадия сопровождается остыванием планеты, при этом уменьшается как число источников электромагнитного излучения, их мощность и яркость, так и средняя частота: от белого и желтого света к красному, к тепловому. Не раз и вы, и я видели это из кабины на ночной части планет: что там за огни — факелы ли газовые, лесные пожары, или что-то еще, установить трудно, но что сникают они год от года и век от века, редеют, тускнеют — это достоверно. На стадии же цивилизации все опять наоборот: концентрация и яркость ночных огней год от года растет — и в каждом городе и поселке, вместе с числом городов и поселков, и дорогах, на стройках… всюду. Сначала это керосиновые и газовые фонари, затем лампочки накаливания, газосветные трубки — все для нашей безопасности и удобств, для ночной работы, для реклам, для праздничных иллюминаций… все надо. Добавим сюда тепловое излучение (кое при сдвиге спектра тоже сияет) от домен, конвертеров, ТЭЦ, ГРЭС, АЭС… да и газовых факелов сейчас стало побольше, и нефтяных и лесных пожаров. Нагревается планетишка.

А радиоизлучение? Слушайте, Вэ-Вэ, здесь и умствовать не надо с жукоглазыми, данные из MB привлекать — у всех на глазах это за неполный век от изобретения радио! Сначала передавали на сверхдлинных и длинных волнах, в первую мировую войну освоили средние, после нее диапазон за диапазоном прибрали к рукам короткие, во вторую мировую пошли в ход — для радаров — метровые УКВ, затем дециметровые, сантиметровые, миллиметровые… И не просто так, а потому что надо передавать все больше информации на все большие расстояния. Ведь чем выше частота, тем больше в нее втиснется сигналов и двоичных чисел. А информация все обильнее: радиосводки, интервью, песенки, телепостановки, телемосты, глушилки, радиопривод и навигация, ретрансляторы, цветное телевидение, система ВНОС, космическая связь, правительственные ВЧ-каналы, шифровки, радиофантомы для обмана ракет, радиоселекторы… и все насыщенней, высокочастотней. Наша планетка в радиопиапазоне нынче сияет наравне с Солнцем и Юпитером. Сплетницы, которым недавно для общения хватало скамейки у калитки. и каленых семечек, теперь перемывают косточки знакомым посредством междугородных телефонов и спутниковой связи. Миллиарды людей дряхлеют вечерами у телеэкранов, в уборную не сбегают до самого «хеппи энд», распро… их в…! — Александр Иванович утратил ровность тона, выругался длинно, сложно, грязно — и похоже, что неожиданно для себя. Виновато взглянул на Пеца. — Извините, Валерьян Вениаминович, при вас не следовало бы. Я к тому, что этот нарастающий частотный сдвиг и накал — это же исполнение закона смещения Вина для нагревающегося тела! Все равно как для болванки в печи, для электроплитки под током. Что же такое эта радио— и телеинформация; без которой всем зарез, все эти новости, развлекательные программы, официальные сообщения, популярные передачи и прочее, если суммируется она в явление разогревания планеты? Вот вам и физика!..

Корнев поглядел на левую кисть, на которой незагнутым остался один мизинец, загнул и его:

— Пятое. На начальной стадии миропроявления возникли атомные ядра и атомы. Не будем сейчас вдаваться, получились ли они по турбулентной гипотезе Бармалеича, то есть самыми последними, или в Первичном Взрыве официальной физики — самыми первыми. Важно, что было время, когда они возникли. Нынче они — не все, но многие — распадаются. Не будем опять-таки уточнять, извечный ли это процесс или, по Любарскому, связан с ослаблением напора в потоке времени… Но несомненно одно: вклад цивилизации в это дело таков, что распадающихся и делящихся веществ на планете стало больше, чем было бы без усилий ученых, и средний темп распада и деления их возрос.

Ну, и шестое, — загнул главный инженер палец на правой руке, оставив левую сжатой в кулак. — На стадии разделения на планете возникла и развилась — от мелких простейших форм до сложных, весьма крупных и выразительных — органическая жизнь. Цивилизация попятила ее — и преимущественно самые крупные и выразительные формы. Насекомым и крысам пока еще ничто не угрожает — а вот китам, мамонтам, слонам, зубрам, лошадям, вековым лесам, осетрам, львам… Из крупных животных сейчас размножается один человек. Но развивается ли? Ладно, — Александр Иванович распрямил все пальцы, — будет. Можно много перечислять, на руках пальцев не хватит, туфли снимать придется… но и так ясно, Вэ-Вэ: по своим глобальным результатам цивилизация никакой не разумный процесс. Это стихийный космический процесс смешения и распада, всеохватывающего разрушения планеты, стихийный процесс, исполняемый через нас.

Он замолчал, слез со стола, прошелся по комнате.

Вывод был сильный. Валерьян Вениаминович подумал, что от такого можно поседеть и состариться даже без сверхдозы ускоренного времени. Но, судя по тому, как подготовлено — хоть и с заметным борением в душе, как бы сам себе не доверяя, Корнев все изложил, это действительно стоило ему долгого времени, длительных наблюдений, трудных размышлений.

Сам Пец сидел, зажав коленями стиснутые ладони, закусив почти до боли нижнюю губу; ему было изрядно не по себе.

— А теперь о вашей реплике, Вэ-Вэ, что-де температуры не те, — Корнев остановился напротив него, прислонился к стене. — Понимаете, когда мы видим эту стадию смешения на планетах MB, то замечаем, что там многое не по физике делается, не только вспучивание-пузырение. Взять роения тел — все обширнее, выше, быстрее — оно ведь супротив Ньютоновых законов инерции и тяготения. А саморазогревание поверхности — почему, откуда, раз планета остыла и высветилась?… Выходит, действуют какие-то дофизические законы и явления. И состоят они, например, в том, что в послеэкстремальной стадии на планетах одна из пород животных становится разумной, удовлетворяет свои растущие потребности… а дальше на нее спокойно можно положиться. Не обязательно, чтобы гуманоиды, мы видели, что и ящеры по этой части не промах, могут образумиться еще какие-то, даже вовсе неорганические. Ничего себе явление природы? Явление, в котором участвуют города, правительства, институты, теории добра и зла, наука, политика, искусства, технологии, чиновники, трудящиеся, семьи, кланы, нации, религиозные течения, техника, литература, изобретения, и еще, и еще… и все заботятся о благе, о безопасности, о пользе (о вреде почти никто!), об удовлетворении потребностей на душу населения. «Человек создан для счастья, как птица для полета», — а другие твари, стало быть, лишь для того, чтобы обеспечить ему это счастье: мясную диету, пух-перо и дубленки.

Корнев снова прошелся вдоль стены, остановился, потер лоб.

— Я здесь много об этом размышлял, книги читал. Не по специальности это мне, не по складу ума — но коль скоро возникли сомнения в сути самого главного во мне, да не только во мне — надо остановиться и разобраться. «Закон возрастания потребностей» — он даже в политэкономии записан. Но почему он такой?… Такова природа человека. А почему она такова? Почему у зверей нет возрастания потребностей? Да и у нас, если говорить об основных-то, животных, этого нет… ну разве полакомиться чем-нибудь дефицитным. Но как только удовлетворены основные, каждый начинает косить ненасытным оком: а как другие живут, что едят и носят, какая мебель, квартира, автомобиль, дача, пост, жена, любовница, электроника, записи, стиральная машина… Вот тут и подхватывает людей нечистая сила: хочу, чтоб не хуже, чтоб у меня больше и лучше было! И пределов этой жажде нет.

Он подергал нос, усмехнулся:

— Как все-таки подла наука! Вот произнесли слова: закон возрастания потребностей — и всем кажется, будто разобрались, закон открыли… Лепечем об объективном познании, а сами настолько субъективны, что боимся и подумать, что наши чувства, стремления, потребности могут иметь иной объективный смысл в эволюции мира. Удовлетворяем их, переживаем удовольствие, порой счастье, возникают новые стимулы, утоляем и их… И кажется, что в этом и есть смысл бытия, что все блага Земли запасены именно для нас, что так и должно быть. Действительно, «должно» — да только не в том смысле. Дрожжевые микроорганизмы тоже радостно питаются, что-то выделяют, размножаются — и не думают, что утолением своих потребностей создают процесс брожения в тесте в интересах хлебопека.

— Даже так?! — поднял брови директор.

— Что? А… нет, Вэ-Вэ, не так: нет Вселенского Хлебопека, нет бога, кроме потоков материи-действия, потоков времени. Это-то самое и обидное, самое смешное и постыдное: что наша, «венцов творения», психическая жизнь — самая сложнота, самая вкуснятина в романах и фильмах — суть множественное проявление чего-то очень простого, проще всех слов. И главный смысл наших чувств, наших страстей и стремлений — тот, что они есть связи со средой, связи, делающие нас всех частями крупных и тоже очень простых процессов в мире. Поскольку вы изучали индийскую философию, для вас это не должно быть новым.

— Изучать-то я изучал… — задумчиво сказал Пец. — Только, боюсь, нынешнее взрывное развитие мира и для индийских мудрецов составляет немалую загадку.

— А, ну в этом-то как раз я в своих размышлениях преуспел, могу, если желаете, просветить, и вас. Дело простое.

— Давайте.

— Начнем с турбин, — помолчав, заговорил Корнев. — Это самый удачный тип двигателей, поршневые — паровые ли, внутреннего ли сгорания — только путаются у него под ногами, мешают окончательно завоевать мир. Идею его знали античные греки, а в ход она пошла всего два века назад. Возьмем электричество и магнетизм: основные эффекты — зарядовые, химические, магнитные — знали тысячи лет. Технологические возможности для постановки опытов Гальвани, Петрова и Фарадея — проволочки, лягушки, угли, кислоты и прочее — существовали столько же; а реализовалось все два века назад. Я вам больше скажу: современная электроника — именно современная, полупроводниковая, на кристаллах — могла бы развернуться тысячу лет назад, в компании с электротехникой, разумеется. А химия? — Огромное количество знаний, идей, технологий пылилось от времен ранних алхимиков до середины XVIII века. А книгопечатание, известное еще древним китайцам? А медицина, коя валяла дурака тысячи лет — опять-таки до времен, когда всерьез началась борьба против эпидемий, за сохранение здоровья и продление жизни бесценных «венцов творений»?… То есть два века назад пришло время. Мы толкуем это в переносном смысле, дескать, наступило время удовлетворения извечных потребностей людей посредством открываемых наукой и технологией возможностей… что, конечно, чушь собачья, потому что большинство потребностей современных людей порождены прогрессом, открывшимися возможностями, это круговой, вихревой процесс. А время пришло в самом прямом, простом смысле — и вы. Валерьян Вениаминович, знаете — в каком.

— Вы все-таки скажите сами. Не вербуйте меня в сторонники, рано.

— Я не вербую, но что вы это знаете, уверен. Оно пришло в смысле спада напора несущего нашу планету потока материи, отчего и расплывается, размахривается турбулентная сердцевина — сиречь сама планета. И вы, и я такое видели многажды, так что не увиливайте. А то, что осуществляется все через нашу мощную деятельность по утолению все новых и новых — откуда только берутся! — потребностей и замыслов, означает лишь, что наша психическая и интеллектуальная жизнь есть время, овеществленное в нас. Или, точнее, в нас овеществлены градиенты растекания потока времени.

— Сильно! — крутнул головой Пец.

— Мысль, между прочим, не моя, я ее у Андрея Платонова нашел. Могучий был ум, не хуже древних риши. В «Котловане» у него сказано: «Дети — это время, созревающее в свежих телах». Кстати, это и к нынешним детям, и к молодым людям относится: они чувствуют в себе свое время и не могут — не не хотят, а не могут! — походить на нас.

Оба помолчали. Густо было, сейчас в воздухе просмотрового зала от больших мыслей, можно было долго молчать. Но Корнев еще не выговорился:

— Вовсе не обязательно, что это конец для планеты — наша цивилизация. Вы не хуже меня знаете, что у многих миров в MB набор выразительности идет не плавно, а с колебаниями, возвратами — и на спаде эти гармоники повторяются. Возможно, и для Земли так…

— Даже вероятно, поскольку слишком круто наш «прогресс» пошел, — кивнул Валерьян Вениаминович, — не для миллиарднолетней жизни мира эти перемены за века-секунды. Что-то должно притормозить.

— Что-то, да не кто-то. Не мы, дорогой Валерьян Вениаминович, — горько (так что у Пеца мурашки по спине прошли) рассмеялся Александр Иванович. — Через утоляющего свои раскаленные потребности человека может осуществляться только смешение. Развал планеты. А ежели он притормозится, время снова потянет планету на выразительность, то и человек — такой, как он есть, — не нужен.

— Ну, это вы слишком, — растерянно сказал Пец.

— Почему слишком? Вы не хуже меня знаете, что в будущем — то есть опять-таки во времени — на этот случай для нас кое-что припасено: не ядерная война, так экологический кризис… Да и в душе своей все мы, даже разглагольствуя о непрерывном росте потребностей и благосостояния, чувствуем: не может такая лафа продолжаться вечно — и тебе квартиры, и магазины, непыльная работа, поездки-полеты, полно развлекухи, шмотки, услуги… У других тварей ничего, а у этих — у нас — все. В глубине души мы себе цену знаем — поэтому и глотничаем.

— И объясните вы мне, Валерьян Вениаминович, ради бога, — продолжал Корнев с мучительными интонациями, повернув к Пецу худое лицо с лихорадочно блестящими глазами. — Ну, ладно: потребности в еде, тепле, продолжении рода, страх боли и гибели — против этого спорить нечего, основное качество нашей и всех животных плоти. Но вот не потребности — проблемы, не пошлая суета ради чав-чав и самки — творческая деятельность… это-то что? Все эти мальчики с голубыми, синими, серыми, карими, черными… но непременно одухотворенными — глазами, со способностями и мечтой, с энергией и умением, когда поэты в душе, когда деляги, чаще серединка на половинку, вроде меня… мы-то с вами что такое? С нас ведь начинаются экспоненты необратимого изменения мира: с того, что кто-то один придумал прямохождение, другой рычаг, третий колесо, четвертый огонь… Без этого и человечества не было бы — осталось бы обезьянство. Но и мы, творческие мальчики, тоже далеко обычно не заглядываем: ну, замечаем проблемы, формулируем задачи, выдаем идеи, решения, изобретения. Тот — чтобы подзаработать, другой — остепениться, третий ради Госпремии и славы; иным и вовсе просто интересно возиться с приборами и реактивами: что выйдет? И каждый выдаст что-то новое, открывает дороги-возможности, по которым устремляются толпы жадных дураков. И получается, что их страсти подогревает, утоляя и дразня, наша слепая активность мысли. У свинца свойство тяжесть, у щелочей — едкость, а у нас активность мысли!

Он снова заходил по комнате, то удаляясь от Пеца, то приближаясь.

— Активность мысли, творчество, смекалка, инициатива, поиск, изобретательность, горение… какие слова! И все это вместе именуем познанием. Мы, комочки протоплазмы, существуем благополучно только в оранжерейных условиях нашей планеты, в узеньком диапазоне температур, в стабильном тяготении, в атмосфере с кислородом и достаточной влажностью… Посредством ухищрений, комфорта, приспособлений мы умеряем, гасим, отфильтровываем огромность Мира, его просторы, энергии, скорости, температуры, силы, миллионнолетние длительности и взрывные скорости процессов — приноравливаем все к своей ничтожной сиюминутности, к слепоте и слабости и называем это познанием! Познание Мира, ха! Да оно уничтожит любой такой комочек, если напрямую-то, без щелочек и фильтров… Лопочем: великие открытия, великие изобретения. Но что есть их величие, как не размер дистанции между истиной и нашими представлениями? Не вернее ли говорить о громадности наших заблуждений?…

Остановился напротив Валерьяна Вениаминовича, посмотрел заинтересованно:

— Давайте-ка обсудим этот вопрос, он того стоит. До теории Пеца и турбулентной гипотезы Любарского был некий Поль Адриен Морис Дирак, англичанин гасконского происхождения. Он предложил теорию вакуума, из которой следовало, что каждый объемчик физического пространства размерами в нуклон… уже содержит в себе этот нуклон. То есть «пустота» имеет плотность ядерной материи. А частицы и образующиеся из них вещества, которые мы воспринимаем, есть возбужденные состояния вакуума, редкие флюктуации его. В подтверждение он предсказал антиэлектрон — позитрон, антипротон… И только это и прижилось в физике. А главная идея была воспринята всеми как математический формализм с примесью сумасшедшинки: как это может быть, чтобы пустота имела ядерную плотность в миллиард миллиардов раз плотнее нас, весомых тел? Чушь!.. Так, Вэ-Вэ, я ничего не переврал?

— Нет. — Тот смотрел на Корнева снизу вверх с любованием. — Вы, я вижу, здесь время не теряли.

— Эх, может, лучше бы я его потерял!.. Но дальше: вспомним — и это вы знаете лучше меня, — что в древнеиндийской философии главным является представление о Брахмо-Абсолюте, о чем-то таком, что наполняет все и вся снаружи и внутри, и абсолютно, совершенно категорически превосходит по всем параметрам различимый мир. У древних китайцев к этому близко понятие дао. Мы тем и другим по европейской спесивости своей пренебрегаем: азиаты, мол, да еще древние, ну их!.. — но с теорией Дирака-то в масть. И с идеей праматерии Гейзенберга — тоже. И, главное, с тем, что наблюдаем в MB в самых обширных масштабах, в масть. То есть действительно так! Следовательно, суждение древних индусов, что только Брахмо и стоит знать-понимать, чувствовать, правильное понимая, представляя, чувствуя это, мы тем самым знаем 99,9999. словом, после запятой еще шестнадцать девяток — процентов существенного содержания мира — то есть практически все.

— Но, Валерьян Вениаминыч, но!.. Это главное знание о мире настолько просто, что для восприятия его не надо сложных теорий, разветвленных умствований и выкладок. Да что — мозга человеческого не надо. Может, лучше без него спинным воспринять, промежностью, той самой Кундалини, или просто плотью живой… Птица, поющая в небе, греющаяся на солнышке змея, возможно, лучше понимают мир, чем мы с вами, терзаемые тысячью проблем!

Он замолчал, зашагал. Молчал и директор. Здесь стоило помолчать.

— Так что же против этого простого знания все наши сложные, множественные знаньица: от кулинарии до техники физического эксперимента и до теорий? — как бы сам с собой заговорил Корнев; голос его то затихал с удалением, то нарастал. — Знание, как достичь мелких удовольствий, или, в лучшем случае, мелких результатов, которые суммируются в… извините, «прогресс». И бурлит слепая активность мысли, навевает иллюзию власти над миром. Энергия подвластна нам: хотим — это включим, хотим — другое… но что-то непременно включим! Вещества подвластны нам: хотим — то из них сделаем, хотим — другое… но что-то непременно сделаем! А натуре все равно: лишь бы с пустотами и лишь бы включенное нами выделяло тепло… И все напористее, активнее, больше, чаще, сильнее, выше, дальше, ярче, громадное, лучше, чем у других! — Александр Иванович остановился, повернул к Пецу искаженное лицо. — А ведь что есть самоубийство, Вэ-Вэ? Активная смерть. И скажите вы мне, Валерьян Вениаминович, объясните, бога ради, — проговорил он, помолчав, с прежними мучительными интонациями. — Вот в Таращанске Шар рвал дома и почву. А здесь я, расположив надлежащим образом экраны, использовал это для образования котлована под башню и погружения труб. Так если отвлечься от «для» — ведь то же самое делалось-то!.. Вот и растолкуйте вы мне: что такое мой ум, вся разумная деятельность наша? Наша ли она? Свои ли мы? Что такое мы?

Пец стремился поговорить с Корневым — но если бы знал, какой выйдет разговор, то, пожалуй, повременил бы. А теперь приходилось принимать бой не будучи готовым, когда у самого мысли в смятении. И нельзя, как в иных критических ситуациях, по-быстрому подняться вверх, чтобы обстоятельно обдумать все в ускоренном времени, подобрать доводы, — потому что и так на крыше; не в кабину же ГиМ удаляться от Корнева, который стоит напротив, смотрит с болью и надеждой. Невозможно отговориться и неотложными делами — все дела покорно замерли внизу.

…Ситуация напомнила Валерьяну Вениаминовичу, любителю индийского эпоса, сцену из «Махабхараты»: когда два враждующих родственных клана Пандавы и Кауравы сошлись для решительной битвы, а вождь Пандавов Арджуна, увидев в рядах противников родичей, близких, уважаемых людей, пришел в отчаяние и хотел отказаться от боя. Тогда его колесничий бог Кришна остановил время и в восемнадцати главах своей Божественной песни («Бхагаватгиты») обстоятельно объяснил ему неправильность, нефилософичность такого отношения к предстоящему сражению, к своему долгу воителя и властителя, а заодно и многие вопросы глубинной жизни мира. Поэму эту Пец знал на память. Сходство, впрочем, было лишь в том, что вопросы встали самые глубинные; да еще в том, что время замерло. Александр Иванович, хоть и в отчаянии, не походил на царевича Арджуну, а сам Пец, тем более, на бога Кришну. Куда!..

К тому же с надчеловеческих, вселенских позиций выступал сейчас Корнев, практик и прагматик, а не теоретик Пец. Немало из сказанного им сходилось и с мыслями Валерьяна Вениаминовича, с мыслями, возникшими не только от работы в НПВ, от исследования Меняющейся Вселенной, но и более ранними, знакомыми, вероятно, каждому много пережившему и много думавшему человеку: что под видом самоутверждения людей, коллективов, обществ, их борьбы за место под солнцем, за счастье, за свои интересы, за блага, за выживание — на Земле делается что-то совсем другое. И теперь становилось понятно — что.

И тем не менее Валерьян Вениаминович понимал, что поддаваться нельзя: обидно, противно… нельзя, да и все тут.

— Прежде всего я горжусь вами, Саша, — начал он. — Я знал, что вы умница и талант… более, как думалось, по инженерной части. Но таких смелых, обширных, общих мыслей, когда и мне, так сказать, старому прожженному умнику, приходилось глядеть на вас снизу вверх, я, признаюсь честно, не ждал. Сильно!

Корнев сделал нетерпеливый жест рукой, как бы отмахиваясь от этих слов: не надо, мол, давай по существу.

— Но… ведь вот что у вас выходит: города и поселения, все, с ними связанное, — свищи, болячки на теле планеты, горячечная сыпь. Сама цивилизация наша есть болезнь, от которой мир может исцелиться, но может и погибнуть… Хорошо, продолжим в том же духе: сами планеты, а тем более звезды и звездно-планетные системы — вихревые язвы на теле Галактик. Они ведь тоже выделяются признаками повышенной температуры, загрязняют окрестную чистоту пространства излучениями, испарениями веществ, ведь так? И сами Галактики суть свищи, чирьи и прочие фурункулы на незримом теле Вселенной… Вы не находите, что здесь мы распространяем обычные понятия, пусть и в самом общем виде: смешения, упадка, разрушения — далеко за дозволенные для них пределы? Кстати, не ново это утверждение о жизни как болезни материи.

— Эх… эквилибристика это все, Вэ-Вэ, милая академическая эквилибристика! Ну, не болезнь — повышенная изменчивость, брожение материи, а разум — фермент в этом брожении. Как ни назови, все равно выходит, что наши чувства, мысли и вытекающие из них дела имеют не тот смысл, какой мы этому придаем. Не наши они!

— Ну вот, не из медицины, так из кулинарии — брожение. Надо мыслить более строго, философскими категориями… — Пец все-таки более защищался, чем нападал. — Да, наши наблюдения в MB и даже, в известной мере, ваше рискованное обобщение их — показывают, что мы объединены со вселенскими процессами гораздо плотней, чем представляем. Тем не менее невозможно согласиться, что мы в них марионетки и кажимость. В конце концов, как вещественные, интенсивно чувствующие образования, мы есть, во-первых, выразительная и, во-вторых, познающая форма материи. Ведь мы немало узнали здесь: и вы, и я, и другие. Для чего-то же люди исследуют мир. Не ради только презренной пользы!

Это вышло неубедительно, слабо — Пец и сам это понял. Корнев грустно улыбнулся. Скинул туфли, забрался на стол с ногами, обхватил колени; правый носок был с дырой, оттуда высовывался палец.

— Не знаете… — сказал он устало и уверенно. — И вы не знаете. Что же, я не в претензии, в конце концов, мы с вами одним миром мазаны, узкие специалисты. Да и не хочется, чтобы мы оказались марионетками, ох как не хочется, Вэ-Вэ! И что жизнь наша — кажимость… Знаете, бывает, снится что-нибудь, ты целиком в этом сне, живешь наполненной жизнью. А потом… ну, приспичит по малой нужде — вскакиваешь, идешь в туалет, сделал дело, вернулся в постель — и не можешь вспомнить, что снилось. Даже смешно: только что переживал, потел, чего-то там добивался, оказался перед кем-то в чем-то виноват, влез в ситуацию всеми печенками… и как не было. вами не случалось?

— Случалось, — усмехнулся директор.

— Неужели это модель нашей жизни и смерти, Вэ-Вэ? Ой, не хочу!.. Вот — заметили, наверно? — я ввертывал то есенинское, то из Платонова, даже из древних индусов. Это я здесь поднабрался, — Корнев мотнул головой в сторону профилактория. — Искал ответы, изучал литературу — покрепче, чем для какого-то проекта или диссертации. Немало книг из городских библиотек перебрал, всех заново для себя открыл: Пушкин, Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов, Успенский… В школе ведь мы их проходили. Когда преподаватели корявыми казенными фразами пытаются объяснить, что они, гиганты слова и мысли, хотели сказать, — это в сущности издевательство, признанное воспитать у детей стойкое отвращение к литературе, что обычно и удается. А теперь увидел: их мир не меньше нашей MB, хоть и на иной манер… — Александр Иванович говорил задумчиво и просто. — Но, знаете, только Толстой сумел углядеть в войнах французов волновые перемещения, всплески и спады, подобные тем, что мы напрямую наблюдаем. Это век назад, без техники — гением своим проник. Андрей Платонов тоже проникал в первичное — но у него оно отдельными фразами просвечивает, а то и просто в глаголе, в эпитете обстоятельно не высказывался, хотя сказать-то мог, наверное, поболе графа. Опасался, вероятно: за мысли посадить могли, а то и расстрелять… А другие вникали более косвенными вопросами. Живешь, действительно, все кажется нормальным и ясным — а прочтешь, как Митя Карамазов, пристукнув пестиком взрастившего его старика, заказывает четыре дюжины шампанского, да балычку, да икорки, да конфет, едет кутить в Мокрое, ведет там себя собачкой… и начинает схватывать внутри: да что же мы такое — люди? И что есть чувства наши? Понимаете… — он в затруднении пошевелил рукой волосы, — там чувствуешь не как в обычной жизни — глубже, общее: не может быть, чтобы весь этот ужас и позор были только поступком, который можно сквитать казнью или сроком. Или — что движения войск и решения командующих, описанные Толстым, происходят лишь ради завоеваний, освобождения, победы или поражения. За всем этим иное, вне добра и зла. Просто — иное.

— Между прочим, и вы сейчас излагаете, что они хотели сказать, своими словами, — не без ехидства заметил Пец.

— Излагаю… но не навязываю. И оценок ставить не собираюсь. Я ведь к тому, что и в этом деле стремительный количественный прогресс при качественном регрессе… не знаю уж, по закону ли Вина, или как. Число книг-журналов нарастает по экспоненте, а мыслей, чувств, вопросов они не вызывают. А ведь до тех пор и жив человек, пока задается такими вопросами, чует первичное бытие. Перестанем, сведем все к удовлетворению потребностей — хана: нет людей, есть руконогие желудконосители, нет человечества — есть миллиардноголовая коллективная вошь, облепившая Землю.

Корнев вдруг снова скорчился, притянул туловище к ногам, положил подбородок на колени:

— Да что на других пенять — и со мной вчера было такое, в духе Достоевского. Впрочем, не Достоевского: его Раскольникову понадобилось двух старух зарубить, чтобы себя понять, а мне… Нет, это даже не для Гоголя, не для Щедрина, великих сатириков. В самый раз для Зощенко, для его рассказа на страничку.

— Что было-то? — полюбопытствовал Валерьян Вениаминович.

— Да-а… и говорить не о чем. Ну, зашел там же на вокзале побриться, а за креслом Боря, — вместе в школе учились. Я его и не видел с тех пор, едва признал. А он-то меня узнал сразу, еще бы! Выяснилось, что и все одноклассники меня помнят, гордятся — так сказать, большому кораблю… И он сам был рад и горд, брея меня, так разговаривать: на «ты», с «а помнишь?…» — сыпал забытыми именами, бросал довольные взгляды, на коллег за соседними креслами. Я понимал, что произвел некоторое событие в его рутинной жизни, что после моего ухода он будет рассказывать, как мы с ним в школе и то, и се, курили за уборной… а теперь такой видный человек! И вернувшись домой, он скажет жене: а знаешь, кого я сегодня брил?… И я вел себя, как подобает: демократично, но и сдержанно, с дистанцией, даже контролировал в зеркале выражение намыленного лица — чтоб и волевое, и одухотворенно-авторитетное. Как подобает, распро…! — На этот раз Корнев выругался совершенно чудовищно; Пец и бровью не повел. — А когда вышел, так стало тошно! Ладно, был бы я просто главинжем крупного НИИ или там академиком, министром — но подниматься каждый день в Меняющуюся Вселенную, наблюдать рождение, жизнь и гибель миров… да еще так тонко понимать великих писателей, как я вам сейчас вкручивал, — и оказаться в простом деле чванливым пошляком!

Александр Иванович скорчился еще более, напрягся телом, ткнул лицо в колени; распрямился, продолжал, тоскливо глядя мимо Пеца.

— И ведь не только это во мне. Стремление к успеху, к власти, у утехам, к победам над соперниками не уменьшилось от познания MB — временами распаляется еще больше, прикидываю, как и это сверхзнание употребить для того же. А ведь были и есть люди, куда меньше меня знающие, но с душой поглубже моей плоскодонки, — они живут, мыслят, соотносятся с другими куда лучше, светлее, опрятнее. Слова, ничто, Вэ-Вэ, образ жизни — все. Этим и древние риши покоряли умы, вы знаете да и недавний Махатма Ганди. И граф Толстой лет двадцать терзался несоответствием между своими идеями и образом жизни, наконец решился, дал дёру из усадьбы… да вишь, поздно. И мы все, вероятно, спохватимся с образом жизни слишком поздно, так и будем до конца сотрясать воздух словесами, производить впечатление, какие мы умные и интересные.

— А вот я, между прочим, электробритвой пользуюсь, — сказал Валерьян Вениаминович. — У меня хорошая, японская.

Корнев поглядел на него без улыбки:

— Не надо иронизировать, Вэ-Вэ: мол, мелкий факт и такие глубокие выводы. Это ведь как в том кризисе физики: все факты соответствуют классической механике, а один, постоянство скорости света, нет — и теории летят к черту. Так и здесь: если не в трудах своих, кои все от надо, не в изобретениях и даже не в глубокомысленных речах сейчас, а там, в парикмахерском кресле, я обнаружил себя до самого донышка, то — чего же стоит остальное? Что весит мое огромное, но не прошедшее через сердце знание? Нуль.

— Но… ну-ну! Вы уж совсем… — Валерьян Вениаминович встал, прошелся, сунув руки в карманы, наклонив голову; собирался с мыслями. Больше всего ему было жаль корчившегося от душевных мук Корнева, хотелось как-то выручить. — Не надо так болезненно все воспринимать, Саша. Я понимаю, эти наблюдения навалились на нас сразу, в них много такого… не каждому по плечу. Но, понимаете, их исключительность не делает нас с вами автоматически интеллектуальными гигантами. В принципе, на нашем месте могли оказаться другие люди — и на вашем, и на моем. Давайте не считать себя самыми умными людьми в мире: если мы сейчас не поймем всего, то, как вы говорите, хана. Не хана. И кстати, давайте не забывать, что у нас здесь было-перебыло столько ошарашивающих, сногсшибательных открытий и идей… Это банально, но я призываю вас к скромности и смирению.

— Да не могу я так, Вэ-Вэ, не умею! — сказал Корнев глухим голосом. — Если я вникаю в дело — да еще в такое! — я не могу не считать себя самым умным в нем. Или так — или я действительно бродильный фермент в процессах, которое мы ошибочно считаем «созиданием» и «познанием». Марионетка.

— Ну, вот вы опять! Саша, все это не впервой: не раз и не два познание мира пребольно щелкало человека по носу, теснило его самоуважение, спесивый антропоцентризм. Считали Землю всей Вселенной, а себя созданным по образу и подобию божию, никак не меньше. Выяснилось, что Земля — шар, люди, подобия божьи, в противоположных местах ориентированы друг относительно друга самым несолидным образом. Шум, шок, скандал… «Но зато уж наша планета — самое большое тело. И солнце светит только для нас, и луна, и другие тела вокруг нас вращаются. А звезды и вовсе украшения небесной сферы — чтоб было приятно для глаз». Новый шок: не солнце всходит и заходит, а Земля вращается вокруг огромного светила в ряду всех планет, среди которых она — одна из малых. Снова шок, скандал, костры. А вскоре выясняется, что не божьи мы подобия, а мерзких обезьян… опять негодования, обиды «обезьяньи процессы». Смирились с трудом. «Но зато уж Солнце — самое. Единственное. Средоточие!» Оказалось, что и оно — рядовая звезда на окраине Галактики. «Но зато уж наша Галактика!..» Выяснилось, что и Галактик во Вселенной навалом. — Валерьян Вениаминович перевел дух; давно ему не приходилось говорить так горячо и убедительно. — И всякий раз крушение иллюзий было болезненным — но в конечном счете полезной, здоровой встряской развивающейся человеческой мысли. Думаю, так будет и сейчас.

Корнев, сидя в той же позе на столе возле проектора, следил за директором исподлобья с легкой усмешкой; в глазах возникли и исчезли искорки.

— Положительный вы какой-то, Вэ-Вэ. Просто образцовый.

— А необязательно всем быть с декадансом, с червоточиной! — задорно парировал Пец.

— Да, конечно. Так мысль человеческая развивается? Прогресс наличествует? Музыка играет, штандарт скачет?

— Ну… это, на мой взгляд, даже не тема для спора. Подумайте сами; неужто природа с ее вселенским могуществом и размахом не нашла более простых способов разрушать, распылять планеты, чем через наши дела, изобретения, труды! Да у нее полно таких возможностей, и мы их видели в MB. Все они взрывные преимущественно…

— В темпе «кадр-век» развал через цивилизацию как раз и будет выглядеть взрывом.

— Да бросьте, Саша! Уж не говоря о всем наземном, как вы объясните в своей гипотезе развала космоплавание? Вы его почему-то обошли. Ведь там такое скопление идей, изобретений, достижений — сгустки мысли людской вылетают в космос, не просто тела!

— Я не обошел… просто я подумал, что вы и так поняли. Но раз нет — я вам это все покажу.

Александр Иванович слез со стола, выбрал из стопки кассет одну, вставил в проектор, протянул и заправил ленту, выключил свет в зале.

На экране пошли — с надлежащей переменой планов и ритмов, с переходом съемок с дневной части на ночную и обратно — импульсные кадры жизни одной из землеподобных планет MB. Сначала крупные: материки, моря, извивающиеся ветвистыми змеями долины рек; переползают цветными амебами водоемы и растительные покровы по суше, пульсируют год от года ледники у полюсов и на вершинах горных хребтов. Сначала только по легкому помутнению атмосферы да по новым очагам света в ночной части Пец мог угадать, что на планете шло послеэкстремальное смешение. Но вот в ближних и сверхближних планах показались первые, заметные более размытостью, тепловым свечением и точечными пузырьками «сыпи», свищи.

— Вот они на верхнем берегу моря… на северном, если для Земли, ну, а там-то кто знает, — вон у отрогов хребта, — указывал и комментировал главный инженер, стоя по другую сторону проектора. — Вон на нижнем берегу, при впадении реки. Можете толковать, как хотите, Вэ-Вэ, но, по-моему, вы слишком легко отметаете: неужели, мол, природа ничего другого не нашла!.. Для газового или расплавленного состояния веществ найти способы изменений не штука. — А вот для твердого состояния: как ему пузыриться, рыхлиться и течь потоками? Вполне возможно, что, окромя «созидательной деятельности разумных существ», здесь ничего более и не изобретешь… Разрастается сыпь-то, тепловые «трещинки» соединяют ее скопления, лучатся от «свищей» — видите? Это, полагаю, там массовое производство пошло и «покорение природы». В соревновательном темпе: кто лучше, кто быстрее, кто больше. Давай-давай! Надо-надо!.. — Голос Корнева зловеще, саркастически как-то похрипывал. — Похоже, мы проскочили уже шесть секунд развития, соответствующие трем векам нашей НТР, теперь на той пленке прокручивается наше будущее. Видите: ледниковые шапки около полюсов уменьшаются, горные ледники тают, атмосфера мутнее, ночная сторона все ярче излучает… Думайте, как хотите, но, боюсь, это выгорают добытые в недрах там угли, нефть, сланцы, газы, переплавляются в нужные им металлы руды, выдавая в среду ненужный дым, золу, пыль, шлак. А «свищей»-то все больше, Вэ-Вэ, а тепловых растрескиваний от них сколько ветвится — не дороги ли это с интенсивным движением? А то и воздушные трассы, и морские…

Пец стискивал зубы, сдерживал желание крикнуть «Не надо!» Он было воспрял, высказывая возражения и доводы, стремясь направить все по накатанному пути научного обсуждения — и тем успокоить не только Корнева, но и себя. А сейчас зримые факты, которые не Александр Иванович, нет, сама Меняющаяся Вселенная пригоршнями швыряла в лицо, — испарили, превратили в ничто его ученую логику, профессиональную искусность. И чувствовал себя Валерьян Вениаминович просто щенком, которого взяли за шкирку, подняли высоко: гляди, кутенок, на большой мир! Щенок скулит и дергает лапками; ему не нужен, страшен этот мир, хочется на пол в прихожую, где пахнет ботинками, пылью и написанным в углу.

— Обратите внимание на волнение в зоне этого большого «свища», Вэ-Вэ, — указал Корнев, — оно почти концентрическое, как от капли на воде. Между прочим, Москву в таком ритме снять, аналогичное увидим: сначала центр вырастает, потом откат жилищной индустрии на окраины, в Черемушки, или там в Теплый Стан — пятиэтажки, девятиэтажки, затем по шестнадцать… а потом опять накат к центру: снос малых домов, сооружение тридцатиэтажных, на проспекте Калинина, например. Ходи, изба, ходи, печь… По генеральным планам волнуются «свищи», по проектам. А вот — ага, наконец! — и первые огненные смерчики выскакивают из мутной атмосферы. Стоп, это надо глядеть подробно.

Александр Иванович остановил катушку проектора на кадре, где — в ближнем плане на ночном участке планеты неподалеку от линии терминатора — вырисовалась длинная огненная загогулина. Нижний конец ее был ярок и толст, почти вертикально шел от тверди, а чем выше, тем он изгибался все более полого, утоньшался и тускнел.

— Первый «сгусток мысли» пошел в космос, — комментировал главный инженер. — Или это еще испытание стратегической ракеты, как вы считаете?… Между прочим, если бы не военное противостояние систем, мы на Земле еще лет сто не имели бы космонавтики. Нынче слюни роняем от восторга: ах-ах, высшее достижение цивилизации… а с чего началось-то? С самых простых чувств, как и у всех животных: страх, жажда выжить. Только у животных это выражается оскаленными зубами, выставленными когтями… самое большее, испусканием неблагоуханной струи, как у хорька и скунса, — а у нас ядерными бомбами и ракетами.

Снова застрекотал пущенный им проектор. Теперь в затянутых кадрах на ночной части огненные линии и полосы с яркими нижними концами попадались все чаще: изгибающиеся в разных направлениях, круто или полого, а затем и почти прямые.

— Ага, это у них уже завоевание космоса пошло, — приговаривал Александр Иванович. — Нет, как угодно, недооцениваете вы это дело с точки зрения развала мира. Мысли в этих «сгустках» все меньше, как и в любой освоенной технике, а вещества, плоти планеты улетает все больше: носители, топливо. Обратно вернется спускаемый аппарат, да и то не всегда. Разве сравнишь с вулканическими извержениями: пальбы и грохоту куда больше, чем при запуске ракет, сотрясений почвы, выбросов лавы тем более… а в космос ничего не улетает. Не так это просто — раскрутить планету на разнос! И чего нас тянет в космос, вы не скажете? Знаем свою Землю в слое не толще кожуры яблока, а туда же…

— Хватит! — резко сказал Пец и сел, прикрыв глаза. У него ослабели ноги, тупо давило в голове. Все стало безразлично.

Корнев выключил проектор; переждал с минуту, затормошил Пеца:

— Эй, Вэ-Вэ, вы что? Не надо отключаться… Ладно, то вы меня старались привести в чувство, теперь я вас буду. — Он включил перемотку, повернулся к директору. — Только уговор: не кидаться на меня с кулаками, не швырять предметы. Вот я ленточку отмотал, теперь демонстрирую снова, только со звуковым сопровождением. Хотите — смотрите, хотите — слушайте.

Звуковое сопровождение! В первый раз Валерьян Вениаминович, отвлеченный комментариями Корнева, не обратил внимания, что его нет. А теперь, когда тот запустил проектор, Пец не столько смотрел на экран, сколько вслушивался в бормотание автомата-синхронизатора, призванное напоминать зрителям масштаб времени. Оно было невразумительным:

— Дог-рдак… дог-рдак… дог-рдак…

«Вон что! Так, значит?…» — Директор перевел гневно-вопросительный взгляд на Корнева. Тот усмехнулся, остановил проектор:

— Да, Валерьян Вениаминович, мы смотрели не послеэкстремальную, а начальную стадию жизни планеты, ее формирование — только в обратном порядке. Я сам на таком не раз обжигался: забывают ребята после сеанса перемотать… Но эту я с умыслом так запустил. Чтобы показать, что наш научно-технический прогресс действительно зеркально симметричен с картиной формирования планет. Как конец с началом. И вершина его, выход в космос, так сказать, космический апофеоз разума — симметричен с явлением аккреции, метеорным дождем, в котором планеты набирают, нагуливают в околозвездном рое пыли и тел свой вес. Иначе сказать, космонавтика как вселенское явление природы — при всей своей научно-технической начинке, корифеях, героях, достижениях и мечтах о контакте — столь же проста, как и явление тяготения. Только с обратным знаком, в другую сторону… А отчетливых съемок, которые можно было бы недвусмысленно толковать как запуск космических ракет на планетах MB, на ихних Байконурах или мысах Канаверал, мы пока не имеем. Чего нет, того нет. Здесь можно ориентироваться только на то, что с Земли произведены уже многие тысячи запусков.

За время его речи Пец — он поднялся с кресла и стоял с приоткрытым ртом и таким видом, будто ему не кадры показали, а двинули в солнечное сплетение — пережил много получувств-полумыслей. Самое первое и ужасное: симметрия начала и конца! Затем: ведь в самом деле полет крупного метеора, снятый от конца к началу, трудно отличить от запуска ракеты — как он не догадался! И наконец, выходит: Корнев его разыграл?! Нанес не просто удар, а ниже пояса.

— Таким образом, Александр Иванович, окончательным фактом есть то… — только в подчеркнутой вежливости и чрезмерно внятном произнесении слов дал Валерьян Вениаминович проявиться своей ярости, — что показанное вами никакого отношения ни к цивилизации, ни тем более к запуску космических аппаратов не имеет?!

— К запускам — безусловно, — невозмутимо кивнул тот. — А насчет остального я бы с выводами не спешил. Как вы знаете, и посадка спускаемых аппаратов, когда у них плавится и горит теплозащита, не слишком отличается от падения метеоров. Может, мы и наблюдали что-то такое: космическое переселение или, скажем, нашествие? Мало ли романов на эти темы!.. И все прочее в том же духе.

— В каком духе?!

— Прогресс с точностью до наоборот, вот в каком, — сказал со вкусом Корнев. — Почему бы не считать эту сыпь и «свищи» не естественными лавовыми вспучиваниями, не вулканическими вздутиями, а все-таки поселениями каких-то там начальных жителей? Социальные процессы у них идут наоборот: от демократического общества к тоталитарному, от него — к феодально-крепостническому… прогрессивным считается закрепощать работников, чтоб не баловали, не бегали с места на место — чтоб был порядок! — затем к рабовладению, к племенному, к стаду. В технике прогресс идет от высотных зданий к домам пониже, более прочным, с толстыми стенами: лучше помельче, да больше, неладно скроен, да крепко сшит…, а еще лучше и вовсе откопать пещеру в обрыве — безопасно и не дует. Прогрессивно и модно там обрастать шерстью — вместо заботы об одежде…

— А спиной вперед они не будут у вас ходить? И из гроба вставать?

— Ну-у, Вэ-Вэ, реплика низкопробная, не по уровню вашего мышления! Вам ли, который ввел понятие «объем события», не понимать, что мелким-то событиям наплевать, в какую сторону текут мировые процессы. Будут тамошние существа обыкновенно спариваться и рождаться, дело нехитрое. А вот чуть не так накренился растянутый на тысячи и миллионы лет градиент потока времени — и прогресс превращается в регресс, а регрессивное признается передовым, полезным для общества. В науках, например, будет считаться передовым и полезным больше забыть, чем узнать. Сначала забыть о существовании иных Галактик, затем об иных солнцах, потом — что их планета есть шар… и так до утраты членораздельной речи и переходе от «реакционного» прямохождения на «прогрессивные» четвереньки…

— Слушайте, Саша, вы же до ерунды договорились! — не выдержал директор. — Сами себя опровергаете. Ведь чтобы было, что забыть и утратить, сначала надо же это знать и уметь. Стало быть, необходимо допустить, что у ваших гипотетических изначальных сразу была высокая культура, огромные знания обо всем… а откуда это возьмется?

— Куль-ту-ра… зна-ни-е?… — Корнев произнес эти слова с усилием, смотрел на Пеца — и в глазах за воспаленными веками все больше прибавлялось веселого и злого изумления. — О господи, Вэ-Вэ, так вы… так вы ничего не поняли?! А я-то верил в вас больше, чем в себя. Куль-тура, зна-ние — надо же! Ха-ха!.. — Он лег на стол и даже ногами задрыгал от похожего на рыдание хохота. — Ха-ха-ха-аа! Какая культура, какое к чертям знание?! Ха-а-хаа-а-ха-ха!..

Это выглядело возмутительно. Пец осатанел:

— Встаньте! — рявкнул он, и Корнев сразу оказался на ногах. — Вот верить в меня не надо, я не бог и не претендую… а обязанности свои, равно как и мои распоряжения, извольте выполнять. Во-первых, займитесь делами, как подобает главному инженеру, у вас их накопилось более чем достаточно. Второе: приведите себя в божеский вид, общайтесь с сотрудниками корректно и по-деловому. Третье: рекомендую вам не подниматься сюда и не участвовать в исследовании MB, покуда не выправите крен в мозгах. Вот так!

— Слушаюсь, Валерьян Вениаминович! — Корнев стал по стойке «смирно», свел вместе пятки в драных носках. — Бу сде. Исполню. Особенно насчет крена в мозгах.

Но в глазах его блестел упрек и насмешливое превосходство — превосходство человека, который понял то, что ему, Пецу, недоступно и о чем не имеет смысла с ним толковать.

Эта шутовская поза, этот блеск глаз и вообще весь разговор… Валерьян Вениаминович почувствовал, что с него хватит, и вышел, не сказав ни слова.

Бой — с Корневым за Корнева — был проигран.

Мертвец неспешно шагал вниз, пролет за пролетом оставляя за собой лестницу осевой башни. Вокруг колыхались, искривлялись призрачно, растекались в стороны радужно размытые контуры и пятна, выделявшие из плотного пространства пенистое нечто, имевшее при его жизни значение и названия. Теперь названий не было, мир стал простым и единообразным — первичным. Только изредка он вспоминал: это «коридоры» (для перемещений комочков живого желе), а по бокам «лаборатории», «мастерские», «отделы» (пустоты, в которых они колышутся и вихрятся в том, что считают «своей деятельностью»). Ко всему этому он еще недавно имел отношение, взаимодействовал, колыхался-барахтался вместе со всеми. Он и сейчас делал вид, что имеет отношение, так было проще: когда кто-либо из живых подходил и заговаривал о том, что они считают «проблемами», «делами», он останавливался, выслушивал вежливо и, не вникая — ему не во что более было вникать, соглашался, когда ждали согласия, возражал, когда ждали возражения. Даже отдавал приказы — именно те, какие уже маячили (он видел!) на другом конце веревки-желания относящегося, веревки, которой опутала всех так называемая «жизнь», многомерная паутина связей. И тем ослаблял веревку, выскользал, отделывался — освобождался. Главным для этого было не нарушать окрестное колыхание-вихрение, внося в него свое.

Он так и делал. На восьмом уровне кто-то (неважно кто) протянул ему бумаги, втолковывая что-то (неважно что), и, разумеется: «Александр Иваныч, подпишите!» Он подписал к исполнению, хотя в их жизни это противоречило распоряжению, которое он таким же манером «отдал» двадцатью этажами выше. Но это в их жизни, в сложно дифференцировавшейся посредством собственных заблуждений протоплазме. Никаких противоречий не бывает в Едином. Как нет в нем и названий. Как нет и связей.

Хоронили Корнева. Все работники Шара, все, кто знал его по Институту электростатики, просто так, — сошлись проводить в последний путь Александра Ивановича, Главного, Сашу Корнева, Корня, Кореша, Корешка (и так называли его между собой), геройского и свойского парня, замечательного знаменитого человека. Именно его многие считали душой и фактическим воротилой всех дел в Шаре, а Пец — так, для красы, потому что у Саши тех. званий не было.

Все работы были остановлены на часы, когда многотысячная процессия темной лентой змеилась по грунтовой дороге в сторону реки, все дальше от бетонного кольца зоны, от громады Шара, приплюснувшего ступенчатый холм-башню. Корнева решили похоронить не на городском кладбище, а на высоком берегу Катагани, откуда будет виден покоренный им Шар, город, далекие синие горы за степью, и поставить здесь обелиск.

Был теплый, по-осеннему ясный сентябрьский день, похожий на тот, в который год назад опустилась в этой местности и принялась чудить непонятная напасть, Шайтан-шар. От реки веял легкий тетерок. Ноги шагавших поднимали желтую глинистую пыль. Лица всех были красны от духоты.

Хоронили Корнева. Никто ничего толком не знал. Утром у проходных появился траурный плакат, который извещал в надлежащей форме о трагической гибели главного инженера НИИ НПВ «при проведении эксперимента». Многие вчера видели, как метнулась, разворачиваясь и уменьшаясь с высотой, к ядру Шара аэростатная система, как засияла там синяя вспышка — и съежившиеся баллоны с кабиной сначала пулей, потом все замедляясь, упали на крышу; для смотревших снизу все произошло за считанные секунды. Говорили всякое: взорвался, сгорел, разбился… В кузове медленно двигавшегося впереди грузовика среди венков стоял намертво запаянный гроб, убранный красным. На нем установили снятый с Доски почета портрет Александра Ивановича. Некоторые высказывали сомнения, есть ли вообще в гробу останки.

Немалые толки вызвало и то, что среди провожающих не видели ни ближайших сподвижников Корнева — Васюка, Любарского, Бурова, ни самого Пеца. Шли за оркестром, неся на лицах подобающее случаю выражение, Мендельзон, Приятель, Бугаев, Документгура, Петренко, референт Валя; спотыкалась, ничего не видя зареванными глазами, Нюсенька (ему было худо вчера, Александру Ивановичу, как она не поняла — девчонка, дура! Ему было плохо, трудно, больно, поэтому так и сказал… а она… а она!..); шла рядом с ней постаревшая Люся Малюта. А этих, самых главных и близких, не было. Не случилось ли и с ними что?

Хоронили Корнева. Выводили печальные мелодии блестевшие под солнцем трубы оркестра. Поддерживаемая с двух сторон, шла за машиной безутешная вдова в эффектном трауре, с вуалью над заплаканными глазами. Немного позади важно и тяжело шагала беременная женщина, первая жена Александра Ивановича; ее поддерживал муж. Две девочки — одна постарше, другая меньше — шли сначала возле своих мам, обе напуганные, с одинаковым вопросом в глазах, не знающие, как себя вести; потом сблизились, взялись за руки.

Несли на подушечках ордена: Красного Знамени и Ленина. Второй Корневу еще не дали — представили месяц назад; не ясно было еще — дадут ли (впрочем, теперь посмертно — дадут). Но Страшнов — он тоже шагал в процессии усталой походкой мало двигающегося человека — отцепил свой, полученный за успехи катаганской промышленности: он был герой, Александр Корнев, и хоронить его подобало как героя.

Разные шли люди в толпе, разные были настроения. У большинства — искреннее огорчение гибелью человека, который мог бы еще жить да жить. У многих к этому примешивалась озабоченность и тревога: не усмирили, выходит, Шар, снова он потребовал жертву, неладно это. Но шагали и такие, у которых факт, что Корнев, с быстротой ракеты взлетевший вверх в своей карьере, так же быстро пал и гробанулся, вызывал затаенное похихикивающее удовлетворение, — те именно мелкие души, каким никогда не пережить штормовой накал чувств, не взлететь и не пасть мыслями и духом, но которые зато — ага, ага! — живы и здоровы.

Хоронили Корнева. Людмила Сергеевна внешне выглядела спокойной, подтянутой и сухой, как всегда, а сама пребывала в состоянии бессмысленного нежного отчаяния; то думала, что более в ее жизни ничего не будет, да и не надо, то мысленно называла Александра Ивановича, Сашу, Сашеньку всеми теми ласковыми словами, которые хотела сказать ему тогда, но так и не решилась — стеснялась.

Да, многими умами и душами, мыслями и чувствами владел, многих взбаламутил человек, чьи останки — если они были — везли сейчас в запаянном гробу к берегу Катагани!

И надо было жить и работать дальше. Не ради счастья-успеха-признания, а — к тому приставлен.

На проходной комендант Петренко вручил ему акт осмотра сетей (с очень красноречивыми снимками), получил от директора визы на всех заявках и приказ развертывать работу, не теряя ни минуты. Упрочение экранных сетей требовалось неотложно: надвигалась осень, пора ненастья.

Да и все другие дела были неотложны. Вчерашняя авария и сегодняшние похороны многое нарушили в башне; начальники отделов, лабораторий, служб сопровождали директора, пока он поднимался к себе, а затем приходили, звонили, связывались по телеинвертеру — каждый со своими вопросами. Все сетовали на постигшую утрату, многие попутно с большей или меньшей осторожностью выясняли кандидатуру нового главного инженера, а поняв, что ее нет, склоняли к определенному лицу, подчеркивали его нужные качества. Были названы Мендельзон и Любарский, Люся Малюта, Васюк-Басистов, Буров, Бугаев и даже референт (впрочем, ныне зам по оргвопросам) Синица. Валерьян Вениаминович выслушивал, вникал, отмалчивался, разрешал, запрещал, откладывал… а в горле еще давил нерассосавшийся комок, в голове пошумливало от выпитого с Ястребовым.

Мысли все соскакивали с проторенной колеи. Вспоминался разговор с Корневым и особенно, как он вставил ему фитиль, показав «космонавтику навыворот» — аккрецию, падение метеоров.

…Век назад автомобили были не меньшим чудом, чем сейчас космические ракеты. И легко можно представить сотни миллионов ракет: грузовых, пассажирских, такси, личных и даже номенклатурных (в черном лаке и со спецсигналами), — наполнивших околоземное пространство. Главное — всем будет позарез надо: потому что у соседа аж две, потому что детям космос полезен для здоровья, чтобы провести отпуск на Марсе… да о чем говорить! Разве мыслима нормальная жизнь без своей ракеты — или хотя бы папиной? Таким и девушки не станут отдаваться.

…Давно ли люди — такие же, как нынешние, — жили без кино, телевидения, дисков, видеолент — и не чухались. А отними у них все это сейчас, прерви поток искусственной занимательности, отвлекающей их чувства, — ведь страшный суд начнется, массовая психопатия, содом, пьянство, преступность! Человеческие чувства как фактор ноосферы. Психика, которая главнее физики. Или — психика как часть Вселенской Физики?…

«Главное, делать ничего не надо, — с тайным удовлетворением думал Пец, опускаясь лифтами к основанию башни. — Красться под покровом тьмы к причальным лебедкам, перепиливать канаты или закладывать взрывчатку — это я не смог бы, устарел. Было время, рвал мосты, пускал немецкие эшелоны под откос… но силы не те, умонастроение не то. А так — пусть делается само. Я погублю свое учреждение по высшему бюрократическому классу, посредством попустительства и ничегонеделания…»

Внизу народ валил к проходным сплошным потоком. Тех, кто обращался с вопросами и заботами, Валерьян Вениаминович отшивал стереотипно: «Завтра, на сегодня все, эвакуация есть эвакуация». Но желающих уточнить обстановку было немного: у всех в памяти хранились вчерашняя вспышка и сегодняшние похороны.

Напоследок директор обошел владенья свои. Кольцевая площадка эпицентра была, как обычно, заполнена механизмами, автомобилями, приборными контейнерами, саженными катушками кабелей. Но на спиральную дорогу уже не въезжали. Одна за другой застывали стрелы кранов. В зоне еще работали человек двадцать. Да в башне, в нижних этажах, прикинул Пец, человек десять энергетиков и обслуги, да охрана — всего с полсотни наберется. Ну, эти эвакуируются легко, когда начнется, ноги сами унесут. «Что начнется? — спросил он себя. — Как это будет выглядеть? Волны неоднородности, идущие сверху, сильные колебания засосанного в Шар воздуха… словом, весело будет. Самум, тайфун и землетрясение».

Лавируя между машинами и ящиками, Валерьян Вениаминович выбрался к краю зоны. У ограды на бетонном фундаменте стояла лебедка. От ее барабана уходили вверх сплетенные вместе канаты: металлический, для заземления сети, и капроновый — из тех, что удержат работающий всеми движителями океанский лайнер. Рядом прохаживался охранник в черной форме и с карабином. Увидев директора, он встал смирно, назвался, доложил, что на вверенном ему посту все в порядке. Пец осмотрел канат: пожалуй, выдержит. Тогда, вероятно, вырвет лебедку вместе с фундаментом?… Скорее всего, еще до этого порвутся сети.

Молодцеватый блондин-охранник с таким уважением смотрел на Пеца, что тому захотелось сделать что-то приятное и ему. «Не назначить ли его с завтрашнего числа начальником охранотряда?» Но Валерьян Вениаминович вовремя понял, что это провор-резвунчик толкает его на выходку, удалился молча.

У проходной «П, Р, С» его ждал озабоченный Буров. Он сообщил об осечке: в хозяйство Волкова его не пустили, поскольку право входа туда имели только директор и главный инженер по спецпропускам, а у него такого еще нет. Он связался с Волковым по телесвязи, потребовал выполнить распоряжения дирекции…

— …а он, понимаете ли, ни в какую: они не могут прервать испытания, да и с техникой безопасности, говорит, у нас порядок.

— Ага… — Пец заколебался. «Они в середине башни, от десятого до двадцатого уровня. Успеют удрать?… Ой, вряд ли! Эй, если ведешь крупную игру, не думай о пешках. На войне как на войне. Предупредили их, что еще? Нет, нельзя».

Вместе с Буровым он вошел в комнату табельщиков, вызвал по инвертору Волкова. Тот возник на экране, заговорил первым:

— Товарищ Пец, о таких вещах нас следует предупреждать заранее. Мы не можем прервать испытания, это ведь испытания на время непрерывной работы — именно! Если остановить, весь комплект устройств надо выбрасывать, ставить новые. А это миллионы и миллионы. И потом, вы ведь знаете: у нас за все время ни одного случая, ни одного ЧП.

— Дело не только в технике безопасности… — Пец, желая поладить миром, попытался даже вспомнить имя-отчество полковника, но не вспомнил, — товарищ Волков. Вы лучше меня знаете, что в армии о подъемах по тревоге заранее не предупреждают. Так и здесь. Не ставьте себя государством в государстве, выполняйте приказ!

— Я никем себя на ставлю, но ваш приказ выполнить не могу, поскольку он противоречит приказу моего начальства: срочно провести испытания. Снеситесь… вы знаете с кем, добейтесь отмены.

В упорстве, с каким это было сказано, Валерьян Вениаминович легко уловил подтекст: не заставишь, и про то оружие докладную напишу!

— Хорошо. А какие вам даны приказы на случай опасности?

— Какой еще опасности?

— Такой, когда можно и машины, и головы потерять. Скажем, землетрясение в семь баллов? — Пецу все-таки не хотелось говорить прямо.

— Что-то я не слышал о присоединении Катагани к сейсмической зоне, — быстро отпарировал Волков. — Во всяком случае, будем вести себя, как там: нет землетрясений — работают, есть — спасаются. Вот так!

— Так вот, — симметрично отозвался Пец; он сознавал, что отправляет себя на скамью подсудимых, и тем не менее сказал все весомо и четко: — Мы ожидаем сегодня, в 17 часов с минутами, нечто вроде землетрясения, только придет оно сверху, из ядра Шара. Какие формы оно примет, неясно, но возможны и самые катастрофические. Поэтому… и учтите, наш разговор записывается на пленку! — к пяти часам будьте настороже — и при первых признаках опасности… она проявит себя изменениями неоднородности, почувствуете — все вниз. И не рассчитывайте заработать медаль «За отвагу», полковник. И медали не будет, и головы.

Он отключил инвертор, вышел с Буровым наружу.

— Что-то вы его слишком натурально стращали. Валерьян Вениаминович, — заметил тот, — не понарошке.

— Так ведь геройские люди, их иначе не урезонишь, — ответил Пец, направляясь за проходные, в сторону вертодрома. Он был взбудоражен разговорами и очень хотел остаться один, успокоиться; и вообще — чтобы все поскорее кончилось. — Ну, Витя, на сегодня все, отправляйтесь домой, отдыхайте, набирайтесь сил, завтра будет трудный день. («Завтра не будет трудного дня, вообще больше не будет трудных дней».)

— Нет, я хотел бы остаться, — заявил Буров. — Надо же кому-то из… из руководителей находиться здесь, присматривать.

«А оставь его, он тотчас утянется наверх. Вот еще морока!..»

— Не согласен, эвакуация есть эвакуация, — сказал директор. — Для поддержания порядка здесь достаточно комендантской команды. Но раз вы настроены работать, поедем вместе в город, обсудим по дороге проблемы дальнейших исследований. — Он не глядя почувствовал, как приободрился, даже просиял Буров, и вознегодовал, что снова и снова приходится врать. «Мир заблуждений, спасаемый ложью, — что ж, это естественно. Я за эти часы навру больше, чем за все время работы в Шаре». — Только сейчас помолчим, хорошо?

И зашагал по тротуару вдоль ограды, будто спешил. Врал и этим, озабоченной спешащей походкой. Куда теперь было спешить!

Поток машин на кольце иссякал. Люди разъезжались, расходились. Бетонный склон башенного холма за оградой светил внешними огнями, с высотой меняющими цвет от желтого до белого и голубого. Шар нахлобучивался на башню-гору грозовым облаком. «Красивую махину сгрохали, — прощально думал Валерьян Вениаминович. — Доказали, что можно жить и работать в НПВ — и еще как! Могли и больше развернуться, да только черт догадал там оказаться этой MB? Зачем человеку Вселенная, да еще Меняющаяся!.. И, конечно, исключительной сволочью выглядит директор, который отдает на уничтожение такой уникальный Институт. Просто вредитель… Ну, суд так суд. Не боюсь. — Что могут мне сделать в сравнении с тем, что уже сделалось?»

Виктор Федорович посматривал, на директора — растерянно спешащего, о чем-то напряженно думающего (с подергиванием плечами, с жестами, с гримасами наклоненного вниз лица), — с недоумением. Таким он его еще не видел.

— Валерьян Вениаминович, — сказал он, — а ведь это и в самом деле может быть. То, чем вы Волкова пугали. От метания Метапульсаций, очень просто. А?

— Что? А!.. Ну, почему же… но почему бы и нет! Витя, я же вас просил!

«Ох, что-то темнит Хрыч!»

А Пец сейчас ненавидел не только себя, но и настырного Бурова. «Вот навязался!» Он глянул на часы: 16.15. Оставался еще час.

Впереди стояли вертолеты с устало обвисшими лопастями. На дальней части вертодрома трудились люди: наклонялись, перебирали руками. Коротко вспыхивали огоньки электросварок. Сеть собирают, понял Пец. Или заплаты?

Оттуда к директору двигался широким шагом Петренко, на лице его выражалась готовность доложить. Но Валерьян Вениаминович взмахами рук остановил его, направил обратно на поле, сам поворотил назад. Он уже боялся новых встреч.

Однако у проходной, когда они вернулись, его ждала еще одна встреча: возле директорской «Волги» маячила знакомая долговязая фигура — Юрий Зискинд, загорелый и худой.

— Я к вам. Валерьян Вениаминович, — сказал он грустно. — Только час, как вернулся в Катагань…

— Рад вас видеть, Юра! — возбужденно (сам не понимая, почему его так будоражит встреча с уволившимся полгода назад — страшно давно! — архитектором) сказал Пец, пожал ему руку.

— …и узнал об Александре Ивановиче, о Саше… — Голос архитектора дрогнул.

— Ну-ну… — Валерьян Вениаминович похлопал его по плечу. — Не надо слов, Юра, не надо лишних эмоций. Он жил красиво и умер красиво. Садитесь с нами, едем в город.

В его словах и жестах была избыточная суетливость.

Они сели в «Волгу»: Буров впереди, Пец и Зискинд сзади. Машина тронулась.

— В моем Киеве говорят: умрите вы сегодня, а я завтра, — так же невесело молвил Юрий Акимович. — Полагаю, это относится и к умирающим красиво. Я ему говорил, что это занятие не для него.

Валерьян Вениаминович скосил на архитектора глаза: оказывается, понимает. Ну да, он еще тогда понял, поэтому и дал ходу. Оно было не для него, это Большое Знание о мире. И не для Александра Ивановича, он прав. И не для него, Пеца. Они вообще не для людей, эти беспощадные истины Вечной Бесконечности о подлинных причинах нашего бытия, о напоре порождающего и сжигающего нас времени. Надо подняться над всем человеческим, чтобы согласиться с первичным смыслом наших чувств и возникающих от них дел: простые преобразования пены веществ в растекании потока времени. Мы не над этим, мы одно с этим: с планетой своей, с деревьями и животными, с воздухом и водой… И наши полуживотные (или на три четверти животные, или на 99 % — а то и на все сто) представления нам дороги. Отнять их — отнять все, что у нас есть. «А посему, — Пец оглянулся: темная громада Шара с серой копной башни удалялась в рамке заднего стекла, — захлопнись, Книга Бытия! Может, ты и не вся там — но все равно в гораздо большем объеме, чем человеку надо прочесть для счастья. Ныне отпущаеши…»

— Да. Это занятие теперь для другого, — сказал он, чтобы поддержать разговор, — вот для Виктора Федоровича, которого проектируем на должность главного. Прошу любить и жаловать.

— Что ж, дай бог… — отозвался Зискинд.

— …нашему теляти волка съесть, — задорно повернулся к нему Буров, — как говорят в вашем славном Киеве. Это у вас было на уме, Юрий Акимович?

— Нет, почему же? Поздравляю.

Зискинда отделяют от факта смерти Корнева часы, подумал директор, Бурова — многие дни; вот и разница настроений.

— Знаете, Юрий Акимович, — продолжал Буров, — я не раз поминал вас вот в каком плане: если не считать кольца-лифта, то слишком уж вы стационарно спроектировали башню. На века. А зачем ей на века? Стены держат, перекрытия держат, а морально устарела. Настолько устарела, что хоть под снос… да строить на ее месте тот же ваш Шаргород. Он гибче, перспективнее. Не запроектировали вы какой-нибудь слабины в фундаменте, а?

— Не-ет! — архитектор с живым вниманием глядел на Бурова.

— Жаль. Иной раз думаешь даже, — Виктор Федорович смотрел на Пеца с каким-то ожиданием, — а хорошо бы с ней что-то случилось?…

Валерьян Вениаминович не поднял на него глаза, напрягся: «Понял — или так спросил?…»

Машина ехала окраинными кварталами города.

— Одобряю ваш выбор. Валерьян Вениаминович, — сказал Зискинд. — Из Вити будет главный: свежий взгляд, прогрессивные идеи.

— Да-да, — рассеянно сказал Пец, — да-да…

Он наконец понял, почему его неприятно взбудоражила встреча с Зискиндом. Зискинд — это было напоминание об ошибке. Даже не так, нет… отклонение проекта Шаргорода не было ошибкой тогда. Но теперь, когда больше прожито, узнано и произошло, Валерьян Вениаминович вдруг увидел, что мог быть иной, куда более благополучный путь познания MB, и путь этот начинался — и сейчас мог начаться! — с Шаргорода.

…Тогда их ошарашила сама идея о возможном выращивании в Шаре «НПВ-людей» — внедряющихся все выше и глубже в быстрой смене поколений, накоплении специфичного, не как в однородном земном мире, опыта жизни и исследований, обгоняющих нас по интеллектуальному и духовному развитию. Хоть идею эту на основе проекта развил Корнев, а Зискинд только согласился с ней, но инстинктивно все — и он, Пец — отнеслись к ней с отвращением, как к предложению плодить в Шаре ублюдков. Конечно же, ублюдки, раз будут отличаться от замечательных нас!

«Не поняли, объявили проект преждевременным. А может, все не так: преждевременен наш рывок в MB, к меняющимся мирам? Надеялись разрешить все проблемы познания инженерной смекалкой, лабораторными способами. А самая-то проблема оказалась по эту сторону окуляров, кнопок и клавиш автомата ГиМ — в нас самих, людях из однородного мира… да если уж совсем прямо, только-только из пещеры. Десяток тысячелетий нашей эволюции (штаны — и те носим лишь вторую тысячу лет) для Меняющейся Вселенной — тьфу, полторы минуты в режиме „кадр-год“. И — резкий мучительный скачок знаний. В таком как не сломить себе шею!.. А вот если бы к Меняющейся Вселенной в Шаре приблизились люди третьего или четвертого поколения Шаргорода, для которых мир НПВ был родным, а люди седьмого-восьмого поколения создали систему ГиМ, которую только к десятому-двенадцатому поколению довели до совершенства в наблюдениях — то, во-первых, они провели бы эти исследования куда более толково и полно, а во-вторых, куда спокойнее восприняли бы и быстро меняющееся небо над их меняющимся миром, и зримую конечность миров. Потому что по-настоящему добротен не технический и не теоретический процесс познания мира, а — интеллектуально-социальный. Когда множество людей понимает что к чему. И лучше, ежели во многих поколениях.

…Вот эти многие поколения, быстрота их смены нас более всего и испугала: как с ними быть?… А почему бы не доверить им самим их будущее? Что мы за умники такие — за всех наперед решать? Тем более, что теперь ясно, каков наш ум.

…И я тогда высказался: мол, вот если бы было у нас два Шара, то один можно отдать под проект Зискинда, — в полной уверенности, что второго не будет. А что ты споешь теперь, папа Пец, после изобретения Миши Панкратова, которое позволит выделить из нашего Шара и второй, и третий, и десятый — в объемах, может, и не вселенских, но вполне громадных?… То есть, выходит, этот путь не упущен?!»

От последней мысли Пеца заколыхало, начало кидать, как щепку в прибое, волнение мысли; неоднородное пространство-время, которое частенько перечеркивало их новые удачные решения еще более новыми и более удачными, настигло его и вне Шара.

«…да нет, все равно, опять надежда на техническое решение!»

«…да нет же, не техническое оно: воспитание людей, соответствующих Большому Знанию!»

«…да все равно, что гадать, сам в заблуждении: решаю проблемы Института, которого через полчаса не станет!»

«…а какой стихийный процесс исполняю я сам своими действиями, решениями, сомнениями? А? Уф-ф…»

— Так что, Юра, — насильно заставляя себя отвлечься, обратился директор к Зискинду благодушным тоном, положил руку ему на колено, — как живете-можете? Где обретаетесь?

— Как могу, так и живу, — ответил тот. — Обретаюсь в крайисполкоме заместителем главного архитектора. Учитывая, что ему остались месяцы до ухода на пенсию, фактически уже главный.

— Да-да, — сказал Пец, — вы будете великолепным главным архитектором.

Шофер замедлил машину перед развилком, обернулся:

— Вас домой, Валерьян Вениаминович?

— Нет… нет-нет. Отвезите нас к парку, на набережную. Мы так погуляем, поговорим.

Они вышли из машины на высоком берегу Катагани, одетом в противооползневые террасы и нарядные лестницы. Неподалеку шла аллея, по которой шагали они победителями: Пец, Корнев, Буров, Дормидонтыч, Васюк, Ястребов — смеялись, горланили песни. С тех пор минуло три месяца Земли, годы усредненного времени башни — жизнь.

Выходя, Валерьян Вениаминович взглянул на часы: 16.40 — и подосадовал медленному течению времени.

— Мне в гараж. Валерьян Вениаминович? — спросил шофер.

— М-м… (Отпустить машину значило оборвать последнюю ниточку. Любоваться Шаром отсюда, чтобы там ни случилось. «Но… может, кого-то придется спасать? Потружусь последний денек. А там само НПВ меня уволит. И буду чувствовать себя легко и свободно… даже в тюрьме. Ныне отпущаеши…») Нет, вы подождите нас, пожалуйста, здесь. Мы погуляем, побеседуем, потом вы развезете нас по домам.

Сказав это, Пец почувствовал на себе удивленные взгляды всех троих — и сам понял, насколько измельчал, сничтожился за этот час вранья. «Нет, ждите», — говорил обычно он, уверенный в своей правоте и власти руководитель.

Они не спеша двинулись по аллее. Отсюда открывался вид на три стороны: на жилмассив Заречный — нагромождение одинаково освещаемых солнцем, но по-разному поставленных параллелепипедов с матричной сыпью окон, на поселок Ширму с белыми домиками среди садов и на волнистую степь за ними; и на Шар с башней на ровном поле, вольно ограниченном излучиной реки. Солнце склонялось к закату — и странен, противоестественен был среди всех освещенных им предметов и пейзажей этот висящий в ясном небе сгусток голубоватой тьмы, не отражающий света. Лишь ограду зоны и низ башни золотили солнечные лучи.

В парке было людно. С набережной любовались видами гуляющие. Служилый люд и командировочные шагали к административным зданиям от остановок троллейбусов и обратно. Домохозяйки перли сумки с продуктами от рынка и магазинов; некоторые катили их на роликах. Мамаши прогуливали деток на свежем речном воздухе.

«Живите, плодитесь и размножайтесь, — смирял себя мыслями Пец. — Вон голуби клюют рассыпанные старухой перед скамейкой зерна и крошки — напористо, жадно, стремясь каждый склевать больше других, даже если и сыт. И мы одно с ними, ничего из себя строить…

…Вот у куста воробей и воробьиха распустили крылья, распушили перья, наскакивают друг на друга, отчаянно чирикая, — выясняют сложные воробьиные отношения. И мы — одно с тем, и для нас отношения к жене, к близким, к начальству куда важнее отношения ко Вселенной. Надо любить, заботиться, враждовать, зарабатывать на жизнь, покупать вещи, соперничать… Пусть гонит нас по жизни постоянная неудовлетворенность нынешним положением — и незачем знать ее первичный смысл.

…Конкурентов по разумности у нас нет: что решим считать истиной, то так и будет. Плодитесь, и размножайтесь, и населяйте Землю. Вначале существа не проявляются, они проявляются в середине… Какая в этом печаль!»

Зискинд что-то говорил. Валерьян Вениаминович вслушался.

— …плакался мне, что не нашел себя в НПВ, думает уходить. («А, Гутенмахер!» — догадался Пец). Если есть нужда и ваше желание, я готов вернуться к делам в Шаре. Могу по совместительству, могу в полном объеме.

— Намек понят! — воскликнул Буров. — Лично я за!

— Это благородно с вашей стороны, Юра. Или… — Пец испытующе взглянул на архитектора. — Это не только благородство?

— Не только. Валерьян Вениаминович. — Тот выдержал взгляд.

«Вот ведь. Оказывается, и он отравлен неоднородным миром — как Ястребов, как Васюк, как многие. Ему пресно, скучно в обычном, несмотря на комфорт и преуспевание. Но — удрал ведь тогда, почуяв неладное, не только от обиды; хотя не видел и сотой доли того, что Корнев. Снова дрогнет?… Человек и сам не знает, чего он хочет, страсти и любопытство швыряют его от обыденного к диковинному, от рутины к новизне; а когда пресытится или обожжется жаром первичного — обратно к рутине, к уютным заблуждениям. Людям не нужна вся истина, лишь малость — поиграться, потешиться. Психически вздрогнуть. Ну и играйтесь. А я пас.

…Но ведь шатания — все-таки к истине, а не от одного заблуждения к другому?

…И чего я напряжен так? Дрейфлю? Что будет-то?… Может, ничего, вся паника зря? Я буду разочарован. Вот! Выходит, и ты такой, не лучше: важно потешить любопытство, психически вздрогнуть. Ядерная война — это, конечно, ужасно… но ведь и интересно. А экологическая катастрофа тем более, сколько всего произойдет, сколько будет сенсаций, леденящих кровь телерепортажей… вкуснятина. А полный разнос планеты — объядение! Так какого черта ты строишь из себя радетеля за человечество, сволочь старая, благостно причитаешь в душе? Чего ты хочешь-то — по-настоящему?…

…Эти двое ждут, когда же я начну обсуждать с ними новые задачи и перспективы. Главный инженер и главный архитектор. Не было ни гроша, да вдруг алтын. Для них Шар еще долго есть.

…16.55. Там, в ядре, то и дело вспухают Метапульсации, беременные Галактиками. Те рождаются, разрешаются в свою очередь звездами и планетами… Все сникает, возникает снова и на новом месте… И место это неотвратимо приближается к краю Шара. К тому, что хорошо виден отсюда. Еще шажок, еще, еще… И — ныне отпускаеши».

Не отпускало. Голова горела от клокотавших в ней противоречивых мыслей. В душе вызрело что-то, подобное тем переживаниям в последнем разговоре с Корневым и потом еще на его похоронах; подобное по силе, не по смыслу.

«Не про Шар надо… а про что? Что-то упускаю; Принял — от усталости и страха — простое решение за истинное. А если пойму это истинное потом?

…А хорошо бы сейчас умереть. Тем йоговским способом: волевое кровоизлияние в область мозжечка. В плену один таджик-лейтенант объяснил мне этот способ; он так и покончил с собой, когда отобрали в группу подлежащих ликвидации: стоял и вдруг упал, глаза закатились — готов. Я тоже мысленно репетировал, очень вдумчиво ощупывал сосредоточением, что у меня где в мозгу, — и на случай, если будут измываться, пытать. После побега поймали, били, издевались в свое удовольствие — не воспользовался; была злость, хотелось жить и додраться… А сейчас не хочу, нету сил. Ну вас всех. И состояние подходящее, кровь прилила к голове. Как там в шастрах? „В межбровье направить всю силу жизни…“ И сразу никаких проблем.

…А эти двое все ждут разговора о делах. Не исключено, что через четверть часа они будут хлестать меня по физиономии».

Последняя мысль — точнее, сам переход от вселенских категорий к трусовато-мелкому — поразил Валерьяна Вениаминовича до головокружения. Начать с великолепно задуманного злодейства — и так сникнуть: морду набьют. И похоже есть за что! И это мышиное нетерпение, чтобы все поскорее осталось позади… Значит, неправ?

— А скажите мне, Юра, — как-то горячо обратился он к Зискинду, не замечая, что тот и Буров с удивлением смотрят на его красное лицо, лихорадочно блестящие глаза, резкие жесты, — не было ли вам досадно, что ни вы и никто не видел по-настоящему вашего произведения? — Пец всей рукой указал на башню. — Ведь действительно видим бог знает что: не то муравьиною кучу, не то ту самую клизму с наконечником… Неужели не хотелось вам, чтобы исчез приплюснувший ее Шар, она выпрямилась в полный рост, до облаков, заблистала бы огнями этажей, а?

«Сейчас так и случится. И пусть все будет открыто, не боюсь!»

— Досадовал и хотелось, — вдумчиво ответил архитектор. — Только мне странно слышать это от вас, всегда утверждавшего, что именно НПВ есть общий и естественный случай существования материи. А раз так, то башня сейчас и выглядит нормально, разве нет?

— Да-да… — Пец снова не слушал, ушел в себя. — Да-да…

«Был мальчик… желтоволосый, с голубыми глазами. Был он изящен, к тому же поэт — хоть с небольшой, но ухватистой силою… Вот и я прохожу через это, Саша. Надо докопаться до сути в себе. А там пусть я окажусь по ту сторону, что и ты, или останусь по эту — неважно.

…Был такой ученый — я. Цвет волос и глаз несуществен. Немало он превзошел ступеней познания — но на каждую взбирался кряхтя, с натугой, каждая казалась последней. Не ступенькой, а вершиной — с нее можно обозреть все и не надо стремиться к более высокому знанию. Теория мира с переменным квантом действия казалась вершиной: ну, еще бы, в ней все законы физики обобщаются! — пока не попал в Шар. Практика работ в НПВ казалась вершиной познания и человеческой деятельности; но оказалось, что и это лишь ступенька, поднимающаяся к Галактикам и звездам MB. Вскарабкался — вслед за другими! — и к ним, преодолев робость души и косность мысли. Картины бурлящих потоков материи-действия, в которых на мгновения просматриваются призрачные миры, цивилизации, существа… а их снова смазывают поток, порождающий новые миры и цивилизации, — казались безусловной вершиной, ибо никогда ум человеческий не постигал ничего более обширного и вечного. Но и они оказались ступенькой, ведущей к пониманию первопричин и сутей: сути нашего мира, сути жизни и разума. Это знание и вовсе выглядит сверкающий ледяной скалой; с нее сверзился Корнев, не следовало бы карабкаться другим… Но похоже, что и оно — ступень к еще более главному знанию. Я не знаю, какое оно, только чувствую, что есть.

Но хватит ли сил?…»

— Да что с вами, Валерьян Вениаминович? Вам худо? — наперебой спрашивали встревоженные спутники. — Может, в машину, отвезти вас домой?

— А, да будь я проклят! — Пец повернул обратно, пошел быстро. — Конечно, в машину. Быстрей!

Было семнадцать часов пять минут. Но ничто внешнее не имело значения в сравнении с тем, что делалось в душе Пеца. В нем будто рождался новый человек.

— К Шару! — приказал он водителю. — И гоните вовсю, сигнальте!

— Что все это значит, Валерьян Вениаминович, можете вы объяснить?! — кажется, это спросил Буров.

«…Когда мы прикидывали столкновения тел на планетах MB, ты, Саша, меня сразил. Уел. Но понимаешь ли: раз человеку дано понять, что он физическое тело с массой, значит, он не просто тело; и раз ему дано понять, что он животный организм, значит, он не только организм; раз дано понять свое место в мировых процессах — значит, он не слепой ингредиент этих процессов. Покуда не понял, то слепой: бактерия, червь, бродильный фермент… Но когда понял, он над ними, над стихией. И может исхитриться, овладеть ею.

Ведь как просто!

И для каждого понявшего обратно пути нет. Не знаю, горят ли рукописи, но знания — точно не горят».

И родился в муках души и ума новый человек, родился пониманием! Ничего не изменилось — и изменилось все. Пока Валерьяна Вениаминовича заботило — не в рассудке, а в самой глубине самоутверждающего инстинкта — свое личное положение в сложившихся обстоятельствах, личное счастье (не серенькое, понятно, выражающееся в удовольствиях и успехе, а по масштабу натуры, которой важно не поработиться и вести — пусть даже к гибели дела и себя)… пока им интуитивно руководило это свое, все было скверно; он был угнетен, подавлен бедами случившимися и возможными, не видел выхода. Огромный враждебный мир противостоял ему, мир иллюзий и непоправимых ошибок, страха жить и боязни умереть, бессилия перед временем и незнания будущего. Мир этот нависал над ним, малым существом, опасностями, ловушками, тайнами и злым роком. Но как только он, шагнув в последнем отчаянном усилии за предел привычного круга мыслей и чувств, за предел своего, осознал извечное простое единство бытия, спокойно включающего в себя и его, каким бы он ни был, — все изменилось: он сам стал — весь мир!

Отчаянно сигналя, неслась машина, выбиралась из опутанного «трещинами»-улицами свища; мелькали дома, деревья, изгороди, люди; трясло и кидало на выбоинах. А Валерьян Вениаминович равно чувствовал себя сопричастным к этому мелкому движению — и к возникновению Галактик, пробуждению жизни на планетах. Это он — не Пец, не ученый, не директор, а он, который одно с Тем, — силой своего понимания-проникновения собирал в великом антиэнтропийном порыве к выразительности сгустки материи-действия в огромных просторах. Он был этими сгустками — и сам нес их в потоках времени, завивал вихрями Галактик, вскипал в них пеной веществ, загорался звездами, выделял планеты… жил и наслаждался всеми проявлениями жизни, от вспышек сверхновых до пищеварительных спазм протоплазмы! Всеми!

И странным, смешным казалось теперь ему недавнее решение уберечь людей от Большого Знания Меняющегося Мира — ради того, чтобы они остались такими, как есть и каким он был еще недавно. Будто кто другой принял это решение! Очевидным стало: познание мира плохим не бывает. И пусть людям кажется, что для выгод, для достижения близких целей проникают они во Вселенную, в суть мировых процессов; утратятся выгоды, окажутся позади достигнутые цели, — а Понимание останется.

«…мечтами и горем, радостью, крушением надежд и исполнением их, усилием, трудами, любовью и усталостью — всем познает человек мир, всеми переживаниями. Только боязнью он не познает ничего — и поэтому не вправе уклоняться от знания!»

— Скажите мне вот что, Юра, — игнорируя вопрос Бурова, обратился Пец к Зискинду, — вы не прикидывали, что будет, если Шар начнет смещаться относительно башни, ерзать?

— Таращанск будет, — без раздумий ответил тот. — Чем выше, тем страшнее. Смещения будут изгибать башню. А бетон, знаете, на изгиб не работает.

— Да что все это значит. Валерьян Вениаминович, можете вы объяснить? — отчаянно вскричал Буров. — Эвакуация и все?… Значит, вы Волкова не на пушку брали? Метапульсации выпятятся, да?

— Да. И будет… шаротрясение, — Пец коротко усмехнулся: нашлось слово. — Сейчас, с минуты на минуту. Думайте, что делать.

— Сейчас?! А что же вы раньше-то!.. — так и взвился Буров.

— Спокойно, Витя, не надо о том, что раньше, — остановил его Зискинд, который чутьем художника немного проник в состояние Пеца. — В конце концов, вы и сами этого хотели.

— Что я хотел? Разве я так хотел! — не унимался тот. Повернул искаженное лицо к директору: — Валерьян Вениаминович, так это мое назначение — скоропалительное, с бухты-барахты… тоже туфта? Чтобы энергичней выгонял, да?

И что-то умоляющее скользнуло в лице его и в интонациях. Чувствовалось, что он очень хочет, чтобы ответили «нет», примет любое объяснение.

Но не чувствовал новый Пец ни вины, ни неловкости — потому что не он решил тогда, а тот не мог иначе. Так очевидна была для него микронная незначительность всех повышений и понижений в социальной иерархии — от арестанта до президента — в сравнении с основной должностью всех людей, что он и не ответил Бурову, только взглянул на него с жалостливым укором.

— Да, Витя, — сердито ответил за него архитектор. — Вы же поняли, что да. И хватит, не ведите себя, как в пьесе или в фильме. Думайте лучше, что делать дальше.

— Хорошо! — тот откинул голову к спине сиденья; кровь отливала от его щек. — Я не буду, как в пьесе. И как в фильме, не буду. Хор-рошо… Что делать, что?

— Вот! — Пец тронул за плечо шофера. — Сейчас. Остановите!

Машина находилась в километре от Шара. Он, башня, зона — были видны громадиной на половину неба. Они выскочили из кабины в момент, когда в ядре Шара возникла ослепительная голубая точка. Она озарила все на доли секунды, но настолько ярко, что, когда погасла, то и солнце, и освещенные им здания выглядели блеклыми тенями. Люди во всем городе остановились, тревожно глядели на Шар.

Метапульсация вынесла в переходный слой одну из звезд, понял Пец. Как и вчера, когда Корнев метнулся к ядру — и обжегся.

— Как и вчера, слышите, Юра, как вчера! — Он схватил за руку архитектора, говорил не заботясь, поймет ли тот. — Таращанск — и котлован под башню, вспышка-звезда вчера, от Корнева, и сейчас… Ведь то же самое делается-то! Да и как иначе.

А в Шаре уже все изменилось — с быстротой, обеспечиваемой ускоренным временем. Ядро и верх башни окутались мутью; там будто что-то взорвалось. Серая муть ринулась вниз, замедляясь в падении. Затем от земли плавно поднялось облако пыли.

— Что же вы наделали, папа Пец! — горевал рядом Буров. — Ведь если Шар оторвется, то конец всему, не только башне — изменению судеб человечества!

— О Витя! Чего стоит человечество, если судьба его зависит от прочности четырех канатов!

Конец слов Пеца заглушил налетевший со стороны Шара грохот, гром, рев.

— В машину!

Шар уцелел, удержался над башней. Только что-то вибрировало в нем, распространяя пыль, шум и сотрясения воздуха. Все это нарастало навстречу несшейся по бетонным плитам «Волге».

— Что делается, сколько добра пропадет! — приговаривал шофер, наклоняясь к рулю, будто под обстрелом.

— Надо канаты ослабить, вот что! Тогда сеть выдержит.

— А башня?

— Считайте, что ее нет. Есть стройплощадка для Шаргорода.

— Как канаты-то?

— Автоматический регулятор натяжения отключить. Он в координаторе, я знаю где!

— Ох, что там делается! Сколько еще будет ударов Метапульсаций, Вэ-Вэ? Вот опять…

— С десяток, сейчас должны кончиться. Но там, похоже, не только это…

Они говорили все разом, кричали, пересиливая нарастающий шум, и смотрели, думали, примеривались к катастрофе.

И тень Корнева незримо неслась над машиной, именно ему адресовал Пец свои мысли-чувства сейчас: «…потому что все двояко, Саша. Один по внешним наблюдениям процесс разноса, разрушения, даже вспышки — различен по сути. Он — бедствие, катастрофа, горе, если разумные существа там не поняли жизнь, не поднялись над ее явлениями, не овладели ими. И он же — победа, освобождение, переход к освоению более обширного мира, если поняли и овладели. Делаться все равно что-то будет — так лучше пусть по-нашему. Не выделяться энергия — и психическая, интеллектуальная, от растекания времени — не может, как не могут не светить звезды.

…У цивилизаций все, как и у людей, Саша. Человеку — настоящему — если и докажут, что поглотившая его ум большая цель недостижима, многие пробовали, не добились, только сложили головы, то он, вникнув, все равно решит: „Да, их попытки неудачны. А попробую-ка я вот так…“ И пойдет, и станет делать. Возможно, добьется своего; скорее — нет, может и погибнуть. Но — найдутся другие, новые, которые скажут: а попробуем-ка мы, — и тоже пойдут.

Миллионы трусов останутся при здоровье, миллионы благоразумных скажут: „Мы же говорили ему (им), что он (они) напрасно прет (-ут) на рожон!“ Но не ими жив народ, не ими живо человечество. Народы и человечество живы, пока являются в них люди, стремящиеся за предел достижимого!

…Любарский давеча показал мне, что шлейф космических аппаратов, выводимых с планеты MB, неотличим от протопланетного шлейфа, выбрасываемого звездой, — как и сама планета при определенном ускорении времени неотличима от звезды. Так ведь естественно, что все это одной природы: какой же еще может быть природы труд и творчество в любом месте Вселенной, как не той же самой — звездной!

…И может быть, самой большой твоей ошибкой, сынок, было, что принял ты за конец начало неизведанного, за смертную муку — муку нового рождения, рождения в понимании».

Виктор Федорович прислушивался к этому полубезумному бормотанию, выхватывал отдельные фразы — сопоставлял, додумывал, постигал. И снова шептали, шелестели, шипели в ушах его пенные потоки Вселенского моря, рокотали и пели, переплетаясь голосами, созвездия, светила, планеты, симфоническими аккордами завершали их бытие вспышки сверхновых. И отходило прочь так перекореживавшее его мечтание: закрепиться на посту главного — это да, а прочее все чепуха. Он снова был на высоте — на той самой, звездной.

Когда Шар выдал вспышку, Герман Иванович Ястребов находился в гараже и ничего не заметил. Сын, вернувшись, сказал, что затвор багажника опять не держит, на ухабах открывается: «ехал обратно, как Анна Каренина в карете — с поднятым задом», — и после обеда механик решил починить. Был он сейчас сердит: на горьковчан (такие деньги дерете за «Волгу», так сделайте все путем!..), на сына, у которого он теперь, получается, за обслугу (мог бы сам поглядеть, раз катаешься, за бензин не платишь! Но зачем, если отец все умеет?…), и вообще на жизнь.

Он не обратил внимания и на последовавший гром; но в гараж влетел сын:

— Батя! Гляди, что это там у вас? Герман Иванович вышел из гаража, взглянул на Шар — пыльно трепещущий, грохочущий — сказал растерянно:

— Ё-ма… что ж там такое случилось?

— Таращанск сейчас будет, вот что случилось! — вскрикнул сын. — Сматываться надо отсюда, батя! Брать, что поценнее — и драпать!

Они жили вдвоем, жену Ястребов схоронил два года назад. Хороших вещей у механика было немало. Сын завел и выкатил из гаража поближе к крыльцу «Волгу», потом они вдвоем — сын бегом, отец прихрамывая — выносили и укладывали в багажник и на заднее сиденье дубленки, и шапки, кожаные куртки, японскую магнитолу, цветной телевизор, столовое серебро. Герман Иванович не забыл и припрятанные сберкнижки, деньги, ювелирные вещицы. Набили все полностью; свою дубленку и норковую шапку сын, невзирая на жару, надел на себя.

Оглядываться было некогда, но краем глаз Ястребов заметил суматоху и в соседних дворах: справа тоже вывели из гаража и набивали добром «Жигули», слева — мотоцикл с коляской; там и в доме напротив уже голосили женщины.

— Давай скорей, батя! — подгонял сын, выруливая машину за ворота. — Медлить себе дороже, драпать надо!

Запыхавшийся Герман Иванович все-таки запер дом, ворота и калитку, плюхнулся на сиденье. Сын дал газ.

Было что-то фатальное в том, что именно люди, на которых дрейф в Небе галактик то ли Фантома М31, то ли самой М31 не произвел бы столь оглушительного впечатления, как на прочих, деятели Катаганского НИИ НПВ, ничего не знали об этом. Даже астрофизик Любарский, что уж совсем нехорошо; впоследствии ему будет очень неловко. В самом деле, во-первых, они знали, что пространство может быть и неоднородным, а благодаря этому качеству управляемым полями; во-вторых, поднимаясь в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную в Шаре, они видывали и не такое; могли приближаться к галактикам, смещаться в стороны, удаляться.

День текущий 16.4849 сент ИЛИ

17 сентября 11 ч 38 мин 20 сек

17+11 сент 15 ч на уровне К24

— А эти явления последействия долго еще будут продолжаться? — напирал, набычив на Бурова крутой лоб, генерал СБ. — Тоже хорошего мало, и людей нервирует. Особенно вой. Да и исчезновения, пропажи. Это, знаете…

День текущий 16.4905 сент ИЛИ

17 сентября 11 ч 46 мин 22 сек

17+0 сент 23 ч 32 мин в зоне

17+70 сент 15 ч на уровне К144

…Всего за полчаса участия Миши в этом совещании ТАМ прошло трое суток; да еще многие часы за время спуска и подъема. «Оно мне надо было — туда лезть!» — с досадой думал он.

Да, попыхивающий душистой сигарой Мендельзон принадлежал к элите, мог осадить; и те, что приехали в длинных черных машинах с охраной, тоже, И тем не менее сейчас от проходной к аркам башни пробирался по обломкам и завалам — где — то перепрыгивая, где-то даже подтягиваясь на руках — подлинный хозяин ситуации в НПВ, в Шаре. Реальный лидер — хотя до самого конца без официального статуса. Главное: он знал это.

…Все началось с того, что их выгнала квартирохозяйка Александра Владимировна.

Сперва то, что Аля за недели на ее глазах из стройной миловидной молодки разбухла в даму на последнем месяце беременности, подвигло ее потребовать двойную плату. А сегодня, когда Миша попросил отсрочить это до получки, нервы ее окончательно сдали:

— Ничего не надо, уходите. Идите в институт акушерства и геникологии, куда хотите, у меня сердце, у меня давление — я этого не вынесу. Так не бывает. Может, вы инопланетяне. Отправляйтесь обратно на свою тарелочку или в свой телевизор!

Александра Владимировна была остроумная женщина.

Собрали чемодан, ушли. Не в телевизор — сюда. Благо путь от поселка Ширмы близкий, через пустырь. Миша поддерживал Алю.

День текущий 15.7545 сент ИЛИ

16 сентября 18 ч 6 мин 35 сек

16+113 сент 4 ч на уровне К150

Вверху, над головой, неспешно накалялся, проходя оттенки от буро-сиреневого до бело-голубого, Вселенский Шторм; он казался близким — да до недавних пор и был таким. Миша сам не раз поднимался в МВ. Но сейчас мысли и чувства его были далеко не горние, не вселенские — самые что ни на есть земные. Состояние, как у молодого волка: его самка принесла детенышей, теперь надо бегать, искать, добывать и приносить им пищу, защищать их, свое логово. Ноги и клыки, клыки и ноги; пощады никому.

Только усилием воли Панкратов сдерживал себя, чтоб тотчас не броситься что-то искать и делать. Надо было все хорошенько обдумать.

День текущий 15.8354 сент ИЛИ

16 сентября 20 ч 3 мин

16+1 сент 16 ч 5 мин в зоне (К2)

16+123 сент 15 ч на уровне К148

Миша, помня о проблеме дальнейшего выживания, в ночных, более совершенных испытаниях вторым после грузовика у дебаркадера «взял» продуктовый магазин на Ширме. Дотянулся, обволок… И не уронил, доставил на крышу. В этом магазине они, живя у Александры Владимировны, часто покупали, он знал, что там есть. Удобно брать, когда знаешь, что берешь. А то действительно, хватанешь коробку с вывеской, а внутри ничего.

Так что и холодильники восполнили, и морозилки. А помещение, деревянную коробку с толевой крышей, сбросили в зону, в завалы после Шаротряса.

Брали сей магазин, как и грузовик с мешками цемента пред ним, уже не первоначальными цилиндриками, их емкость оказалась мала, а новой Ловушкой-термосом. Вид был жуткий, серебристая колба от литрового термоса прибинтована клейкой лентой к неструганой доске, а поперек нее что-то вроде ружейного приклада… и от всего этого провода к схеме регулировки. Тем не менее это была целево и грамотно сделанное устройство. Даже не просто Ловушка-термос, а — термос с оптическим прицелом.

И действовали уже втроем. Потому что в этот первый «+» месяц произошла встреча с Дусей Климовым, Евдокимом Афанасьичем, первооткрывателем Дрейфа «Фантома М31» — его и в лаборатории МВ иногда называли Дусей Мечниковым (по тому персонажу из «Двенадцати стульев»).

Он и обогатил устройство оптикой.

Климов тоже решил не поддаваться на «учебную эвакуацию», затаился на 20-м уровне. Когда начался Шаротряс, быстро понял, что вверху безопаснее; да и интересней. Поднялся — и встретились.

(Об этом, даст бог, далее поведаю подробней… Впрочем, не даст, не будет подробностей, не стоит обманывать себя; не до них. Да и черт ли в тех подробностях, в живописании словесном? Это писательская натура тянет.)

«18 сентября 14 ч 25 Катагани,

Между тем и в ближайшей окрестности Шара и Института также происходили дела и события. Хотя и иных качеств и масштабов.

Во второй половине сентября по Катаганскому краю загуляли слухи о пришельцах, кои все хватают, а сами невидимы. Захваченное иногда отдают, иногда нет. А если что не по ним, то хватают и людей; потом отпускают в чем мама родила… Ну, то есть совсем без ничего, даже без волос на теле.

— А волосы-то им зачем?

— На парики. Своих, видно, нет.

— Да это не инопланетяне, просто спекулянты. Вон и объявления «Куплю волосы дорого»…

— Да нет, они такое делают. Скот захватывают, птицу. А то и автомобили. А если сам сидит внутри, то за таким авто не угнаться.

— Это еще что!.. Вон в горах одного прихватили — рраз! — сперва совсем голый. Два!.. и лежит скелет. Был человек, стал скелет.

— Тц-тц… даже не труп.

— Ага. Только по кольцу на руке и опознали.

…………………………

— Звонят — мол, по объявлению. Согласны, мол, купить по вашей цене, выставляйте, сейчас приедем. Ну, те рады: выкатывают круглое, вытаскивают на площадку плоское — контейнеры, ящики… Ждут. А потом на их глазах — раз и в небеса, и нет. Будто молния сверкнула, гром пророкотал.

…………………………

И только претерпевшие в Ицхелаури держались более ясного взгляда.

— Не… то не инопланетяне. Они и про Хрущова знают. И вообще в курсе дела. То наши… и от них нам будет самая беда.

Две семьи быстро распродались, ликвидировали дела, укатили на Запад.

Пять офицеров-автоинспекторов и генерал, бывший с ними в доле, раздали награбленное на дорогах, ушли в монастырь.

Впрочем, это было позже.

…………………………

— Насчет инопланетян это хорошо, — одобрил Панкратов, узнав о слухах. — Это правильно. Кому же еще как не им. Надо на всякий случай одеваться соответственно. Чтоб так и дальше думали. Надо раздобыть скафандры.

День текущий 20.9928-й сент ИЛИ

21 сентября 23 ч 49 мин

Два НПВ-урки: Михаил Аркадьевич Панкратов, зав лаборатории Ловушек, и Юрий Акимович Зискинд, до недавних пор зам главного архитектора Катагани, ныне снова архитектор НИИ НПВ и башни, — хряли на дело. Брать большой сейф. Во втором по величине в городе банке «Славянский» (в народе «комсомольский»), находившемся в центре, в здании бывшего крайкома комсомола.

Хряли они в милицейском «бобике» (тоже недавно НПВ-похищенном и затем перекрашенном) — с задним отсеком, в каком возят задержанных. За рулем был Панкратов. Главной задачей было снаружи узнать участок стены, за которым находилась массивная бронированная камера. Внутри место изучили днем: комната 5 на втором этаже в глубине коридора налево.

Зискинд все-таки грустил. Крайком комсомола — это был его дипломный проект. С отличием защитил. Настолько с отличием, что и выстроили с незначительными изменениями. С него он выдвинулся, был замечен, пошел в гору. И пожалуйста — наведывается к нему в таком качестве. Зарешеченный отсек для задержанных в «бобике» за спиной архитектора особенно давил на него.

День текущий 22.5365 сент ИЛИ

23 сентября 12 ч 52 мин

354-й день Шара

23+12 сент 21 час уровня К24

Добытыми деньгами и расплатились с НИИвцами; частично даже валютой.

(По наивности своей никто из руководства НИИ не подумал, что кредитки эти могут распознать. Но все обошлось — по той причине, что новоиспеченные банкиры-«комсомольцы» тоже не позаботились ни оставить на них какие-то метки, ни даже записать номера серий и тому подобное.

Впредь будут умнее. Но и другая сторона тоже.

Так и живем, развиваемся, прогрессируем и дальше будем еще и еще — вплоть до перехода на четвереньки.)

— Так я вас душевно приветствую: вы теперь безработный! — сказал завснаб Альтер Абрамович начальнику грузопотока Бугаеву при встрече на административном уровне в осевой башне около лифта.

— Вот только не надо меня так пугать, Альтер Абрамович. Почему это?

— Но вы же знаете: Ловушки теперь работают в режиме «На!» — а то было только «Дай!» Это же ж совсем другое дело. Проблемы грузопотока больше нет. И Внешнее Кольцо вы мастерили напрасно. Как вам это понравится?

— Я в восторге от этого, Альтер Абрамович.

— Скажите, пожалуйста, он прамо таки в восторге. А почему? Вы же остались без работы. Ваш отдел теперь надо упразднить.

— Но ваш же не упразднили, Альтер Абрамович. Хотя он по сути был отменен еще «Дай!»-транспортировкой. Если метод «Дай!» не заменяет снабжение, то что же тогда его заменяет!

— Но вы же ж неправы! Мало взять — надо же ж знать где. Взять и доставить это и дурак сможет… хотя я, боже упаси, никого не имею в виду! А вот насчет ГДЕ и ЧТО… да еще и СКОЛЬКО — здесь техника бессильна, здесь только голова. В частности, моя. А если теперь меня избавили от проблемы КАК ВЗЯТЬ, так спасибо им и больше ничего. Ведь сколько с ней было нервов! Сколько я одних коробок с шоколадными конфетами попередарил выдрам-секретаршам. Сколько я пил, когда не хотел, а мне ж таки вредно…

— Но вы же ж теперь получаетесь не отдел снабжения, а отдел наводок.

— Так я ж и говорю: мы теперь «отдел ГДЕ ЧТО ВЗЯТЬ». А вот вы какой будете?!

— ДОСТАВКУ ГРУЗОВ упразднить невозможно, дражайший Альтер Абрамович. И если в части «Дай!» преуспеваете ныне, как я от вас слышу, вы, то в части «На!» по-прежнему буду король я, ваш покорный слуга. Как вы знаете ГДЕ и ЧТО, так и я знаю ОТКУДА КУДА КАК и ЧТО — лучше всех, разве не так?

Разговор сей шел в темпе allegro с повышенной любезностью на повышенных тонах, как это принято у гонористых южан. Альтер Абрамович и Бугаев с давних пор были в изрядной мере соперниками на ниве обеспечения Института.

Но Приятель воспринял доводы, быстро понял что к чему — и перестроился:

— Так, значит, мы теперь взаимно дополняемся — можно сказать, созданы друг для друга! Я рад. Мы же ж своим участием в их делах затмим всех. Руку, товарищ!

Альтер Абрамович никогда не ходил в театр и вряд ли читал пьесу Островского «Лес». Но по натуре он был театрал и сам немножко актер.

И это ж было, я извиняюсь, аж в

День текущий 25.3373 сент ИЛИ

26 сентября 8 ч 5 мин

В 357-й день Шара

В 39-й день ИЛИ в 42-ю Гал. микросекунду

Дрейфа М31 (потому что она же ж

тоже двигалась в Небе галактик!)

А на уровне К4 так даже 26+1 сент 8 часов,

чтоб вы мне все так были здоровы!

Подобные разговоры — иллюстрация того, как перестраивался «нижний» комсостав НИИ НПВ в это сложное интересное время. Да, они входили и в КоордСовет, многое решали, ворочали делами… но все равно преимущественно внизу, при К1, от силы К2 в зоне — вне стен Института. На грешной земле и в многогрешной Катагани с прилегающими многогрешными местностями. Но теперь и сюда внедрялся неоднородный мир — и для них стали реальны сильно уплотненное пространство и высокоускоренное время.

Но по склонностям натур и специфике своей работы они обсудили новые события и веяния с простой и ясной позиции: насколько это коснется их и как изменит их работу и положение.

Практичные люди подобны триггерам, они всегда решают: да или нет. «Вкл» или «выкл», On или Off, «за» или «против». Им иначе нельзя. Они обречены на это. Переброс был обеспечен. Триггер сработал, переключился в новое состояние. И не только у них.

Но, впрочем, разговор Альтера и Бугаева мог быть и позже. Дело в том, что классическое выражение «O tempora, o mores!» (О времена, о нравы!) в НПВ имеют свое воплощение. И времена бывают неоднородны настолько, что не понять что раньше, что позже; а о нравах и вовсе лучше не вспоминать.

Вообще все это происходит в плане пространственно-временного К-смешения.

— Ви меня понял?

— Чтоб нет, так да, чтоб да, так нет.

Ничего, впереди почти весь роман.

День текущий 25.7678 сент ИЛИ

26 сентября 18 ч 25 мин

26+18 сент 10 час уровня К24

Позиция автора индифферентна. Он не станет ни раскрывать участников, ни особо усердствовать в засекречивании. Кого-то узнаете, кого-то нет; не в них дело, а в содержании разговора. Может, он был и не один. Что-то вызревало и выговаривалось в кулуарах, что-то в лабораториях, что-то на Координационном Совете.

Отметим только, что в этом Полилоге в качестве Ведущих участвовали и те, кого в недавнем совещании на проходной третировали, ставили на место. Жизнь заставила, всех по местам расставила.

Вообще же нужно иметь в виду, что все Полилоги типа «Они» — здесь и далее — таковы, что могут быть даже произнесены иными существами на иных планетах; кроме имен и мелких житейских подробностей, разумеется.

………………………

— Прежде всего вот какое предложение: отключить систему записи. Да, она хороша и полезна, но не для этого случая. Тема деликатная.

— Да все равно ж все всё знают.

— Знают и делают. В многотысячном коллективе такое не утаишь. Особенно после раздачи части зарплаты валютой… И о нашем разговоре постепенно узнают. Но постепенно! Не будем торопить события.

— Поддерживаю. Надо отключить. Руководство должно идти с опережением и иметь свободу маневра.

— И у меня предложение: давайте сохранять респектабельность. Хороший тон. Не называть все своими словами. Простыми, я имею в виду. Это как-то принижает. Все — таки мы ученые. Вот нашли же политики подходящие понятия: «приватизация», «ваучеризация», перераспределение собственности, передел имущества…

— Ну, там если называть вещи своими словами, то там, в политике, всем, включая министров и президента, надо носить челки, ботать по фене и сверкать фиксами. И поддерживающим их СМИ тоже. Вы нас с ними не равняйте. Дело не в фальшивой респектабельности: за этими методами, НПВ-Ловушечными, есть большая глубина. Познание мира. В том числе и философское. А за делами политиков ее нет. Одно жлобство.

— Хорошо сказано! Даже жаль, что отключили информсеть.

— Карманник на рынке тоже перераспределяет собственность — в свою пользу. Но он подобных слов не знает.

— Теперешние, пожалуй, знают. Там есть и с высшим образованием.

— Слушайте, мы же договорились! Отвлекаемся от этого.

— Итак, обобщим. Сейчас в стране идет тотальное перераспределение имущества. Всенародной собственности. В особо крупных размерах. Еще недавно за такое давали 15 лет с конфискацией, а то и высшую меру. А теперь нормально… Вот и происходящее у нас надо трактовать как НПВ-отчуждение и НПВ-перераспределение.

— Так какое понятие примем на вооруже: отчужде или перераспределе?..

— Перераспределение — общее.

— Ну, пусть так. Его ведь делают и в судебном порядке, и вышеупомянутыми приавтизациями-ваучеризациями… и многими еще способами, которым посвящены разные статьи уголовного кодекса: со взломом, без взлома, в том числе и с применением технических средств… Перераспределение — остановимся на этом. — Уточняю: перераспределение с перемещением. Потому что бывает недвижимое имущество, кое перераспределяют на бумаге: появляется новый хозяин и все. А у нас всегда с перемещением. И довольно далеко. — Да. Было там, стало здесь. Было ваше, стало наше.

— Ну, вот вы опять!

— Вообще-то и недвижимое нетрудно. Куда ее только потом деть?

— Как куда — в К-схроны.

………………………

— Итак, сосредоточимся на своей специфике. Если выражаться обтекаемо и в духе времени, то наш Институт — в лице прежде всего Михаила Аркадьевича и иных авторов — вносит вклад в протекающие в обществе процессы передела имущества…

— …а тем и в реформы, гласность, плюрализм и демократизацию общества.

— Да. Серьезней, товарищи! Найден способ НПВ-перераспределения такового…

— Вышеупомянутого.

— Вот именно. И с учетом катастрофической ситуации в НИИ — после Шаротряса и вообще… — этот способ уже начал работать. Самообеспечиваемся. Зарплату выдаем. Вопрос в том, как нам к этому отнестись. И как быть дальше?

— Ну, прежде всего как к блестящему опытному подтверждению теории НПВ покойного Валерьяна Вениаминовича…

— Отнестись — спокойно. Дальше — развивать. В прежнее время я сам бы доставил за шиворот куда следует… ну, если и не авторов, то уж точно применителей такого способа. А сейчас-то… эге! Дурных нема, как говорится.

— Послушайте, вы упрощаете дело, съезжаете на примитив. Во-первых, никакой это не способ перераспределения, а тем более имущества. В физике таких понятий нет. Есть «вещество» и «пространство». Так вот, найден способ местного — не-вселенского в отличие от Системы ГиМ, — полевого управления НПВ, Неоднородным Пространством-Временем. Пространством, подчеркну, — независимо от того, что в нем. Есть ли в этом месте, куда направлен управляемый НПВ-луч, вещество, нет ли… а тем более, является ли это вещество чьим-то имуществом — это такая мелочь против сути самого процесса, что не о чем и говорить. Малое искажение Среды. — Для теории мелочь, для владельцев не мелочь.

— И для прокурора тоже.

………………………

Эти разговоры велись не только в разное время и разных местах, но и вообще по-разному. Не так, как обычные — деловые, научные, житейские даже; и тон не тот. То полушепотком и с оглядкой, то, напротив, излишне бойко и громко — как рассказывают на подпитии анекдоты. Тема-то и вправду скоромная, похлеще тех анекдотов.

…А может, дело было в том, что это были честные люди, специалисты. Как для доктора наук, кой с подведенным брюхом вынужден торговать носками на рынке, это безусловное падение, так — при всем их техническом могуществе — и для них.

…В конце 40-х был диалог маршала Берии с видным физиком, ответственным за проект атомной бомбы. Лаврентий Палыч распекал, требовал и грозил. Физик пытался объяснить. Но тот снова грозил и требовал. Ученый не выдержал:

— Знаете, нам не понять друг друга. Вы моих трудов по физике не читали, я ваших тоже. Только по разным причинам.

— Я тэбэ пакажу фызыку! Я тэбе пакажу!..

И показал. Вскоре и Берии показали — quantum satis. Но главное, в этом диалоге, впоследствии преданном оголаске, прорвалось превосходство интеллектуала, аристократа ума и духа, над властвующим плебеем. Оно было всегда — даже над теми, вознесенными на немыслимую высоту, — есть и будет всегда: единственный подлинный аристократизм и превосходство познавших, проникших в природу вещей над прочими. Эти люди создали цивилизацию, а не шишиги с коронами, титулами и дворцами.

Но непременным условием такого аристократизма было — оставаться честным; это входило в технологию глубокого творческого мышления и поиска.

И теперь они сходили на тот же уровень. На уровень перевертышей, воров с красивыми фразами на устах, дрянь-людишек, сколько бы те не нахапали и как бы себя не вознесли. С прямохождения на четыре лапы. И даже Виктор Федорович Буров, который недавно обсволочил — правда, за-глаза — Катаганского мэра, с грустью думал, что вот теперь он того обокрасть и даже разорить сможет, а сволочить, пожалуй, не вправе. Потому — сам такой.

Словом, верный, соответствующий духу времени тон еще предстояло найти.

………………………

— Слушайте, хватит вам вокруг да около! Мы все прекрасно понимаем что к чему, не маленькие. Раньше наш Институт обеспечивали различные договоры на работы и испытания в ускоренном времени. В частности, с нами, военными. Сейчас договориться не с кем, даже получить за исполненные заказы нельзя: все разорены, обворованы… по официозу, пардон, перераспределены — в пользу «элиты». Как и мы. Недавно мой шеф, генерал-лейтенант инженерной службы, профессор Федосов, покончил с собой. Застрелился. Под впечатлением раскурочивания ракетных комплексов, уничтожения их электронной начинки, кою он творил… ради того, чтобы заокеанские дяди снисходительно похлопали по плечу. Да… Я говорю, прежде сам бы таких куда надо отвел. А теперь шалишь. Ясно, что только в этом способе наше спасение. Важны два момента: первый этический — брать у жуликов… вы понимаете, кого я имею в виду; второй — чтоб не было шуму.

— Во! Это самое главное.

— «Добро, воевода, бери себе шубу, бери себе шубу — да не было б шума…»

— Природа такого шума двояка: от внешних причин — и от своих…

………………………

— …именно в качестве главного защитника всех нас от шума я хочу представить всем разработку нашего нового руководителя института. Благодаря его идее отражения НПВ-луча от ионизированных слоев атмосферы, а равно и таких же днищ облаков и туч… идею эту мы проверили и подтвердили хорошими опытами — так вот благодаря ей радиус действия Ловушек расширился. Раньше можно было… м-м… НПВ-перераспределять только в пределах прямой видимости, несколько километров. Что было чревато. Теперь это возможно на расстоянии до нескольких сот километров. (Одобрительный шум, возгласы: «Ай да Бармалеич!..») При подходящей погоде и состоянии атмосферы, разумеется.

— Более того, если при работе Ловушками в пределах видимости всегда был риск, что заметят, откуда возник НПВ-луч и куда им что-то… м-м… перераспределилось, почему и приходилось заниматься НПВ-перераспределением преимущественно в сумерках и ночью, то при отражении его от облака в небе, сами понимаете, это не так. Грешить теперь могут только на господа-бога…

— …или наоборот.

— Что? Да, или на его антиподов. Впрочем, те ведь не из заоблачных высей вроде действуют?

— Нет, отчего же! «Печальный Демон, дух изгнанья, летал над грешною землей…»

………………………

— А раз так, то надо НПВ-перераспределять не из Института, не из зоны, вообще не из нашего города, а удалиться. И уже потом, знаете, оттуда сюда. В радиусе, позволяемом последними идеями нашего директора. Вот тогда точно не будет повода для шума. Ни у каких, понимаете ли, воевод. И без всяких, понимаете ли, шуб…

— Поддерживаю. Это, между нами говоря, главная заповедь блатного евангелия: не укради, где живешь — не живи, где воруешь! Это ж любой приблатненный знает. Так что надо где-то за пару сотен километров отсюда организовать филиальчик. Лучше в предгорьи. Там будет идеальная НПВ-«малина», «хаза» и схрон. Затырка.

— Вениамин Валерьянович! Я и не знала о вашем славном уголовном прошлом. Как раскрывается человек: ботать по фене, заповеди приблатненных… У вас была трудная юность?..

— А и знать нечего, ничего у меня такого не было. Я нормальный гражданин, смотрю телевизор. Там всему научат. У меня 40-канальный «Панасоник» с двойным экраном.

— Да! Так что вы, Людмила Сергеевна, будьте довольны, что он пока еще не маньяк и не пристает с половым извращением!

………………………

— Филиал НИИ типа притон. Это славно!

— Товарищи, вы опять съехали. Мы же условились.

— Во! Овечье ущелье. Это исконно наше место. Исторически. Оттуда Корнев привел Шар.

— И командовать поручить Васе Шпортько.

— Почему?

— Он малый жох и из тех мест.

………………………

— Это обезопасит от шума внешних причин. Но есть и внутренние.

— Например?

— Например, стукачи.

— Но кто же у нас сам себе враг! Это ведь для людей делается.

— Найдутся. Присматривайте, к примеру, за signore comandante.

Пожалуй, хватит темнить. Как главного избавителя от шума-скандала и разоблачений в Ловушечном бизнесе — а тем как и неявного «пахана» — представили Варфоломея Дормидонтовича Любарского заправилы Ловушечных дел Буров и Панкратов. Нет, боже избавь, ни одного низкого слова не было употреблено. Перед высокоученым КоордСоветом были развернуты мощные научные идеи и решения в деле достижения Ловушками недоступных прежде мест на немыслимых расстояниях, предложенные высокоученым директором. Не обошлось и без того, что и как удалось взять уже в тех местах этим новым высоконаучным способом, как легко это доставлялось в НИИ и упрятывалось в К-схроны…

…И так сказать: настоящие дела действительно развернулись после применения этого эффекта отражения НПВ-языка от облаков, предвиденного Любарским, развитым и воспетым Буровым и Мишей. Проверяли его они же и Дуся Климов.

Эффект выглядел замечательно даже в лабораторной проверке в башне.

Выпущенный из жерла Ловушки НПВ-лучик отражался от металлического листа почти так же четко, как свет от зеркала; но оставался невидим. Заметить его можно было, как всегда, по действию, по результату: например, из-за угла, из-за шкафа взять им какой-то предмет. Точно так можно было и увидеть сей предмет в оптику Ловушки, просмотреть через оболочку НПВ-луча.

— Вот и чудесненько, — потер руки приглашенный на финальный опыт в лабораторию Панкратова Любарский. — Теперь осталось заменить сей лист жести облаком в небе и проверить, далеко ли отразится.

— Варик, ты гений!.. — сердечно сказал Климов. — Ты открываешь нам дорогу за горизонт.

До горизонта, в пределах прямого видения, они и сами все могли взять.

…А на Конфиденциальном Совете Варфоломей Дормидонтович все равно сидел во главе стола, как на иголках, время от времени розовел от похвал коллег вплоть до лысины. В уме вертелось: вот я и «пахан», эрудированный, интеллектуальный пахан. Мы делаем — с нами делается?..

Высказывания на тему «блатного еванглия» принадлежат Бугаеву; реплики Малюте и Альтеру.

Овечье ущелье как место для Филиала НИИ предложил Буров.

Полковник Волков, который прежде был сама печатно шагающая государственность и оборона, после самоубийства своего шефа поначалу запил. «Эти мерзавцы с куриными мозгами и не осознают, что они наделали! Резать и взрывать такую технику — она даже на вес дороже золота! — чтобы похлопал по плечу западный дядя…» Но вот — собрался и внес конструктив.

(Позже он явится к Любарскому и вовсе с радикальной идеей: организовать НПВ-оборону Института. Твердо глядя в глаза Варфоломея Дормидонтовича, четко скажет:

— Раз мы пошли по такому пути, то сколько веревочке не виться, а концу быть. На нас налетят. Накатят, наскочат, накроют. И придется что-то делать. Может, даже отбиваться. Наверно, это тоже лучше делать НПВ-способами. Для этого нужны соответствующие разработки, люди, идеи — не мне вам объяснять. Берусь возглавить.

…Несколько недель назад полковник так же твердо глядел в глаза Пецу и столь же четко доказывал необходимость засекречивания в интересах государства на предмет возможного создания НПВ-бомб. Как меняется мир, так меняются и люди.

O tempora, o mores!)

«Заповедь из блатного еванглия, процитированная товарищем Бугаевым, правильная. Вообще это нынче почти такое передовое учение, как раньше был марксизм-ленинизм». Это было сказано им весомо и по-армейски четко.

Бор Борыч Мендельзон теперь смотрел на Мишу с уважением. Он предложил создать наверху Лабораторию Полевого Моделирования; она поможет выжать из разных сочетаний полей в Ловушках оптимум. И сам вызвался возглавить.

— Разумеется, как и прежде, я буду исследовать все в плане чисто академическом, — пыхнув сигарой, уточнил он. На всякий случай.

И ортодокс Документгура, лысый, твердокаменно идейный, не только не изъявлял ныне намерения бежать доносить, но также определился вполне отчетливо. «Воры, кои нас обокрали, навязывают теперь уважение к законам, по которым нам нельзя у ни ничего вернуть!» — высказался на совете Василиск Васильевич.

И насчет «синьора коменданта» бросил реплику он. Ибо был в курсе.

Переброс и здесь был обеспечен. Триггер переключился в новое состояние.

День текущий 26.7243 сент ИЛИ

27 сентября 17 ч 22 мин

27+1 сент 10 час уровня К2 (зона)

N = N0+618147514 Шторм-циклов МВ

Иван Игнатьевич Петренко, signore comandante, шел по Аллее Героев в сторону Катаганского управления СБ, того «самого высокого здания». Оно — не такое и высокое, кстати, три этажа с мезонином — виднелось впереди. Аллею так назвали, потому что на ней были выставлены бюсты всех катаганцев, заслуживших в войну или в труде звание Героя; их было немало по обе стороны, среди кленов и лип, начавших желтеть. Иван Игнатьич и сам чувствовал себя немного героем, ибо шел исполнять свой долг; шагал бодро.

Его насторожило сопоставление новости о недавнем ограблении банка «Славянский» с тем, что сразу после этого работникам НИИ выдали зарплату — и даже, небывалое дело, частично валютой. В том числе и ему. Вот он и нес свои кредитки, равно отечественные и «импортные», в сей дом. Пусть проверят.

…Он опытный человек, недаром правую руку украшают именные командирские часы с гравировкой «Лейтенанту И. И. Петренко за безупречную службу в органах ВД» — и опытом этим, а также интуицией, спиной сейчас чувствует, что его ведут. От самого НИИ. Пасут. Но ничего, ведь не куда-то он идет, не в посольство иностранное, слава богу, не в лес и не в трущобы — как говорится, куда следует. Так что пусть пасут. Он не слишком и таится. Долг есть долг; да и устроили его шефы из Управления комендантом в Институт с непременным условием, чтоб он там посматривал и сообщал.

И вообще сердцу не прикажешь. Самая его жизнь была в органах. Власть над людьми; полулюдьми, собственно, зэками. Благодаря им и власти над ними можно было чувствовать себя ого-го!.. Там — и, в частности, в этом здании — свои для него ребята, а не в том НИИ. Над этими, вольнонаемными, не очень-то повластвуешь.

Пасут его Люся (ей надо приобщиться) и Аля с двойней в коляске. Их высадили из машины, они следуют по той же аллее метрах в двухстах позади. Людмила Сергеевна одета под туристку, в руках видеокамера, через плечо сумка. Близнецы спят.

То, что ее Ловушка К100 была сработана под портативную видеокамеру для малых кассет, говорит, во-первых, о том, что взяли… или как там выше они выражались: перераспределили? — и такое имущество; контейнерок, а может, и автофургон; во-вторых, свидетельствует об изрядном прогрессе в этом направлении. Нашлось место и для баллончика с НПВ, для управляющих плат — и при этом сохранилась и видеокамера. Правда, объем К-пространства был невелик, поместить в него спешащего исполнить долг Петренко не удалось бы. Но в этом и не было необходимости.

Его предполагалось лишь вразумить.

На Але, занятой Ловушечными делами с первых минут, как говорится, негде пробы ставить; она теперь, можно сказать, НПВ-йная «Сонька Золотая ручка». На всех других из «активных верхних» тоже проба на пробе. А за Люсей Малютой еще ничего нет, ей надо приобщиться. У этого слова тоже есть блатной эквивалент, синоним, как и у «перераспределения» — но автор что-то никак его не вспомнит. «Замазаться», что ли? Ну, неважно.

Ловушка исполнена на славу. Очень удобно Людмиле Сергеевне через видоискатель следить за комендантом, а поскольку микрофон звуковой системы Бурова при этом приближается к ее устам, то и произносить приятным голосом:

— Иван Игнатьич, не ходите вы туда!..

Петренко на секунду замедлил ход, стал озираться — потом снова наддал.

…Был бы еще мужской голос, а то — бабий. Пасут, сучки, надо же. Знаем мы эти штуки с речью, направляемой через звуковые линзы, на курсах проходили. Нет уж, меня на шарапа не возьмешь. Раз пошел, то и дойду. Пусть там разберутся. А потом и с этими бабами тоже.

— Не ходите, Петренко, не надо! Себе хуже сделаете.

Это сказала Аля.

…и снова вокруг все будто увеличилось и потемнело. И голос другой, но тоже вроде слышанный раньше. Это что же, бабы из НИИ? Кто? Там их не так много. Ладно, потом разберемся. А пока пошли вы… уже близко. Аллея кончилась. Осталось пересечь улицу.

Пересечь ее ему не дали. Все вокруг вдруг потемнело и стало громадным: не только вожделенное здание по ту сторону, но и столб рядом, светофор, дерево, пробегающие автомобили. А потом и сам Петренко несколько минут бился рыбиной в упругой тьме, чувствуя, как с него все опадает.

Затем восстановился день, ясное небо, улица и размеры предметов. Петренко обнаружил, что сидит на тротуаре, упираясь спиной в шестигранный бетонный столб — и что он совершенно голый. Только часы с надписью «За безупречную службу в органах…» на металлическом браслете болтались на правом запястьи. Ни трусов, ни носков — ничего. И блокнота с кредитками, что был в кармане брюк, не стало — как и брюк. Ухх-х!.. Вот это да… что же это такое?

Обнаружил свою наготу не только он, но и прохожие. Две женщины со словами «Ничего себе!» — отпрянули в сторону. С противоположной стороны улицы глазели, указывали на него скопившиеся у перехода в ожидании зеленого света люди. Кто-то загоготал, кто-то свистнул.

Ивану Игнатьичу не оставалось ничего более как, прикрывшись ладонью, бегом пересечь улицу и по ступеням ринуться в высокие двери того здания, в которое он и стремился. Дежурный вскочил ошеломленно:

— Эй, дядя, ты куда, здесь не баня!

Петренко узнал его, назвал по фамилии, по имени, назвался сам. Тот присмотрелся:

— Иван!.. Что такое?

— Та… пьяные хулиганы на аллее раздели.

— Среди дня! На Аллее Героев?!.. Погоди.

Дежурный тотчас связался с райотделом милиции, сообщил. Те сразу выслали наряд — прочесать окрестность, искать пьяных хулиганов с чужой одеждой. Положил трубку, посмотрел:

— А усы твои, волосы где? Я ж тебя еле признал.

Петренко провел ладонями по лицу: нет усов. По голове: ни волосинки… Вот теперь ему стало страшно до озноба.

— Та… сбрил. От перхоти. Пусть новые растут… Слушай, дай мне что-то надеть.

— Иди вон туда. Сейчас поищу. — Указал ему на каптерку под лестницей.

………………………

— Ну вот, Людмила Сергеевна, теперь вы наша.

— Я и до этого была ваша… — сухо сказала Малюта, укладывая в сумку «видеокамеру»; лицо у нее было напряженное, губы кривились. Все-таки увидеть, как от твоих действий, наводки, прицеливания и нажатия кнопок рослый одетый мужик с усами и шевелюрой (чем-то ей, холостячке, и симпатичный) враз превратился в мечущуюся по людной улице нагую «саламандру», не слишком приятно; испытание для нервов немалое. Даже стало жаль Петренко.

И не вразумить его было нельзя; все правильно.

— Теперь можем спокойно отправляться на базар и по магазинам, — Аля развернула коляску со спящими близнятами. — Тратить деньги. Люблю тратить деньги — когда они есть… Не так и часто это бывает!

— Как думаешь, он там не расколется? — Люся Малюта указала в сторону здания СБ.

— Не расскажет, хотела ты сказать, — с некоторым упреком поправила ее Аля. — Мы же условились… Уверена, что нет. Во-первых, он ничего не сможет показать. Улики-кредиточки тю-тю, в пыль и прах. Во-вторых, ничего не сможет объяснить. И в-третьих, сейчас ему очень страшно.

………………………

Так и было. Даже когда кое-как вскладчину одетого Ивана Игнатьича препроводили к начальству, а то стало выспрашивать, что нового «хе-хе, под куполом Шара», комендант — впервые — никакой информации не дал. Сказал, что работа НИИ после Шаротряса парализована и, похоже, надолго, денег нет, платить нечем.

Петренко в «бобике» доставили домой. Там он, чтобы прийти в себя, достал из холодильника бутылку водки и выглотал ее всю, как воду, не чувствуя ни крепости, ни вкуса. Хмель пришел, когда погляделся в зеркало в ванной — и не узнал себя: безволосое лицо с безумным взглядом, ни мужское, ни бабье. Трахнул бутылкой по стеклу; зеркало дало трещину, бутылка разбилась.

Из двенадцати тысяч работников НИИ он был единственный, кто попытался донести властям. В силу долга и привычки — или просто долгой привычки?

Видеопленку, снятую Людмилой Сергеевной, ему потом показали. Наверху, в гостинице-профилактории, куда он на следующий день поднялся с целью провести столько времени, сколько надо, чтоб отросли хоть какие ни есть усы. И отдохнуть, потренироваться, поплавать в бассейнах. Он комендант, ему можно. Имеет право.

Занял номер. Давненько здесь не появлялся; отметил, что все комнаты теперь с импортной видеотехникой, с «двойками». Криминального происхождения, конечно, отметил в уме — для рапорта в СБ и реванша.

Но в нужное время, когда он, умиротворенный, вернулся из бассейна, сам включился спаренный телевизор-видеомагнитофон. Петренко увидел себя — идущего по аллее, оглядывающегося по стороном… потом голого и «обритого», безусого. Сидящего скрючившись у столба. Бегущего в Управление. И рядом вывеска с разборчивыми буквами.

Потом был телефонный звонок.

— Иван Игнатьич, ты все понял? Ты сознаешь, что с тобой произойдет, если эту пленку увидят, например, монтажники? Или верхние сборщики? Или НПВ-мастера?

Ответить было трудно, поэтому голос Петренко прозвучал сипло:

— Да…

К обязанностям внизу он вернулся на следующий земной день, малость обросший, с пробивающимися усиками. Но Катаганское управление СБ навсегда потеряло одного информатора.

Но все равно главное была работа. И прежде, и ныне, и присно и во веки веков.

Воздвигнуть в Шаре Башню и наладить в ней исследования — работа многих людей с головой и руками, знаниями и умением.

Продвинуться выше в открытую ими Меняющуюся Вселенную — еще работа.

Восстановить деятельность НИИ после Шаротряса — снова работа.

…и так далее, и постоянно, все время земное и К-уровней.

Творческая и рутинная, интересная и такая, от которой хорошо бы отвертеться, а делать надо; изматывающая и вдохновляющая. И всегда — созидательная; то, в чем человек ближе всего к Богу.

Впрочем и ремонтная тоже; с учетом стремительности К-времени на верхних уровнях ее всегда хватало. Время созидает посредством людей, а разрушает и портит само. Ремонтные работы — при всей их занудности они антиэнтропийны наравне с созидательными и творческими. О приключениях этого не скажешь.

…и хорошо, что так. Что ситуация, в которой оказались не только персонажи повествования, но и планета: между двух Вселенных — породила не катастрофы (кроме мелочевки в начале), а дела, задачи, проблемы, которые надо решать головой и руками.

И решают. Это обнадеживает.

Пять этажей за уровнем К90, десятки людей готовили по чертежам детали, собирали, отправляли вверх на зарядку…

…и даже восстановленная благородная Система ГиМ служила преимущественно теперь не для наблюдения галактик, звезд и планет МВ, а для забора там пространства с высокими К в Ловушки-цистерны. Из цистерн это НПВ шло во все прочие. Как балонный газ-конденсат для дачников.

…Сначала, впрочем, вообще просто обозревали с помощью днищ далеких и высоких облаков еще более отдаленные пейзажи. За горами, за хребтами. От одного этого можно было чувствовать могущество.

Облако-отражатель высоко в небе позволяло заглянуть через Тебердинский хребет в различные, ныне независимые державки. Но лучше просто было глядеть на склоны гор, на шапки льда и снега на вершинах, на темные извивы ущелий, на блеск и белую пену водопадов в них… и на равных можно было взять вершину скалы, отделив ее от основания, от утеса, даже от далекого хребта, — и склад чего-то (не имеет значения, чего) в горном или равнинном городке. Но как спокойно-величественно происходило это в первом случае, на природе — и как суматошно-мелко во втором. Даже стреляли, поднимали вдогонку милицейские вертолеты. Фи!

В Катаганских Масс-медиа все подобные происшествия освещались двусмысленно: то ли это небывалые кражи, то ли «Операции Ы». Печатали образчики слухов:

1) Это сама советская номенклатура, оставшаяся у власти, использует тайное «оружие захвата». Его готовили в оборонных целях, а теперь им они гребут все под себя.

2) Это просоциалистические Робин Гуды не смирились с раскрадыванием народного достояния — и изымают, сохраняют. Чтоб вернуть.

«И вообще скоро начнется…»

3) Это западные страны и США так все забирают за долги Международному Валютному Фонду и Всемирному Банку.

4) — Да бросьте, это же инопланетяне с НЛО. Я сам видел!

5) … Ныне все воруют — и все молчком. Где-то в городе и крае что-то исчеза, где-то появля. Закон сохране. Кто знает, помалкивает. Прочие принима это как само собой разуме.

(В этх фрзх тож кое-чт укра. Ну и что? Понятно же. Глвн: молчок. Видел — гри: не видел, слышал — гри не слышал. И все бу хор. Млчк. Тсс-с.)

Единственно, каких слухов и допущений не было, это что в Катагани, или в крае наличествуют умные люди, толковые исследователи, знатоки и умельцы, владеющие новыми способами, мировой науке неведомыми. Что!?.. В Катагани? У нас, в Стране Дураков — и чтоб наши?!.. Да что вы. Даже неприлично так думать. Наших умных не бывает — кроме начальства и хапуг. И то лишь в смысле хапнуть.

Все дураки, все. А кто еще нет, так будет. Не умеешь — научим, не хочешь — заставим.

Главное — и благоприятное для НИИ НПВ, — было то, что такого взгляда держались чиновники и руководители, в том числе и в «правоохранительных» органах. На инопланетян могли грешить, на Запад — но чтоб свои здесь были умнее их! Это же подрыв всех основ.

Филиал НИИ в Овечьем ущельи открыли (без лишней помпы) 29 сентября. Оркестр и «отцов города» не приглашали. Масс-медиа тоже.

Место это действительно было романтическое, разбойное. В прошлые века здесь не грабили просто потому, что поблизости не проходили ни большая дорога, ни караванный шлях. Некого было.

За местностью укрепилась дурная слава после того, как там побывал Шайтан-шар; особенно запало в память жителям, как его, сердешного, влекли с танками и вертолетами через половину края, и он страшно ревел, глотал тучи, а попутно и стога сена-соломы. Овец около ущелья больше не пасли, форель в ручье Коломак не ловили.

НИИвцы облюбовали ущелье и прилегающую часть степи сначала как полигон для крупных Ловушек. И схрон самого крупного. Отуда необходимое перемещали в Зону.

Какая здесь вскоре пойдет наука и фантастика, они не предполагали.

В создании за считанные дни Филиала основное тоже была работа. В Ловушках типа ШМ, в «шараш-монтажках». Роль их там была огромна.

— Гномики строят домики! — пустил кто-то шутку.

Действительно, когда накрывали К10-пространством участок с собранными материалами, оборудованием и монтажниками, все там становилось похоже на такой мультфильм. Уменьшившиеся фигуры, ускоренные движения, смещенные к коротким и звонким трудовые рыки машин; даже бамканье копров превращалось в тиканье гигантских часов. Все предметы, обычно темные, светилось — голубой и сиреневый отсвет волшебства. Оттенок сказочности добавлял окрестный горный пейзаж.

И главное, все быстро: работа многих недель за несколько дней. Не только домики — коттеджи для обитания с лабораториями и мастерскими, но и энергоподстанция, площадки для ЛОМов на срезанных верхушках окрестных скал; вертодром, подъездная дорога, система управления.

Начальствовать там стал Василий Давыдовыч Шпортько.

…Когда человек замечен, для карьеры его не так и важно, как и в чем он был замечен. Вася Шпортько прославился в НИИ в апреле довольно сомнительным, если прямо смотреть, образом: той историей с выкормленными за 10 дней хряками. Впрочем, в наступившие времена именно такого сорта предприимчивость была, что называется, в цене.

Во всяком случае, на сей раз с отцом своим Давыдом Никитичем он не делился ни заботами, ни успехами. А когда при встречах и тот заводил разговор на тему о таинственных пропажах, о которых все кругом толкуют, Василий отмалчивался или бросал реплики: а может, и вправду инопланетяне с НЛО. Или американцы.

Но хозяином Филиала ОУ (так назвали для конспирации) он стал классным, инициативным, напористым и рачительным.

И главная работа тоже пошла сразу.

…Зарядив камеры ЛОМов в верхотуре башни НИИ пространством с очень высоким К, их вертолетом доставляли в Филиал ОУ. Там вставляли в белые цилиндры, подсоединенные к системе электронного управления — и ставили на «метео-дежурство».

(«Метео-» это опять-таки было для конспирэ. Раз используют облака, а для этого и метеосводку, чтоб знать, когда они здесь будут и какие, — конечно же, «метео». А вы как хотели — «крими»? «Ловушки на крими-дежурстве»? Ха-ха.)

…В этих делах все тоже было тиресно и сложно, на «метео-дежурстве»: приметить облако в нужном направлении, и не над головой, а лучше почти у горизонта — для хорошей дальности НПВ-обслуживания (чтоб без лишних претензий со стороны обслуживаемых).

Пустить «пробник»: слабый К-луч наблюдения (у него действительно К2-4, лишь бы направляло и преломляло) и точной регулировкой его подстроить, чтоб от облака под тем же углом шел вниз, на интересные территории с городами, базами, автостоянками и тому подобное.

А еще эти облака, заразы, не стоят на месте, плывут… надо регулировать установки, менять настройку… масса хлопот.

И поэтому дежурят у каждого ЛОМа двое-трое. В случаях вроде описанного в Прологе есть кому и наблюдать, и нравоучительные замечания НПВ-обслуживаемым за горизонтом сделать, и главное средство: К-луч Захвата во-время выпустить и вобрать с весомой добычей.

День текущий 0.7604 окт ИЛИ

1 октября 18 ч 15 мин

363-й день Шара

Первое, чем отличился Филиал ОУ, это открытием эффекта С-В, «скелет+вонь». Мы уже видели его страшное применение.

Открытие было нечаянное.

Предшествовавший ему парикмахерский, можно сказать, щадящий эффектик ОО-РР (Обрить-Остричь, попутно и Разуть-Раздеть, пустить в чем мать родила) обнаружили сразу, если помните, в первый день, на гусях и на главном инженере Бурове. Этот же потребовал развития данного направления и куда больших К.

То есть не он требовал, понятно, раз об этом эффекте и не знали; таких К требовали все большие цели и все большие дистанции. Чтоб сконцентрировать в малом, типа трубы телескопа, или чертежного футляра, не говоря уже о камере «фотоаппарата» — объеме физические К-пространства, в которых можно поместить уже не автомобиль, а автостоянку, не дом, а целый поселок, даже город… хотя не нужны им были ни автостоянки, ни города, требовалось лишь знать свои возможности, — так вот, для этого электрического поля от батареек недоставало. Надо было что-то с высоковольтными изоляторами и трансформаторной подстанцией, на тысячи вольт. А это не портативный прибор, в чемоданчик не упрячешь; даже на грузовике не увезешь.

Словом, переход количества в качество… но если точнее, то в отсутствие такового. И снова проблема, надо думать дальше. Так исхитрились с двухступенчатостью: Ловушку можно поместить в Ловушку. При этом если внешняя имеет К100 и помещенная в нее тоже, то во внутреннюю теперь идет пространство К10000.

— А если три ступени, то будет Ка-мильончик, чтоб вы мне все так были здоровы! — мечтательно сказал Альтер Абрамович. — Тогда всюду все возьмем.

На три ступени, впрочем, не замахивались. Обходились двумя.

И для регулировки достаточно батареек; только два комплекта в две схемы. «Обычный усилительный эффект, — скромно сказал Буров, когда его поздравляли с результатом, — вся электроника на них держится».

Восхитились, собственно, тем, что суммарное К10000 это упаковка ста физических метров в сантиметре, а если по объему, то миллиона кубометров в кубическом сантиметре. Выпрастывая такое пространство, далеко можно дотянуться и крупно взять.

О том, что заодно так упаковывается и время, упустили из виду; для мертвых предметов это роли не играло.

Но оно само напомнило о себе.

И вот по горам окрест Овечьего тяжеловесно карабкается Викентий Иванов, командир вертолетчиков и завзятый охотник. Обычно только ему доверяют доставку людей в Филиал; он в курсе всего — но держит язык за зубами. На плече у него Ловушка «типа ружжо». Вместо ствола у нее метровый цилиндр вроде того, куда прячут свернутые чертежи; но все прочее как положено: приклад, оптический прицел, спусковой крючок-контакт. И главное, двухступенчатая; правда всего К100 на К50 — но и это немало. В пределах прямой видимости можно взять валун тонн на пятьдесят, ни в один грузовик не влезет… только зачем он ему! Можно и дерево на гриве сопки, хоть и всю рощицу в красно-золотой листве… но и она ни к чему.

А нужен Викентию горный баран, он же джейран; или горный винторогий козел. Они есть здесь еще, обитают. Очень осторожны, хорошо видят и на ружейный выстрел не подпустят. Но от этого «ружжа» не уйдешь!.. Главное, заметить, найти.

И заметил в 64-кратный бинокль на двухкилометровом расстоянии — на скале на фоне синего неба около снегов Дашука. И взял вместе с верхушкой скалы — камень, изолятор, что поделаешь. Так и понес в «ружже», как в рюкзаке; легко и не тянет. Два часа добирался обратно, предвкушал, как вывалит около ручья, покажет ребятам, похвалится.

…И вывалил: кучу серой кремнистой пыли, шерстяного пуха и скелет козла. А сверх того из жерла «ружжа» изверглось такое облако смрада, что все собравшиеся полюбопытствовать бросились, зажимая носы, плюясь и кашляя, прочь; сам Иванов тоже.

Потом посчитали: за эти два часа труп козла пролежал в Ловушке год и два месяца. Вот и…

Этого не учитывали, упускали из виду — что К-пространство оно же и К-время. Теперь пришлось.

Винтовые рога, впрочем, Викентий в своей комнате укрепил над ковром.

Как не нужны были им чрезмерные НПВ-захваты больших объемов чужих имуществ (наиболее благоприятные для Ловушек), так — и тем более — не требовался и сей эффект С+В. Описанное в прологе применение его было едва ли не единственным; там работали с Ловушкой-миллионником, поэтому для превращения в скелет и вонь того открывшего стрельбу паршивца хватило десятка секунд.

Но — всегда надо знать свои возможности.

Автор понимает, что многие читатели аж приплясывают на стуле в нетерпеливом ожидании еще и еще описаний фактов НПВ-краж. Да покруче, чем с банком «комсомольским» или с той крепостью. Да со смаком, чтоб сопереживать и вожделеть:

— Эх, вот мне бы такое!..

— Вот уж я бы!..

Но, знаете, не пишется. Что-то оно не то. Мелковато. Это, наверное, сказывается эффект присутствия над головами людей, работающих в Шаре, Меняющейся Вселенной.

…В обычном мире люди, создающие себе успехи и достаток путем краж, афер, мошенничеств, не думают о Вселенной, не вспоминают о галактиках и звездах; для них все равно даже, круглая Земля или все еще плоская и стоит на трех китах. И вообще лучше бы она заканчивалась в Шепетовке, о гранитные берега которой пусть разбиваются волны Мирового океана.

А вот здесь так нельзя. Она есть, окрестная Вселенная — да еще и МВ, Меняющаяся Вселенная над ними. Никуда от этого не деться.

Поэтому лучше про иное. Про переживания директора Любарского, например.

Если успех своей идеи отражения НПВ-луча от облаков Варфоломея Дормидонтовича как-то не очень радовал, то в другом важном — архи-важнейшем! — направлении все равно он шел впереди всех.

И не слишком даже гнался за признанием и пониманием. Была попытка найти общий язык с Панкратовым, затронул эту тему в беседе с Зискиндом — и все.

Это направление было навеяно предсмертными словами Пеца, предсмертным же монологом Корнева. Что происходит здесь на самом деле? Что мы делаем — и что с нами делается? Как и в чем выпирает под видом одного другое? Трудные вопросы. И какие-то интимные. Философски интимные.

«Есть что-то пугающее, — запишет он в своем дискетном дневнике, — в том, как идеально, будто на заказ переделались в дальнобойные Ловушки-ЛОМы те спасенные Мишей Панкратовым менисковые телескопы. „Максутики“. Из приборов наблюдения в устройства НПВ-хватания — и телескопические, тоже очень издалека.

В остроумной идее и конструкции таких телескопов (что снискало им популярность) все оказалось кстати для превращения из оптики в электро-полевое устройство. Даже ртутная амальгама нижнего сферического зеркала пошла как концентрирующий электрод. А?..

И вот они теперь ЛОМы, стоят на площадках Овечьего Филиала. Так же смотрят ввысь. Так же легко навести и нацелить… только не на звезды, а чрез

облака на земные предметы.

Как хотите, в этом тоже отблеск современности. Как в обществе сейчас наиболее респектабельны воры, аферисты и предатели, так и в технике. Как там не подумаешь, на что способен данный субьект пр галстуке, садящийся в лимузин с мобильным телефоном у уха, — так вот и про наши модифицированные, с белыми оболочками и точной регулировкой „максутики“.

Да, пока они нацелены не на звезды, не на планеты. Пока».

Пожалуй, не менее пугающим было и то, как быстро многие люди НИИ приноровились к новой раскованной деятельности. Вот другая запись из дневника Любарского:

«День текущий 1.3701 окт ИЛИ

2 октября 8 ч 53 мин

2+1 окт 11 час уровня К4

…Альтер Абрмович так даже помолодел. Человек положил свою жизнь на то, чтобы доставать. И даже не понимал, что действует — то есть достает — в переносном смысле. А теперь можно в прямом: протянул Ловушечную или там НПВ-йную руку и взял. Достал. Откуда угодно что угодно, ибо эта рука всех длиннее и сильнее.

Это утром я наведался к нему на 4-й уровень в кабинет. На стене „лозунг“ на двух листах ватмана — почерком начснаба:

„СОБСТВЕННОСТЬ ЭТО КРАЖА. Карл Маркс“ — алым фломастером.

— Альтер Абрамович, это не Маркс сказал, Прудон.

— Прудон? Из Одессы? Я там знал одного Прудона, тоже по снабжению, большой дока. Он мог такое сказать.

— Нет, француз из Парижа. Анархо-синдикалист.

— А Маркс что, был против?

— М-м… да пожалуй, нет.

— Так пусть будет Маркс. Все-таки свой человек. Знаете, еврей еврея всегда поймет.

Он встает из-за стола, расхаживает бодрой походкой.

— Вообще вот Веня Бугаев считает, что мой отдел теперь стоит переименовать в Отдел НПВ-краж и наводок имени Карла Маркса. Нет, а что!

— Вы даже помолодели, Альтер Абрамович, будто после отпуска, отлично выглядите.

— Конечно, я должен иметь отличный вид, чтоб не стыдно было показаться перед знакомыми на скамье подсудимых!

— Да не будет никакой скамьи. Никто ничего не докажет.

— Вы уверены?.. Слушайте!.. — он блестит выкаченными глазами в кровяных белках. — Вы последнее время прославились работой через облака. Так я тоже хочу.

— Что, Альтер Абрамович?

— Прославиться. Я теперь тоже буду работать через облака. По объявлениям. Как вам это понравится?

И он изложил свой лихой замысел. По газетным объявлениям звонить в нужные фирмы: мол, нам нужно столько того-то. Цена подходит. Пусть выкладывают и выкатывают свой товар на открытом месте. Мол, сейчас приедем, заберем…

— А затем, вместо того чтобы приехать, забираем через облака. Вашим способом. А?!

Дался им этот мой способ. Как вам, действительно, это понравится?

Завснаб в возбуждении выхватывает из кармана пухлый блокнот, листает.

— Слушайте, мы уже обсудили все с Веней Бугаевым. Так мы сможем взять пару вагонов цемента — нам же всегда нужен цемент!.. А вот тут трубы разных диаметров… линолеум типа паркет… высокоточные станки по металлу…

Глаза его блестели, голос звучал увлеченно. У него большие списки, где что можно взять. НПВ-достать. И большие аппетиты…

Н-да!»

На полилог типа «Они», достойный инопланетян, эта беседа не тянет: слишком много земного. А вот нижеследующий (происшедший в Овечьем ущельи и поэтому не запечатленный Буровской информационной сетью), пожалуй, да.

— Слушайте, а ведь можно захватить власть. — Где? Как? У кого?.. — Над кем? — В крае. В стране — и вообще. Над всем и всеми. Отнять у мафий, у этих ничтожеств.

— И, главное, зачем?

— Нет, ну… я вообще. Просто так. Интересная тема. И тенденция развития. Глобального интеллекта, я имею в виду. В 21 веке. Интеллект-действие, как и капитал или имущество, концентрируется у немногих. И транснационально. Идет время интеллектуального владычества… Только оно будет еще круче банков, ибо так выпирает мировая воля-мысль.

— Концентрация мысли и нового знания?

— Не в том дело, что нового — правильного. И тем мощного…

— Знание прямого действия?

— Ну, может, и не совсем прямого, это для йогинов. Но достаточно легкого в применении, чтоб обойтись самим. Не продавать за бабки и премии… даже за успех и призниние. Черт ли в них, если ТАК можно взять больше!

— А у нас это есть. И мы это помаленьку делаем.

— Не только мы. До нас компьютерщики, хакеры, Интернет-взломщики. Я ж говорю, это тенденция: миром овладевают Знающие.

— Ладно, вот мы владеем таким Знанием. И способом. Но ограничиваемся тем, что не подносим его на блюдечке ни правящей сволочи, ни тузам… Но ведь можем и расправиться с теми и другими.

— Вполне. По крайней мере, навязать свою волю.

— А что! Мы же можем взять любую военную базу, как автостоянку.

— …любой правительственный комплекс, как магазин. Со всеми охранными помещениями и техникой.

— Ведь никто этим не владеет, только мы.

— Милые! Да ведь потому никто не знает и не владеет, что мы в эту кашу не лезем. Это спасибо покойному Хрычу, земля ему пухом, что не пускал. А как только полезем… да еще с захватническими намерениями, так и привет. Сразу кто-то переметнется, кто-то кому-то что-то выдаст, что-то разведают. И далее пойдет борьба на равных. А с Неоднородным ПВ это может оказаться страшнее ядерной войны.

— Подожди. Хорошо, захватили. Ну, а дальше? Ты будешь крутиться там вместо этих, с комплексами неполноценности, возлагать венки? Властвовать над бандой подчиненных, кои будут глядеть на тебя с выражением: позвольте для вас подлость сделать? Восседать в президиумах среди тебе подобных…

— …с номенклатурными лицами: многозначительными и похожими на задницу.

— Чем едят пошире, чем думают поуже.

— Боже избавь! Оно мне надо!

— Вот видишь. Интуитивно сам понял, что влезешь в дерьмо. А вылезти из него будет ой как непросто. Еще Толстой показал, что люди власти, включая царей-императоров, куда больше рабы своего положения, чем хозяева.

— А ведь тогда еще не было телевидения. И СМИ.

— Нет, постойте, но… а во благо народа?

— Не надо «во благо народа», нет больше народов — есть телезрители-потребители. 99 их из сотни «выходцев из народа», оказавшись наверху, гребут под себя за милую душу.

— Да, пожалуй. «Люди народа» это властители, коим не подфартило, вот и все.

— Ребята, мы уже все захватили. Издавна. Нет больше власти над миром, чем в интересной работе. Разве правящие жлобы дали миру электричество, вакцины, компьютеры… и даже штаны!

— Верно. А эти… никакие они, по сути, не правители; просто то, что поверху плавает…

— …под объективами видеокамер.

— В том и дело, что мы с Шаром, набитым Вселенными, да даже с Ловушками — в эту пещеру вместиться не можем. Нечего туда и лезть.

— Нужно не лезть, а идти. Своей Вселенской тропой…

Так — в делах и разговорах — нащупывалось главное: осознание возможностей. Они были настолько огромны, что требовалось выбирать — чтобы не смельчить, не съехать в болото проэнтропии. Например, тем же дурацким захватом власти.

Это было не просто: уйти от политических страстей. На видимое вокруг у них зрел гнев. На все, что творилось в стране. На верхи — и на народ, который дал себя околпачить, ограбить, унизить; не народ, собственно, — скопище обывателей, которые скулили, вымирали, но не объединялись для борьбы. Быдло.

И было понимание, что время, кое грядет, — их время, разгневанного интеллектуального пролетариата. Орудием его будет отнюдь не булыжник: компьютеры, стенды в лабораториях, формулы и препараты. Новые способы, новые знания — и не из тех, что отдают за бабки, за звания, за награды.

И знание, что у кого-кого, а у них ЭТО есть. Такое, что нельзя, просто не имеет смысла отдавать в руки сановных жлобов, скудоумных прохвостов, выдающих свои интересы за народные и отечественные. Их-то бы и прищучить.

Но это делали редко, только наряду с самообеспечением. Разорили пару «царских аулов» за хребтом. Накрывали НПВ-лучом охотничьи пирушки жирненьких в горах и возле заповедных Катаганских плавней, богатых птицей и кабанами… Но наблюдали они за обнаженными, обделавшимися раскормленными «саламандрами» брезгливо, можно сказать, зажав нос.

Правда, от них не воняло в силу удаленности (да и обходились в таких акциях преимущественно без крайнего режима «С-В»), но все равно пси-смердело. В конечном итоге все оказывалось мелко, противно, не то. Против «саламандр» достало бы простого гнева, без высоконаучных затей; вооруженного подполья и партизанских отрядов, как у недавних предков.

И конечно, Ловушечные кражи, как их не назови: НПВ-перемещениями, НПВ-перераспределениями, хоть НПВ-приватизацией — были не то. Психологически, если не притормозить, это получался высоконаучный способ перехода с прямохождения на четвереньки — вместе с обществом и его «элитой».

…Потому что в душах «верхних» звучал неслышный шум Вселенной. Это ничего, что не включал Буровские преобразователи. Они были в Ней. Она была в них. Ловушки из Овечьего смотрели — Варфоломей Дормидонтович был прав — вверх. Пока на облака. Но были нацелены в космос.

Гнев со знаниями — их Знанием — требовал больших целей.

И всего-то минуло от Шаротряса, от гибели Корнева и Пеца, от переселения в Шар супругов Панкратовых — две недели. При среднем К15 для работающих в башне их надо возвести в квадрат, это уже около года; для изобретавших наверху, делавших там Ловушки, пожалуй, значительно больше года. А по-земному все равно две недели. Еще и осень не поджелтила листву южных парков.

Только на венках, наваленных на могилы Александра Ивановича и Валерьяна Вениаминовича, все пожухло, запылилось. Любарский иногда наведывался сюда, на мысок над Катаганью, — особенно после изучения в «пецарии» тех дискет с теорией; смотрел на фотографии на пирамидках. Вэ-Вэ ему сейчас особенно нехватало: поговорить, поспорить. Подумывал и насчет памятника — но дела все отвлекали. Мертвые подождут, куда им спешить.

А живое — росло. Близнецам Сашке и Димке скоро сровняется по годику; у них прорезаются зубки и характеры. Для Панкратовых помимо «люкса» в Подкрышии — где время мчало слишком уж стремительно, — выделили в качестве нижней квартиры бывший кабинет директора на уровне К7,5; соответственно переоборудовали. Тем более что новый директорский — вместе с приемной и координатором — обосновался на уровне К24. Очень практично: на Земле час, здесь 24, сутки. Работай не хочу.

Время шло, время текло, мчало, летело — единый вселенский поток, рябь на коем прикидывается от неразличимости главного сложной, важной и многоликой.

(Кстати, о времени: автор не уверен, что уже описал, как возникла «На!»-транспортировка Ловушками. Кажется, нет. Даже человек, который ее предложит, появится в Институте несколькими главами позже.

Возможно, разговор Альтер Абрамовича и Вениамин Валерьяныча Бугаева, «анти-тезки» Пеца, на эту тему произошел позже. А может, все дело в том, что они снабженцы: по блату могли и кусок будущего достать, шут их знает. Главное, разговор их сблизил, теперь они неразлей-вода.

А еще более главно то, что в сериале соперничают Последовательность Мысли и Последовательность Времен. Уже одно то, что времен, во множественном числе (см. все Табло), свидетельство того, что общепринятое толкование времени как последовательности причин и следствий, вряд ли подойдет.

…Да что там. Такое, знаете: выходит смещение времен, смешение их, смешение и смещение тем, идей, народов, состояний… шарики за ролики заходят. Автор сам не рад. Особенно из-за ускоренных времен и уплотненных пространств. Ведь страшная же ответственность: что-то упустил, а это что-то — причина; и далее события ускоренно и на больших К-пространствах за большое К-время развиваются как следствия ее… а ее-то еще и нет! Поэтому и лучше кое-что наперед выставить, чем упустить.

К тому же автор уже в том почтенном возрасте, когда, бывает, человек идет куда-то с серьезным намере… и бац! — забыл, куда и зачем. И поворачивает домой. Если, конечно, вспомнит свой адрес.

Но в этом есть особый интерес. Известный фантаст в стадии прогрессирующего склероза — что же у него получится?.. На сериал замахнулся, туда же.

Во всяком случае, читатель должен быть готов к К— и НПВ-несообразностям. А если что не так — перескочил за причиной вперед, нашел нужное место: ага! — и обратно к следствиям. Путешествие во времени туда-сюда.

Мысль первичнее Времени. Развитие ее соответственно главнее. В ней все причины, не в нем, все начала и концы.

Самый простой подход: и автор, и персонажи сериала, начиная с первого романа и с первых, ныне откинувших копыта, героев — вплоть до Варфоломея Дормидонтовича и других, чем далее, тем ясней осознают, что наш мир суть заблуждение, что его не стоит и принимать всерьез. А коли так, то и описывать всерьез тем более. Чего тужиться-то!

«Ура, учитель болен!»

Словом, ви меня понял.)

«День текущий 28.4644 сентября ИЛИ

29 сентября 11 ч 8 мин 45,88 сек в Катагани

29+56 сентября 15 ч на уровне 122

361-й день Шара

N = N0+621154517-й Шторм-цикл МВ

…и СОРОК ВТОРОЙ-й день (46-я Галактическая микросекунда)

Дрейфа галактики М31 в Большой Вселенной!

Теперь в сводку обязано войти и ЭТО.

Сорок второй день! Как выражается Дусик Климов: распротакую мать!..

Вот прохлопал, так прохлопал. Даже записывать неловко. И главное, находился у истоков, рядом. Еще более главное: кому как не мне, квалифицированному астроному, с одной стороны, а с другой — знающему об НПВ, Шаре и Меняющейся Вселенной в нем, было принять это всерьез. Или хотя бы выслушать со вниманием. Ан, профессионализм-то и подвел.

В Небе галактик перемещается самая близкая из крупных галактик, М31 по каталогу Месье, знаменитая Туманность Андромеды. Уфф… написать и то страшно; мурашки по коже.

…само понятие „Небо галактик“ я услышал месяц назад от человека, который судя по всему ПЕРВЫЙ все это и наблюдал. И запечатлел. От Дуси Мечн… тьфу! — от Евдокима Афанасьевича Климова. В тот визит к нему в обсерваторию КГУ в середине августа.

Два дня спустя он ЭТО на своем телескопе и засек. Фантом М31, как его теперь называют. И пошло-поехало.

Теперь в небе вроде как две галактики М31. Одна где положено, в созвездии Андромеды; а другая — и более яркая — сейчас она Туманность Кассиопеи, скоро будет Туманностью Цефея… и похоже, что на этом ее путь не кончится.

Дусика за его наблюдения, снимки и особенно за попытки привлечь к ним внимание мировой астрономии выперли из Катаганского университета и обсерватории. У нас это просто. Когда он пришел ко мне — растерянный, осунувшийся, обиженный, — рассказал, я большую часть — Наиглавнейшее! — просто не воспринял. Пропустил мимо ушей. Воспринял лишь — мелкач позорный! — что он не поладил в начальством, потерял работу, а специалист отличный, нам таких надо. Быстро согласовал с Валерьяном Вениаминовичем, взял Климова в штат Лаборатории МВ. Мол, раз поднимется в кабине ГиМ — такое увидит, что и все обиды забудет, и этот бзик у него пройдет. Бзик!..

Да, с ним так и получилось. Но разве в этом дело!

Это было 12 сентября. В астрономическом мире уже стон стоял, психоз. Да не только в нем, сенсации выплескивались в газеты, в ТВ, на радио. Ведь не просто галактика, а самая популярная, по ней романы и супермаркеты называют — и тронулась. В прямом смысле. А за ней очень многие специалисты, но уже в смысле переносном.

Но нам в НИИ было не до того. Да и что там может произойти — в медленном однородном мире! Вот у нас…

Нам и сейчас не до того — после Шаротряса, гибели естественных лидеров (умница Миша!), разрушений, да еще в условиях краха государства. Еще более не до того. И то, что нам не до ТАКОГО, говорит, что мы — невзирая на работу в мире НПВ и в Меняющейся Вселенной — такие же слабаки и мелкачи, как и все.

…Единственно что я „воспринял“: подцепил, как заразу, песенку „Ах, Туманность Андромеды…“ — новый шлягер. Сенсация выплеснулась и на эстраду. В шашлычной на базарчике неподалеку от НИИ ее регулярно крутят:

— Ах, Туманность Андромеды,

приходи ко мне обедать…

И я несколько дней ее мурлыкал. Альфа-ритмы мозга сами подхватывают такое. Пошляк! Тьфу!

Странные, небывалые снимки прокрутил нам сегодня Климов в просмотровом зале как фильмик. Небывалые для обычного мира, для Большой Вселенной, для ее Неба галактик — но не для нас. Такое я видел в МВ еще в первый подъем в кабине ГиМ. Кто-то опоздавший так и спросил:

— Что, уже восстановили Систему ГиМ?

Небывалое для Большой Вселенной в них вот что: в фильмике, длившемся две неполные минутки (еле наскреблось на них снимков-кадров) и снятом за две ночи,

галактика М31 прокрутилась на 2 миллиона лет вперед. На несколько градусов. Вся; внутренние же области гораздо больше. Яркое ядрышко-керн вообще сделало 40 оборотов. Обтекающие его богатые звездами области ядра отставали во вращении чем далее от него, тем заметней. Огромное ядро М31 сделало почти полный оборот.

Это пришло из Большого Космоса, где даже звезды мы именуем „вечными“! Туманность Андромеды крутнулась так за две ночи.

Не она сама, конечно, ее изображение. В тянущемся два с лишком миллиона лет оттуда световом луче они все нанизаны на него, как шашлык на шампур. Но как они могли спрессоваться в дни и часы, во Вселенский миг? Будто в нашей МВ.

…Климов снимал через свой 20-дюймовик, ухитрялся делать по 30–40 снимков в ночь (благо „фантом“ ярче и голубее Туманности Андромеды). Качество, понятно, далеко не то, что от 5-метровых рефлекторов — но это была она, М31. Со страшным, страшным креном — по Пастернаку — блистающая сотнями миллиардов звезд. Я астрофизик, астрометрист — и затаив дыхание, смотрел на то, что нам, микроскопическим однодневкам Вселенной, не было доступно, определяли по спектральным сдвигам расчетами: как живет-вращается звездный вихрь, целая вселенная.

И сверхновые в ней вспыхивали соразмерно спрессованному в дни миллионнолетнему интервалу; то есть буквально одна за другой, а то и несколько сразу. Галактика жила — от кадра к кадру.

На ребят из моей лаборатории это не произвело сильного впечатления; разве лишь то, что виденное ими снято не в Шаре, не в МВ, а случилось и в Большой Вселенной.

„Что, уже восстановили Систему ГиМ?..“

Но самое-то черт побери в этой прокрутке вот что: — именно в „фантоме“ галактика М31 такова, КАКАЯ ОНА СЕЙЧАС. А ту, что в созведии Андромеды, мы наблюдаем такой, какая она была два миллиона лет назад. Столько времени идет от нее свет.

…и еще два миллиона лет он будет сюда приносить ее образ, ДАЖЕ ЕСЛИ ЕЕ ТАМ ДАВНО НЕТ. „…или как свет умерших звезд доходит“. Господи, у меня в голове как зонтиком помешали. А ведь я закален наблюдениями МВ. Каково же пришлось присяжным астрономам? Им можно сочувствовать.

…Рубите мне голову, но именно Фантом М31 — настоящий СЕЙЧАСНЫЙ облик этой галактики. И где мы его видим, там она и находится. А созвездии Андромеды как раз нынче фантом. Призрак. Свет оттуда приносит воспоминание, что М31 там была.

Уфф… даже жарко стало.

Cнимки Климова уникальны еще и тем, что все другие в мире снимали позже, эту стадию пропустили. А в них самое-самое, как раз для смирительной рубашки.

…Да, здесь в Институте Шара, Институте Неоднородного Пространства— Времени мы, малые, но хитроумные существа в маленьком хитром устройстве — в малюсенькой такой кабине ГиМ — приближались в Меняющейся Вселенной к громадным скоплениям галактик (тому же Небу галактик, но в МВ). Наблюдали, проскакивая импульсами, физически почти вечные против нас, однодневок, звездные небеса, жизнь пылающих светил, планет… Это уникально, но в то же время и НОРМАЛЬНО: малое суетится и суется, лезет к чему-то гораздо большему. Как муравьи к дереву.

А здесь получается как бы С ДРУГОГО КОНЦА. Не с нашего. Не мы ухищрялись (за исключением разве Дусика и немногих первых астронаблюдателей в других странах). Мы, если честно-то, морды воротили. А нам сии изображения, прокрутку М31 — навязывают. Кто!? Зачем!?.. Да и нам ли?

…Сопоставим с фактом (тоже оглушительным), что межзвездные зонды — „Вояджер“, „Наваха“, „Пионеры“ — подтвердили: Фантом М31 светит именно сюда, в Солнечную систему. Ее поперечник 8 миллиардов км против размера той галактики меньше точки — но посылает она свой образ в ЭТУ точку Вселенной. Стало быть, и ее информация о сейчасном облике — тоже только сюда направлена. Во всех иных местах Галактики Млечный путь, как и в прочей Вселенной, видят Туманность Андромеды и ничего больше. Все, кто способен видеть. Со сдвигом во времени где на два миллиона лет, где и больше. А вот здесь не так… здесь, где мы!..

Нет, не могу. Рука не пишет… не набирает на клавиатуре. Ведь я все-таки профессионал. Тем, кто песенки сочиняет или романы, легче было бы сделать вывод. Но я ЗНАЮ, что такое галактика М31: все звездное небо вокруг нас слабее и тусклее ее. И чтобы… нет, я не готов. И Дусику Климову ничего не скажу.

Отложим.

…Мир не такой.

Мы это видим в Шаре. Вообще теория Пеца начиналась с того, что области НПВ должны быть в Большой Вселенной. Да Шар оттуда и пришел.

В этом же русле и моя Турбулентная гипотеза, кстати.

НЕ ТАКОЕ представление развито и в дискетной теории В.В. — настолько, что всем формулам и уравнениям физики дано иное толкование. Антифизика Пеца.

Но в том и дело, что даже зная Числа и Формулы, трудно, почти невозможно осознать, НАСКОЛЬКО мир не такой.

Вот этот НЕ ТАКОЙ мир, Подлинный Мир и проявил себя движением М31 в Небе галактик. Реальным движением, не кажущимся.

…из сопоставления межзвездных расстояний с невозможностью одолеть их за жизнь человеческую, даже летя в космосе с субсветовой скоростью; да и из того, что свет-то так медленно движется во Вселенной, — возникает оправданное подозрение, что сия скорость — далеко не главная в мире. И не наибольшая. Не зря же те формулы Лорентца, кои прославили Эйнштейна, списаны с учебников гидро— и аэродинамики. Со скорости звука они списаны, со скорости малых возмущений в упругих средах.

И кстати, скорость-то сия в воздухе уже далеко превзойдена. Не для малых его возмущений, а покрепче: для снарядов, самолетов, ракет.

Сама же Среда — особенно если она есть Тело некоей Вселенской Цельности, Тело Метагалактики, Тело Вселенной, — вольна двигаться с той скоростью, какая Ей подобает, Естественно Соразмерна. Муравей не может скакать, как конь, — но конь-то может.

После такой философской артподготовки в духе Теории Пеца — все-таки запишу. Приблизюсь к Не-Такому Миру хоть отвагой мысли своей.

Раз Фантомный луч направлен в Солнечную систему…

Раз в нем изображение М31 прокрутилось на два миллиона лет вперед, до нынешнего состояния…

…это сама галактика дает о себе знать. Как живое разумное существо. Со своими возможностями двигаться и действовать. С целевым поведением. „Я здесь и сейчас я такая“.

И цель (Цель!) должна быть соразмерна ее действиям. Должна быть Вселенски огромной.

…Само собой, что ТАМ должно быть и используется НПВ и полевое управление им. Я изначально считал, что Неоднородного Пространства-Времени во Вселенной не меньше, чем однородного. А то и больше. А о наличии больших электрических полей в ней давно известно.

А впрочем… что мы знаем на своей точке!

Само собой и то, что такой размер Фантомного луча для галактики поперечником в 60 кпс, в миллиард раз больше Солнечной системы, есть ее предельно точная фокусировка. Из двухсот миллиардов звезд нашей Галактики найдена и выделена именно эта. Наше Солнце, вернее, весь наш СПВ, Солнечно-планетный вихрь. А уж тут сами гадайте, кому именно галактика М31, знаменитая Туманность Андромеды (вне созвездия Андромеды) дает так о себе знать.

Вот то-то: кому?

Меняющейся Вселенной?

Нам?..

Или это имеет иной, не постигнутый мною смысл?

…судя по нарастанию яркости, М31 приближается».

Главным и направляющим в дальнейшей работе НИИ с последней недели сентября стали не замыслы и не свершения, а то, что над ними: провозглашенная Буровым Доктрина Опережающего Мышления. Суть ее была проста и известна каждому исследователю, вообще каждому думающему человеку: хорошая мысля приходит опосля. И часто, когда уже все сделали, не дождавшись ее.

И у них так было — с издевательским оттенком из-за высоких К-уровней. Внизу осенило, на средних уровнях быстро исполнили, а потом выясняется, что если бы поднялись выше и еще помозговали, то и делать этого вовсе не надо было. Новые идеи перекрывали и перечеркивали сделанное. Приходилось отбрасывать, переделывать.

— А раз так, — провозгласил Виктор Федорович на КоордСовете, — разрешается сдвиг всех проектов в сторону, так сказать, научной фантастики. Как это ни несолидно звучит…

— То есть? — настороженно вопросили сразу Мендельзон и Любарский.

— Да. И именно в крупных замыслах и проектах… в сложных. Пусть несозрелость и ведет… Ведь незрелость суть молодость, а молодость всегда права… — Похоже было, что и у главного инженера в голове эта мысль не очень еще созрела; впрочем, может, это была игра, может, именно так ее и следовало сказать. — Ну, может, и не всегда… Пятьдесят на пятьдесят, fiftV-fiftV…

— Да не томи ты! — не выдержал Панкратов.

— Неужели неясно! — похоже, Буров огорчился, что такой гениальный вывод не воспринимают телепатически, не ловят на лету. — Если есть сложный крупный замысел… или проект, в котором только половина решений ясна наперед, а другую половину еще надо додумывать, то мы все равно вправе начинать и двигать это дело. Зная по опыту своему, что и вторую половину проблем к нужному времени решим.

— Авантюра! — пыхнул БорБорыч. — А если нет?

— Почему? — повернулся к нему Толюн. — Опыт-то у нас действительно такой. К-опыт.

— К-мышление с опережением, — со вкусом произнес Миша Панкратов. — Я за. Ускоренное время бросает нам вызов — мы его принимаем.

— Доктрина Бурова… — сказала Малюта; сказала неопределенно, констатируя. Неясно было, за она или против.

Присутствовали и Шурик Иерихонский с Климовым; они и сидели рядом — но помалкивали. Только смотрели на остальных как-то углубленно, просветленно. Они были за, а почему, о том речь ниже.

Взгляды всех устремились на Любарского: в конце концов, он директор, его слово окончательное.

Варфоломей Дормидонтович как раз приходил в себя после переживаний, связанных с тем, что прозевал — позорно, от мелкости мышления — Дрейф галактики М31. Сейчас он просто не мог снова проявить мелкость — пусть даже под названием «разумная осторожность».

— Я поддерживаю, — твердо сказал он. — Мы ни от кого не зависим, никому на блюдечке обоснованные проекты подносить не обязаны — за разрешение и финансы. Конечно, если что-то подобное поднести экспертной комиссии, зарубят на первом заседании. Но мы сами себе эксперты, Давайте. Может, хоть так получится, что наилучшая мысля и новое знание прийдут не опосля, а в самый раз.

— Ну, Варфоломей Дормидонтович, — прочувствованно пробасил Буров, — вы выразили проблему лучше меня.

— «Безумству храбрых поем мы песню…» — не удержался Мендельзон.

Тем не менее так и порешили.

Виктор Федорович сказал не все. Он не сообщил, что у него уже есть замысел, который требует именно такого подхода. Сверхкрупный и fiftV-fiftV с неизвестностью; половина решений маячила в тумане.

В доле были Иерихонский и Климов.

Скоро сей замысел стал достоянием всех.

Шурик Иерихонский любил считать. Он был бескорыстным рыцарем компьютера в первоначальном его смысле: ЭВМ, электронно-вычислительная машина. Электронные счеты.

И если честно, то ведущими в замысле, перед которым отступили все иные, были не идеи, не слова даже, а — числа. (Помните: «Вначале было Число…» Вот и здесь.)

Чисел было два, схожих, но различающихся на порядок: 86400 и 8640. Первое это число секунд в сутках: 3600 на 24. В К-пространстве с таким уменьшением кванта h за одну земную секунду протекают сутки. Соответственно и расстояние в 8640 км там уложится на ста метрах. Да еще поперек сто метров — и на гектаре, на площади футбольного поля с боковыми дорожками уложится 8640*8640=75 миллионов квадратных километров территории.

Обыкновенное математическое перекабыльство; благо компьютер, как и бумага, все выдержит.

«Нет, это я хватил, — думал Шурик, откинувшись в кресле и глядя на экран. — Таких дистанций и на планете нашей почти нет. Только в Советском Союзе были… Да и сутки в секунду слишком уж круто. А свободное место размером за сто на сто метров у нас ныне есть: в расчищенной, но еще не занятой ничем части зоны. Между высоковольтной подстанцией и мусорными контейнерами, в самом удалении от подъездных путей. И интересно примериться… Во! Берем К8640. Это сутки в 10 секунд, 360 их за земной час — то есть К-год в час. И К-дистанции в примерке к тому гектару в зоне более приемлемые: от девятисот до тысячи км…»

— И по высоте впишется на уровне первого этажа башни, — говорил он позже в тот же день Бурову в тренировочном зале; оба упражнялись рядом на снарядах. — Даже со слоем атмосферы километров на двадцать.

Тот слушал, качал пресс и мышцы, передвигая грузы на никелевых рейках: вверх-вниз, вправо-влево… Молвил:

— Если бы да кабы росли бы во рту К-грибы. А освещать как, электрическими лампами?

— Ну, солнц-то там, — Иерихонский боднул черными лохмами в высь, — навалом. Даром пропадают.

— Там же ускорения не те. Совсем не те!

На том и разошлись: один в бассейн, другой в сауну.

Виктор Федорович не подал вида, что идея ему запала в душу. Завела.

Действительно, на хоздворе можно — и нужно! — чего-то такое НПВ-обустроить и К-организовать, пока не заняли место всякой ерундой: контейнерами, машинами… И высоковольтная подстанция там рядом, это удобно. (Инженерная мысль его сама воспряла, как застоявшийся конь.) И с солнцами из МВ что-то можно смикитить… «Их, как и планеты, мы ведь могли синхронизовать с наблюдениями из кабины ГиМ… это надо посмотреть на месте и прикинуть. Давненько я в Меняющуюся Вселенную не наведывался, давненько».

НПВ-хищения уже набрыдли. Да и мелко. Сначала интересно было, пока задача не решена. А теперь… И результаты ерундовые, прихватизаторы куда больше умыкают — и без всяких новаций, старым, как жизнь, способом: взятки и связи.

А здесь есть над чем поломать голову.

И спустившись к себе в кабинет на К24, Буров тоже включил компьютер. Сидел, считал, строил графики. Потом вернулся в выси, на крышу.

В НПВ все делается быстро, особенно вверху. В конце сентября система ГиМ уже действовала. Теперь не отрываясь, так сказать, от почвы. От башни. Новый вариант, новый проект — ГиМ-2. Использовали наработки от Ловушечной техники, новый опыт и знания — и не понадобились аэростаты. В центре крыши воздвигли решетчатую вышку, наподобие буровой или высоковольтной; сходство с последней ей придавали тянущиеся вверх кабели на фарфоровых изоляторах — от генераторов Ван дер Граафа. Внутри была подъемная люлька, сбоку, как водится, лесенка из железных прутьев.

Новая кабина ГиМ жестко стояла вверху вышки в окружении раскинутых во все стороны многометровых лепестков-электродов — как пестик гигантской алюминиевой розы. Электроды были и под ее днищем, и между ее куполом и Шаром в высоте белым кольцом, над ним и второе — пространственные линзы. Все заново рассчитано и проверено.

Это была иная Система ГиМ, ГиМ-вторая.

— В такой бы и Александр Иванович не погиб, — вздохнул, выходя из нее после проверочного «квази-подъема» в МВ Любарский.

Да, теперь и «подъем» именовали в кавычках, все делалось полями. Сверзиться с двухкилометровой высоты было невозможно. И в то же время подъемы-внедрения были вполне всерьез:

— точно так замедлялся и расширялся необозримо над прозрачным куполом лиловато-сиреневый Шторм;

— разделялся на множество снежинок-галактик; а они по мере приближения к ним полями в пространстве и преодоления огромных интервалов времени росли на глазах, распространялись…

— потом вдруг (всегда «вдруг») из облака-туманности превращались в облака звезд; а те закручивались вихрями вокруг воронки-ядра, многие окраинные замыкали свои рукава в эллипсы…

— раскрывались звездным небом над головой…

— и можно было приблизиться к намеченной звезде, заметить около нее шарики планет…

— синхронизовать наблюдения в импульсных режимах Бурова; от самой большой скважности (кадр-год, кадр-век, даже кадр-тысячелетие…) до кадр /сутки при максимальном сближении к ним. Даже стало надежнее, четче, поскольку не пошатывало.

…и все это не отрываясь от крыши!

(Действительно досадно стало, что сразу, при живом Корневе, до такого не додумались. К тому шло после идеи полевого управления НПВ-барьерами; но гипноз — и от космонавтики, и от фантастики, — что во Вселенную непременно надо путешествовать, а не приближать ее к себе, превозмог, взял свое.)

Но… то ли от увлечения Ловушками, то ли потому что вместе с рискованными аэростатными подъемами сгинули остатки космической романтики в этом деле, подннмались… пардон, внедрялись в кабине ГиМ-2 в Меняющуюся Вселеную в эти дни редко. Даже Любарский. Только новичок Климов учащал.

Гораздо чаще — увы, увы и позор, позор! — взбирались на вышку не в кабину ГиМ, а чуть ниже, на решетчатый же Зарядочный аппендикс, приваренный сбоку. Там тоже с помощью тех же приближающих галактики и звезды МВ полей… увы-увы, позор, каррамаба, вах-вах, бешбармак и тьфу! — и тех же электродов можно было рвануть из Шара клок сильно концентрированного К-пространства, чтобы зарядить ими Ловушки — а ими затем красть. «Валерьян Вениаминович и Александр Иванович в гробах вращаются, когда мы это делаем», — ворчал Бармалеич. «Насчет Александра Ивановича лично я сомневаюсь, — ответствовал Панкратов. — Может, даже аплодирует».

И Буров хоть и внедрился сейчас в Шторм-Цикл МВ, дождался стадии образования галактик, а потом и звезд в них, — сделал это тоже в общем-то ради земного (и уже тем не возвышенного) дела. Даже и не дела, его еще не было — ради диковинного замысла. Надо было высмотреть ЗАПАЗДЫВАЮЩИЕ галактики. Такие наблюдали на окраинах Шторма Миропроявления, ясно было, что это от меньшего К там… но прежде ими особенно не интересовались.

Теперь такие были важны практически.

Высмотрел: да, есть. Не Запаздывающие, это неудачно назвали, они возникали вместе со всеми в турбулентной стадии Шторм-цикла… Затянутые, вот слово. Ибо оказывались на такой периферии, где время текло медленнее, чем в глубинах: на порядок, а то и на два. Такие были очень редки (да и места для них в смысле физическом оказывалось маловато) — и как бы сами по себе. Породивший их Шторм МВ давно сник, а они живут, развиваются до звездной стадии, потом сникают. За этот интервал из глубин распространяются новые Шторм-циклы — и выносят сюда, на край Шара, еще такие вихрики, те тоже развертываются в спиральные, неправильные и даже эллиптические круговерти звезд. И — накладываются друг на друга во времени! Это было совсем хорошо.

Так что в целом они наличествовали вроде бы в достаточном — для замысла Бурова с подачи Шурика — количестве. Но в числах за один заход это не исследуешь. Нужно посадить в ГиМ-2 кого-то с заданием.

Этим кем-то стал Дусик Климов. А чтоб усердней и дотошней исполнял («Каждый солдат должен понимать свой маневр», — сей принцип Виктор Федорыч всегда применял к подчиненным), поделился с ним прикидками Иерихонского и своей задумкой. Климов восхитился:

— Распротакую мать! — и, конечно же, не пожалел времени и себя.

Так что он и в этом замысле стал третьим.

Так, начавшись от трепа в тренинг-зале, эта идея обрастала сторонниками и нужными сведениями.

…Виртуальную Атлантиду вычертили на экране. Смотрели, прикидывали. Самое пленительное было, что можно не только вместить тысячекилометровую территорию на полутора гектарах заднего двора Зоны, но и с временем выходило очень уютно, по-домашнему как-то: за один земной час там будет протекать год.

Час Земли — там год, пять минут — месяц… Десять секунд — и сутки. Еще десять — еще сутки. Час меньше чем за полсекунды. Тик — час, так — час… тик-так, тик — так, хочу я человек, хочу я чайник.

В Меняющейся Вселенной за доли секунды проскакивало куда больше, многие миллиарды лет с Шторм-Циклами миропроявления — но то было не свое, да и слишком уж много. А здесь как раз выходило доморощенное, свое — и в самый раз. Свой материк, Атлантида на хоздворе, а?..

Климов, поднимаясь в Меняющуюся Вселенную — точнее, теперь ВНЕДРЯЯСЬ без отрыва от башни — любил опережать Галактическое Время. Тем, открытым Варфоломеем Любарским еще в первые подъемы с Пецем способом: приблизиться к галактике в стадии звездообразования — потом отступить, попятиться как в пространстве, так и во времени — и она снова дозвездная туманность — еще приблизиться, в ней опять сконденсируются-родятся звезды в тех же местах — снова отступить… Балдежное зрелище и балдежное чувство божественного НадВременья своего; и все достигалось поворотами нескольких рукояток в кабине ГиМ-2.

Но и порученным ему делом он тоже занимался.

Окраинные галактики были загадкой: породивший их Шторм давно погас, а они есть!.. По физическому счету времени все правильно: в краевых слоях Шара меньше К, те же 8-10 миллиардов лет растягиваются дольше и для наблюдателя в кабине. Но все же, все же… ведь Цикл Миропроявления, Вселенски цельное событие — и вот выходят за его пределы.

Климов этого не понимал.

С технической же стороны, для замысла Бурова это было кстати: как ни мал против Вселенских глубин Шара краевой слой, как ни редки в нем соответственно и возникновение галактик и звезд, но из-за этого затягивания они будто накапливались.

Так что сведения Афанасьич дал обнадеживающие: запаздывающих, затянутых в «геометрическом времени существования» МВ-галактик было предостаточно, звезд в них, естественно, тем более — и ко всем можно выходить чрез ГиМ-2 и пространственные линзы и СИНХРОНИЗОВАТЬСЯ. Даже легче, чем с глубинными.

Последнему Буров придавал особенное значение.

— К-Материк покуда виртуальный, на компьютере, но солнца к нему будут реальные, — твердо сказал он. — Солнца я беру на себя.

…Как ни воротили нос ретрограды типа Мендельзона, как ни хмыкали скептики, идея «Атлантиды на заднем дворе» пленила умы и души. Не могла не пленить. Для какого черта, спрашивается, у них такие возможности? Магазины тырить? Платформы чистить?.. А вот ради такого дела можно и вкалывать наверху без счета времени. А понадобится, то и НПВ-красть.

…И ненавязчиво-незаметно главными стали четыре проблемы:

— К-полигон для будущего Материка,

— «пульт управления» к нему,

— солнца для него же и

— НПВ-добыча вещества. В очень больших количествах. В этом была самая загвоздка.

Вроде бы достигли такого Ловушечного могущества, что могли К-взять все и вся. Тем не менее было совершенно неясно, откуда добыть такую пропасть вещества. Прикидки Иерихонского выдавали такие умопомрачительные числа с 14-15-ю нулями — хоть в тоннах, хоть в кубометрах… — что он просто не решался их оглашать, пересчитывал еще и еще. Так что, из-за этого не делать все остальное, что само просилось в руки: солнцепровод, «пульт», не осваивать К-полигон?.. Вперед!

Осознание проблем, как известно, торит путь к их решению.

Мысль да прирастает во времени.

Для того ж и принимали доктрину Бурова.

Но теперь перед Любарским забрезжило, ради чего наращивали НПВ-язык до длин в сотни тысяч километров, почему наиболее удачными Ловушками, ЛОМами (хорошо хоть не «фомками») оказались нацеленные в небеса — пока, впрочем, еще в облака — телескопы-«максутики». Они ли делали, с ними ли делалось — но совершенно точно, что делалось нечто крупное.

Евдоким Афанасьевич Климов уклонялся от НПВ-акций. Выдать идею, сконструировать, собрать, испытать Ловушку — это пожалуйста. Всегда. Но чтобы самому ею что-то, как они говорят, перераспределить-переместить, нет. Даже в визитах с Панкратовым на Катагань-товарную он брал на себя вторую роль (не менее, впрочем, важную, чем первая): стоял на стреме. Посматривал, не идет ли кто, не наблюдает ли за ними.

Тот факт с гусями утром 17 сентября был единственным; да и его он более рассматривал как экспериментальный: проверял оптику наводки НПВ-луча, заодно открыл эффект ОО-РР… и хорошо все-таки, что на гусях, а не сразу на Викторе Федоровиче.

И не то, чтобы он боялся; если бы так, то вообще отошел бы от этих дел. Хватило бы для него, астрофизика, в этом НИИ других занятий. Удерживали воспоминания детства.

…Само собой, что, как и большинства мальчишек, он относился к окрестным садам, огородам, баштанам как к своим, кои непонятно почему опекают другие люди, а иной раз и с собаками. В этом была своя логика: там растет и созревает то, что УРОДИЛО. А это, как говорится, от бога, от природы. Не уродит — не достанется и им, утратят гораздо больше, чем возьмут с огородов и садов мальчишки. А коли уродило, зачем глотничать.

Это возрастное и это проходит. Но было у него кое-что и посерьезней. В том проклятым 46-м, когда всюду НЕ УРОДИЛО. Год сей, если смотреть широко, наилучшее доказательство, что никакого бога нет и никогда не было. Люди страшным напряжением сил и страшной ценой отстояли себя в навязанной им войне. Вдов и сирот десятки миллионов; инвалидов, калек столько же. Страна в развалинах. И в первый послевоенный год по тем самым местам, кои опустошила война, «награда» от бога: засуха, голод, новые смерти.

Киму (так его звали в детстве) 12 лет; на детскую карточку давали 200 г хлеба. И приварка к этому хлебу почти нет. Котлетки из картофельных очисток чуть ли не лакомство. А 12 лет это возраст, когда растут. Расти совершенно не из чего. От голода шатало. Поднимал из тротуарной грязи рыбий хребет — пожевать.

И стал красть. Нашел свою, как сейчас сказали бы, нишу, узкую специальность: гирьки. В магазинах — то есть у продавцов, людей далеко не нищих, которым было что взвешивать и что продать. Их он сбывал спекулянтам с весами на базаре. За 3–5 рублей. С учетом, что на том же базаре буханка хлеба шла за 100–120 рублей, не деньги. Но можно купить кусочек «макухи»: жмыха подсолнечника, из которого отжато масло. Кусочек сей можно было долго сосать, обманывая голод; а когда размокнет, то и съесть.

Климов не любил вспоминать тот год; только в нынешней ситуации, когда вокруг прибавилось голодных и нищих, ассоциативно вспомнилось. Как-то оказавшись на Катаганском базаре, увидел и ту «макуху»: ее, мелко покрошенную, продавали ведрами — для скота. Для пробы взял кусочек, положил в рот — и тотчас выплюнул: вкус был отвратительный. А тогда слаще ее ничего не было.

…Однажды его поймали. Повели в милицию. Он вырвался и убежал. Это было весной 47-го, страшная зима с опухшими и трупами в домах минула. Пошел щавель на лугах, съедобные корни тростника, крапива, какие-то пойманные в реке рыбешки… выжил. Уцелел, как до того в бомбежках.

Но на всю жизнь осталась память, как вели. Если б не вырвался и не убежал, колония — и получился бы из него не астрофизик, близкий к звездам человек, а вор. Может быть, даже «в законе». И уж наверняка с применением технических средств.

…И даже мастерски наведя НПВ-луч — своей же оптикой — на цель, не мог нажать нужную кнопку на пульте. Чувство омерзения дрожью проходило по спине. Нет. Тогда он был голодный щенок, а сейчас… нет.

При всем том именно Климов оказался первозачинателем, можно так сказать, душеспасительных диалогов по НПВ-лучу, отражаемому от облака. На прямых лучах они такие вообще не практиковали, брали без лишних разговоров.

Это произошло в первый же день отработки идеи Любарского отражения НПВ-луча от облаков, в Институте, между зоной и башней, на выносной площадке внешнего слоя ее с громким названием Внешнее Кольцо. Здесь, на краю, над проволочной оградой, было К4 — и окрестный мир заваливался вниз. В том числе и кучевые облака в синем небе. Климова это смутить не могло, он через Ловушку — «максутик» из спасенных от свалки телескопов направил пробный обволакивающий НПВ-луч на ближайшее крупное облако, темноватое в середке со снежно-белой окантовкой.

…и понял, что попал в его заряженное дно и что идея Варика блестяще верна: в прицельной трубке «максутика» увидел с самолетной высоты излучину реки Катагань, глинистый берег с тальником. Сориентировался: это выше города по течению. Поворотной системой повел трубу и луч к городу, потенциометрами подкручивал на «сближение», на крупный план. Было ощущение бесшумного полета и снижения, как на посадку. Берег реки плыл в окуляре, одеваясь по мере приближения к центру Катагани в бетон и гранит набережной.

Так «приплыл» в городской парк культуры и отдыха им. Тактакишвили, в отдаленную и запущенную его часть, где, по выражению местного сатирика, «культуры поменьше, зато отдыха побольше». По прямой от НИИ до него было километров пять, по лучу через облако все двенадцать.

И там Климов увидел нечто, что изменило ход его мыслей и намерение мирно завершить опыт. От спектрального сдвига зелень парка и трава на лужайке были красновато-лиловые; и человек на скамье отсвечивал теми же колерами. Тем не менее Евдоким Афнасьич его безошибочно узнал: декан физфака (в ведении которого была и обсерватория университета) Самсон Самсонович Бугай, он же «виконт де Бугай», «Самсунг де Бугай». Так его переиначили за аристократизм и снобизм университетские остроумцы — те самые, что ославили и Климова, когда он объявил, что наблюдал вторую М31: мол, это у него спьяну в глазах двоилось.

Их остроту Самсон де Бугай принял вполне серьезно, взял, можно сказать, на вооружение — и пускал в ход, когда добивался скорейшего ухода Климова из КГУ. Сейчас он проводил досуг в компании таксы; та, тоже красновато-лиловая, подметала ушами пыль на аллее, обнюхивала столбы. А Самсон Самсоныч читал журнал; рядом на скамье лежала еще стопка. Можно было различить название «Астрофизический вестник Академии наук». И на странице развернутого, над коим склонил лысину «виконт де Бугай», также Евдоким Афанасьич разобрал крупные литеры шапки «Наблюдения Фантома М31».

— Распротакую мать!.. — сказал он, от обиды забыв, что говорит в микрофон Ловушки. — Теперь он читает. Вникает и верит. Что ж ты, сволочь такая, тогда не верил. Потому что своему Ваньке, фамилия у него не иностранная…

И только заметив, что де Бугай стал замедленно озираться, поднялся со скамьи, он осознал ситуацию. Тогда Афанасьич подкрутил регуляторы мостовой схемы так, что лиловый отлив в раскраске де Бугая, его таксы и предметов исчез, вернулись нормальные цвета и размеры; зато теперь для того, оказавшегося в НПВ-луче, все окрест увеличилось, багрово потемнело.

— Да, это я, Самсон Самсоныч, — произнес Климов скорбным, максимально загробным голосом. — Да-да, с небеси, не откуда-нибудь, вы правильно подняли голову вверх. Здесь у нас несть ни болезни, ни печали, ни воздыхания, Самсоныч… Не выдержав гонений и обид, наложил на себя руки, и взят вот сюда как многострадальный мученик науки… А вот ты куда посмертно попадешь, паршивец, — сменил он тон, — это еще вопрос. Наверно, на самую горячую сковородку. И будешь ее лизать. Ведь в твоих руках все было: признать, заинтересоваться, подключиться… Нет, выжили, выгнали. Приоритет же свой выгнали, всемирную славу!.. Эй! Куда же вы, виконт!

Но виконт де Бугай, колыша животом, мчал по аллее. Такса устремилась за ним. Журналы остались на скамье.

Если бы Самсон Самсоныч уходил медленно и достойно, не произошло бы его вминание в НПВ-барьер, коий Климов не успел убрать (будем считать так). Посему он там в парке остался без штанов, куртки и очков в пластмассовой оправе. На голове его, и без того идеально лысой, впрочем, ничего не изменилось. О бесновавшейся, кидавшейся в визгливой истерике из стороны в сторону таксе и говорить нечего: она целиком лишилась шерсти.

День текущий 29.4167 сентября ИЛИ

30 сентября 10 ч, Овечье ущелье, К1

Наверно, сей эпизод подогрел Евдокима Афанасьича и на дальнейшее.

…Эти Ловушки называли кто «зенитными установками», даже «зенитками», поскольку двигательная основа их: повортная площадка с быстрым подъемом или опусканием ствола вращением рукояток на нужный угол, — такой и была (обеспечил военпред Волков); кто «максутиками» — по основной части. Постепенно укрепилось более грамотное название Ловушка-Монстр, сокращенно ЛОМ — и далее число: ЛОМ 1000, ЛОМ 20000; оно указывало, во сколько раз спрессовано в ней пространство и время. Известное нам К.

С такими в устройствами в НИИ не развернешься: в башне, даже в зоне мешал Шар, а около, на пустыре, было слишком заметно. Расчистили на низких скалах около Овечьего ущелья площадку (также НПВ-способом, плоскими лучами «фрезерных» Ловушек), расставили их по углам, обратив белыми стволами на четыре стороны света. Вначале ЛОМов было четыре.

Наклоненная на восток, в сторону краевого центра, белая 3-метровая труба называлась ЛОМ 1200.

…и Климов устремил через облако, плывшее со стороны города, ее НПВ— луч — сперва также, естественно, оболочку — на окраину Катагани. Увидел сперва поселок Ширму, за ним пустырь с высоковольтными мачтами, свой Институт, Шар, башню — «клизьму с наконечнником». Все в раскраске и по очертаниям искажено, но узнать можно. Будто летел на планере над иной планетой. Далее вышел в центр, к тому парку жеТактакишвили, но в культурную его часть, к набережной, админ-зданиям…

…и так добрался до университета на Большой Владимирской, затем до сада университетской — своей! — обсерватории.

И вот перед глазами Евдокима Афанасьевича — точнее, перед правым глазом, приникшим к видоискателю Ловушки, — его павильон. Пусть из-за спектрального смещения в НПВ-оболочке не серый, а сизый, и кирпичи ступенек не красные, а сине-зеленые, с радужной окантовкой… но все равно е г о павильон, в котором Евдоким Афанасьич провел лучшие ночи своей жизни. Особенно те, в кои наблюдал Дрейф Фантома М31, ныне Туманности Кассиопеи.

«И вот он там, мой прибор, я здесь. И они меня… Так какого черта!.. Это не будет кражей. Это МОЙ телескоп, МОЕЕ не бывает: на нем я открыл небывалое явление, такое никто и представить не мог. И не поверили. А мне его не хватает. Работать на „максутике“, который из приборов наблюдения Космоса так легко превратить в Ловушку… не то. Да еще ширпотреб, „школьные“. Мне, классному астрофизику, работать на „школьных“! А тот МОЙ — рефрактор, Ловушку из него не сделают. А?..»

На сей раз не было дрожи отвращения в спине.

Это был далеко не первый опыт НПВ-перемещения через облако, изломленным отражением от него пространственным лучом-языком с высоким К. Но важна была ювелирность. Одно дело наблюдать, созерцать, искать, выпростав в атмосферу незримый ствол подзорной НПВ-трубы (коя только и давала себя знать негромким, похожим на далекий гром, рокотанием при выпрастывании да искажением вида того, что за ней) — затем просто схватить НПВ-жалом и унести, не заботясь о цельности и сохранности изъятого (потом разберутся на площадке возле ущелья). И совсем иное НПВ-взять на дистанции в десятки километров точнейший астрономический прибор и в нем ничего не повредить; иначе не было смысла и брать. Климов провел в коттедже у ручья несколько часов за расчетами.

За эти часы после ясного утра, как часто бывает, небо покрылось белыми подушками облаков — высоких, кучевых, очень удобных благодаря хорошему отрицательному заряду своих днищ. Выбрав подходящее по направлениюо и дистанции облако, Дуся развернул к нему свой ЛОМ 1200, подрегулировал — снова заглянул в сад своей обсерватории. В нем было пусто. Павильоны освещало солнце.

Но отвлечемся. В детективах так положено.

…Здесь нелишне отметить, что главное, с чем возились и что тщательно отработали в Ловушках, это была автоматика мгновенного выброса НПВ-жала. И столь же мгновенного втягивания. Внешняя оболочка — для наблюдений — имела К2-3 и выпрастывалась почти бесшумно, с легким рокотанием. Но внутренний концентрат НПВ, распространяясь, давал эффект перекачки воздуха силы взрыва (их и слышали в ночь после Шаротряса как явления «последействия»). Единственным выходом было выбрасывать НПВ-язык со сверхзвуковой скоростью; и настолько сверх, чтоб воздух окрест шевельнуться не успел и не зазвучал. Так получалось идеально быстро и идеально тихо. «Будто молонья сверкнула…» — как выразился тот рассказчик. Молния сверкнула, а грома нет. И предметов нет.

Так лягушка завтракает. Сидит на кочке, высматривает выпученными глазками жучков и мошек вблизи. Высмотрела — мгновенный выброс длинного тонкого языка с липким кончиком: ам!.. Никто ничего не увидел, не понял — и меньше всех бедная комаха — и снова ничего нет; ни языка, ни мошки. Лягва снова сидит, пучит глазки.

Автор налегает на техническую сторону НПВ-дел, в частности Ловушек, не только по своему неравнодушию к инженерии, но и вот почему:

— далее будет довольно строго показано (в докладе Любарского о рентген-источниках, глава 21), что Неоднородное Пространство-Время реально существует в природе и во Вселенной. Наличествует, есть; это не фантастика. А коли так, то недалек день, когда его откроют, найдут — эта тема перейдет из фантастики в науку и технику. Начнется применение НПВ. Так почему не развить заранее эту сторону. Не подсказать кое-что будущим изобретателям — если не Систем ГиМ (для коих все-таки нужна своя Вселенная, а ее обещать нельзя), то уж наверняка Ловушек. Только пусть назовут их по-другому, удачнее; здесь действительно слишком уж в духе времени.

(А вообще, если совсем откровенно, автор уверен, что из всех высказанных им за полвека работы фантастических, научно-фантастических и научных идей эта, о Неоднородности Пространства-Времени, выражаемой через величины кванта действия, наиболее верна. Вселенский, можно сказать, верняк. НПВ есть — и вероятно, не только в космических далях, но и под носом. Добыть НПВ и овладеть им можно способами, близкими к описанным в этих романах. И могущество от овладения будет именно таково; наверняка больше, чем от электричества.

…И вот, в силу того, что науки, как мухи зеркало, засидели, засрали серяки, кои никого вперед себя не пропустят, костьми лягут, изволь на эту тему писать беллетристику. Где непременно надо ввертывать, как отрицательных поймают, а положительные поженятся. Да и то еще вопрос, возьмут ли сие при такой насыщенности наукой, без трах-бахов и холодящих кровь злодейств издатели. Ну, не возьмут, пущу в Интернет.

До думающих дойдет, а прочие — пусть живут на плоской Земле.)

Глядя в видоискатель и привычно манипулируя рукоятками, Климов настроил обволакивающий луч на наибольшую резкость; павильон на самом перекрестии, виден каждый кирпичик, заклепки на круглой крыше; а вокруг размыто. Это было главное в его расчете: чтоб ЛОМ выделил цель, как жабий глаз мошку.

Нажал кнопку, сработала автоматика…

…и ему даже жаль стало, что все произошло так сверхбыстро: павильон сверкнул бело-голубой искоркой и исчез. Вместе с кирпичным фундаментом, судя по оставшейся в саду яме. И хорошо, что мгновенно, иначе удар перекачки разнес бы в саду остальные павильоны, обрушил деревья и здание обсерватории.

Но все равно было досадно, что там никто ничего не увидел; и он сам здесь. (Тоже хотел посмаковать. И чего нас на это тянет?)

Теперь павильон был внутри Ловушки. Повороты рукояток — НПВ-луч с ним чуть выдвинулся, показал маленький светящийся цилиндрик, не более гильзы пистолетного патрона, внутри себя. Еще повороты рукояток: опустить его на металлический поддон, убрать медленно НПВ — и стоит, родимый, хоть и с перекосом из-за вырванного с землей фундамента.

Главное — здесь.

Дальнейшее: выбрать новую площадку среди скал, расчистить и ее Дробящими Ловушками-фрезами, сделать выемку под фундамент, установить, выровнять и т. д. — было делом техники. При участии «шараш-монтажек», кои все покрывали и все ускоряли, управились до вечера.

«День текущий 29.6818 сентября ИЛИ

30 сент 16 ч 22 мин

43-й день или 47-я Гал. микросекунда Дрейфа М31

30+83 сент 4 ч на Уровне К122

Я не знаю, как это происходит: ни движение галактики, ни сфокусированная сюда передача через миллионы лет и световых лет ее нынешнего образа… но то, что это четко связано с Шаром, со Вселенной в нем — а тем и с нами, неразличимыми для галактик микросуществами, как это ни дико звучит, — уверен…»

Чуть позже, в пределах К-часа: к нему в пецарий-любарий наведался Толюн; попасть наугад в «пустыне времени» в нужную точку 4-мерного континуума было непросто, но ему это удалось:

— Помните, летом мы с вами поднимались в МВ, вы излагали иерархию вселенских событий, — без обиняков начал тот, — в числах. У вас выходило, что событие «человек» соотносится со Вселенной-событием как как единица просто и единица с 93 нулями…

— Помню, Анатолий Андреич, как же.

— Так в свете движения, — Толюн мотнул головой ввысь, — этой М31 эти ваши умствования приобретают смысл вполне практический. Шар, его внешняя оболочка, соотносится со Вселенной нашей не так круто, на 4–5 порядков дробь крупнее. Но все равно, единица с 89 нулями в знаменателе тоже не густо. Особенно в сравнении с куда более богатым, чем наше, внутренним содержанием Шара. Знаете, какое выходит соотношение для Меняющейся Вселенной с ее внешней оболочкой в 100 тысяч квадратных метров?

— Какое же? Да вы присядьте.

Присесть в пецарии-любарии было некуда, разве что на застланную раскладушку; единственное кресло занимал директор.

Толюн огляделся:

— Да ничего… Как поверхность Земли с поверхностью нуклона.

— Ого!

— Да. То есть полная изоляция. Так было миллионы лет его блужданий — пока не оказался здесь и не попал в руки Саши Корнева, а затем Пеца и всех остальных. Изоляция была такая, что Вселенная никак и не знала, не могла знать, что в этой маленькой области пространства есть. И МВ в Шаре так само.

Васюк помолчал. Он был неразговорчив, длинная речь ему давалась нелегко. Варфоломей Дормидонтович ждал.

— С этой позиции стоит теперь оценивать этот информ-луч от М31, который Фантомом назвали. Он адресован сюда и только сюда… Вселенная — узнала.

— Вы тоже так полагаете? Значит, нас уже двое. А было трое…

— Значит, Вэ-Вэ тоже понимал?

— Да. Он первый.

Оба снова помолчали. Потом Васюк продолжил:

— Конечно. Куда же еще… Но охватывает всю Солнечную. Тоньше, локальнее никак. Не только участок пространства в сотни метров, но и планеты для… — Толюн снова мотнул головой вверх, — галактик-существ неразличимы. То есть изоляция и неведение. А от нашей работы, от башни внедреной, от подъемов в кабине ГиМ в МВ… и, главное, с последующими выходами в обычный мир, в Большую Вселенную — и с новой информацией потрясающей — изоляция нарушилась. Неведение превратилось в ведение. Большая Вселенная узнала об МВ — и приняла это очень всерьез. Приняла какое-то важное решение. Вот и… Знать бы: какое?

Он замолк.

«Замечательно, — думал Любарский, — иная трактовка того нашего разговора с Вэ-Вэ покойным, темы его. И моих умствований о Контакте».

— Так я пойду. — Васюк повернул к двери.

— Минутку, Анатолий Андреич: а как? Узнала-то. Тот повел плечами, подумал:

— Да через нас и узнала. Если один человек от другого что-то может узнать… в том числе и внечувственным восприятием, телепатически — почему это не может Вселенная! Не дурее же она нас.

Он ушел. Сказал свое и удалился. Чего рассусоливать.

А Варфоломей Дормидонтович почувствовал себя бодрее. Вскочил, разгуливал по комнате, потирая руки.

Надо ли говорить, что вечер и ночь с 30 сентября на 1 октября Евдоким Афанасьич провел здесь, возле родимого 20-дюймовика? Прежде всего тщательно отер всюду пыль; потом отнивелировал, проверил поворотные штурвалы и рукояти, все шкалы настройки — подготовил. Точно так он повозился и с механикой купола павильона: погонял в поворотах на 360 градусов, раздвигал щель. Все работало исправно, ничего его НПВ-перемещение-похищение не повредило.

Следует ли упоминать, что первая ночь (кстати, отменно ясная) была для него как брачная для молодожена? Что из всех объектов Космоса он выбрал именно дрейфующую галактику М31 — пусть ее другие называют Фантомом! — на краю созвездия Цефея?

И — такова была злосчастная (хотя за такое «злосчастье» многие отдали бы все свое серенькое благополучие) доля Дусика, не принимаемого этой жизнью всерьез, — он снова что-то открыл. Одни впоследствии называли это «затяжными мерцаниями Фантома», другие, посмышленее, Вхождением. Но так или иначе, увидел это первым снова Климов. Увидел он это

в день текущий 0.0507 октября ИЛИ

1 октября в 1 час 13 минут

(то есть, собственно, в ночь на 1 октября).

М31 уменьшалась, трепетно голубела, вытягивалась с одного края — по направлению Дрейфа — еще уменьшалась… и исчезала. Действительно будто во чтото входила. Точнее, втекала.

«Куда же это она? Насовсем, что ли? В иные измерения?.. — соображал Евдоким Афанасьич, глядя на черноту со звездами в окуляре; потом вышел из павильона, задрал голову, смотрел так; не нашел в небе Фантома М31. — Опять никто не поверит…»

Вернулся в павильон, посмотрел по шкалам и записал точные координаты точки небесной сферы, где такое произошло, сам факт и время. Сел ждать. То в телескоп посматривал, то, выходя, прямо в небо.

Так провел ночь, на востоке начало чуть светлеть небо.

И в день текущий 0.2375 октября ИЛИ

1 октября в 5 часов 42 минуты -

— засек!

…наиболее замечательно было, что заметил Климов появившуюся снова «Туманность не-Андромеды» помимо своего прибора — прямо, невооруженным глазом. Потому что она возникла, будто вынырнула из тьмы не в том месте, куда был нацелен рефрактор. Теперь она была вне границ созвездия Цефея. И ярче стала.

Климов направил телескоп в новое место, наблюдал: М31 была та да не та, малость деформированная и под иным углом своего знаменитого крена.

«Никто же опять не поверит. Не буду и соваться с сообщениями, ну их. Варику только покажу, обсудим. Но главное: что это?..»

Сейчас пойдет трудная глава. Этот роман, как успел, наверно, заметить читатель, вообще не из легких; но в этой будет особенно много неразвлекательного и не в подъем уму. Лучше сказать прямо, без сюжетных завитушек: наиболее важным в данной истории оказываются — хотя это и для автора неожиданность — не события всякие, а духовно-интеллектуальная эволюция В. Д. Любарского. Бармалеича — доцента-расстриги и нового директора НИИ НПВ. Именно эволюция, не просто прозрение. Прозрения истинного смысла вещей были у Корнева и Пеца, они их и сгубили. Этот их информацию усвоил, их опыт учел — и вынужден двигаться дальше.

А человек он не сильный, Варфоломей Дормидонтыч, можно сказать прямо: слабак. Но уж если понял, что к чему, то его с этого не сдвинешь, к прежнему заблуждению не попятишь.

Забегая вперед, опять таки в нарушение всех сюжетных заначек, скажу, к чему это приведет: впервые не только в реальной истории человечества, но и в фантастических ее вариантах этот человек попытается переиграть Вселенские процессы, в коих он и его коллеги, все сотрудники НИИ (как и мы, все человечество) участвует почти на бактериальном уровне. И поведет за собой других.

Именно потому, что понял что к чему.

Итак, вперед.

«Я унаследовал от предшественника нерешенную проблему: насколько нам надо взаимодействовать с внешним миром? Вэ-Вэ держался принципа: пока не разобрались сами, других лучше не смущать. Но вот разобрались настолько, что решаем и действуем на свой страх и риск. И крупно. В юриспруденции это именуют „в особо крупных размерах“.

Но речь теперь не о том, чтобы не смущать. (И уж тем более виниться… перед кем!)

Мы настолько продвинулись в понимании мира, что искать общий язык с официальным естествознанием это переходить с прямохождения на четвереньки.

А если круче, то на четвереньки теперь переходит все общество. Мы ныне Страна Дураков. Были авангард человечества, а теперь такие, крыть нечем. Великая страна с отменной обороноспособностью, с богатствами, с интеллектуальной мощью, отлаженной экономикой и жизнью — дала себя разгромить небывалым в мировой истории, позорнейшим способом: информационно — т. е. враньем, пропагандой. Брехней. И волей нескольких мерзавцев наверху.

Так дать себя облапошить демагогам, обокрасть, обессилить, унизить могут только они. Вышеупомянутые. Дураки с заглавной буквы.

Все страны нынешнего СНГ таковы. Поэтому и главенствуют в них жлобы.

Да, в этом обществе все еще есть академики, профессора, лауреаты, светила и корифеи — реликты гибнущей интеллектуальной среды, приватизируемых под склады НИИ и СКБ… Но и они (те, которые не разъехались) ныне академики, лауреаты, корифеи и прочие светила Страны Дураков. Велика ли честь!

Постой, а ведь, может, и хорошо, что так все получилось на грани веков? Ведь 21-й век по уровню могущества знаний — Могущества Знающих, — настолько же превзойдет 20-й, как тот 19-й. И именно в канун этого произошел, можно сказать, Исторический Эксгибиционизм великой страны с великой идеей, к коей потянулась было угнетенная половина человечества. Исторический Эксгибиционизм so genahnte „элиты“ этого общества: каждый думающий человек увидел, какие это серые сволочи — без собственных мыслей — за пределами темы „как удержаться, подняться и стяжать“. Нельзя таким отдавать новые знания, позволить распорядиться и ими, как они распорядились ядерной энергией и телевидением, массовой информацией… вообще всеми крупными отраслями науки и техники. Смертельно опасно. И коммерческой шпане, коя с ними рука об руку, тоже нельзя.

„Вот где у меня ваш Шар!..“ Такому „комсомольскому“ деятелю, ныне банкиру, богачу от членских взносов доверчивых ребят — сообщать жизненно важное Новое, да еще о Вселенной в Шаре — ха-ха!

Наверно, так уже и не будет. Спасибо за науку. Будут люди, группы людей с новым Вселенским знанием САМИ решать как и что. А если что им надо, то сами и возьмут. Как мы.

Так что не взаимодействовать нам надобно с сим обществом, а отстраняться. Делать свое».

«Мы-то мы, да собственно, кто — мы? Есть ли мы?

Отделил в файл свои размышления и выводы по поводу Дрейфа М31. А главный из них такой: активное взаимодействие галактики М31 с нашим местом. Не с нами, это смешно и невозможно, а именно с этим местом Большой Вселенной, где Шар с МВ внутри. И с окрестностью, где что-то происходит… с этим активно-разумным участком Вселеннной. Именно посему сосредоточен, нацелен сюда НПВ-луч от нее — и показывает он нынешнюю М31. Это здесь-сейчасное Вселенское взаимодействие, без задержки на миллионы лет. Нормальное.

И делается оно, скорее всего, тем же способом, как НПВ-вытягивание „пространственного языка“ в Ловушках Панкратова.

А сие значит, что изобретение-открытие Миши Панкратова по значению своему — Вселенское. Оно далеко превосходит свое нынешнее применение. А мы им крадем-с. НПВ-тырим.

Ну-с вот-с, сбросил файл на дискету, дал ее Панкратову — прочесть, подумать и сказать, до чего дозрел. Свои выводы.

— Здорово, Бармалеич! — сказал он мне через пару К-дней. — Ну и голова у вас… светлая не только снаружи. До такого додуматься!..

И… и все. Вернул дискетку и отправился в мастерские, совершенствовать новую модель ЛОМа. Двуступенчатую супер-Ловушку.

То есть применительно к себе и к своему детищу мои выводы не воспринял. Может быть, и не дочитал?..

А ведь М. А. Панкратов, если реально, не по должности, сейчас человек № 3 в Институте — по вкладу, по влиянию, по авторитету. Может, и более: это я номер три против него.

И — не дошло. И до Бурова вряд ли дойдет. (Их отношение к тому Монологу Корнева, предсмертному спору с Пецем: да, Александр Иваныч последние дни был не в себе, это замечалось, дурил. И все.)

Так что думай, Бармалеич, за всех, решай за всех. А прочие то ли есть, то ли мне кажутся. Раз с ними делается. С нами. Но что? Как?.. Ведь под видом одного другое.

Существуете ли вы, Михаил Аркадьевич Панкратов? Существует ли Буров — да и все другие, что около? Или так выглядит активно колышущаяся Среда?

Одиноко…»

Каждый гнет свою линию. Буров, помните, как только его Пец назначил главным (да и так несерьезно еще), сразу запустил в трансляцию «музыку сфер». И это укрепилось, прижилось: ее, напоминание о живой динамичной Вселеннной, включали ежечасно на несколько минут. Просто так — и немало чувств и мыслей пробуждалось в эти минуты у сотрудников НИИ.

Варфоломей Дормидонтович еще при Пеце гнул линию, что не нужно кланяться сложившейся в древне-римские времена системе счета времени с ее дурацкими «часами» и «минутами»; добился, чтобы на табло времен указывали — пусть и в параллель с обычны счетом — День Текущий с многозначной дробью после запятой, коя обеспечивала ту же точность, что и знание минут-секунд-соток. Но поскольку параллельно шел обычный счет, его новшество не очень-то праздновали.

Ныне его никто укоротить не мог — и 28 сентября новый директор (новая метла, коя чисто метет) издал нижеследующий приказ. Разгулялся.

…И это был последний раз, когда Варфоломей Дормидонтович использовал старую запись времени; требуя от других, не щадил он и себя.

Приказ — скорее, собственно, это был Вызов (его Любарский и не подумал вынести на Координационный совет, обсудить сперва там: понимал, что освищут) — произвел сенсацию. Даже двойную. Во-первых, от Бармалеича такой прыти не ждали.

— Мы его выдвинули, чтоб царствовал, но не правил, — высказалась Малюта, — чтоб каждый делал, что ему интересно, а он глядите-ка!..

«Шашлык по-карски, время по-любарски, — пустил в оборот хохму Мендельзон. — Была турбуленция по-любарски, а теперь взялся и за время!..»

Шокировал и тон приказа — непреложный, однозначно повелительный — главное, совершенно несвойственный Варфоломею Дормидонтовичу; он и разговаривал, и и докладывал на семинарах в мягкой интеллигентной манере — может быть, даже излишне мягкой. Большое впечатление произвел на Любарского Дрейф М31 в Небе галактик (да еще узнанный с таким позорным опозданием), раз он так изменил тон и поворотил — вернее, попытался повернуть — всех НИИвцев лицом ко Вселенной. К актуальной Вселенной, живущей здесь и сейчас — всюду.

Поэтому и, когда его начали клевать на Координационном совете, заявил прямо:

— Мы не земляне более, хотите вы того или нет. Мы НПВ-миряне, жители Неоднородного Мира, более общего случая в материи — и нечего нам на внешнюю ЧАСТНОСТЬ-ПЛАНЕТУ… да-с! — оглядываться.

Будем откровенны: мир не знал более нелепого приказа.

«…приказываю постоянно иметь в виду». — Так мог написать только приезжий человек, северянин, который не ведал насколько популярен у южан-катаганцев сей оборот и его варианты, какой он лихой имеет смысл. «Я вас (его, их, ее и тд.) имею (имел) в виду!» А уж после произносимого с непередаваемым изыском «Я вас много раз имел в виду!» и ответа «А я так вас еще больше!» — вообще дальнейшие слова излишни, начинался взаимный мордобой. Так что этой фразой Бармалеич лишь обогатил местный фольклор: теперь будут говорить и «я вас постоянно имею в виду!» «А я еще постоянней!..» И в морду.

А ссылка на иномирян! Ну, где вы найдете в административном приказе ссылку на таковых — с их болтающимися сепульками?!

Или вот там последним пунктом ни к селу, ни к городу помянута Среда — ее тоже приказано иметь в виду. Постоянно и много раз. Ведь другая же тема, в огороде бузина, а в Киеве дядька! Так не только в бюрократических бумагах, в которых всегда должен чувствоваться лязг суставов административного механизма, — в вольной прозе художественной не делают. Но помянул — а уж кстати, не кстати, уклюже, неуклюже… Все прочее может быть некстати, а это да. Потому что сие первично и так есть.

Чтоб думали. Думать тоже первично. Первичней, между прочим, чем питаться.

Да, это был вызов.

А что поделать! Он был убежден, что прав, что дальше видит и больше знает, что об этом нужно сказать — поймут, не поймут… Словом, похоже, что Бармалеич шел на этот приказ, как в средние века еретики за правду шли на костер.

Это была еще одна реакция его на узнанное с позорным запозданием о Дрейфе.

…И помешал зонтиком в головах.

Людмила Сергеевна была уязвлена более других; расчеты К-времен это была ее парафия, форма их тоже. Она немало гордилась тем, что нашла столь удачную запись — с «+» дополнительными днями. Поэтому примчала к Любарскому на 122-й уровень:

— Варфоломей Дормидонтович, как все это понимать! Как мне теперь перестроить Табло!..

— Очень хорошо, Люся, что вы застали меня именно здесь, — тот поднялся ей навстречу. — Здесь вы сможете получить ответы на многие вопросы.

И усадил ее к компьютеру, запустил дискеты Пеца.

— Варфоломей Дормидонтович мудрый и мужественный человек, достойный преемник Валерьяна Вениаминовича, — объявила она после чтения их в координаторе. — Переделывать все без разговоров!

Вникнув с принципиальных позиций в приказ 12, другие математики и кибернетики, ее «мальчики», не могли не признать, что Любарский на 100 процентов прав: в нынешнее время ходовая система счета дат, хоть она и вошла во все отрасли знаний и дел, безнадежно отдавала пещерой. А еще больше в расчете интервалов: попробуй повычитай — отдельно про секундам, отдельно по минутам, по часам, по дням, по месяцам… — и не запутайся, сведи все вместе; тут и из компьютера дым пойдет. А по Любарскому — элементарно.

Но не все восприняли так. Многие топорщились: да что это, да как!.. И месяцев стало жалко, и дней недели. «Понедельник день тяжелый», «После дождичка в четверг», «Семь пятниц на неделе», ономнясь, анадысь… все такое родное!

— Нет, ну… я не все понял, но поддерживаю, — солидно сказал на очередном Координационном совете главинж Буров. — А то распустились, черти. Часы вам подавай, минуты, секунды… До нашей эры, после нашей эры…

— Вместо нашей эры… — поддал кто-то.

— Вот именно. Ничего. Правильно, Бармалеич, так нам и надо. Мы в самом деле не вполне на Земле. Уже, между прочим, год… то есть целый оборот вокруг Солнца.

А когда остались одни, спросил:

— Варфоломей Дормидонтович, объясните, ради бога: зачем вы это сделали? Ведь трудно до нелепости с дробями этими. И мне трудно. И координаторщикам работы прибавится. Ну на кой черт!..

— Потому и трудно, что жизнь наша сама по себе нелепа… до несуществования, Витя.

— Ого!

— Да, так. Поэтому и Корнев свихнулся. И вас достанет, хоть вы и толстокожи, как носорог. И главное, понимать обязаны: что делаем, что с намим делается — под видом одного другое. В том и дело, что эти числа… или в виде дробей, или неких минимальных порций, квантов времени… да просто квантов h в толковании Пеца — понимаете, ОНИ СУЩЕСТВУЮТ БОЛЕЕ РЕАЛЬНО, ЧЕМ МЫ ВСЕ.

— Даже?!

— Да. Они — поток. Поток Времени. Мы же лишь мелкая рябь в его течении.

— А… эта ваша гипотеза турбуленции!

— Ах, если бы это была только гипотеза. Помните, был рассказ такой Лема «Существуете ли вы, мистер Джонс?» А существуете ли вы, главный инженер Виктор Федорович Буров, ежели не понимаете все до конца? До самых глубин. Существует ли вообще наш Институт?..

Буров ничего не сказал, удалился возмущенный. Это он-то не существует, это он-то толстокож, как носорог! Сам-то он знал, что не такой: впечатлительный, тонкий, влюбчивый… Поделился впечатлением с Панкратовым.

Миша вспомнил тот подсунутый ему Бармалеичем файл, сказал:

— Знаешь, наш Бармалеич, наверно, маленько не в себе. Чокнутый. Но может, нам такого лидера и надо?

При всей своей даровитости Михаил Аркадьевич не мог принять идею, что движение Фантома М31 во Вселенной — то же самое, что и перемещения краденых грузов по лучу в его Ловушках. Ну, никак.

Если смотреть прямо, приказ сей был неисполним в полной мере. Способом, каким выносят выговоры, повышают-понижают, тому подобное — отменить времяисчисление! Ха!.. Заменить весь извечный набор (он в миллиардах часов по всей Земле — от наручных до башенных — в металл воплощен, в шестеренки; куранты так бьют, колокола бамкают, пушки палят…) какими-то десятичными дробями. До седьмого знака после запятой. Ну, знаете…

Так в итоге и получилось. Но Варфоломей Дормидонтович, что называется, дрался до последнего. Он чувствовал то самое, что почуял незадолго до смерти, во власти откровения своего, Александр Иванович Корнев при взгляде на Табло времен: Время важнее различимого бытия. Эти числа от Мира Первичного. Они сами Среда.

Так что приказ выглядел странным просто потому, что заблуждения нашей жизни — в частности, со счетом времени, на много порядков более странны, нелепы и противоестественны.

«Ситуация после приказа 12 напоминает рассказ Марка Твена „Как я редактировал сельскохозяйственную газету“. Там при появлении героя-редактора кто-нибудь восклицал:

— Это он!.. — и люди разбегались, некоторые вскарабкивались на дерево или на забор. У нас не восклицают и не вскарабкиваются, некуда — но странные взгляды на себя я ловлю постоянно. Жаль, м-ра Клеменса нет в живых, это же тема для его рассказа „Как я руководил научно-исследовательским институтом“.

„Шашлык по-карски. время по-любарски“. Вот именно.

Для их, чертей, пользы стараешься — а они…

Я чую, что это крайне важно. Есть Вселенский часовой механизм. Множество вихрей-шестеренок — и все зацепляются, чтобы вращаться. Все миры такие шестерни. Но чтоб зацепиться, надо нашей „шестеренке“ иметь соответствующий шаг. Не Вселенной же ради нашего мирка менять свои числа, не Ей к нам подлаживаться.

А зацепиться, синхронизоваться это значит получить свою долю энергии от ВсеВремени, от завода Вселенской пружины, вращающей галактики и атомы.

Но кому я, скажите на милость, все это объясню! Сам еле пырхаю».

Но кое-что все же пошло. Начали пересчитывать, перенастраивать свои ЧЛВ и программы-графики (тон задала та же Людмила Сергеевна и координатор), уславливаться о встречах на К-уровнях, о взаимодействиях по этим числам… привыкать. И убедились, что так действительно проще и точнее. Вечная проблема: попасть в нужное К-место в обусловленное К-время — с точностью хотя бы до часа! — исчезла; она была, потому что ленились вычислять К-интервалы, добирались на авось… и маялись часами на диванчиках в коридорах башни. А теперь неловко было не решить эту задачку для младшеклассников по формулам из приказа 12. Ай да Бармалеич!.. «Наш-то директор-то — ого-го!..»

У Любарского возрос авторитет.

…Даже пошла мода среди молодых работников Института — и вне его, в Катагани или еще где-нибудь уславливаться о встречах, пусть и о любовных, в новом своем счете времени; в 295.7658 у парка Пушкина и так далее.

«День текущий 0.4647 октября ИЛИ

1 октября 11 ч 12 мин 25 сек в Катагани

29+11 октября 15 ч на уровне 24

364-й день Шара

…и 44-й день (ИЛИ 48-я Галактическая микросекунда)

Дрейфа галактики М31 в Большой Вселенной

„Шашлык по-карски, время по-любарски“.

Времен много — Время одно. Время-хозяин. Главное Вселенское существо — само h-Бытие-Возникновение (по теории Пеца), коим просто распирает всю Вселенную. Поэтому и разлетаются галактики.

Кажется, понял, что имел в виду умирающий Валерьян Вениаминович: ЧТО я знаю. Тот наш разговор за чайком вчерним в начале августа. Тогда я непринужденно — и более чтобы поумствовать — обосновал, что Шар с Меняющейся Вселенной внутри оказался у Земли, затем и на Земле не просто так. И что любые наши действия в нем в конечном счете расширяют Контакт МВ/ БВ — малой, да удалой мини-Вселеннной с застывшей окрест Большой. Физически они равноправны. Да, пожалуй, что в Шаре-то, сменяющая Циклы миропроявлений каждые 5 сотых секунды, позначительней.

Но дело не в них, а в нас. Мы расширяем Контакт?..

Он расширяется посредством нас.

Поговорили, попили чаек — и разошлись. Вэ-Вэ потом еще пришел ко мне в комнату, рассказал о Теории. И все.

…Потому что еще не было ни Монолога Корнева, ни его смерти. Убийства первичным Знанием, раскрытой тайной: что мы на Земле всеми своими потребностями, возникшими из них техникой и прикладными науками — просто разрушаем планету. Как термиты деревянный дом. Даже не мы, а Время Разрушения, работающее через нас.

А мы теперь так расширяем Контакт. Все тем же манером, по Корневу, утоляя свои потребности и замыслы все новыми открывающимися НПВ-возможностями. Например, Ловушками — при всей сомнительности их некоторых акций. Уже расширили зону Контакта на Овечье ущелье — и думаю, это не все.

Но все-таки это более почтенное дело, чем потребительски крушить родную планету. И более интересное.

…Да, и здесь будет (и есть) под видом одного другое, под видом „мы делаем“ с нами делающееся. Но все же, все же, все же… так да не так. Нет, поспешили Александр Иванович и Валерьян Вениаминович — и с выводами, и с летальной драматизацией их.

А мы еще поживем-с. Потому что уже кое-что поняли-с.

Отсюда следует простой и ясный принцип моего руководства Институтом: я должен поощрять самые крупные замыслы и дела. Не мельчить. Чем крупнее, тем Вселенскее.

Мы ли делаем, с нами ли делается… но ведь помогаем Вселенным вступить в невиданный доселе Контакт. Вселенным! Фирмам, кои веников не вяжут».

Осознание Любарским того, что что бы они не творили, в конечном счете, они расширяют Контакт Меняющейся и Большой Вселенных — или, более четко, делая свое, Делают Контакт, произошло в два этапа: в августовское чаепитие с Пецем и вот сейчас, после приказа-вызова 12, терзаний и передряг. Но главное, оно произошло. Это важное Событие.

Так это назвали, обозначили файлы в компьютере. Так их прогоняли потом, через неделю, от конца к началу и от начала к концу, просматривали: как все возникало.

День текущий 5.7774 октября

6 окт 18 ч 39 мин 26 сек Земли

6+1 окт 13 ч Уровня К2, в зоне

До Сотворения Аскании-2 два К-века, восемь обычных дней. 310 К-лет до ее Оживления. 18 лет до пуска cолнцепровода — завтра днем.

…Еще и названия-то Аскания-2 не знали, в умах маячила К-Атлантида. И было в намеченном месте над зоной ВнешКольцо имени командира грузопотока Бугаева. Решетчатое ажурное начинание, сваренное из уголков и двутавровых балок и выпятившееся на уровне К5 от внешнего слоя башни в сторону пустыря. Для грузопотока вверх. Шаротряс его сильно порушил. Ловушки эту идею вообще упразднили, сооружение хотели снести — ан пригодилось. Под ним и опуская с него выстелили 1.5 гектара зоны листовым титаном: несостоявшиеся обшивки несостоявшихся ракет — НПВ-спасли от продажи за бесценок в Китай. Несколько вагонов — на них вывел полковник Волков — упрятали в Ловушку-схрон. Больше с целью разорить ловчил, дорвавшихся до стратегических материалов. А для новой идеи получился антикоррозионный и жаростойкий поддон-экран.

Полтора гектара — размер стадиона в райцентре.

Для барж, взятых с реки, с западной и восточной сторон «стадиона» поставили Ловушки-гаражи с К310 — размером меньше находившихся поблизости контейнеров для сжигания мусора. Они затем превратились в НПВ-причалы. Потом и в НПВ-шлюзы. По углам ВнешКольца — кое было сперва, как сказано, лишь решетчатым квадратом на опорных мачтах, — укрепили главные Ловушки 8640, плоскозевные; в них возможная концентрация пространства-времени была намного выше этого числа — чтобы нужные объемы рассчитанного Шуриком Иерихонским К-пространства вместились с гарантией.

Это были все те же «максутики», только верхние части их белых труб были сплюснуты на овал, на плоский зев («улыбка монстра», по замечанию Бурова).

Металлические баржи с реки, от ближних грузовых дебаркадеров, НПВ-взяли — в нарушение, увы, того блатно-евангельской заповеди: не укради, где обитаешь… Но очень не терпелось проверить идею. «А не получится, так сразу вернем». Летом эти баржи перевозили когда щебенку и песок, когда арбузы и помидоры, а сейчас все равно попусту ржавели, болтались на речной волне.

Да и негде было больше взять. Из-за них еще будут потом неприятности.

Это все накануне, 5 октября.

В 19 часов 9 минут напрудили в «титановое корыто» (так назвали полигон-стадион) теми плоскозевными ЛОМами пространство К200; это немного, почти как на крыше. Но на «стадионе» стало темно и обширно. И с гулом перекачки со всех сторон сюда ринулся воздух. Пробу пришлось немедля прервать, вернуть в Ловушки избыток пространства, восстановить нормальное зонное К2.

Так поняли первую ошибку: К8640-пространствво должно быть сразу со СВОИМ воздухом. Его надо набрать. Вобрать. Пусть хоть для тоненького слоя метров на 50-100, прикрытого сверху «НПВ-капустными листьями» (совместная идея Мендельзона и Панкратова, о ней еще речь будет).

ЛОМы повернули жерлами ввысь. И над пустырем потянулись невидимые среди бела дня в разреженные высокие слои атмосферы (там не столь звучала перекачка) игольчатые НПВ-жала. Воздух пока еще никто не приватизировал — брали у природы, у планеты.

В 19 ч 29 мин Земли

6+4 окт 20 ч Уровня К6,

на будущем Капитанском Мостике

сразу над ВнешКольцом —

главными закоперщиками (Буров, Иерихонский, Панкратов, Климов) было сделано существенное уточнение:

— Не надо трусливых проб с К200 и прочим. Работаем сразу ТОЛЬКО с пространством К8640. Мельчить нет ни времени, ни смысла.

— А это значит, что и воздуха набираем в Ловушки для ТАКОГО объема здесь. Под завязку. Как над материком.

Мини-полилог типа «Они».

(И снова всплыла проблема НПВ-транспорта. Как перемещаться? Над ними НПВ-поростор, под ними пустой НПВ-океан! Но сразу и решилась. Баржи-то, блин, металлические. Между ними и корытом-полигоном двойной НПВ-выталкивающий барьер. Это проверили в Лаборатории моделирования по идее Миши, давнего, еще с Шаротряса, энтузиаста такого транспорта.

Должны, блин, скользить.)

В этом «блин» был оттенок лихой авантюры. Как с первыми Ловушками.

Заполнили сей геометрически пустяковый объем К8640-пространством из Ловушек-монстров с засосанным впрок воздухом. (Физически это было громаднейшее событие: над экранными листами напрудили Ловушками не мало, не много — миллион квадратных километров… непонятно самим чего. Но со стометровой толщей воздуха, с атмосферой, а в ней можно дышать и вообще обитать. Физически, повторю, громадное дело, но поскольку при К8640, то внутренние полгода уложились во внешние полчаса, километры в метры, не о чем толковать, можно в скобках, привыкайте).

В первый рейс на кое-как, на живую нитку оборудованной электродами и полевой системой барже во тьму, светя прожекторами, пошли Панкратов и Буров.

Сначала осторожно, на привязи — двухкилометровым канатом к причальной тумбе у НПВ-схрона. Понимали, что рискуют отчаянно: если унесет вглубь, вдаль, во тьму, то пока найдут и вернут, от них, как от Викентьева козла, останутся скелеты и вонь; да и последняя успеет выветриться.

Бегали по железной палубе, громыхая ботинками, от кормы к носу, поворачивали так и этак пластины электродов, подавали и меняли напряжения — выясняли, куда их несет и как. Выяснили. Если на кормовые подать больше поля, баржа идет вперед, если его больше на носовых, пятится; если вровень — остановится. Для поворотов понадобились такие же пластины между днищем и бортами. Рули.

Накрутили канат на лебедку, причалили. Вышли в белый свет, в зону — в сумерки, собственно. Вечерело. Но заканчивать на этом не хотелось. Для экономии времени взяли харчи и ушли снова через НПВ-шлюз (бывший К-схрон) на баржу. Там попитались, отдохнули, полежали, пытаясь увидеть сквозь тьму и дымку вверху решетки ВнешКольца. Не увидели.

Любопытно было, что баржа слегка покачивалась — вне воды, в воздухе, на НПВ-барьере будто на воде, на медленной пологой волне.

— Блуждающие токи в почве, — предположил Виктор Федорыч.

— Атмосферное электричество, — покачал головой Панкратов. — Мы засосали столько воздуха, что и оно непременно есть.

— Этак нам еще и компас понадобится для путешествия… по своему хоздвору.

— И не только.

Они не были особенно близки между собой, Виктор Федорыч и Михаил Аркадьевич. Даже в совместной работе над Ловушками преобладало соперничество: один придумает одно, другой расстарается — и переплюнет. Деятельность по НПВ-перемещениям-перераспределениям тоже как-то не очень объединяла; наверно, из-за блатного привкуса. Невелика радость творческим интеллигентным людям, сблизиться в таком. (В подобных акциях — на том же путепроводном мосту на Катагани-товарной, да и в иных местах — они, даже зная, что никто заведомо не услышит, переходили почему-то на шопот.)

Сейчас было иначе. Не НПВ-урки, не сообщники — путешественники в новый — создаваемый! — мир. И риск другой, и интерес другой. НПВ-флибустьеры и авантюристы, колумбы и магелланы. Буров даже запел песню:

Миша песни не знал, с удовольствием слушал. Басок Виктора Федорыча звучал приятно, звучал в местах первозданных, где еще никто не пел.

(Вот он какой, Буров-то: пылкий романтик. А Бармалеич о нем: толстоко-о-ож. Как носоро-о-ог! Обидно.)

В первый глубокий рейс, отвязавшись от причала ринулись без компаса:

— в день текущий 5.8417 октября

ИЛИ

6 октября в 20 ч 12 мин Земли

в 368-й день Шара

6+4 октября 5 ч на уровне К5

С этого уровня, с ВнешКольца за ними следили Климов и Мендельзон. Но разница темпов была такая, что они едва не прозевали весь момент путешествия; увидели внизу лишь ярко-голубую риску без подробностей.

Спутниковые объективы полковника Волкова риску-баржу увеличили в продолговатое расплывчатое пятнышко.

Все наблюдение при К5 длилось секунды. Записать на видео ничего не успели.

…Баржа, что мелькнула там риской, мчала Бурова и Панкратова два часа вглубь тьмы, затем полтора обратно. Бесшумно — и слишком быстро. Скорость ощутили по сильному встречному ветру.

— Как в самолете. — сказал главный инженер.

— Придется делать обтекатели, — добавил Панкратов.

— Поворачиваем!

Это говорили, укрывшись от холодного шквального ветра в будке баржевого матроса, ныне пультовой. Всматривались во тьму слезящимися глазами; ясно было, что ничего не увидят, но все равно. Покрутили рукоятки потенциометров — развернули. Теперь впереди чутошной красной точкой светил прожектор с НПВ-причала, его стотысячесвечевый бело-голубой луч. Четыре часа, кои они провели в этот заход на НПВ-барже «Бригантине» (назвали так — и на реку ее, конечно, не вернут), внешне были ничто, секунды.

…Как сразу все стало по-другому в Институте, когда взялись и втянулись в сей проект. В нем были крутые задачи, требовашие блистательных решений, во все можно было вложить интересную, квалифицированную и мастерскую, радостную, как любовь, работу. Душу, собственно. Во всем было познание мира через нее и через мысль. В этом был и неслышный шум Вселенной; даже сразу двух. Прежние применения Ловушек против того казались просто болотными, навозными.

(Но и от них воротить-то нос не стоило: сначала ведь обеспечились под завязку, досыта. Накрали. На навозе все хорошо растет — если его в меру.)

Во всем есть шум Вселенной; не всегда и не всем он слышен, еще реже — понят.

Начиная с утра 7 октября, им нужно было мотаться теперь по К-полигону резво: то, что снаружи занимало полтора гектара, 120 на 125 метров, внутри распространялось на 970 километров с севера на юг и 1040 их с запада на восток. Размеры и дистанции как раз утонувшей некогда Атлантиды.

Но от нее отделяло много дней и еще больше проблем.

Пульт управления стадионом-полигоном сам был размером со стадион: то же ВнешКольцо; да уровнем выше у стены башни собрали Капитанский Мостик — с экранами, компьютерами, системами управления и связи… с тем, с чем можно связаться. С К-полигоном связь оказалась невозможной, в этом убедились: слишком чудовищна разница в темпе времен.

ВнешКольцо — сегмент на 120 градусов, на высоте седьмого этажа в северной стороне башни, — еще доработали, и выглядело оно внушительно.

Металлическая внешняя дуга-рельс его на опорных мачтах нависала над оградой зоны. Внутренняя такая же дуга влита в бетон башни. Между дугами радиусы-штанги с отсеками наблюдения. Это сложные устройства. Там и изоляторы, и спускаемые кабины К8640, и синхронизаторы Бурова.

Отсеки с высокой точностью движутся от внешней дуги к внутренней. Сами же радиусы, Восточный и Западный, по дуге столь же точно гуляют дуге влево и вправо. На внешней дуге ВнешКольца пространство имело К4, на внутренней К5. Из-за этого вся система кажется ниспадающей — хотя на самом деле плоска, строго горизонтальна.

Такого «пульта» не имели никакие устройства в мире, даже космодромы. Геометрически он был соразмерен с будущей «Атлантидой», К-Материком. Внизу километры, по штангам ВнешКольца это сантиметры — точно по вертикали.

Но в сей день решили самую важную задачу. Библейскую: да будет свет! И стал свет над полигоном. Его дали солнца из МВ.

Для них западнее ВнешКольца по крутому боку осевой башни монтировали, ввинчивали, выстраивали держатели — и шли по ним с самого верха, от крыши и далее, электроды: овалы и лепестки — МВ-солнцепровод Бурова.

Многие дни и ночи работы, К100-дни и К100-ночи — и вот от башенной «иглы» низверглись к ВнешКольцу, прошли сквозь него к полигону многометровые алюминевые круги на ввинченных в стену Башни штангах. По обе стороны их ниспадали гриллианды фарфоровых высоковольтных изоляторов. Шипел и озонировал воздух тлеющий разряд. Между электродами набирало грозовую мощь электрическое поле в миллионы вольт.

Внутри же кругов был МВ-Канал, спрессованное микроквантовое пространство; оно связывало глубины Шара с полигоном. Внешне метры, в середке сотни километров.

…Хоть Буров всегда Буров (как говорится, человеку дано), но его устройство все-таки не было солнцепроводом; название оказалось неудачным, как и Ловушки. Оно не проводило солнца из Меняющейся Вселенной, лишь передавало их изображения (и свет, тепло). Собрали всего лишь систему пространственных линз с импульсной синхронизацией.

У Юрия Акимовича, который как архитектор участвовал в проектировании всего, вообще впечатление — по размаху делаемого, — было таково, будто сооружали и оборудовали некий стадион — для крупных, может быть, международных матчей. И с какой-то спецификой, чтоб наблюдать сверху, а не с трибун амфитеатром.

По внешним масштабам все и вписывалось в такой стадион. Даже не Шаргород его зарубленный, мельче. Ничего вселенского. И на живую нитку.

Соответственно и солнцепровод — ну, освещение, вроде прожекторных мачт. Только «прожекторами» были солнца из иной вселенной. Каждое не хуже нашего.

В этот день намотались: то на НПВ-барже в полигон — поглядеть на МВ-солнышко. То в зону и на ВнешКольцо. Потому что дать знать о ситуации внизу при К8640 — ни по радио, ни звуками, ни так как-то просемафорить — не удавалось: полная немота, размытость и неразличимость даже в полуметровые спутниковые объективы. А еще недавно на этом месте все было видно и слышно — хоть сверху вниз, хоть снизу вверх; с искажениями звуков, оттенков цвета — но все-таки общались.

Намотались и вымотались.

День текущий 6.5425 октября

ИЛИ

7 октября 13 часов 1 мин 10 сек Земли

7+1 окт 2 ч уровня зоны

18 К-лет от образования Полигона

(то есть неполные сутки, см. первую дату)

…и светит уже 5-е МВ-солнце!

Первые четыре были просто крупными звездами в выпятившемся над полигон — корытом МВ-небе; на секунды Земли, на часы для находившихся на «Бригантине» Панкратова и Толюна. Буров с помощниками орудовал наверху, отлаживал управление с КапМоста.

Пятое солнце выпятилось диском, светило и грело: сиренево-желтый свет его был странен.

…Только Любарский понимал, какой это страшный, чудовищный, кощунственный даже вызов существующему миропорядку: подбирать во Вселенной и

проецировать сюда солнце за солнцем для освещения и сугрева какого-то пустячка в зоне с консервными банками-баржами. Это ведь только мы так считаем: есть большая планета Земля; ну, и еще другие. На самом деле в этом месте Космоса есть ТОЛЬКО Солнце; в нем 99,9 % всего здешнего вещества. И не одно это — то, что все планеты, да и спутники их вращаются и по орбитам в довольно строгой плоскости, и вокруг себя в том же направлении, что и светило, означает, что реальная цельность здесь — созданный и заданный солнцем вихрь поперечником в десяток миллиардов километров. Его можно именовать Солнечно-планетным вихрем — хотя что в нем те кочки-планетки, освещаемые наравне с пустотой. И как все, что, как нам кажется, мы творим и вытворяем в «цивилизации», есть лишь местный природный процесс, так и движение планет — движение не их, а вращение Солнечного вихря.

Покуситься на такой вселенский миропорядок, выделяя в МВ воронки светил-вихрей — одну за другой каждые 10 земных секунд — это был Вызов. Это не могло быть исполнением задуманного проекта К-Атлантиды — под видом одного другое: расширение Контакта.

А растолковать сие, чтоб вразумить других, было некому: все или увлечены, или просто мелки. Прекратить, притормозить… но зачем? Принципом Варфоломея Дормидонтовича теперь было: да здравствуют крупные дела! Чем крупнее, тем лучше. Это было заведомо крупнее, нежели орудовать Ловушками с целью переплюнуть Гейтсов и Соросов, или даже захватить владычество на этой мотающейся во тьме крупице вещества.

5-минутный интервал посещений полигона оказался приемлем. И то главное время в нем уходило на отчаливание и потом причаливание НПВ-баржи. Сам выход в К8640-пространствво внешне отнимал секунды, от силы десяток их.

Для путешественников же на барже многие часы, а то и сутки. Потом наверх. В гостиницу «Подкрышие». Отсыпаться. Было это

в день текущий 6.5461 октября ИЛИ

7 окт 13 ч 6 мин, еще через 5 минут…

— А там, между прочим, прошел месяц! — уточнил Иерихонский.

Теперь участвовали все кто мог: Солнца же запускаем! Первые двадцать были тусклы и малы. Почти не грели. Но осветили К8640-дали. С середины «корыта» краев не видать. И вверху ВнешКольца тоже. Стометровая атмосфера тонка, «небо» темное, как в космосе; и как там, роились звезды около МВ-солнц.

Светит над полигоном 36-е МВ-солнце.

Спектрального класса F, голубовато-белое.

Освещать ему пока нечего.

…внедрялись в полигон теперь и на НПВ-глиссерах (моторках без мотора; притарабанили свои с причалов, у кого были, приспособили электроды и схемы. Сделали обтекатели — как и для барж.).

Работа и морока — особенно мотаться вверх-вниз. Но и романтика. Бороздили НПВ-море без воды (но с пространственными волнами, кои колыхали). Над головами всякий раз сверкали новые солнца и звезды, созвездия… Внедряясь в К-полигон на глиссере, оказывались не на Земле, в Мире Иных Солнц — создаваемом ими.

И в иной Вселенной? В какой? В промежуточной, Контактовой?..

Так провели немало К-суток — почти вне времени; наблюдали, прикидывали: что дальше?

День текущий 6.5566 октября ИЛИ

7 окт 13 ч 21 мин Земли

7+3 окт 7 ч Уровня К6, Капитанского Мостика

18 К-лет от образова Полигона

Светит 65-е МВ-солнце

Считать их начали сразу — датчик, встроенный в автоматику солнцепровода. Любарский настоял, чтоб фиксировали спектральный класс и температуру.

…Он смотрел на лица сотрудников: скажи им сейчас, что «с ними делается», — рассмеются в лицо. Они делают, они! От всей души. Работают во Вселенной. Даже у стареющей Люси Малюты глаза блестели, щеки румянились, как от хорошей любви.

Считать МВ-солнца это было новшество — и для ее Табло времен тоже. Это возвышало. Считать умеем — уже умные.

(Интересна, действительно, эволюция этих табло и экранов: сначала на

них были только времена К-уровней башни, они все добавлялись с ростом ее; ну, затем еще дни с дробью по-любарски.

После открытия Меняющейся Вселенной прибавились Шторм-циклы миропроявлений в ней. Потом присоединили дни (и галактические микросекунды, примерно равные суткам) начавшегося Дрейфа М31. Теперь пошли МВ-солнца, их будет навалом.

Что-то на них появится дальше?..)

От 7-го десятка наладились, наконец, стабильные светила, крупные и яркие.

Странны были и звездные МВ-небеса над полигоном — каждую ночь новые. Они, с одной стороны, были прекрасны — куда роскошнее привычного неба над Землей! — а с другой, таковы, что трудно было принять их всерьез. Созвездия менялись на глазах, все звезды перемещались со скоростями спутников в земном небе.

Так происходило от того, что импульсной синхронизацией солнцепровод передавал сюда не просто свет солнц и звезд из Меняющейся Вселенной, а, образно говоря, сжатый репортаж о многомиллиардолетней жизни этих шаров в ней, в окраинной галактике. Вместе с их собственными движениями и изменениями вида за их долгую жизнь.

Но вот линии через диски сперва не поняли. Некоторые солнца пересекали дуги; всегда по краю — снизу, сверху, сбоку. Чаще одна, иногда две.

Климов догадался первый:

— Растакую маму, это же планеты там! Вычерчивают свои орбиты.

Да, это было они. Синхронизовать их обороты вокруг своего светила уже невозможно, да и не нужно — вот и «вычерчивали», оказываясь всякий раз на новом месте, учебниковые, предсказанные Кеплером эллипсы.

Это тоже был Вызов. Так в темном небе над полигон-корытом себя блистательно, в полный разворот демонстрировала Вечность.

День текущий 6.5949 октября ИЛИ

7 окт 14 ч 16 мин Земли

7 + 1 окт 4 ч Уровня зоны

Минул первый К-год работы Солнцепровода

Светит 455-е МВ-солнце

На 5-й сотне солнц все стало привычно, нормально. Система работает. Ну, и ладно. Что дальше?

Мендельзон (дважды посетив К-полигон, на «Бригантине» и на НПВ-глиссере, выкурив там сигару под бело-фиолетовым 412-м солнцем с яркими звездами в окрестной тьме — по возвращении): Как это у классика-то сказано: «Жомини да Жомини, а о водке ни пол-слова!»

Буров (настороженно): Вы это к чему?

Мендельзон: Так ведь и у нас здесь почти так: солнца да звезды, звезды и солнца… а землицы-то там нет! Нету. Нетути! А ведь по ней, грешной, все ходим, на ней все обитает. Ее-то бы и освещать, и согревать. А пока что наличествует жестяная… титановая, простите — туфта. Металлическое корыто с баржами.

Буров (не слишком уверенно): Добудем и землицу. Должны.

Так, будто трава сквозь асфальт, пробивалась основная проблема. Тоже библейская, из той же главы первой.

7 окт 16 ч 21 мин Земли

7 + 83 окт 2 ч Уровня К122, «пецария»

3 К-года (три земных часа) солнцепровода;

21 год от образова Полигона;

…не прошли еще сутки от того,

как застелили сей гектар с гаком,

«стадион», металлическими листами.

Но в башне проведены многие К-дни, на полигоне прожиты недели и месяцы. Соразмерное Вечности время своего не упустит.

Вскоре на НПВ-баржах, перемещаясь внутри К-полигона на сотни километров, исследователи и наладчики начали загорать под солнцами из Меняющейся Вселенной. Светили все они странно, непривычно, да еще в компании со звездами — но загорать под ними было можно. Вполне.

Это тоже был эксперимент.

Итак, «верхняя», солнечная проблема была решена. Самое хлопотное исполняла поисковая автоматика Малюты и Бурова: всегда находила системой ГиМ-2 подходящую окраинную галактику, жизнь которой растягивалась на десяток земных секунд. Одна галактика обеспечивала одно МВ-солнце. Углубленные же в ядро Шара жили доли секунды.

(Было и осложнение: некоторые «вечные светила» менялись за день, на глазах: одни тускнели, другие накалялись, третьи меняли цвет — будто медленно мерцали. Некоторые угасали, иные вспыхивали.

Так получалось, когда фотоэлементы солнцепровода ненароком выбирали переменную звезду-светило. Пришлось подключить Любарского и Климовва; они ввели в персептрон-автомат дополнительные признаки для отбора. И с 5-й тысячи пошли только стабильные, ровно и устойчиво светящие солнца.)

Впрочем, меняли свой свет-спектр и они.

…И над землей нашей светящее и греющее нас Солнце меняется от утра к вечеру: утром восходит желтое и большое, днем в высях малое и белое, на закате алое и снова большое… но это проделки атмосферы и оптический обман. Солнце наше какое было в неолите, таково и сейчас. Солнца же Бурова из МВ меняли вид свой над полигоном, потому что изменялись в течении своей Вселенской жизни, от младости к старости. И в следующий К-день так светило другое, новое.

Солнца были на раз. «Вечные» звезды на раз. Полигон-корыто, баржи, ящики НПВ-шлюзов, телескопы-Ловушки — и, главное, сами люди, работники Института — были вечнее светил.

Так протек день Пуска Солнц. Один-единственный день 7 октября.

Отсчет их — с единственным перерывом на 8 часов в Новогоднюю ночь (на 2880 солнц) — сохранится до конца. Даже когда на полигоне исчезнет еще не созданный Д-Материк.

А весь проект, если считать от идеи и первых расчетов, сделался за последние дни сентября и первую неделю октября; помножьте на среднее К24 для нескольких тысяч увлеченных и хорошо обеспеченных работников высоких квалификаций — и вы представите себе их труд.

Проблема — и какая! — была блестяще решена. И тем внушала надежду на решение остальных.

…Пусть там светит уже и 1206-е МВ-солнце — а Любарский сошел с ржавой НПВ-«Бригантины» с обтекателями, поднялся в «пецарий» отвлечься и размышлять. О Контакте, его расширении. Все возвращалось на круги своя, на проблемы своя.

Казусы с Меняющимися Солнцами породили Дискуссию о сверхновых; ее затеял Мендельзон. Но об этом позже.

Расчет Иерихонского, к которому он — в противоположность своим предыдущим изысканиям — не спешил привлечь внимание, был прост. Школярский расчетик, компьютера не надо.

Для К-Материка нужно вещество — камни таких же примерно размеров и толщин, как плиты нынешних земных материков, гранито-базальтовые; со средним удельным весом 3. Площадь миллион кв. километров да толща должна быть худо-бедно хотя бы с километр; это и объем с тем же числом, миллион кубических километров. В пересчете на массу 3*10^¹⁵ тонн. Три миллиарда миллионов тон. Чтоб вы мне все так были здоровеньки!

Это с одной стороны. С другой — вокруг нас не так и мало вещества; и как раз такого, каменистого, гранито-базальтового. Наша планета содержит 6*10^²¹ тонн его. Три миллиарда миллионов тонн это десятимиллионные доли ее массы, пустяк.

Но где взять, как?..

С третьей стороны, есть неподалеку Луна. Для нее это количество — стотысячная доля, тоже мелочь. Но опять же: как взять?

Правда, Ловушки нового поколения могут дотянуться. Неловко, правда, там брать на виду у всех — но по нынешним хапежным временам можно.

«Да ну, буду я голову сушить!.. — сказал себе Шурик. — Мое дело считать, а не изобретать».

Он потому и решил не делиться ни с кем этими расчетами-сомнениями, что они были столь просты. Каждый мог сам прикинуть — без компьютера. Не дураки.

Подобные расчеты проделал и Варфоломей Дормидонтович; и именно не включая компьютера, даже без бумажки, в уме. Тем более что нужные числа он знал напамять.

И тоже решил пока ничего никому не говорить. А то еще руки опустятся. Может, действительно, взыграет к нужному времени у кого-то спасительная «мысля».

Прикинул — и тоже в уме — сии комбинации чисел и Климов, астрофизик не хуже Любарского. И он — молчком. Решил не поднимать тревогу, может, до чего-то еще дозреет сам. Или кто другой. Время пока терпело.

День текущий 6.9664 октября

ИЛИ

7 окт 23 ч 11 мин Земли

369-й день Шара

N = N0 + 635846017 Шторм-циклов МВ

50-й день (54-я Гал. мксек) Дрейфа М31

…И вот снова они вдвоем, Бармалеич и Климов, Варфоломей Дормидонтович и Евдоким Афанасьич, Дуся и Варик, сокурсники (это молодит) и соратники — в Овечьем ущельи, почти как тогда в саду обсерватории КГУ. Тот же павильон с 20-дюймовым телескопом, но на фоне скал теперь. Есть и бутылочка, закусь.

Сейчас все-таки не август, а октябрь, ночью прохладно; оба в фуфайках и беретах. И напиток в бутылке покрепче, за 40 градусов — для сугреву.

И телескоп сей в окружении ЛОМов-ДС, двухступенчатых, «многомиллионников»; чрез них черт знает куда можно дотянуться и черт-те что там сделать. Максутовские белые жерла их направлены в разные стороны.

Однако пространственных линз над Овечьим ущельем, о чем подумывает Любарский, пока нет; этот проект столкнулся с трудностями.

У них большая программа на эту ночь, ради которой и остались в Овечьем Филиале. Прежде всего, конечно, наблюдать Дрейф М31. Там есть что; более всего ее, движущейся галактики, Вхождение. Сперва деформации и мерцания — вплоть до временных исчезновений; появляется она потом всякий раз на ином месте. Это открытие, сделанное Климовым, но не объвленное им, уже подтверждено другими наблюдателями. То есть просто сдeлано заново.

Но главное, что это — есть.

Любарский такого еще не видел; а если вообще увидеть в сто раз лучше, чем слышать, то для астронома — в тысячи.

…И вообще им понятен и даже как-то родствен луч сей незримый, информирующий и показывающий, что делается в М31 сейчас. Он ведь вытянут и направлен сюда примерно тем же манером, как они вытягивают НПВ— оболочки и НПВ-жала Ловушк. Если малые существа так исхитрились и могут, почему это не суметь Разумному Вселеннскому существу М31 — соразмерно своим галактическим масштабам!

Неслышный шум Вселенной — не в ушах, в умах.

День текущий в ночь 7.0221 октября ИЛИ

8 окт 0 ч 31 мин Земли

Сейчас, заполночь, под обильными звездами и двумя М31, они обсуждают все ту же тему. Перемывают косточки коллегам из однородного мира. По одной уже выпили.

— Видишь, Дусик, это подборка со 2-го Всемирного Конгресса тумандроведов.

— Туман… чего?

— Тумандроведение. Ведение Туманности Андромеды и о ее Фантоме, новая наука.

— Распротакую мать!.. Второй конгресс. Когда успели? А нас и не позвали. Ну-ну, продолжай.

— Ну-с, во-первых, там все наблюдаемое трактуют именно как происшедшее два миллиона лет назад…

— А что, это успокаивает: мол, все произошло, все уже позади… Извини, Варик, не перебиваю более. Твое здоровье! Просвещай.

— Но главное, они даже эту сфокусированную сюда направленность вида М31 ухитряются объяснять с позиций Вселеннной Стихии. Пусть более сложной и мощной, чем мы представляли, но все равно неразумной стихии; чтоб цыц и ни каких. Вот слушай… это из доклада лидера отечественных наших тумандроведов профессора К. К. Семипятницкого, прочитанного в Гааге неделю назад.

Варфоломей Дормидонтович увлечен и растолковывает все не столько Климову, сколько самому себе; читает и смакует:

«…Да, установлено, что ЭТОТ голографический образ Фантомов М31 находится в луче, сфокусированном на Солнечную систему, а за пределами ее нет и его. Но насколько далеко за пределами? У нас ведь не имеется — и увы, не предвидится — сведений с соседних даже звездо-планетных систем: сфокусировано ли ТАКОЕ на них или нет? Полагать, что только нам (иных разумных существ в Солнечной ведь нет) ЭТО адресовано, — самообольщение. Антропоцентризм антропоцентризмом, но всему надо знать меру: что мы — и что галактика. Тем более такая!

А при альтернативном взгляде вырисовывается величественная ЕСТЕСТВЕННАЯ картина некоего Вселеннского Голографического Ежа: каждая его „иголка“ с Фантомами направлена не в пустоту, не в божий свет как в копеечку, а именно на определенную звезду, или даже именно на звездо-планетную систему — как на некую Особенность в Галактическом пространстве. И главное, на ЕСТЕСТВЕННУЮ опять-таки особенность.

Тогда ЕСТЕСТВЕН и интервал в два миллиона лет. К нам ЭТО протянулось через 2 миллиона световых лет в пространстве и столько же просто лет во времени, к иным мирам на миллион лет раньше или позже; во Вселеннских масштабах это пустяк. Представив дело так, представим и поймем Вселеннского Голографического Ежа…»

— Поймем — или поймаем? Голыми руками.

— Поймем-с!

— …и даже взаимопроникновение двух их, — вдруг дополнил Климов. Любарский вопросительно глянул на него. — Того оттуда иголками сюда, а нашего отсюда туда, — пояснил тот. — Чем наша тетя Галя хуже! Так и обнимаются… ежами. Жуть. Просто и естественно. По мне такая естественность Вселенского Голографического Ежа ничуть не большая, чем фразы запорожцев в их знаменитом письме турецкому султану: «Який же ти в биса лыцарь, коли ти голою сракою йижака не вб'еш!».. И у тех «голо-», и у профессора Семипятницкого «голо…»

Варфоломей Дормидонтович вежливо посмеялся, потом все-таки сказал:

— Варик, а тебе пока хватит.

— Как скажешь, начальник, — тот отставил бутылку, которую взял было наизготовку. — Могу и не пить… «Андромеда, вся дрожа, так и села на ежа». — Помолчал и заявил: — Но хоть ты ставь меня на место, хоть не ставь, а сегодня все равно я здесь главный человек. Я тебе Вхождение показывать буду.

— Ну-ну… давай.

День текущий 7.0935 октября ИЛИ

8 окт 2 ч 14 мин Земли

К третьему часу ночи, W-образное созвездие Кассиопеи поднялось в макушку неба. Около него отчетливо, не напрягаясь можно было рассмотреть Фантом М31. Он светил не в пример ярче своего, что ли, первоисточника в созвездии Андромеды. И выглядел крупнее, с Луну.

— Вот! — уверенно сказал Климов. — Начинает, распротакую мать! Поголубела. Пошли в павильон.

…Они немало повидали в Меняющейся Вселенной, поднимаясь туда в кабине ГиМ, или теперь приближая МВ к ней: как вихревые пятнышки галактик развертываются в необозримо громадные звездные круговерти, в небеса, как на глазах происходит эволюция галактик, звезд и планет. Но такого они там не видели:

— вихрь М31 поголубел и уменшился…

— вытянулся в светящуюся сигару, в веретено…

— По направлению движения вытягивается-то, а! — отметил Климов. — По траектории своей.

— Ну, в точности как в НПВ входит. И с изрядным К, не менее сотни… — приговаривал Любарсккий.

Далее они видели нечто совсем редкостное, что со времени открытия Туманности Андромеды наблюдали в ней не только не ежечасно, но и не каждый день — раз в 2–3 недели: вспышки сверхновых. За час они насчитали их четыре! Ускоренно электросварочным огоньком взбухали там, в теле М31, точки — и сникали так же повышенно быстро. Это в Фантоме… собственно, в галактике М31 — взрывались звезды.

Затем «веретено» вытянувшейся М31 еще поголубело, утоньшилось — и нет его.

— Ничего, появится, — уверенно сказал Климов. — Я первый раз-то испугался, думал насовсем.

— Да, сейчас она двигалась-жила ускоренно…

— Слушай, а ведь это галактические эффекты ОО-РР.

— Как в Ловушках, что ли? Ну, ты уж совсем… — Любарский шокирован. — Кого на таком уровне можно Обрить-Остричь-Разуть-Раздеть!

— В смысле переносном найдется кого и что. Для махины М31 звезды все равно как волосинки в шевелюре Вити Бурова. А ведь деформируется пространство со звездами, со звездо-планетными вихрями. Вот и… — настаивает Климов. — Нельзя сваливать так участившиеся сверхновые только на К-пространство. Как ни верти, н о это М31 вошла в вселенскую Ловушку!

— Ловушки… — недовольно скривился Варфоломей Дормидонтович. — Мы много теряем и еще будем интеллектуально претерпевать из-за этого неудачного названия. Чуть ли не «мышеловки». Кому это в голову пришло, кто пустил в оборот?

— То ли Мишке, то ли Але, то ли мне, уж не помню, — беспечно отозвался Климов. — Поначалу так и было: можно гуся ухватить, или собаку. Или мотоцикл… А теперь вон как оборачивается: Ловушки для галактик.

— Не Ловушки, другое слово надо… уже по одному тому, что неясно: кто кого во что втягивает. И как? Но несомненно, что области Неоднородного пространства и времени с высокими К. И по ним М31 движется…

— Теперь она появится ближе к Цефею, — сказал Климов.

Они много распознали и поняли. Не понимали одно: зачем? Что несло сюда звездную сверх-тучу М31, какие устремления?

Все увиденное в телескоп и прямо в небе зафиксировали на пленку — и тоже нетрадиционно для исследования вечных звезд в вечном небе: видеокамерой. В динамичном режиме. Варфоломей Дормидонтович и Евдоким Афанасьич были более готовы вести репортаж о Дрейфе М31, нежели все астрономы мира.

Под разговор и манипуляции с аппаратурой еще по разику приняли; ночь была холодная, пробирало.

День текущий 7.1366 октября ИЛИ

8 окт 3 ч 16 мин Земли

День текущий 7.4611 октября

8 окт 12 ч 4 мин Земли

В этот день с утра были облака над Овечьим Филиалом, над предгорьем, И начали брать в горах утесы под Острова. Работали все четыре ЛОМа на площадке; все их повернули на юг. Выискивали в горах места повыше, за три тысячи метров, и поглуше, где заведомо никого нет.

Под Острова. Так наперед назвали опорные пункты на полигон-корыте: пару в центре и 4–5 по краям. На них требовалось установить различные датчики, приборы наблюдения, чтоб знать, какая здесь температура К-днями и К-ночами, какова влажность, далеко ли видно вверх, в стороны — и что именно. И причалы для НПВ-барж и глиссеров, места выхода и отдыха. Словом, обживать.

С первым утесом, взятым у Тебердинского хребта — размером метров в сорок, с 16-этажный дом, — выяснилась приятная сторона: и взять НПВ-лучом можно легко, отделить от скалы, срезать, как кусок масла ножом (поскольку камень, непроводник), и поставить на полигоне можно легко и сразу прочно. Нижняя часть утеса, оседая на крутой НПВ-барьер над титановым поддоном, сама дробилась, выравнивалась, подравнивалась… и он будто здесь всегда и стоял. Осталось подровнять НПВ-фрезами верх, склоны — это не было проблемой.

Первый камень поставили на востоке полигона; внешне — у Восточного входного овала и НПВ-шлюза, в 14 метрах от него по прикидке с ВнешКольца, в 20 метрах от опорной мачты высоковольтной линии, что подходила с пустыря. По внутреннему же счету он был в ста километрах от того шлюза.

Так и назвали: Первый Камень.

Более хлопотно оказалось с доставкой. Внутреннюю камеру ЛОМа, вторую ступень — полуметровый металлический цилиндр с «многоэтажным» вложением — извлекали из Ловушки, вертолетом доставляли в НИИ, поднимали на ВнешКольцо; там строго в нужном месте опускали жерлом вниз в пространствво К8640 полигона — и высвобождали Ловушку, сбрасывая поля и сей камень.

Пока не вошли во вкус, брала оторопь, что утесом в десятки метров манипулируют так, будто его внутри, в цилиндре, и нет, несут его, как бочонок; а потом он виден с Кольца на К-полигоне крупицей, светящейся во тьме. Точкой. Звездочкой.

— Созвездия вверху, созвездия внизу… — задумчиво молвил Толюн, глядя вниз сквозь штанги Кольца.

— Будут! — уточняюще поднял палец Буров. — Будут созвездия внизу, когда наберем достаточно «островов». Созвездия-архипелаги. Так что полетели в Овечье.

В целом занятие оказалось канительным. Дождаться подходящего облака, чрез него направить НПВ-поисковый луч в горы, найти подходящий утес… это все при К1, в «нулевом времени»! — взять, доставить на Ми-4 (час лета!) — и еще возиться на нижних уровнях башни, при К2-5. Труд был, как на всех уровнях, но время расходовали самое дорогое.

В сей день установили только три «островка»: еще один с западной стороны, один в центре полигона. Три светящихся крупицы среди океана тьмы при взгляде с ВнешКольца.

— Слушайте, этак мы состаримся и ничего не успеем! — обеспокоился Буров.

— Хорошо еще, хоть там их оборудовать можно практически сразу, вне времени, — заметил Панкратов.

— Вне времени, но не вне жизни нашей, — буркнул Васюк-Басистов. — Тоже надо бы беречь.

Он знал, о чем говорил; хлебнул К-трудов еще при Корневе.

Оборудовали.

Центральный назвали «Вэ-Вэ», западный «Александр Корнев». На Вэ-Вэ поставили телескоп (все тот же «максутик» из спасенных). В него — да и просто так — наблюдали МВ-солнце с «обручами». А вот решетку ВнешКольца не рассмотрели — из-за спектрального сдвига ее холодную тьму.

Но наряду с тем, что что-то делалось медленно и плохо, немало было и того, что делалось быстро и хорошо: в руки давалось. В НИИ НПВ много людей много всего делают; это уж точно.

И в сей же день измерениями на «островах» за многие К-дни и К-месяцы разобрались с тепловым режимом на полигоне. Выяснили, что запас тепла, забранный вместе с воздухом Земли, уже исчерпался, рассеялся. Теперь все зависело о МВ-солнц: светят — жарко, не светят — лютый, почти космический холод. Слабо светят — тоже не позагораешь.

На «островах» еще оставался запас тепла от самих камней.

Ясно стало, что на окраинных камнях всегда будет прохладней, чем в центре, где МВ-солнца возникали почти в зените.

Так наметились очертания климата будущей К-Атлантиды.

Под это дело Иерихонский предложил Материковый К-календарь, спроектированный им на компьютере (уж это-то всегда легко ему в руки. давалось). Во-первых, обосновал он, раз там появились опорные пункты с приборами, нужен и свой счет времени. Реального. Кто когда где чего что: работал, жил-был, сколько часов и дней. По свойствам и специфике будущего Материка.

Специфика была та же, от его первой идеи: час это год, пять минут — К-месяц, десять секунд — сутки; только теперь все было красиво конкретизовано:

— все К-годы имеют по 360 дней; високосных не надо;

— все месяцы тоже ровно по 30 дней;

— согласование с Земным временем: К-год заканчивается с последним пиканьем ежечасных сигналов точного времени на Земле, в частности, в Катагани; этим там завершается К-декабрь (только не 31-е, а 30-е его число);

— как только обрывается последнее удлиненное «пииии…», пошел новый К-год. 1-е января.

День текущий 7.8421 октября

8 окт 20 ч 1 мин Земли

8+121 окт Уровня К144

(где это обсуждали в сауне)

А на полигоне 5-е К-января неизвестного года

— …а лучше бы не января, а пеценя, — продолжал он свой доклад в сауне на уровне К144, на средней полке — розовый, голый, с налипшими на спине листьями от веника — при большом внимании таких же собравшихся: Бурова, Климова, Панкратова, Толюна, бригадира связистов Терещенко. Любарский отсутствовал. — Раз уж мы камешки эти по-своему называем, по историческим, так сказать, именам НИИ, надо бы и здесь. Пока что у меня три названия: вместо января пецень, вместо февраля сашень, вместо марта шарень… — он выразительно указал вверх. — А далее пусть пока будет обычно: К-апрель, май и так далее.

— Пока кто-нибудь еще героически копыта не откинет, — добавил Миша.

— В самом деле, — произнес, помахивая веничком, багроволицый Буров, — что нам тот Юлий Цезарь, Октавиан Август, двуликий Янус! Найдем свои имена.

Собственно, эти реплики означали принятие идеи. Чего ж ее, действительно, отвергать: все правильно рассчитано.

— А годы как будем считать?

— От образования полигон-корыта, как еще! У нас зафиксирован день и час.

— Нет, лучше от пуска солнцепровода. Как в Библии: да будет свет!

Поспорили. Не сошлись. Решили давать и так, и так, через дробь.

— Итак, сейчас у нас 8 октября 20 часов 14 минут 5 секунд Земли… — провозгласил Иерихонский, глядя на экранчик своих ЧЛВ (он уже ввел там эту строку!), — а на полигоне и на островах 23 сашеня 49/31 К-года!

— Это введем и в Табло времен на ВнешКольце, — скрепил Буров.

— Бармалеич не утвердит, — сказал Миша, помахивая около спины веником. — Он же сторонник дробных «дней текущих». И Малюта взвоет.

— Шашлык по-карски, время по-любарски, — добавил кто-то. — А теперь вот еще и по-иерихонски.

— Осилим, ничего, — пообещал Виктор Федорович. — Убедим.

…От частого упоминания встреч, диалогов и даже важных решений, принятых в сауне или в тренировочном зале на 144 уровне может возникнуть впечатление, что Верхние НИИвцы постоянно там околачивались; только и делали, что хлестались вениками или качали мышцы. Какое! Между такими посещениями проходили многие дни, а то и К-недели, наполненные делами, работой. Просто здесь были общие, хорошо согласованные во времени, точки встречи.

Далее в некоторое время просто парились, хлестались вениками, окатывались и поддавали молча; наслаждались теплом, привыкали к уточненной К-реальности.

Терещенко — он с подручными обслуживал автоматику солнцепровода наверху — вдруг встал на средней полке в полный рост — широкий, плечистый, черноволосый:

— Так… Виктор же Федорович! Раз пишло таке дило: мисяцы, кварталы, сезоны — тобто зима й лито, весна й осинь… так треба ж и це организовать!

Все обратились к нему.

— Це дуже просто… це ж синусоида. Мы зараз МВ-солнца приближаем-удаляем по такому закону… — связист показал дланью как: — туда, сюда, туда-сюда… А на нее треба накласты синусоиду с периодом в час — и все. Ничого бильш не треба. И буде зимой… ну, К-зимой — солнце пизднише приближатыся, раньше удаляться, а литом навпакы. Га?..

Это действительно была такая простая и очевидная мысль, что на лицах многих — прежде всего самого Бурова — выразилась досада, что не им она пришла в голову.

— Что ж, — помолчав, сказал главный. — Ты придумал, ты и сделаешь. Сам там знаешь где что: отрегулируй.

Для Терещенко это была наивысшая награда.

— Сьогодни й зробымо, — радостно сказал он.

Так — небрежно, походя — было решено нечто гораздо большее, чем К-календарь: сезоны и климат будущей К-Атлантиды. Календарь сам по себе всего лишь умствование.

Хорошо делать то, что в руки дается. А мы ли это делаем, с нами ли творится — какая разница.

…Людмила Сергеевна не очень противилась, заинтересовалась. (А тем более месяц «сашень»…). Утром следующего дня Табло времен на пультовом экране Капитанского мостика над ВнешКольцом выглядело так:

День текущий 8.3632 окт ИЛИ

9 октября 8 ч 43 мин Земли

371-й день Шара

636531617-й Шторм-цикл МВ от Таращанска

9+3 окт 7 ч Уровня К6

18 К-сентября 61/43 года на полигоне

А годы для какой-то местности, даже если самой местности почти не видно, искорки при взгляде с ВнешКольца, — это, конечно, солидно.

…Варфоломей Дормидонтович потом улыбался, крутил головой, вспоминая, как его, автора Приказа 12 о новой, точной и предельно правильной Вселенской хронометрии, в этом деле, в счете времен для полигона 8640, а тем и для будущего большого Материка) действительно «осилили». Положили на лопатки. Почти изнасиловали.

— Как для Земли-матушки естественные единицы сутки и год, — доказывал ему, щуря синие глаза, Миша Панкратов, — так для МВ-солнц естественн интервал в 10 отмененных вами секунд: жизнь окраинной галактики…

— И то на пределе, — включился предавший своего институтского товарища Климов. — Окраинных-то в МВ маловато.

— Да в них еще успей автоматически найти, выбрать и приблизить, — поддавал Буров.

— И извольте далее считать сами, — продолжал Миша. — Десять секунд — это К-сутки с разовым солнцем. Год же естествен не только как оборот по орбите, но и как набор сезонов, цикл, вошедший во все: зима-весна-лето-осень. На Земле он 365 суток, здесь округлим до 360… по десять секунд. Вот жив и отмененный вами час Земли как естественная единица: час это К-год. Так или нет?

— И предельная к тому же, — включился предавший своего институтского товарища Климов. — Окраинных галактик-то мало.

— Да еще найди, выдели, приблизь, — добавил Буров. — Все в секунды…

— Так или нет, Бармалеич? — наседал Миша. — Нет, вы скажите!

— Ну. так…

— А где год, там и времена года, сезоны — по четверти часа, а где сезоны, там и месяцы, — подал голос Иерихонский. — По пять земных минут… если, конечно, не мудрить, а брать те же двенадцать.

— А почему же их не брать! — Снова вступал главный инженер. — Почему это наш Вэ-Дэ-Любарский умный, а Петр Ильич Чайковский, который написал замечательную сюиту «Времена года» из двенадцати пьес по месяцам, — нет!?

— А поэты! — Воздевал руки изменник Дусик. — «Это май-чародей, это май-баловник веет свежим своим опахалом…» «Октябрь уж наступил…» «В тот год осенняя погода стояла долго на дворе. Зимы ждала, ждала природа. Снег выпал только в январе…» — как там дальше, Варик?

— «…на третье в ночь». — Закончил Любарский. — Демагоги вы. И нахалы.

— Ну, раз уж мы такие, — сказал Панкратов, — то… раз признали, что в полигоне естествен час Земли, то и в НИИ от него открещиваться рано!..

Так они своим нахрапом-сопротивлением «спасли» часы, заодно и минуты, на всех табло башни.

День текущий 8.468056 окт

9 окт 12 ч 14 мин Земли

9+ 3 окт 1 ч Уровня К6

22 шареня/марта 65/47 года на полигоне

Светит 17004-е МВ-солнце.

…Хотя под этим номером в этот К-день на полигоне и светило не солнце, а шаровое скопление из миллионов звезд. Такие выскакивали один раз в несколько К-лет. Но это совпало с визитом, наблюдали впервые.

Заметили, устанавливая очередной — четвертый — опорный пункт. Доставили из рассветных туманных гор 50-метровую красно-серую скалу. Установили в северной части полигона; внешне — вблизи проволочной изгороди и пустыря, под той частью ВнешКольца, где было К4. Внутренне — в 300 километрах на север от «острова Вэ-Вэ», центрального валуна для наблюдений. Внешне — неподалеку от лаза в проволочной ограде для идущих на работу в Институт с Ширмы.

— Что вам надо: светит и греет! — отбился Буров от упреков. — Между прочим, общее название всех солнц — «светило». А по-старославянски и вовсе Ярило.

Да и верно, грело это шаровое скопление, размытый звездный ком тех же квази-солнечных размеров, одинаково с обычными МВ-светилами. И в других казусных, сюрпризных эпизодах МВ-освещения полигона для будущего Материка посредством его техники так было; объекты-образы МЫ извлекались всякие, но световой и тепловой режим не нарушался. Что вам, действительно, еще надо!

…Потом, месяц спустя, летя в вертолете, в своей жалкой попытке спасти мир, Любарский вспомнит, подумает: уже тогда стоило насторожиться, что МВ-мир в Шаре и в плане прикладном богаче наших куцых представлений. И что эта богатая реальность пролазит в каждую щель. Переигрывает их усилия. Именно ему, поставившему себе цель вникать в Первичное, следовало насторожиться.

А тогда он лишь умилился: деловой торопыга Буров удачно сделал наспех то, что он, строгий профессионал, наверняка бы отсек.

Это и видно из соответствующей записи в дневнике:

«Как хотите, но науку — а тем более технику — движут дилетанты. Вот если бы я был причастен к проекту солнцепровода, разве допустил бы такое „безобразие“, чтоб не солнца, а редчайшие объекты Вселенной, шаровые скопления, светили и грели!? Конечно, нет: раз солнца, так пусть только они и светят. Ввел бы дополнительные признаки: четкость и округлость диска, что-то еще — и привет шаровым скоплениям. А тем более светилам-галактикам.

Виктор же Федорович наш поступил не мудря, примерно так, как ЖЭКовцы, заботящиеся об отоплении домов. Главное, чтоб было тепло, чтоб люди не мерзли и не жаловались; для этого надо побольше топлива запасти. А будет ли это уголь-антрацит, или бурый, нефть или мазут — дело десятое. Важно, чтоб батареи в квартирах грели.

Так и он: настроил фотоэлементы, чтоб поскорее выхватили из окраинной очередной галактики то, что ярче других; чтоб оно светило и грело. А что оно там, как называется — дело десятое.

И спасибо ему. Я подобное шаровое скопление даже в подъемах в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную ни разу не наблюдал».

Все-таки МВ-небо над полигоном — это было главное. Оно привлекало внимание всех. Оно было НАСТОЯЩЕЕ их суетной возни.

Лишь немногие из тех, кто работал в средних уровнях башни, а тем более в зоне и в Овечьем Филиале, поднимались в кабине ГиМ в Меняющуюся Вселенную в Шаре. Большинству это было не по специальности и ни к чему. А теперь, обслуживая полигон, устанавливая там «острова» и оснащая их, перемещаясь — непонятно даже по чему, по упруго покачивающемуся воздуху, что ли — на НПВ-баржах, все они видели иную Вселенную. Меняющуюся. Днями — солнца в фиолетево-темнем овале в окружении звезд; ближе к сумеркам, к вечеру, К-ночами — эти звезды в невероятном изобилии (насыщенная ими, обычно центральная область «окраинной» галактики): перемещающиеся, меняющие цвет и яркость, живые. А К-утрами одна из них, самая яркая, приближалась, накалялась, росла — становлась солнцем. Работала светилом.

…И «нормальные» МВ-светила давали больше, чем от них ждали. Особенно с эллипсами «плането-орбит». (В таком наблюдении неясно было, что же более четкая реальность там: планета — или образованная ею в миллиардах оборотов около светила орбита; таким названием и примирили.) Не только темные дуги этих плането-орбит перечеркивали солнца-звезды, но и — утром, приближаясь, а иной раз и вечером, удаляясь, они показывали не то ореол, не то нимб: светящиеся эллипсы вокруг. Утренние огневые эллипсы Любарский и Климов понимали: это были размытые допланетные шлейфы, раскаленные, только отошедшие от протозвезды. А что означало превращение темной дуги орбитального эллипса планеты также в раскаленную, лучше было не задумываться.

Интересно выглядели МВ-солнца — двойные звезды. Массивная большая была размыта, ибо колебалась от шатаний около нее малой, голубой; та и вовсе размазывалась в сияющий обруч.

Дважды в МВ-небе роль солнца исполняла… соседняя МВ-галактика с ярким ядром, ближняя к окраинной; ее простоватая Буровская автоматика выделяла и приближала пространстввенными линзами. Более того, и она засчитывалась на табло времен в «рядовые» МВ-солнца с теми же порядковыми номерами.

Но разве в этом дело! Все работавшие на полигоне чувствовали себя и на Земле, и в иной Вселенной сразу. Это не могло быть просто работой — ради успеха, заработка, даже долга. Это просто была иная жизнь. Совсем иная.

Неслышный шум Вселенной проникал в души. И они становились Они.

В этот день из гор в Овечье ущелье, а из него вертолетом в НИИ доставили также всего два камня, сорокаметровых валуна. Хотели и третий, но возле той горы во-время заметили людей: не то туристы, не то геологи. Нельзя, атас! Шухер. Полундра.

И под вечер разыгрался скандал. Тот же простой сакраментальный расчетик проделал Мендельзон, да еще сопоставил с «темпом», с позволения сказать, наполнения К-полигона веществвом. Ни темпа не было, ни наполнения.

И уж он-то молчать не стал.

Собрали срочный КоордСовет в узком кругу в трен-зале на К144, у бассейна. И хоть обстановка была патрицианской, древне-римской: расположились вокруг бассейна, кто в простыне, как в тоге, кто в халате, кто в плавках — остроты ситуации это не убавило. Резкости суждений тоже.

Александр Григорьевич Иерихонский теперь также выдал на гора свои расчеты, наиболее полные; но слушали небрежно, знали. Для К-Атлантиды требовалось миллион, ну, самое малое полмиллиона кубических километров.

— Это если сравнять до уровня плато все горные хребты ЕврАзийского материка, и то будет мало, — популярно объяснил он.

— А и кто же нам позволит их сравнять?!..

Варфоломей Дормидонтович изложил ситуацию с веществом с позиций астрофизики. По ней выходило, что вещественные тела вообще редчайшая штука во Вселенной, средняя плотность его убийственно мала: 3*10^^-31 грамма в кубическом сантиметре…

— Это один атом на несколько кубометров мирового пространства. Да и атом-то, как правило, самый пустяковый, водородный или гелиевый. А те, что нам нужны, кои в камнях и рудах, — их не во всяком кубическом километре найдешь.

— А ближе, в Солнечной?

— Что же в Солнечной! Поднимите ночью голову вверх, увидите несколько планет — искорки в океане пространствва. Вот и все. В Солнце, между прочим, в сто раз больше веществва, чем во всех планетах.

— А еще поближе: Юпитер со спутниками, астероидный пояс, Марс?

— До этого «поближе» десятки и сотни миллионов километров.

— А Луна, наконец? До нее-то точно дотянемся.

— Забудьте и думать! — с несвойственной ему резкостью жестко сказал Любарский. — Забудьте и думать!

Климов вздохнул, добавил:

— Земля и Луна одна сатана. Это целое.

Оба хорошо помнили тот свой «опыт».

— А если вглубь Земли? Ловушки это могут. Сквозь всю мантию даже. Брать оттуда, откуда его больше никто все равно никогда не возьмет. Устроим сверхшахту в горах. За Овечьим…

— Так ведь миллион кубокилометров. Дебит нефтяных скважин от силы несколько таких кубов. Из шахт и рудников берут того меньше…

— Это нужно сотни Ловушечных шахт по всей планете. Нереально.

— И что мы в итоге возьмем? Вспомните о геотермальном градиенте: тридцать градусов на километр… Псевдо-ученые сейчас чирикают о потеплении от парникового эффекта, озонового слоя. Все проще. Мы, наша цивилизация — тараканы на раскаляющейся сковородке. В форме шара. Накаляет ее усиливающийся радиоактивный распад. От него и этот градиент. Так что возьмем мы из глубин планеты раскаленную радиоактивную лаву… и что мы с ней будем делать?

— Еще и вулканы ее оттуда забьют, извергнутся. Уничтожат все живое.

Так выявилась главность и неразрешимость проблемы вещества.

Все наличествовало:

— МВ-солнца, возможность отрегулировать их не только по «дням», но и по сезонам; обеспечить на будущей Атлантиде зиму и лето, времена года;

— ВнешКольцо с прецезионным слежением за всем, что под ним;

— Ловушки-монстры К8640 по углам полигона, обеспечивающие соответственное сжатие физического пространства-времени,

— и тысячекилометровые пространства с сумеречной дымкой вдали и солнцем в окружении звезд, всякий день новым…

— даже К-календарь с «пеценями», «сашенями» и «шаренями».

Все было — ничего не было. Внутри К-полигона это великолепие обслуживало две НПВ-баржи (ржавые, речные, тяп-ляп-приспособленные), несколько утесов с аппаратурой да титановый поддон, «полигон-корыто». И все.

Атлантида не вышла. Делали то, что в руки давалось, самообольщаясь во всю: мы-ста! То, что дозволено было.

Не пришла в головы к нужному времени нужная идея, как надеялись. Хуже того, вместо нее пришла иная. Хоть это и не вошло в поговорку, но и самая плохая мысля тоже приходит опосля. Та, что пришла сейчас, была не «мысля», а просто сволочь:

— если б заранее знали весь масштаб Проблемы вещества, знали, что столкнутся с такими сложностями-медленностями (при всей-то их К-технике), то не начинали бы это дело вообще; оно не имело смысла.

— Ваша доктрина опережающего К-мышления, Виктор Федорович… — медленно сказал Мендельзон; он сидел в плетеном кресле-качалке у самой воды, — или точнее, может быть, слепого К-действия, опережающего мышление, на проверку оказалась простым старорежимным русским авосем… — Откинулся в кресле и со вкусом добавил: — Лапотным.

Буров побагровел, но смолчал. Что он мог сказать?

Молчали и другие. Одно слово, один эпитет — а как емко обрисовалось все. Так оно и есть, при всей их технике и псевдо-знаниях.

…Бредут мужички с котомками и в лаптях. Неведомо куда. То ли дойдут, то ли нет. Авось там будет удача, добыча, заработок… а может, и нет. Смерды. До сих пор не выяснено, что от чего происходить: слово «смердеть» от «смерды» или наоборот.

Все есть — ничего нет. Растерянность, усталость.

Они были крепко ушиблены Проектом К-Атлантиды. Видели и чувствовали, как иная Вселенная дает свет и тепло на полигон; свет и тепло, источник Жизни. Только оживлять там было нечего: несколько «островов»-камней да куча металлолома.

День текущий 14.6129 ноября ИЛИ

15 ноября 14 ч 42 мин

407-й день Шара

N = N0+700899217

88-й день (95-я Гал. мксек) Дрейфа М31

15+6 ноября 3 ч уровня К10 (конференц-зал)

— …И снова уместно вспомнить изначальную идею покойного Валерьяна Вениаминовича, что Неоднородное Пространство-Время есть ОБЩИЙ случай Мира. Тогда мы без натуги согласимся с тем, что области такого пространства должны быть не только в Шаре, но и в обычной Вселенной. И даже как-то себя проявлять.

Так вот, они действительно есть, довольно обильны, мы давно видим их проявления — но не понимали. Хуже того: толковали, притягивая за уши черт знает что, — и делали вид, что понимаем.

Участки пространства с уменьшенными квантами h это… ни за что не догадаетесь, как говорил один Райкинский персонаж, — места, где обнаружены источники рентгеновского излучения. Я не без стыда сознаю, что сам мог понять это еще полгода назад, после первых наблюдений за звездами МВ, кои при больших К-сдвигах давали максимум излучения именно в рентгеновском диапазоне, а уж по мере сближения смещались в ультрафиолетовый и в оптический. Ведь проще пареной репы — а понадобилось такое немыслимое событие как Дрейф М31, чтобы сообразил!

Но по порядку. Источников рентгеновского излучения, «рентгеновских звезд» и «пульсаров», открыто в небесах за последние полвека многие сотни. Преимущественно в нашей Галактике, но есть и в ее спутниках: Большом и Малом Магеллановых Облаках — и (это заметьте особо!) в ядре Туманности Андромеды, коя ныне уже не в Андромеде.

Вы знаете, что рентгеновские лучи на Зенмле получают куда более сложным способом, чем оптические, кои дает и спичка, и лампочка, и костер, и что хотите. Поэтому и с толкованием рентгеновских звезд (Х-Солнц!) также вышло непросто. Тем более, что нормальное, по законам излучения: что это звезды с температурой в миллионы градусов, — явно не проходило. Для многих требовались СОТНИ миллионов градусов; и оптически в этом случае они должны пылать ярче сотни Сириусов — а этого нет.

Ну, и наплели кто во что горазд. Я это говорил студентам на лекциях — и вам скажу. Все эти нейтронные звезды, «черные дыры», гравитационные коллапсы в них межзвездного газа — высосаны из пальца. Если точнее, то не из пальца, а из писаний зловредного хохла-фантаста Владимира Савченко. В конце 50-х и в 60-х годах была весьма популярна его повесть « xmlns:l="http://www.w3.org/1999/xlink" l:id20200711184121_4Черные звезды»: в ней обыгрывалось фантастическое вещество «нейтрид» (у нас в СССР, он же «нейтриум» у янки). Сплошь из нейтронов, ядерной плотности, термоядерный изолятор — и даже от аннигилятной вспышки — и так далее. Ну, фантаст, что с него возьмешь! Впрочем, расписано было очень убедительно, наукообразно.

Разумеется, ученая братия, физики, астрофизики, не подали вида, что им подарена мощная «кормушечная» идея. Наука питает фантастику, а не наоборот. Тут же как раз вышло наоборот. Тем не менее отсюда пошло суеверие, что нейтроны могут собраться в плотное тело, даже в звезду с небывалыми свойствами. И со второй половины 60-х такие «звезды» стали обнаруживать в небе… ну, если точнее, истолковывать в таком духе непонятные наблюдения; особенно для этого подошли рентген-источники.

Между тем сие как было фантастикой, так и осталось; факт скопления нейтронов в тело — то есть в количествах огромных, еще больших, нежели атомов и молекул в любом предмете, — экспериментально не подтвержден. Физики знают совершенно противоположное: ядра атомов с большим количеством нейтронов, где-то за сотню-полторы, НЕУСТОЙЧИВЫ и распадаются. Или делятся. Какие уж из них звезды! Так что эту фантастику перенесли в честную науку астрофизику от беспомощности.

…И еще, само собой, от неприятия нового взгляда на квант h — как на событие — а особенно на то, что величины его во Вселеннной могут быть самые разные.

…Вот три общих особенности наблюдаемых рентген-источников. Ну, первая ясна из названия: вместо обычного света — Х-лучи; их частоты в ТЫСЯЧИ И ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ раз выше, чем у видимых лучей. Вторая: когда пересчитывают уловленную приборами плотность излучения — с учетом вероятной дистанции до рентген-звезды, сплошь и рядом выходит светимость в ТЫСЯЧИ И ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ раз больше, чем у обычных звезд; у Солнца, например. Третья: у переменных рентген-источников периоды пульсаций составляют от сотых долей секунды до полутора часов. Если сопоставить с обычными переменными звездами, периоды изменения яркости коих имеют величины от часов до лет, выйдет опять, что у рентген-пульсаров периоды В ТЫСЯЧИ И ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ раз короче.

Занятное единообразие, не правда ли? Нам, внедрявшимся в Меняющуюся Вселенную, где излучение всех светил, начиная даже от туманностей, смещено в К раз именно в рентген и ультрафиолет, не нужно далее много толковать. Но примерим это к обычной Большой Вселенной: возмем переменную оптическую звезду — или несколько разных — и поместим в область пространства с К от 1000 до десятков тысяч. (Кстати, у нас это самые рабочие пространства в Ловушках Михаила Аркадьевича.) И как мы воспримем приходящие от них лучи в обычном пространстве?

Первое: вместо светового излучения — рентген. В МВ мы это наблюдаем всегда.

Второе: поскольку фотон имеет энергию Е=hv, а частота возросла в ТЫСЯЧИ И ДЕСЯТКИ ТЫСЯЧ раз, то во столько же возрастает энергетическая светимость.

Третье: периоды пульсаций переменной звезды уменьшатся соответственно: если были часы, станут доли секунды; у каких были месяцы — минуты.

И никаких нейтронных звезд под соусом гравитационных коллапсов не надо.

— …А теперь я снова возвращу вас к тезису В. В. Пеца об НПВ как общем случае мира. Да, наблюденных рентген-источников не так и много: тысячи, от силы десятки тысяч. Что они против мириад обычных звезд и обычных галактик, детищ однородного мира! То есть привычная картина мира вроде не слишком искажается даже новым толкованием их. Но вспомним, что открыты-то первые рентген-источники только после запуска астрофизических спутников и наблюдаются, как правило, ими же… и за немногие десятилетия уже набрали десятки тысяч. Звезды-то мы видим глазами и многие века. Если б и эти видели глазами, а не со спутников, то счет бы шел тоже на миллионы и миллиарды —

…Существенная деталь: рентгеновские источники обнаруживают не рентген-телескопами, таких нет, а ячеистыми датчиками. С довольно невысоким разрешением. Определить, одна там звезда или несколько, если излучение одного направления, из компактной области идут лучи, они не в состоянии. Между тем прибавьте, что сложные картины спектров рентген-источников проще всего истолковать тем, что в этой глобуле не одна звезда, а много. Множество — и каждая вносит свой вклад.

И мы неизбежно придем к тому, что Неоднородного Пространства-Времени во Вселенной в смысле физическом — то есть реально! — гораздо больше, чем однородного. Соответственно больше и того, что находится в областях НПВ: звезд и галактик, чем видимого нами в оптическом даипазоне. Так сказать, глазками.

Потому что при скромных внешних размерах эти области огромны физически. Может, не такие, как наш Шар, но в них могут вместиться не только звезды, но и шаровые скопления их, и галактики.

Само собой, что между обычным (для нас) пространством и областями вселенского К-пространства также есть переходной слой, барьер, Неоднородное Прострнство-Время. Как и в Шаре. В нем тоже поле — и он управляем полем. Деформируем. Вместе с К-Глобулами внутри и тем, что в них есть.

Этим, в частности, можно объяснить особенности движения М31…

Вопрос сей, вопрос безопасности работы на полигоне, был решен — и тем подстегивал решение главной проблемы: добыть вещества для полноценного Материка. Со своим круговоротом вод, ветрами, климатом. Это требовало объема не меньше 970 на 1100 километров при средней высоте/толщине хотя бы в 2,5 км. А лучше бы в пять, сравнимо с литосферой Земли. То есть минимум два с половиной миллиона кубокилометров, «чтоб вы мне все так были здоровеньки», в понятиях Альтер Абрамыча. То, что осталось от Аскании 2, «открытки», был мизер.

Бесспорно наилучшим решением была перекачка вещества из Меняющейся Вселенной. Больше так быстро такое количество небесных камней взять было негде.

…И Дусик Климов не полетел сей раз с Любарским сюда, к своему родному телескопу, глядеть на М31, потому что засел с Панкратовым и Буровым на верхотуре: проектировать, делать, собирать суперЛовушечную систему для импульсных снований-внедрений в МВ с контактным захватом. — Это уже будет ГиМ-3! — объявил он. — Первая Система ГиМ была чисто наблюдательная, ГиМ — два — наблюдения + зарядка Ловушек. Для известно каких целей на земле. А теперь переходим ко Взаимодействию с МВ!

Взаимодействие блохи со слоном, думал сейчас в Овечьем ущельи Любарский. Даже не блохи, вируса.

В первом часу ночи Варфоломей Дормидонтович перебрался в павильон. Под полосу хорошего звездного неба в просвете его раздвинутой крыши. Фантом в ней был заметен невооруженным глазом, теперь он в Драконе, близко от Малой Медведицы и Полярной звезды.

Сейчас Любарский сосредотачивался, собирался, сводил в уме вместе прежние наблюдения картин вхождения М31 во что-то — с последующим исчезновением. То, что это вхождение в К-пространство, он голову мог дать на отсечение. Признаков было несколько:

— Фантом снова деформировался, вытягивался, белел;

— то, к чему он приближался, обнаружило себя ускоренными вспышками сверхновых: ярко-голубыми точечками;

— подобные вспышки давал Фантом, и именно в части своей, что наиболее близка к ТЕМ вспышкам; рябь сверхновых, уникальная картина…

Невозможно, немыслимо в 20-дюймовый телескоп, да еще визуально, увидеть звезды другой галактики, удаленные на два миллиона световых лет. Только взрывы их.

И там, в сотнях килопарсек — но благодаря Фантомному игольчатому Информационному лучу как будто здесь и сейчас, — взрывались звезды. Намного чаще обычного. Астрофизик Любарский, для которого далекие точки звезд были зачастую большей реальностью, чем окрестный мир, хорошо представлял, что там творится.

Вспышки сверхновых — звездный взрыв непредставимой силы, при котором звезда короткое время светит ярче миллиардов окрестных спокойных. Порой как целая галактика. Если около нее планеты, они сгорают, как мошки над костром.

Но сейчас это наиболее занимало его в свете собственного доклада.

«И не только!» — поправил себя Варфоломей Дормидонтович. После истории с Луной он стал уважать свою интуицию. «Мы ли делаем, с нами ли… но за этим что-то есть. Ведь подсказывала же интуиция-Вселенная, когда замахнулись на ночное светило, о приливных явлениях. Шепотком. Намекала: неладно делаете».

Теперь интуиция что-то нашептывала о вспышках. «Вижу искорку — но ведь это там чье-то солнце взорвалось. Но мы-то в этом никак не участвуем?.. Почему же тревожно?»

Новые и сверхновые звезды… И в МВ они их наблюдали частенько. Особенно на завершающей стадии Шторм-циклов, под занавес. И чаще на окраине галактик, чем в ядре.

…На проблему возможной вспышки МВ-сверхновой над будущим Материком — обратил внимание Мендельзон, главный критик. Это было 18 октября.

— Послушайте, — сказал он, — каждое МВ-солнце за К-сутки, за десять земных секунд, проживает почти всю свою жизнь. А в жизни, как известно, бывает всякое. Тем более в жизни светил. Как в смысле переносном, так и в прямом. Даже за наше красно Солнышко нельзя поручиться, что оно завтра или через пару лет не пыхнет Новой или Сверхновой. И все здесь испарит. И это вероятно только для одной нашей звезды!.. Из Меняющейся же Вселенной для освещения и обогрева полигона привлекаем 360 солнц каждый земной час, более восьми тысяч за сутки… И каждое может вспыхнуть. Так что умножаем вероять на 360 в час, на 8640 каждые сутки… а всего на счетчике МВ-солнц уже за сотню тысяч. Хорошо, если какое-то, вспыхнув, испепелит ваш игрушечный полигончик. Но ведь может выпятиться и далее. Прецедент был: Шаротряс. Слушайте, сворачивайте-ка вы это дело. Со звездами шутки плохи.

Выпад был серьезный. Все задумались. Но Буров не дрогнул:

— Чепуха. Эффектная лажа, — горячо сказал он. — Вы или не разобрались, БорБорыч, или нарочно смущаете людей. Ведь импульсная же синхронизация с громадной скважностию! На каждую секунду свечения годы паузы. Иначе и нельзя, это нужно для нормального спектра. То есть в конечном итоге каждое солнце светит на Асканию-Нову и будет светить на Материк ровно столько, сколько его видят: световой день. От шести до восемнадцати часов. А все миллиарды лет его жизни останутся в паузах. То есть вероятность совсем не та. Пусть в тех паузах вспыхивает хоть Новой, хоть Сверхновой — успеет за физические годы в ней высветиться и погаснуть… Понимаете, — он авторитетно поднажал своим баском, — сколько бы ни было МВ-солнц: сотни в час, тысячи в сутки, миллионы за месяцы… — суммарная вероятность того, что какое-то из вспыхнет сверхновой НАД полигоном, точно такова, как если бы его освещало это время наше, по простонародному выражению Борис Борисыча, красно Солнышко.

— Да ведь мы не разу пока такого не наблюдали, — поддержал Панкратов. — Статистика в сто тысяч солнц против вас работает, Борис Борисыч. Это же очень редкое явление — сверхновые.

— Вероятность мала, согласен — но не равна нулю, — не отступал Мендельзон. — Знаете поговорку: сапер ошибается только раз. Одна-единственная вспышка Сверхновой достаточна, чтобы других нам здесь не понадобилось… и не только нам, не только здесь: всем живущим окрест. — Он пыхнул сигарой, повторил весомо. — Со звездами не шутят.

Все вопросительно смотрели на Любарского.

— Причин для паники особых не вижу, — сказал астрофизик. — Это действительно крайне редкое явление. Настоящая Сверхновая вспыхнула в нашей Галактике почти тысячу лет назад. Следующие две, в 16-м веке, были уже не «сверх», многие их относят к просто Новым…

— Если Солнце станет Новой, то подогреет Землю не до миллиона градусов, а всего до ста тысяч, — сказал БорБорыч. — Вам от этого легче? Так само и солнца над полигоном.

— Это верно, — согласился Варфоломей Дормидонтович; повернулся к Бурову. — В самом деле, Виктор Федорович, надо какой-то контроль с возможным отключением. Перестраховаться. Чтоб на душе спокойней было.

— Сделаем, — нехотя согласился тот.

— В Фантоме сейчас часты Новые и Сверхновые, — подал голос Климов, — Каждую ночь можно видеть. А то и не одну. А в нормальной Туманности Андромеды их за год засекали не более 20–25… Это из-за дрейфа, колеблет движущаяся галактика пространство. И время тоже.

Полилог типа Они.

Тему не поддержали; большинство собравшихся (дело было в трензале на 114 уровне) к Фантому М31 и ажиотажу около его дрейфа относились сдержанно.

«Это тебя тревожит, об этом скулишь? — вопросил Любарский свою душу — по-научному, то есть, интуицию. — Нет, там вроде все чисто. С тех пор число МВ — солнц перевалило за три сотни тысяч — и ничего».

…Во всяком случае, подумал он, солнцепровод работает теперь на проверку этого; больше пока не для чего. Нарабатывает статистику. Так что же?..

Между тем пришло время наблюдать: М31 была почти в зените. Он смотрел в окуляр. Соответственно переменились и раздумья.

«…То, что изображение Фантома все ярче и растет в размерах, означает, что галактика М31 не только перемещается по маршруту Андромеда — Цефей — Дракон… но и ПРИБЛИЖАЕТСЯ. (Это было ясно с самого начала, интуитивно ясно: к нам, к Шару. Раз светит сюда.)

Как она все-таки движется? Ну, если по представлению, что Вселенная живое тело, то и мудрить не надо — просто нормально; с нормальными для такого масштаба скоростями (против них скорость света, скорость распространения малых возмущений — ничтожна) и ускорениями перемещаются части Все-Тела. Как мы движемся. Как у меня, например, палец. Небольшие ведь это, кстати, части-то ВсеТела — галактики. Геннадий Борисович вон и вовсе аттестует их как „поры“ в нем.

Если углубиться в физику, то действительно похоже на наши манипуляции в Шаре системой ГиМ. Мы там приближались, УБИРАЯ пространство; и время тоже. Или на манипуляции Ловушками. Но… но! — в таком случае там, около М31, должно быть достаточно Неоднородного Пространства. Просто залежи его, изобилие!.. А если примерить принцип Пеца, что НПВ общо и нормально, то оно должно быть просто присуще Телу Галактики. Ух, черт!..»

В этой догадке было вдохновение. Любарский почувствовал прилив энергии. Он будто стоял на горе над морем: понимал, что проник далеко, только не знал еще — насколько.

День текущий 15.051 ноября ИЛИ

16 ноября 1.12 ночи, Овечье ущелье

90-е сутки (97-я гал. микросекунда) Дрейфа М31

703384617-й Шторм-цикл миропроявления в МВ

328763-е МВ-солнце над пустым полигоном

В окуляр между тем он увидел новую быстро, на-глазах накаляющуюся точку в съеживающемся накрененном вихре М31. В нем — или около?.. Да, скорее, около, по направлению движения Фантома. И он как раз вытягивается этим краем туда, к бело-голубому прокол в пространстве — будто иголочкой. Вблизи окраины вихря, что впереди по движению…

Он справился по звездной карте. Да, в этом месте находился недавно открытый мощный рентген-источник VX-345/90. Со сложными спектрами. С ним еще не определились как его толковать: то ли это рентген-звезда, то ли рентген-галактика.

…и дальше можно было не смотреть — ни в телескоп, ни на карту.

Варфоломей Дормидонтович откинулся в кресле, прикрыл рукой воспаленные глаза, расслабился. Не нужно было никуда смотреть — только разумом и душой воспринимать новую картину мира. С благоговейным трепетом.

Да, он был прав. И те, что считали рентген-источник VX-345/90 галактикой, тоже. Только не «рентген», а обыкновенной… даже более обычной, чем другие, ибо в области более общего, по Пецу, пространства. С К100.

Только… как мелка эта куценькая правота земных исследователей против написанной звездами, галактиками и прочим, от чего идет когда свет, когда Х-лучи или радиоволны, в космосе Вселенской Истины!

…вспомнилась реплика Валерьяна Вениаминовича в том их разговоре после конференции — за чайком за пять минут до открытия МВ; в ответ на его какое-то суждение: «Истинная картина мира какой была, такой и останется. Наши представления приближаются к ней…»

«Наши представления, мои представления… представления мошки. Как же они изменились с тех пор! Ничего от прежних почти не осталось.

Сначала: шашлык по-карски, турбуленция по-любарски; о различимом мире как пенном бурлении Времени. (Тогда еще этой хохмы с шашлыком не было, но дело не в том.)

шашлык по-карски, время по-любарски… после приказа 12.

Сегодня днем обновили после моего доклада: шашлык по-карски, пространство по-любарски… (Кстати, что за шашлык такой? Я подобного вроде никогда и не ел. Из какого-то романа Булгакова, что ли? Или Ильфа и Петрова… ах, да не в том дело! Прибаутка для маскировки нашей мелкости.) И еще про отбивные по-любарски добавили, паршивцы.

А теперь, не угодно ли: не шашлык и не отбивные, даже не время — Вселенная по-любарски. Состоящая в основном — В ОСНОВНОМ! — из областей НПВ с уменьшенными квантами… впрочем, наверно, и с увеличенными в той же мере! — и насыщенной, набитой мирами: галактиками, звездами, планетами — В ТЫСЯЧИ РАЗ БОЛЕЕ ПЛОТНО против наших — моих недавних, минуту назад рухнувших — представлений. Они рухнули, а Истинная картина какой была, такой и осталась, Вэ-Вэ прав. Ей хоть бы хны».

Он вышел из павильона в ночь, смотрел, сунув зябнущие руки в карманы, на небо. Россыпи звезд по краям его обрывали ломаные линии гор.

…Мир сей не пустота, нет. Он не только в тысячи, а может, и в сотни тысяч раз плотнее нашего вещественного, не только более его населен и полон жизнью, но и непредставимо разнообразен.

«А ведь и в МВ так. Там куда больше всего, чем мы различали в узенькую спектральную щелочку.

…Дусик приобщил меня к Небу галактик. Я его приобщу к небу НПВ-галактик. Многие из них — те сложные рентген-источники! — должны быть внутри нашей…

…Постой, но все это внешнее! Глубинно же вот что: Вселенная жива, разумна и одухотворена. Соразмерно своим масштабам, плотностям и движениям. И каждая ее выделяющаяся, выразительная — и поэтому заметная нам — такова.

А коли так, то движение-Дрейф М31 целево и очень серьезно даже на галактическом уровне. Не просто такой громадине стронуться с места, двигаться в Небе галактик — обдирая себе бока вспышками сверхновых, образно говоря. (Мы утешаем себя, что из трехсот тысяч МВ-солнц ни одно не пыхнуло сверхновой; а что эти сотни тысяч для цельности на сотни миллиардов звезд!..)»

Варфоломей Дормидонович смотрел, как над головой галактика — не Фантом! — М31 вытягивалась, голубела и втягивалась во что-то. (Во что-то с индексами VX-345/90… а как Это ТАМ называется?) Смотрел, чувствуя сразу и величие свое, величие постигшего, и ничтожество маленького существа. Это было его уже привычное состояние, постоянная раздоенность: здешний — и вселенский, ничтожен — и велик.

Он почувствовал озноб. «Вот и к новой картине мира надо привыкать, возвращаться в мыслях снова и снова. Приводить в соответствие с ней. А не так, чтобы раз подумал и забыл, по-студенчески… Не в подъем уму все это — и надо поднять. За „не моего ума дело“ теперь не спрячешься. Моего. Моего как части Вселенского. Ибо если вторичен и мал, используют, сотрут в пыль — и не заметят… Что для галактик мошки — пусть и со Вселенскими мыслями».

Цикл Текущий 765032095,798065043082014-й

Направление: угол А 5,675432109, угол В 2,0894563853,

дистанция от Центра 0,3178438243081.

Место: между глобулами Д-345/К150 и В-87/К110

Да, Небо галактик сплошь НПВ-йно. Где-то на малой планетке как до великого бесстрашия додумались, живя в однородном мирке, что неоднородный более общ. А он просто ЕСТЕСТВЕН: как всего неодинакового гораздо больше, чем одинакового, так и Неоднородного Пространства-Времени гораздо больше, чем однородного.

И для галактики М31 (самоназвание АУМ-Я) такой мир был извечно нормален.

…Крупнейшие образы Вселенной, галактики воспринимают века и тысячелетия, как мы — мгновения. В этом их ВсеСчетность — высший вид ВсеИнтеллекта. Сосчитать — знать точно, что есть сейчас (в этом миллионолетии, в этом миллиардолетии, секунде, квантовом миге), значит, знать и будущее. Пусть приблизительно, но достоверно

Особенность стуации в том и состояла, что все происходило галактически мгновенно, даже звездно мгновенно. И приходилось действовать соответственно. В суете и спешке.

Чтобы оказаться ближе всех раньше всех. Успеть. («Успеть»… от него важное для мелких вторичных существ, но постыдное для Первичных понятие «Успех».)

В Галактических мгновениях за числом 0,79806504408 дробной части ВсеЦикла М31, Туманность Андромеды (тогда еще), увидела новый облик своей соседки Млечный Путь. Галактика АУМ-Я захотела того же — и потому сместила свой вихрь, перемещалась. Вселенская сумятица, она же и ВсеДраматизм, сопровождали ее перемещения.

Особенно драматичны эти Вхождения!

ВсеДраматизм ПервоЧисла 10^⁴¹, Взаимосвязи великого с малым, сверхогромного с микроскопическим, всего со всем, Взаимосвязи чувствуемой и непонимаемой — пронизывающей Пси-Тело Мира. Непонимание входит в состав драматизма. Где все всем понятно, драмы нет.

Или как говорил тот алкаш: «К-ккогда понятн, пп-пчему п-плохо, это ж почти то же самое, как захорошеть».

— О великолепнейшая АУМ-ТЫ! Вселенная будет славить Твой путь и Твой подвиг. Ты подлинная Мать для своих миров. Твой замысел образовать цельность из самых Перспективных миров прекрасен. Он непременно удастся. Он преобразует Большой Мир…

— Это не мой Замысел. Я только исполняю. Готовьcя принять и пропустить меня. Это произойдет между 765032095,7980650430835014-й и 765032095,798065043083673-й долями Цикла Текущего. Не мешкай.

— Я не готова, великолепнейшая. На твоем пути Перспективный мир у окраинной звезды. Я не сумею втянуть его, переместить, как это делаешь ты. Я еще молода — мне не дано. Они погибнут, эти смышленые… очень-очень смышленые. Они уже вышли в космос, владеют музыкой — Языком Вселенной. Нам, галактикам-матерям, не дано знать, какие они, как выглядят; это неважно, да и ненужно. Важно, что они ЕСТЬ, что разумны и одухотворены…

— Разумных не опекают, как несмышленышей. Они во Вселенной, активная часть Ее. Они должны понимать Большой Счет Вселенной и Ее Подлинную Жизнь.

— Еще не разумеют, только подходят к этому… Умоляю тебя, Прекраснейшая, Всемудрейшая, Всесильная, как мать — мать: повремени одну стотриллионную долю. Ведь стотриллионная же! Что тебе стоит! Они знают о надвигающемся, поняли — и успеют уйти вглубь меня сами. Для них это десятки оборотов-лет. Они успеют СПАСТИСЬ. Умоляю Тебя! Они единственные такие у меня… Всего одна стотриллионная доля цикла, 1/100.000.000.000.000-я — и они уцелеют, будут жить и славить Твою Милость.

— Нет. И ты знаешь, что НЕТ. Там, куда я спешу, все меняется куда быстрей. За триллионные части триллионной доли. Мне надо УСПЕТЬ. Нет! Готовься принять меня и пропустить меня. Хочешьты или нет — я здесь пройду.

Если они Разумны, приобщатся и — поймут.

Для галактики М31, чье тело — пространство-время, а звезды в нем вроде пор кожи или веснушек на лице красавицы, чьи поля упруго-мощны, вращение стремительно, Цель осознана и прекрасна, — К-Глобулы между нею и ближайшей окрестностью Млечного Пути лишь пунктир ее Дрейфа. Поэтому она смещалась, мерцала, менялась в размерах в состоянии деятельной ВсеЗадумчивости — Вселенской Задумчивости плотности атомных ядер и той меры обширности, когда Будущее, как и Прошлое, суть — Настоящее. Внешне Деятельная ВсеЗадумчивость могла проявляться меняющимся пространством и физическими процессами, полями, вещественными барашками пены на волнах Времени. Глубже этого она была ВсеЗамыслом Нового Развития — ВсеМыслью такой плотности-непреложности, что та превращала h-Хаос в направленное Действие.

…Замысел Нового Развития — и стремление к некой точке в МлечПути. Посылка своих лучей, своего облика туда — в Неразличимость, в коей сейчас, однако, больше ВсеМысли и непреложной деятельной ВсеЗадумчивости, чем во всех различимых образах Метагалактики.

Цикл Текущий 765032095,7980650430821814-й

(По-земному, в той неразличимой точке:

день текущий 17.0742 ноября

408-й день Шара

N = N0 + 703424217 Шторм-циклов от Таращанска

97-я гал. микросекунда Дрейфа этой АУМ-Я)

Но «пунктирами» ее Пути были пространства, наполненные ВсеЖизнью.

…Лучше, конечно, если бы НПВ-глобулы на Пути пусты. Но где их столько наберется — Путь обширен и долог. (Да в пустых не сразу поймешь, велико ли в них К.) Поэтому приходилось проходить по занятым, по живым. И то лавируя, с зигзагами.

Такого в Метагалактике не бывало давно, множество Циклов.

Как движутся амебы, так и галактики. Живое по живому, ибо весь мир жив, все пространство-время. Что-то/Кто-то противится кому-то, кто-то страшится, кто-то радуется и переживает подъем. Что-то, бывает, и гибнет, не без того — но не останавливать же из-за этого свое Время-Действие. Вперед!..

У самой галактики АУМ-Я (М31) необычный подъем-экстаз; впервые такой за много ее рождений-миропрпоявлений. Метагалактический Замысел Нового Развития — ради исполнения его можно подвергнуть себя и других не только любым деформациям, но и аннигиляции.

Найти К-Глобулу впереди (если К тысяча, достаточно сотни парсек), наметить место входа, выпятить полями свой край, дотянуться — деформировать — притянуть Входной край К-Глобулы, втянуться — вытянуть ее и себя по Пути на десятки килопарсек в направлении к следующей…

Население многих К-Глобул встречало ее с пониманием. Стоически. Претерпеть, лишь бы сохранить свою цельность. Понимали: важна цельность, не форма. Цельная наполненность Собой.

И вытягивалось там в сигару, в веретено, в нить звездное небо.

Хуже всего приходилось светилам и планетам там, в местах контакта громадины М31 и К-Глобул, выпячивания и слияния их звездных ложноножек; все равно чьим — с той и с другой стороны, окраинным.

Тяготение суть искривленное пространство. Больше искривление — сильнее поле тяготения. И наоборот. Нетрудно догадаться, каково приходится телам, пусть даже и небесным, их плавным траекториям и округлым формам, ежели пространство окрест — да и в них — начнет кривляться, как мартышка перед зеркалом.

Немало светил утрачивали миллионолетнюю сферическую устойчивость, взрывались.

Предыдущая Глобула Д-345/К150 с шаровым скоплением внутри при внешне пустяковом размере 230 парсек имела физический внутренний 34 Килопарсека; в половину от той Галактики Млечный Путь, галактики-цели.

Для пропускания М31 ей пришлось сильно вытянуться (коэффициент вытягивания 220). Сейчас это скопление миллионов звезд (воспринимаемое всеми наблюдателями Большой Вселенной как мощный и сложный рентгеновский источник) было далеко не шаровым — эллипсоидным, сигароподобным. Шаровая форма восстановится — с колебаниями — через миллионы физических лет, т. е. через многие тысячи обычных.

От прохождения в ней М31 прожила-постарела 150-кратно против обычного времени, но это ничего — важно успеть.

Из-за деформаций пространства в Д-345 потеряли устойчивость десятки окраинных звезд. Пять из них стали «новыми», две «сверхновыми» — взорвались. 22 планеты около них — в том числе две, находившиеся на Вселенском учете как Перспективные, — исчезли.

…Спокойные солнца в небе этих планет, дарители жизни — какой бы она там ни была! — вдруг накалялись, из желтых карликов разрастались в бело — голубые гиганты. Само небо, атмосфера — любая! — превращалась во все сжигающее пламя. Как лужицы на раскаленной плите, вскипали и испарялись моря — если там были моря. Не успев ничего понять, гибло все живое. Затем и планеты становились раскаленными газовыми шлейфами, кои поглощал взрыв звезды.

В самой М31 при прохождении Д-345 вспыхнули две окраинные сверхновые; планеты там также сгорели. Но Перспективных среди тех не было: М31 загодя все свои Звездо-Планетные Вихри (ЗПВ) такого рода переместила вглубь, к ядру. Это входило в Замысел.

(Любарский и Климов о ТАКОМ ведать не могли. Они просто суммировали наблюдения за «Фантомом». Прокручивание снимков показало, что и внутри М31 идут какие-то преобразования: определенные группы звезд от краев стекаются внутрь, к ядру. Как соринки к сливу в круговерти воды в раковине.)

На неразличимо-мелком уровне Бытия это, вероятно, были драмы. Драма — одна из чувственных форм незнания. Надежда на судьбу и боязнь ее. Упования на «милость божию» и боязнь «кары» его… Охо-хо, планетные мошки-козявки-вирусы! Какое у вас, однако, самомнение. Чтобы «карать» или «миловать», надо же заметить. А чтобы не «покарать» тех, кого следует «миловать», надо еще и отличить одних от других!

Объясните как — при моих масштабах?

Это ложная субстанция «счастья», погони за ним, жажды его — равно вихрит, сбивает с пути и галактики, и тем более всю живую космическую мелюзгу.

Простая первичная истина ВсеЖизни: не тела — комки квантовой пены при сверхнизких температурах, а огненная многотысячеградусная плазма — основное состояние вещества в Метагалактике. Еще основнее — Среда.

Мельчайшие на планетах тоже считают себя телами. Заблуждение ограниченных — как к нему снисходить в ТАКОМ замысле и ТАКОМ пути!

Мой Дрейф — простое напоминание: Кто хозяин в мире. Тело Хозяина суть пространство-время; вся энергия в нем. В звездочках-точках она лишь выступает, как пот из пор. Чуть-чуть выделяется. И они пылают, согревают планетки.

Просто «Новые» разбухали медленней, не вдруг:

— ширились протуберантные гейзеры на поверхности такого светила, выбросы, колыхания яркости. Наверно, обитавшие около успевали понять, пытались спастась, хотя бы спрятаться. Конец все равно был тот же.

Все просто: развивается Контакт Большая Вселенная/МВ. Пока без Меня, далее будет со Мной. Сейчас в удобном месте МлечПути, где есть полуразумный навоз планетной Цивилизации. Из него все необходимое для расширения Контакта и произрастет. Далее — посмотрим.

А с какими там неразличимо мельчайшими «сложностями», «дрррамами» и «трррррыагедыямы» — это их дела, их жизнь. Кому интересна судьба мошек при пожаре леса. Пусть и мыслящих. Мысли во Вселенной много и без них, больше всего.

(Вселенская политика «кнута» катастроф-потрясений и «пряника» новых возможностей. Важно «кнутом» не зашибить микроразумников насмерть — или хотя бы не всех, чтоб было кому активничать дальше, — а потом взбадривать, понукать и манить новыми возможностями.)

«Разве я двинулась бы ТАК, если бы не необходимость УСПЕТЬ?.. Мир моих звезд подвижен — он весь во внимании, понимании и служении. Постижение, плотннйшее, всенаполняющее — вот подлинная жизнь. Таково тело Мое.

…разумных не так жаль. Разумные сумеют постичь — и приобщиться».

Пронзительно жаль было несмышленых, кои гибли, не понимая: как это — кончается ИХ мир. Особенно юнь, только вкусившую жизнь и жаждущую еще. Мир так нов, впереди много вкусной пищи, забав, игр, любви — счастья. И вот — сгореть в боли и ужасе…

О, эта Абсолютная Жажда Жить, одинаковая у всего сущего, от звезд до мошек. И жалость, жалость — прийдись ничтожнейшая доля ее на человека, он грянулся бы оземь, бился бы головой, рыдал от раскаяния, даже не понимая, кого жалеет и в чем раскаивается.

М31 некуда было грянуться.

Мыслеобмен с Пси-релаксацией, круги, будто на воде — от камня новой мысли. Как и все Мыслеобмены, мгновенен и всепроникающ. Но круги расходятся.

Гидродинамика Постижения — вне масштабов и измерений.

Так пришло в Большую Вселенную знание об МВ — по озарению микроразумных в этой неразличимой точке МлечПути. Никто во Вселенной не увидит и не узнает, какие они — но они там есть. Поэтому туда направлен Мой луч.

Мысль надфизична: осознанная категория возможностей. Реальный мир — лишь реализация их, реализация ВсеМысли. Поэтому Мыслеобмены проникают всюду, распространяясь тем далее, чем необычнее новая инфоромации и чем больше вложено в нее чувства.

…Такова трактовка М31-существом (АУМ-Я) открытия В. В. Пецем и В. Д. Любарским Меняющейся Вселенной в Шаре. В Метагалактике узнали о нем в Цикл Текущий 765032095,7980650430835014-й (0,0000000000000057 Цикла назад); еще до подьема Вэ-Вэ с заезжим доцентом в аэростатной кабине, в момент озарения их за чаем; самый сильный всплеск чувств был тогда.

Сейчас М31 приближалась к Глобуле В-87, небольшой недавно сформировавшейся в пространстве с К110 спиральной галактике.

На карте Варфоломея Дормидонтовича она и значилась как рентген-источник VX— 345/90.

За этот ЗПВ, Звездо-планетный вихрь и просила-молила Глобула-мать.

Цикл Текущий 765032095,7980650430835084-й

Направление: угол А 5,675432109, угол В 2,0894563853,

дистанция от Центра 0,3178438243835.

Место: окраина глобулы В-87/К110, ЗПВ Одариан

Перспективных планет там было две, родная и освоенная. Двадцать три миллиарда разумных существ — и неважно, каковы они были внешне, чем дышали, что пили и ели. Их мир был самый логотонистый с семблем, мелюкее не бывает. Только их седрявки так глико стрептали по крексам. Лишь они на всех планетах Вихря мезонансно корреляли любой вект.

Опасность почувствовалась сперва неосознанно, в камланиях и причитаниях бродячих преклов, заблужденно. Через век — тягой к чужим солнцам, в иные миры.

Но в последний век — и осознанно. Вышли наблюдениями в Большую Вселенную (что непросто из НПВ-глобулы с К110), засекли приближение черно-багрового галактического Монстра. Осознали, ГДЕ они в глобуле, которая меньше и слабей.

…Все было брошено на создание космоковчегов. Ясно знали, что улетят, самое большее, миллионы; погибнут миллиарды. Но семя мира сего сохранится, Знания, Индивидуальность, Память о нем — это немало для Вселенной.

Старты длились три года-А и два года-Б, по числу оборотов каждой из обитаемых планет вокруг своего, пока еще спокойного бело-желтого светила. Веером уходили космокорабли всех мыслимых конструкций к многим звездам с разведанными планетами. К многим и разным, но все в одну сторону — противоположную той, где грозово накалялся край глобулы от чужих обильных звезд внедряющейся-вторгающейся М31.

Родное светило Одариан, отец-даритель жизни, уменьшалось за дюзами, тускнело и багровело в скоростном смещении спектра. Оставшиеся на планетах жили себе обычно и обыденно, не слишком веря прогнозам: как это — их мир не вечен и вдруг может пропасть!

Но вот светило стало увеличиваться. Накаляться до слепящей белой голубизны. Разрастаться клубами и выбрасываемыми облаками огня.

И поняли, что не успеют. Не уйдут.

Тогда — не по команде, не могло быть команд, по единому порыву — все одарианские корабли развернулись и пошли — не к планетам своим, уже пылающим и плавящимся, а в сторону расширяющегося кома ядерного пламени, еще недавно бывшего благодатным животворным солнцем. В первичную Среду.

Разворот космоковчегов, разбросанных в пространстве на миллиарды километров, произошел согласованно, единообразно: траектории всех их изогнулись, как струи бьющего вверх фонтана, когда их одолевает тяготение. Они — космоковчеги и те, кто в них, — теперь нормально, естественно стали частью Явления Конца их мира.

Таково отличие Творцов от тварей: не бежать от погибели с поджатыми хвостами в смертном страхе, безумной надежде спастись, — лицом и взглядом вперед, к понятой огненной гибели. С открытой грудью и открытой душой. Теперь и для них не имело значения, как они выглядели, кто был красив и силен, а кто нет. В эти последние часы они узнали о жизни и о себе больше, чем весь их мир за прожитые тысячелетия: есть только одно Существо-Цельность — Вселенная, только одна Жизнь — Ее, только одно ВсеТело Ее, огненно-жаркое. И все они — части от части ЕЕ.

— Только Ты! Только Ты Индивидуальность — и мы части тебя. Только Ты!

И звучала музыка, Язык Вселенной, ее прямая, понятная всюду речь. Реквиемы и гимны, симфонии и хоралы…

Четыре вещи надфизичны во Вселеной, первичны: Мысль, Чувство, Музыка и Математика. А над ними: Сознание и Решение.

Физично Действие (оно же Событие, Акт, Факт) — как реализация ВсеМысли, ВсеЗамысла Бытия-Становления; с него начинаются время, пространство и вещество.

…и каковы бы они ни были одариане: органическое, кремниевые, гуманоидны, от земноводных, или кристаллоиды — но коли они разумны и духовны, музыка у них — была.

Потому что музыка — синтез Мысли и Чувства — в самом деле Язык Вселенной. Этот тезис не требует доказательства, только уточнения: под музыкой понимаем не только гармонические звуки — сотрясения воздуха от вибраций инструментов и гортаней, — но ЛЮБЫЕ подобные колебания в любых средах, от кристаллической до межзвездной.

…и кристаллоидам окажутся доступны симфонии и концерты Чайковского и Моцарта, Бетховена и Шопена; только воспримут они ее в ином диапазоне частот и в тысячи раз быстрее. И галактикам, разумным, одухотворенным Существам Вселенной, доступно высокое наслаждение воспринимать их, растянутое на многие наши века.

Уместно прервать даже описание конца света, чтоб повторить эту мысль Панкратова. Миры гибнут — мысль остается. Чаще в виде музыки, чем слов.

(Миша подумал, высказал и забыл. Мало ли какие мысли возникнут в голове толкового парня. Пец оценил, но умер. Тем не менее всю судьбу Михаила Аркадьевича, прекрасную и страшную, задала эта мысль; ею он больше всех своих дел отмечен во Вселенной.)

…Между космоковчегами поддерживалась связь — до сгорания каждого. На экранах их вырисовывались траектории всех: от момента, как они слитно, толстой струей из фонтана, брызнули от своих планет в сторону Ближайших звезд (с разведанными похожими) — и вот теперь разделенными фонтанными же струйками заворачивали обратно к истоку.

Эта картина красноречивее любых доводов философских доктрин показывала, НАСКОЛЬКО они были частью Единого. В нее вошла и суета снаряжения экспедиций, постройки и запуска кораблей — все это были просто ЧАСТИ, подробности, завитки Вселенского События-Финала; движения-звуки в финальных аккордах Симфонии первичного Бытия.

И от понимания-присоединения к подлинной жизни мира каждый становился сильнее, ярче, счастливее — до вспышки. Они не гибли, нет — входили в Первичное.

Бабочка, летящая на огонь, знает, что она делает. Огонь это Жизнь — и она влетает в Жизнь.

Облаками пара и раскаленной пыли стали планеты. Спичками вспыхивали космоковчеги. Но существа, индивидуумы в них, одариане гибелью своей присоединялись ко ВсеИндивидуальности.

— Только Ты есть! Мы — Ты!..

Во всем, в накале и грохоте расширяющегося Одариана, в малых вспышках и круговертях огня была музыка ВсеЧувства, задумчивой ВсеМысли — музыка постижения.

Разумные не погибали. Они соединялись с потоком Первичного Бытия, впадали в него, сгорая. Так лопающиеся пузырьки пены становятся водой.

Таково было Вхождение, наблюдаемое Любарским. Ускоренное в десятки раз в барьерном НПВ той К-глобулы с галактикой. И вспышка сверхновой была та, окраинной звезды Одариана. Около нее произошла ненаблюдаемая на такой дистанции, столь же К-ускоренная гибель двух цивилизованных планет. Впрочем, и остальных, нецивилизованных, тоже.

Вот и Фантом-призрак. От фантомов звезды не взрываются.

…Сейчас и для самого Варфоломея Дормидонтовича было неважно, какой он: белковый, земноводный, кремний-органический. Он был — постижение.

в Цикл Текущий 765032095,798065043083673-й

— Будь ты проклята! Чудовище, мать-погубительница моих детей!

Пожирательница миров! Будь проклята!

— Они не погибли. Разумные не погибают, они соединяются.

— У меня таких больше никогда не будет. Будь проклята! Проклята!!

Проклята!!!.. Мать-убийца детей! Проклинайте ее все!

…Чувства не уменьшаются в К раз: психика первичней физики. Поэтому проклятие глобулы В-87 от всей ее галактической души долго преследовало «Фантом М31».

В галактике АУМ-Я от многих прохождений тоже поубавилось светил, точек-пор ее тела (понятно, что и того, что обращалось около них) на концах спиральных рукавов. Тысячи. Укоротились рукава. А путь еще немалый.

Кто ЕЙ это восполнит?

Все это, как мог и умел, Любарский наблюдал в телескоп

в день текущий 15,137

или

в 3.17 ночи 16 ноября

в 90-е сутки (в 98-ю гал. мксек) Дрейфа М31

Потом Фантом съежился и поголубел, точечки вспышек в нем тоже. Сник. Теперь он объявится в Небе Галактик, сместившись на несколько градусов.

Вскоре небо затянули облака.

Варфоломей Дормидонтович вернулся в коттедж. Спать не хотелось. За два часа в павильоне Любарский много увидел, еще больше понял и был очень собой доволен.

Все стало на места: мир эН-Пэ-Вэен, вот и все; соответственно то, что мы умеем здесь, отнюдь не диковина и там. Сообразно масштабам. В частности, движение М31, ее Дрейф это та самая наша «На! — Дай»-транспортировка, только управляемая изнутри. (Кстати, нам тоже стоит это опробовать, надо подкинуть идею ребятам…)

«…сверхновая-то голубая, явно К-смещенная. Поэтому так коротка ее вспышка». Он все еще был там. В уме, как будто перед глазами, жила-менялась Новая карта Мира.

…если мы в силах вытянуть ком К-пространства из Ловушки в нить длиной в десятки миллионов километров, перемещать сверхсветово по ней… ибо скорость света ограничитель для движения В пространстве, но она ничто для САМОГО пространства! — схваченный астероид… если мы, малые (хотя и шустрые) это можем, — почему же отказывать в таких возможностях и умении галактике? Она ведь знает об НПВ не годик с днями, как мы, а извечно обитает в нем. Она не «пена» в турбуленции по-любарски. Напротив — ТО Пространство-время управляемо Субьект-Объектом — ею. М31 не просто перемещается, а ИЗВОЛИТ так себя перемещать. Царственно. И сообразно своим размерам, на Килопарсеки и десятки их. Они для нее как для нас шаги. При этом происходят жуткие деформации пространства, кои вызывают вспышки сверхновых? Пожалуй, про деформации пространства это по воде вилами… Газово-плазменый шар, капля — причем и так ядерно пылающая во всю. Что ему от пространства сделается…

«Почему все-таки вспыхивают сверхновые? Количественная сторона мне понятна: весь запас энергии звезды, от коего она должна пылать и греть миллиарды лет, выделяется сразу. За дни, может быть, за часы. Вот и выходит в сотни миллиардв раз ярче и жарче. Всеуничтожающе… Похоже на ядерный реактор АЭС, вдруг перешедший в „чернобыльский“ режим. Даже „сверх-чернобыльский“, поскольку там все же остановили… (Вот тоже „сверх-“).

Но Вселенская разница в том, что нормальное горение звезды само по себе ядерный взрыв, причем не от деления ядер, а от их синтеза — на порядок сильнее. А ненормальное, ненормально быстрое? Взрыв сверхновой похож… да, собственно, на полное выделение Е=Мс^². Но как, почему, какой механизм? Такие выделения мы знаем только для аннигиляции вещества с антвеществом. Откуда ж там возьмется столько антивещества?..»

«Что-то я читал у Вэ-Вэ про антивещество. Найти?..»

Сел к компьютеру, но так и не включил. Устал. Думал. Но и думалось как-то сбивчиво. В душе стало смутно.

…Надо подготовить еще доклад — об НПВ-глобулах в космосе. О Новой картине Мира. Жаль, Пец не узнает, НАСКОЛЬКО он был прав.

…реплика Валерьяна Вениаминовича в том разговоре в августовский вечер за чаем (как давно это было — а помнится!): «Если это так, то должно как-то проявиться и с другой стороны…» — оправдалась. Проявилось, Вэ-Вэ, — да как! Дрейфом галактики М31, приближением ее — с участившимися вспышками сверхновых.

…если около той звезды были планеты, они просто испарились. Как капелька, упавшая на раскаленную плиту. И безжизненные, и планеты с жизнью и разумом — одинаково. Как зыбок мир, который кажется нам прочным и вечным!

А мы, как будто ничего этого нет, делаем свое… свое, ха! Потому что не в подьем умам и никто не хочет думать. Отвлекаться. Отвлекаться на какое-то там вселенское от своего микроскопического «главного»…

…НетСурьеза бы привлечь, Имярековича, муни; он крупно мыслит. Да больно взъерошен, зол, не подступиться.

В соседней комнате сладко всхрапывал на раскладушке вертолетчик Иванов.

Любарский тоже прилег на диван, накрылся одеялом, смежил глаза. Осенняя ночь и большой трудный день располагали ко сну. Хотя отсыпаться в нулевом времени для него была роскошь.

Проснулся от того, что тормошили за плечо. Раскрыл глаза: пилот. В окнах серел рассвет.

— Варфоломеич, так я могу несколько часов поохотиться? Может, какая птица попадется, или горная коза… Не этим, так этим возьму.

Он показал на ружьишко и на Ловушку типа «Зенит». Прихватил и то, и то. Любарский взглянул на часы: 6.25.

— До десяти ноль-ноль, — буркнул. Снова закрыл глаза. Но сон больше не шел.

День текущий 15.24604 ноя ИЛИ

16 ноября 6 ч 23 мин Земли

И вдруг Варфоломей Дормидонтович отчетливо осознал, почему его все уводит на катастрофичность ситуации, ум возвращается к вспышкам сверхновых в далекой галактике — и от этого по коже озноб. Опасность была не в тех далеких искорках в телескопе, не в приближающейся М31 — гораздо ближе, реальней, неотвратимей. Рядом. «Что же там у него было про антивещество-то?..»

Встал, включил компьютер. На жестком диске и здесь были файлы с теорией Пеца. Нашел нужный: «Объяснение феноменов физики». Валерьян Вениаминович насобирал с десяток необъяснимых феноменов, один другого загадочнее; поэтому Номер четвертый с довольно простым истолкованием его в первом чтении не показался Любарскому очень уж важным.

А сейчас на директора от сиреневых строк на экране повеяло сразу и ядерным жаром, и лютым космическим холодом.

«4) Феномен барионной асимметрии. Существо и загадка его в том, — писал В.В., — что несмотря на физическую равновозможность протонов и антипротонов, электронов и позитронов, вообще вещества и антивещества реально есть только первое. А античастицы и антиядра получают с очень большими затратами энергии в ускорителях; и живут они краткий миг.

Так не только на Земле. Можно уверенно говорить, что все звезды, планеты, межзвездный газ и пыль во Вселенной из вещества. Если бы где-то было антивещество хотя бы в виде разреженного газа, оттуда шло бы интенсивное жесткое излучение от аннигиляции его с веществом.

Объяснение барионной асимметрии надо начинать с соотношения масс протонов и электронов m(p)/m(e)=1836. Это тоже феномен: заряды частиц равны, а массы вон как различны. На этой асимметрии держится вещества: ясно, что при равных, или хотя бы близких массах нуклонов и электронов атомы просто не существовали бы.

Это смещение масс из-за противоположности знаков зарядов задано знаком Вселенской флюктуации. Ибо — по Максвеллу — она тоже заряд. Сейчас она +/\, избыток. По мере ее опадания массы протонов будут уменьшаться, массы электронов расти. При /\=0 m(p) и m(e) сравняются — естественно, атомов к тому времени не останется.

А когда Вселенская флюктуация по закону волнения перейдет в — /\, частицы с отрицательными зарядами станут тяжелее положительных. Они станут нуклонами. При достаточном — /\-смещении снова образуются атомы — но с отрицательно заряженными ядрами и позитронными оболочками — атомы Антивещества. Тогда нынешнее вещество станет редкостью. А в следующую +/\ — Волну миропроявления опять все сменится».

«Распротакую мать! — мысленно повторил Бармалеич излюбленное выражение приятеля студенческих лет; он даже ослабел. Встал, ноги не держали, сел. — В нашей Метагалактике такая смена произойдет через миллиарды лет и покуда неактуальна. Но в МВ Шторм-Циклы-то следуют каждые пять сотых секунды… так это там Вещество и Антивещество сменяется каждые пять соток! Как же это я?.. Как это мы?!»

Вот теперь все, что рассеянно и сбивчиво перебирал в памяти, выстроилось в отчетливую картину надвигающегося всепоглощающего Контакта Вселенных:

— с начала октября, когда осознали мощь и возможности Ловушечного метода, когда опротивели НПВ-кражи, когда вышли на проект К-Атлантиды в зоне; под него организовали полигон с титановым поддоном и НПВ-баржами, собрали и запустили солнцепровод из МВ, создали ВнешКольцо с Капитанским Мостиком для монтажных работ в полигоне, расположили по углам Ловушки 8640… словом, масса дел; доминанта интересности их для НИИвцев, особенно верхних. — через солнцепровод каждые 10 секунд новые МВ-солнца освещали то НПВ-баржи с изыскателями, то груды валунов в перемешку с астероидами под Асканию Нова 2, то саму эту Асканию — оживляемую, обрастающую лесом и травами, «землю обетованную», «открытку»… то — ее аварийно-экспериментальное растерзание снова в груду безжизненных камней размером 100 на 110 физических километров…

— ВСЕ ЭТО ДЕЛАЛОСЬ С НАМИ, ибо РАСПАЛЯЛО СОЧЕТАНИЕМ БОЛЬШИХ ДОСТИЖЕНИЙ И НЕДОСТИЖЕНИЕМ КОНЕЧНОЙ ЦЕЛИ. РАСПАЛИЛИСЬ, ВОШЛИ В АЗАРТ, В РАЖ. И дошли, дозрели, осенило. Ясно стало всем, КАК надо решать Проблему Вещества для К-Атлантиды. Через МВ, конечно. Брать оттуда, из Шара.

(Абревиатурка-то эта «МВ» еще большая сволочь, чем «Ловушки». Ведь ВСЕЛЕННАЯ же. Да еще МЕНЯЮЩАЯСЯ! И КАК!.. А нам даже неохота полностью эти слова произнести.)

…ради решения этой проблемы побеспокоили неосторожно Луну, хапали с орбит астероиды, из Тебердинских гор валуны, утесы и скалы. И во всем проверяли свои силы и наращивали СВОЕ (Ха-ха!) умение: все дальше, выше, все больше… И в итоге все это, лишь бы убедиться в своих (!.. еще три «ха-ха») возможностях БРАТЬ ВЕЩЕСТВО ИЗДАЛЕКА.

— раз смогли из астероидного пояса за сотню миллионов километров от Овечьего ущелья, то поднатужимся и одолеем физические килопарсеки НПВ-барьера, взять что хотим из МВ…

— и «открытка» Аскания 2 поманила тоже, особенно Оживление: и Материк сможем оживить, К-Атлантиду; словом, больше сделали, меньше осталось. Осталось взять сколько нужно вещества, какие-то там жалкие 3*10^¹⁵ тонн; если в виде десятикилометровых кусков, то всего-то тысчонку их…

…взять их из Меняющейся можно каждые 5 соток Вселенной — быстро, споро при К150-200 — и с полной убежденностью, что там всегда и всюду такое вещество, как и у нас, какое нам нужно. Ну, разумеется! Мы же видели, какое оно там: планеты, звезды, а на планетах материки и пейзажи…

Вот это и будет Контакт — и конец. Дальше мы не нужны. Ладно бы еще — мы, НИИ НПВ, не нужны; но как таким махинам, кои луч-то свой «фантомный» могут сфокусировать только на Солнечную систему, в эти подробности входить. Вся эта «точка» с микроразумниками более не нужна. Как это в индийской пословице: шип извлекают шипом, потом оба выбрасывают.

День текущий 15.25104 ноя ИЛИ

16 ноя 7 ч 1 мин Земли

16+3 ноя 21 час Уровня К150.

Все это Любарский додумывал на бегу к вертолету, одевая фуфайку и не попадая в рукава.

…и связаться с Институтом нельзя! Так и не сделал этот щекастый молодчик (Буров) ни радиосвязь, ни спутниковую, ни НПВ. Увлекся Материком, как и все, — и нету. Разгильдяйство!

(С Институтом связывались Ловушками чрез облака. Оболочечным К-лучем можно видеть, и слышать. И сам Любарский так не раз. В этом был свой НПВ-шик. Но для этого требовались, помимо прочего, облака — и в нужном направлении. А сейчас… Варфоломей Дормидонтович выглянул в окно: чистое небо, те облака, что были ночью, тоже растаяли. Когда не надо, их полно!)

…и вертолетчика отпустил охотиться, он раньше десяти не вернется, а то и позже!

…вот почему тема вспышки томила душу, как навязчивый мотив. Не там, не в М31, или около, вспышка может обратить планету в пар — здесь. Ведь наверху башни все на финишной прямой…

И опять от недомыслия. Не в телескоп нужно было смотреть, а внимательней на файлы Пеца эти — и самому думать.

…что же Хрыч-то, покойничек чертов, сам к такому повороту дела не привлек внимание?.. Объяснил феноменчик — и все. Да господи, он же знать не ведал про Ловушки и что мы с ними полезем в МВ. Система ГиМ-3 имени НетСурьеза и Дуси Климова… Пока внедрялись для наблюдений, какая разница, из чего там планеты: из вещества или антивещества — через вакуум все выглядит одинаково!

…надо лететь самому. Хорошо, хоть подучился у Викентия. (Это тоже со мной делалось? Ох, если бы!..)

На вертолетной площадке засомневался на минуту: не подождать ли? Вернется Иванов, или кто-то еще прилетит?.. Ах, нельзя ждать: там выше К150, на крыше и вышке сейчас собирают Ловушку Захвата в ГиМ-3. Мой час ожидания — несколько их суток. Команды энергичных ребят. Могут завершить и запустить в любой момент — брать первые болиды из МВ. Для пробы. Для первых опусканий на К-полигон. В счастливой уверенности, что НПВ-язык (сам по себе тот же нейтральный вакуум) доставит именно вещество, никакое не «анти-».

…а фазы вещества и «анти-» в Шаре сменяются каждые пять соток Земли. Каждые пять соток Земли — и что из того, что это физические десятки миллиардов лет.

Это Варфоломей Дормидонтович соображал уже за штурвалом Ми-4 в кресле пилота. «Главное, завести…» — припомнил движения Иванова, повторил их над пультом: затарахтел двигатель, завертелись лопасти. Поднял вертолет, выровнял, прибавил высоту — повел в сторону алеющего в степи перед восходом неба.

«…другие на ночь домой отправляются, а Панкратовы в башне и обитают. Да и Дусик, хоть квартира есть в городе… энтузиаст. И НетСурьез. Они и сейчас там возятся. Время их течет в 150–200 раз быстрей. Здесь два десятка секунд — там час…»

В вертолете было устарелое Табло, оно показывало не 310,29545-й день текущего года, как полагалось по приказу 12, а…

День текущий 15.25451 ноя

ИЛИ

16 ноября 7 ч 6 мин Земли…

Но Варфоломею Дормидонтовичу сейчас это было все равно. Он сжимал полукруг штурвала. Главное «табло» было в уме, и оно было вот какое:

…в башне на уровне К150 было сейчас 16+44 октября 9

часов условного утра (на сборочной площадке ГиМ-3 и

вовсе 16+59 ноября); за время пребывания его в

Овечьем там минуло добрых два месяца жизни и РАБОТЫ

«Верхних» над ГиМ-3, доведением ее ювелирной настройки и

идеально точной прицельности — ради возможности брать из

Меняющейся Вселенной надежно километровые астероиды;

небесные тела, собственно. И главным было не то, что

МВ-счетчик там, на крыше фиксировал N = N0+707463841-й

Шторм-цикл… а какой он по теории Пеца: «про-»

то есть вещественный, или «анти-»?

Нечетный, потом пойдет четный; какой из них КАКОЙ? Чет — нечет, орел — решка. Меняющаяся Вселенная сейчас подбрасывала монеткой судьбу планеты.

Вертолетное табло показывало и это число — и последние две цифры в нем просто мелькали, возрастали на двадцатку каждую секунду.

Каждое из этих мелькающих чисел означало турбулентное возникновение Меняющейся Вселенной в Шаре; там возникнут звезды и планеты, туманности и метеоры-болиды. Где-то будет и жизнь, а где-то даже с начатками разума. Эта стадия продлится свои 8-10 миллиардов физических лет, благополучно окончится… Но если из нее захватят, как наметили, болид для будущей К-Атлантиды, то выйдет очень неблагополучно. Планета Земля, начиная от Катагани, вспыхнет и испарится.

Чувства Любарского, вся душа его протестовали: как это, планета, спокойно жившая столько времени, с людьми и природой — вдруг исчезнет, сгорит, как спичка. Ум же его, напротив, принимал этот вариант как очень вероятный, потому что всего несколько часов назад он наблюдал в телескоп даже более крупную катастрофу; от вспышки сверхновой сгорела не одна планета, а все, сколько там их было. Почему там такое может произойти, а здесь нет!

…Иванов ушел еще не слишком далеко от Овечьего ущелья — и услышал треск вертолетного двигателя, который он не мог спутать с другим. Быстро вскарабкался на верхушку утеса, увидел улетающий ЕГО Ми-четвертый. От огорчения разрядил свое ружье в воздух: вот те на!.. Ну, Варфоломеич! Какая муха его укусила? И чего он решил, что сможет лететь? Одно дело под присмотром, а другое — самому.

Глядел вслед удаляющемуся вертолету: курс держит, хоть и неровно. Ну, дай тебе боже, Варфоломеич, долететь и сесть, а я не виноват.

Почесал в затылке, перезарядил ружье, пошел дальше в горы.

На уровне К7,5, некогда самом главном, с приемной, кабинетами директора и главинжа, всего лишь 16+2-е ноября 5 часов.

Теперь в бывшем кабинете Пеца находилась нижняя квартира Панкратовых; бывший кабинет Корнева занимали НетСурьез и Климов; у последнего имелась однокомнатная квартира на Кобищанах, в спальном районе за рекой, но туда Афанасьич, увлеченный НПВ-миром, показывался теперь не часто. Приемную они переоборудовали в общую кухню, где господствовала Аля.

Сверх того все они имели свои номера в гостинице «Под крышей» на 144-м уровне; у Панкратовых был люкс, тот самый.

Не было ни гроша, да вдруг алтын.

…Вообще к концу осени верхние уровни Башни повсеместно были обустроены под девиз «Пусть там внизу строят капитализм с рыночной мордой — у нас здесь будет интеллектуальный коммунизм». Дополнительных тезисов для исполнения такого замысла нашлось достаточно: от «грабь награбленное, кради уворованное» (для обильного оснащения и роскошных интерьеров) до «Старит не время, старит спешка и гонка» — для режима работ и НПВ-обитания. Последний был особенно актуален. Отдых в обычных оздоровительных комплексах, даже дорогих, у занятых людей всегда отравлен мыслью о времени: я, мол, здесь нежусь, расслабляюсь, а в эти часы мои недоброжелатели… конкуренты, соперники, жена, дети, любовница… и тп. В Подкрышии не было «а в эти часы»: время — то, что текло ниже, деловое, служебное, производственное — не расходовалось. Можно было не спешить ни из Сауны, ни от тренажеров, ни из МВ — солярия с бассейном, 20 на 25 метров и с морской водой, ни, тем более, из Столовой (с большой буквы).

Поэтому время физиологическое, кое как известно, может и старить, и омолодить, здесь порою даже текло вспять.

Для Али во всяком случае было так. Или это ей казалось?

Сейчас она спала — и спала после визита Миши очень хорошо. Когда муж вкалывал наверху, для нее получался дополнительный почти медовый месяц.

В соседней комнатке — детской (отделили перегородкой в длинном кабинете) сладко посапывали три бутуза, Димка и Сашка, они же Димыч и Сашич (им уже сравнялось по два года, точно, впрочем, не знали, в НПВ это непросто), и годовалый Игрек Люсьенович, Игорек. Его оставляла Люся Малюта. За детьми здесь нужен не просто «глаз да глаз», а непрерывный визуальный контроль. Особенно чтоб не утащились — или кто-то не увел — наверх, в большие К. Поэтому и Але, как она не бунтовала, что погибает как специалист, приходилось обитать постоянно не выше К7,5. Муж и соседи больше обитали в «верхних квартирах».

На уровне К6, на КапМостике было 16+1 октября 18

часов. Ниже, на ВнешКольце, обслуживавшем полигон,

Асканию-2, а теперь опустевшем, на стороне вблизи

башни, было 16+1 октября 11 часов, на внешней же

стороне, где было К4, шло раннее условное утро того

же 16+1 октября, 4 часа

«В Аскании-2, — бессмысленно показывал числа и слова отдельный экран на КапМосте, сейчас шло 10 февраля 740 года от Сотворения ее.

639 К-лет от Оживления.

930 К-лет Солнцепровода;

948 от образова Полигона.

Светит 334839-е МВ-солнце».

— все это было ни к чему, прошло 19 К-лет от гибели ее. Раз — и нет. Просто не перепрограммироовали счетчик. Пусть, напоминая о прошлом, зовет в будущее.

Как трудно и долго все создается, думал Любарский в вертолете, как легко и быстро уничтожается. Отключили на часок МВ-солнца — пленочка жизни на камнях Аскании 2 вымерзла в ничто. Рванули НПВ-языками — и острова нет.

Работы на ВнешКольце замерли, табло и экранчики в нужных местах сооружения, его кабин показывали эти числа… никому. Только на КапМосте у пульта солнцепровода дежурил техник Олег, двадцатилетний симпатяга с бородкой. Он следил, чтобы МВ-солнца отбирались в окраинных галактиках очередного Шторма и проецировались в полигон в строгом синусоидальном режиме, с чередованием «зим» и «лет»: то есть подавали то поближе, то подальше по синусоиде с периодом в земной час. Есть там что, нет ли — автоматам все равно; для наработки и надежности. Так постановил Буров.

А на случай внезапной вспышки новой/сверхновой из МВ Буров, хоть и нехотя, но все-таки поставил схему аварийного отключения — с фотоэлементами. Зря, конечно, вот уже четвертая сотня тысяч МВ-светил — и ничего. Но пусть.

Сам же Виктор Федорович в эту раннюю пору находился вне НИИ, дома. Он только собирался на работу.

«Надежда более всего на то, что Буров ночует дома. Без него не начнут. Без меня, черти, могут, а без него — нет. Но он нетерпелив, может припереться раньше. И сразу, конечно, наверх… А пусть бы с ним что-то случилось: заболел (не болеет, здоровяк!.. ну, пусть мама его занедужит… нет, врачей вызовет, а сам все равно в НИИ) — или дорожная авария… Я должен успеть раньше!»

День текущий 15.25799 ноя ИЛИ

16 ноября 7 ч 11 мин Земли

16+7 ноя 4 ч Уровня К 24,

координатора и приемной;

7.054698E+08 Шторм-цикл МВ —

— и в каждый миг, в каждую неразличимо мелькавшую в крайнем окошке на экранчике табло сотку он мог, это знал Любарский, оборваться. Мир мог кончиться. Если точнее, то в каждую пару Циклов миропроявления в Шаре, а они длятся по 5 соток: один вещественный, наш, другой анти-; то есть в каждую десятую долю секунды.

«Не быстрому достается успешный бег, не храброму победа, не умномиу богатство, а время и случай для всех них,» — вспомнил Любарский строку из Экклезиаста. Да, сейчас так: хозяева время и случай.

Место, где неровно шел Ми-4, было началом «маршрута Корнева» с Шаром по степи год назад. Тогда, распугивая население, вели эту громадину, спеленав экранными сетями, шесть тяжелых танков — и тоже в сопровождении вертолетов. Сейчас внизу желтые квадраты жнивья чередовались с черными, хорошо распаханным черноземом.

В этот момент на 144 уровне, в мощном оздоровительно-отдыхательном комплексе «Профилакторий» (бассейн, трен-зал с обилием снарядов и устройств, игровой зал, бани многих видов) было 16+43 ноября 1 час.

И шел интересный разговор в сауне, полилог типа «Они»:

— Послушай, а ведь за полтора года от появления Шара мы здесь, начиная с покойных Вэ-Вэ и Корнева, наоткрывали, поняли и сделали без преувеличения в тысячи раз больше, чем за такое — а то и большее! — время деятели в любом ином исследовательском центре на Земле. А? Даже и в гораздо больших нашего НИИ НПВ, с лучшим обеспечением и оснасткой. Там столько за века не постигнут и не сделают, как мы за полтора года!..

— Ну, Пец-то раньше начал.

— Ага. Шаечку еще плесни… во!.. Раньше, не спорю. Но был ли толк от его брошюры, пока не прикатили Шар? Ее ж никто всерьез не принимал. Я это вот к чему: означают ли наши достижения, что мы, начиная от безвременно ушедших Пеца и Саши до тебя, меня, Толюни, Бармалеича, Малюты… а равно и примкнувших к нам НетСурьеза, ГенБио, Дусика… что мы все в тысячи раз умнее, даровитее прочих исследователей в мире? Дурее других я считать себя не согласен — но чтобы в тысячи раз талантливей!.. И главное, не только я — это бы еще ничего…

— От скромности ты не умрешь…

— Да-да. Я умру от инсульта после 70 лет, у нас в роду все мужчины так дают дуба, мы гипертоники. Не отвлекайся, это важно. Не только я, не только ты — каждый, кто берется за крупный замысел, достигает его. Значит, дело не в замечательных нас, а в предмете исследования — в НПВ, Неоднородном Пространстве-времени. Уу… гах! — о хорошо-то! Жаль, не ледяная.

— Гипертоникам из парной в ледяную не рекомендуется.

— Ничего… Не зря Пец все напирал, что это более общий случай материального мира. А я скажу: и не материального тож. Трансцендентного, духовно-интеллектуального… словом, того самого. Во всех делах здесь открывается не только первичность категорий пространства-времени, но и первичность наполняющей их Мысли.

— Ого!

— И вовсе не «ого». Вспомни, что лучше всего получается, когда не мельчим, вовсю раскручиваем идею. А сколько раз нас вели, буквально за шиворот тащили к глобальным выводам и космическим результатам РАСЧЕТЫ? Т. е. числа, перед коими оторопь брала — и надо было только не струсить перед ними. Не мелкачить. Это ведь выходит, что не только Мысль, но и Числа, математика — первичны. Математика первичней физики, а?

— Давай-давай, резвись. Нынче за это не посадят.

— Скажи, разве тебя не карежит до сих пор, что свои Ловушки… НПВ-конденсаторы — ты впервые применил для кражи гусей? Как Паниковский.

— Не я их так применил, Климов.

— Все равно. Название-то какое за ними укрепилось — Ловушки. Почти «фомки». НПВ-фомки, НПВ-отмычки. Только что пишем с заглавной буквы…

Умствовали и блаженствовали Панкратов и Шурик Иерихонский.

(Обычай начинать заглавными буквами понятия, предметы и объекты, кои благодаря использовнию НПВ во всех отношениях превосходили свои аналоги в однородном мире, пошел с Ловушек и укрепился. Но данная Сауна имела право на заглавность не только из-за местонахождения под Крышей, при К144, благодаря чему даже многочасовое блаженство в ней не отнимало у сотрудников реального времени, — но и сама по себе. Римская терма в ней вся из мрамора. Финская сауна обшита благоуханно смолистым кедром. Бассейн 20 на 25 м, в таком можно и соревнования устраивать, — тоже выложен плитами из мраморной крошки. Все это должно было ублажать нуворишей Нью-Тарантеевки, «царского села» в за рекой; но они не успели воспользоваться, даже залить воду в бассейн. Миша и Климов разок пролетели над поселком на малой скорости, осмотрелись — наметили удобный холм, и в следующий прилет оттуда Ловушечкой ам! — и нету его. Вместе с неподсоединенными трубами и вязанками свежих эвкалиптовых веников из Закавказья. Осталась кляксовидная воронка в глинистой подпочве.)

Иерихонский с Мишей обычно корректен. Но сейчас они нагишом, розовенькие, потерли друг другу спины — субординация неуместна; и он, старший по возрасту, держится даже несколько поучительного тона.

Оба сильно отличаются по внешнему виду от того, как выглядели в начале нашего повествования, в «ДвВ»: нету ни кудрей у Миши, ни лохм у Иерихонского, сильно уменьшились брови — острижены почти как новобранцы, а брови не успевают отрастать. Все это признаки экспериментов с новыми видами Ловушек. Шурик, хоть и теоретик по натуре, тоже увлекается, присутствует при всех опытах.

— Ты «Анну Каренину» читал? — интересуется Панкратов.

— М-м… проходил. В 9-м классе.

— Там есть место, где эта Анна, Вронский и еще пара аристократов обсуждают, талантлив или нет какой-то актер… или скрипач? Неважно. Толстой не без яда пишет: «Они не понимали и не могли понимать, что такое талант, — но хотели об этом говорить».

— Ну? — встрепенулся Шурик. — Ты это к чему?

— Нет-нет, не к тому, не пугайся. И не к другому — насчет первичности Мысли, а значит, и Сознания, а значит, и Духа, а значит, и Бога. И даже не к третьему, не к защите материализма. Валитесь вы с вашими — измами. Просто раз затеяли такой разговор, надо определиться с понятиями. Я не Анна и не Вронский, но рискну. А, — Миша загнул палец, — то, что НПВ общий случай мира, означает Вселенскую Нормальность такого состояния. Б, — он загнул еще палец, — и то, что мы, не будучи гениями… за исключением, может быть, Пеца и НетСурьеза — достигаем здесь гениальных по земным меркам результатов, означает, что и гениальность есть Нормальное состояние человека во Вселенски Нормальных условиях его Бытия. Гениальность нормальна, а не посредственность и не тупость.

— Постой, я сформулирую четче: ГЕНИАЛЬНОСТЬ — НОРМАЛЬНЫЙ ОБРАЗ МЫШЛЕНИЯ И ДЕЙСТВИЙ ЛЮДЕЙ С ПРАВИЛЬНЫМИ ПРЕДСТАВЛЕНИЯМИ О МИРЕ. А?!..

— Ну. Так мы с тобой превзошли не только Анну с Вронским, но и графа Толстого! Пошли работать.

Разговор длился минут десять — 4 секунды полета Любарского. Отдохнув, Панкратов и Шурик вернулись на крышу, доводить дальше до ума ГиМ-3.

На уровне К150 было 16+44 ноября 20 часов 6

минут (только здесь не считают минуты); от

стартового момента Любарского уже минуло

полсуток. На вышке ГиМ ускорение К200, но туда

поднимаются только для монтажа. По Нижнему

времени там все происходит в молниеносном

мелькании с «эффектами исчезновенмя», какие

наблюдал еще Пец

…для подъявшего голову вверх

мир светлел и накалялся округлой стеной башни;

звуки там были высоки и звонки,

движения быстры до неразличимости.

А на КапМостике все еще дежурит Олег с бородкой.

Бело-голубое маленькое 334869-е МВ-солнце пылало над пустым полигоном — над титановым корытом с грудой камней в середине, светящейся при взгляде с ВнешКольца — над несостоявшимся Материком.

День текущий 15.26146 ноя ИЛИ

16 ноя 7 ч 16 мин Земли

16+ 27 ноя 6 ч Уровня К90, где собирают

самые НПВ-сложные блоки для новой ГиМ-3

встраивают большое в малое

Над башней 7.054758E+08 Шторм-цикл текущий МВ

Вертолет 10 минут в воздухе — ничего, идет устойчиво. Летит он сейчасм над станицей Широкой. В ней как раз хозяйки выгоняют коров, они привычно бредут в одну сторону к околице, собираются в стадо. Все одной породы, черно-белые.

У Варфоломея Дормидонтовича этот мирный вид почему-то ассоциировался с той вспышкой в М31: там тоже, если были разумники, то жили с такой самой будничной уверенностью в прочности бытия — пока солнце не взорвалось. Там гибель мира длилась часы — здесь хватит секунд.

…И «шестереночники», жители той Четвертой планеты, которая превратилась в астероиды, тоже, наверно, так. Это ведь делается не постепенно, враз.

«Господи, которого нет, Вселенные, коих аж две, мать вашу растак, успеть бы мне, успеть!..»

На уровне К150 идет 16+45 октября, 8 часов условного утра; здесь прошли сутки от момента осознания Любарским опасности и вылета из Овечьего ущелья. И за эти сутки сделано на крыше немало.

На решетчатой вышке рядом с кабиной ГиМ собрали уникальную суперЛовушку с многомиллиардными К; триллионными, собственно, но это держат в уме. В ее белый, от максутовского телескопа, ствол можно упрятать и Луну, и планету.

Осталось ювелирно настроить, строжайше вертикально нацелить в МВ. Потому что чутошное отклонение вбок — и НПВ-луч соскользнет в барьер Шара, там и останется; вглубь, в МВ не пойдет. С эти уже столкнулись.

Для этого там же на площадке собирают точнейшую электронно-мостовую схему. В нее, в частности, входят блоки «взвешивания планет» по методу НетСурьеза. Так что в Меняющуюся Вселенную отнюдь не прут дуриком; все хорошо продумано, спроектировано и спланировано.

МВ-счетчик на краю крыши зарегистрировал

очередной Шторм-цикл от Таращанского Контакта

Каждый второй антивеществен, но об этом

пока никто не знает ни здесь, ни на Земле

Могут и не узнать…

Края крыши с другой стороны от штанги счетчика: там, где внизу полигон, и куда низвргается по стене башни электродная «труба» солнцепровода, — выглядит живописно. Широченные алюминиевые лепестки «пространственных линз» образуют параболоиды типа локаторных антенн — и будто белыми ладонями поддерживают над собою темный сгусток, сердцевину Шара. Там работает автоматика — и от нее…

Шесть секунд это три тысячи таких синхро-импульсов приближения, между которыми в МВ проскакивают многие миллионы лет жизни этого светила и всего, что около него. Бело-желтый диск этого солнца над полигоном пересекают две темные тонкие дуги; они продолжаются в виде тонких эллипсов в темно-синем небе. Так вращаются вокруг него в МВ две планеты, движение которых синхронизовать со светилом нельзя, да и не нужно; вот они и распределились по своим орбитам в миллиардах обращений, размазались в нарисованные в небе эллипсы. Неизвестно, каково это светило и каковы планеты: вещественные или «анти-».

День текущий 15.26493 ноя ИЛИ

16 ноября 7 ч 21 мин Земли

16+ 1 ноя 20 ч Уровня К6

7.054818E+0 Шторм-цикл текущий МВ на

вертолетном табло

четверть часа полета Любарского

Внизу плавни реки Катагань в верхнем течении

рыжие камыши с проблесками воды

Вспугнутая треском двигателя взлетела стая уток — и в двух местах из камышей раздались щелчки выстрелов, показался дымок.

«…Пока в вакуме, даже в НПВ-луче, все будет спокойно. Астероид из Шара пойдет по цепочке: Ловушка ГиМ — Ловушка-передатчик на краю крыши — Ловушка-приемник внизу. Только когда третья нежно выплюнет МВ-подарок на те валуны на полигоне — тогда обнаружится: вещество это или что…»

На уровне К150 16+45 ноября 21 час

условный вечер следующего К-дня

Ловушка-передатчик уже смонтирована на краю, готова. Это тоже ЛОМД-миллиардник, но попроще; ее функция — перехватить НПВ-лучом тело-астероид, которое верхняя Ловушка возьмет в МВ и приблизит, потом развернуться вниз, открыть свой зев для Ловушки-приемника внизу, возле полигона. Метод «На! — Дай! — Транспортировки». А уж тот ЛОМД положит многомиллиарднотонную МВ-массу в центр «корыта», к камням бывшей Аскании.

Астероид за астероидом, так, глядишь, и наберут на Материк.

Вертолет шел как-то неровно, даже штурвал трясло в руках Любарского.

«…на Хиросиму сбросили килограммовый шарик урана-235 — в цепной реакции деления в энергию переходит 0,3 процента массы, то есть три грамма урана. При аннигиляции антивещества с веществом ВСЕ переходит в энергию, то есть достаточно полтора грамма антивещества для Хиросимы, а килограмм его это 200 процентов — один килограмм его это ШЕСТЬСОТ хиросимских бомб, 600 Хиросим. А возьмут не килограммчик, а триллиончик… тонн. Это… даже и считать не стоит, сколько в нем экви-Хиросим. Просто конец Земле».

Это были расчет и бред, все вместе.

16+1 ноября 20 ч Уровня К6, на ВнешКольце

На календаре-экране Иерихонского-Бурова светилось

«В Аскании-2 10 мая 740 года от Сотворения

Светит 334929-е МВ-солнце»

Аскании-2 нет — но время есть и идет. Время всегда есть.

В эту пору земного часа МВ-светило приближалось к «корыту» по-весеннему: раньше, чем зимой (в первые десять минут), ближе, светило жарче. И удалится позже. В недавней Аскании-2 в эту пору все зеленело и расцветало, а у живности, от мышей и лягушек до крупного скота, начинался гон. Самцы взбирались на самок под разноцветными яркими дисками в окружении звезд в темно-синем небе точно так, как делали это под обычным солнцем; исполняли свое, зачинали новые жизни.

Все там было, как на Земле.

День текущий 15.2684 ноя

ИЛИ

16 ноября 7 ч 26 мин Земли

16 ноя 14 ч 50 мин Уровня К2, зоны

20 минут полета

Внизу снова какая-то станица, ряды домов, распаханная степь, лесополоса из молодых желтых кленов. Взошло солнце — клены будто запылали в его лучах.

Любарскому показалось на миг, что они в самом деле вспыхнули огнем.

«…нет, я увижу не такую вспышечку. Если не успею, воспылает, станет стеной света весь небосвод впереди. Ярче тысячи солнц — в том числе и того, которое взошло. Огонь аннигиляции. И уж это будет Контакт так Контакт. Во всю космическую ширь. Активно-самоуверенные недоумки сделали свое — и больше не нужны. Вместе со своей кочкой… Или нет, нужны? Далее Контакт-то некому будет поддерживать? Ах, что я знаю! Что мы знаем о целях и возможностях Вселенной!..»

На МВ-счетчике N0+705487822-й Шторм-цикл

На уровне К150 16+46 ноября 9 часов; здесь

минуло двое К-суток и 2 часа от старта Любарского

На уровне К200, на вышке ГиМ-3, К-суток прошло еще больше. Там наладка и монтаж ловушки Захвата, а сейчас перекур.

— Я бы на месте Метагалактики… — заявляет, сидя на ступеньке, НетСурьез между двумя затяжками — и это звучит под накаляющимся над их головами Штормом, проявлением миров МВ, так весомо и к месту, что двое других, Климов и Терещенко. повернулись к нему. — Я бы на ее месте встревожился, узнав о Шарике с такой начинкой, со Вселенными внутри. Очень. Ведь эта-то маленькая МВ — мощнее нашей-то из-за быстродействия. Нет, серьезно.

Климов стоял выше и сказал мягко и убедительно — так вразумляют тяжелых психов:

— НетСурьезик, Имяречик милый, ну, как можно так говорить «Я бы на месте Метагалактики»… Ты бы! Мы-ста… Всему ж должна быть мера. В Метагалактике сотни миллиардов галактик, в каждой сотни миллиардов звезд-светил. А мы с тобой около одной из них, около Солнца — на малюсенькой планетке малюсенькие существа. Таково наше место, а не…

— А ты со мной так не разговаривай! — окрысился НетСурьез. — Со мной так в Институте Сербского разговаривали. Не таково наше место, раз над головой Меняющаяся Вселенная, раз мы это поняли и чего-то здесь делаем. Для мысли-постижения нет ни великих, ни малых; не она при выражающих ее, а они при ней. В этом все равны: и галактики, и вселенные, и мы.

— Ух ты!.. — сказал Терещенко. — Сильно. Це за отакэ вас сажалы, Имярек Имярекович? И в психушку повъязалы?

Климов ничего не сказал, махнул рукой и склонился — чего-то довинчивать.

У основания башни на полигон-«корыте» между ящиками для сжигания мусора и проволочной оградой…

исправно пылает 334959-е МВ-солнце

Оно спектрального класса F, небольшой

лилово-белый диск его перечеркнут двумя

дугами-рисками планетных орбит

…сразу за проходной люди оказывались не на Земле

чем выше, тем космичней. Космично светились обычно темные предметы

Космично звучали искаженные голоса, гудели и лязгали машины

В зоне теперь есть ПриОвалья и НПВ-шлюзы: они втискивают в себя и сквозь себя НПВ-баржи и катера подобно библейскому верблюду — как через игольное ушко. В царствие небесное так нельзя (не верблюду — богачу) а в полигон-«корыто» можно.

Больше сделано (проверено, изобретено, испытано, т. д), меньше осталось. Надо доделать самый пустяк.

На Капитанском Мосте симпатягу с бородкой Олега сменил техник Микола.

День текущий 15.27188 ноя

ИЛИ

16 ноября 7 ч 31 мин Земли

7.054938E+08 Шторм-цикл текущий МВ

25 минут полета Любарского

Под вертолетом пригороднее «царское село»

Нью-Тарантеевка; это по нему

Панкратов и Климов прошлись Ловушками, взали

сауну-терму и мраморный бассейн

Справа и дальше в утренней дымке розовели от солнечных лучей параллелепипеды спального жилмассива Кобыщаны. В одном из домов его — из вертолета не различишь, конечно, в каком — на 4-м этаже на кухоньке под присмотром старухи-мамы завтракает главинж НИИ НПВ Виктор Федорович Буров. Торопливо поглощает омлет с ветчиной, запивает жидким кофе. Слышит в форточку сигнал своей машины. Поднимается:

— Все, ма, спасибо. Я поехал.

— А сырнички?.. — мама с тарелкой, наполненной свеже-поджаренными сырниками, политыми сметаной и вареньем, застывает у стола. Она ошеломлена: любимое блюдо Вити, от которого он никогда не уклонялся.

— Ой, ма, какие сырники! Сегодня пусковой день. — И исчезает.

— А-а…

Покойный отец Бурова, Федор Андреевич, был крупным инженером, строил заводы и электростанции. Что такое «пусковой день», в этой семье знают хорошо.

На уровне К150 16+46 ноября 22 ч

условный «вечер»

Лаборатория МВ (формальный шеф ее все еще Любарский). Стенам ее идет второй век; они выдержали Шаротряс, но кое-где заметны плохо заштукатуренные трещины. Аппаратуре тоже второй век, но она не устарела. В кольцевом коридоре вокруг нее метровые снимки МВ-галактик; вот они точно устарели, потому что тех галактик в помине нет.

Здесь Панкратов, Дусик Климов, НетСурьез, Людмила Малюта, Мендельзон, Иорданцев, Иерихонский. Идет 2-й итоговый семинар по проблеме: как наилучше разместить уловленное в Меняющейся Вселенной на полигоне. Теперь целятся на 10 -15-километровые глыбы — правда, как на верхний предел.

Мендельзон:… Слушайте, это же выше Гималаев! В МВ им просторно и хорошо. Но на полигоне тесно! И потом, их надо как-то укладывать. Резерв физической высоты под ВнешКольцом километров 20–25. А если мы его зацепим… с Ловушками— то!?

НетСурьез: Ошибка. Там двадцать метров геометрических. Помножьте на 8640 — под сто семьдесят километров высоты. Не зацепим никак.

Миша: Бор Борыч прав: нам Гималаи там ни к чему. Средняя высота Материка 1 километр. Ну, по краям ниже, в центре можно выше, до двух. За счет низких краев.

ГенБио: В центре НЕОБХОДИМО повыше! До трех километров, то есть хоть и не Гималаи, но Альпы или Карпаты. Это основа климатического куговорота вод.

Климов: Но все равно не десять-пятнадцать кэмэ. Нужны ли такие?

Иерихонский: Если хотим все-таки дожить до Материка, то — да! Восемьсот… ну, от силы тысяча таких глыб — и все. А как смельчим, то счет пойдет на сотни тысяч. Зависимость-то кубическая!

Панкратов: Слушайте, может вернуться к той идее Бурова: не уда, не леска, а НПВ-невод? Загребем кучу мелких… их и рассеять по полигону легче, а?

Мендельзон: Михаил, но мы же не в астероидный пояс забираемся, в МВ, в иную Вселенную. Что там, где, как?

Малюта: Но это вы сами сможете выбрать. Вплоть до перелистывания…

ГенБио: Перелистывания чего?

Малюта: Всего, от звездо-планетных систем до галактик и до вселенских циклов. Персептрон этому обучен…

ГенБио (ошеломленно): Ничего себе!

Климов: Драгоценная моя Людмила, не кажить «гоп», пока не скажут «доп»! Ваш персептрон натаскан на наблюдения в МВ, а мы там действовать намерены. НПВ-руку на килопарсеки протянем. Знаете пословицу: видит око да зуб неймет?

Малюта: Ну, это проблема точной настройки, попадания — ваша проблема. Мой персептрон вроде оптического прицела. А уж какова будет винтовка и какие из вас окажутся стрелки — ваши дела.

В этом был фокус, этого не понимали без НетСурьеза и до него. Хотя и здесь все довольно очевидно на простом рисунке: надо устремляться в МВ по идеальной вертикали, без отклонений; любое отклонение уводило НПВ-луч в сторону, практически назад, вниз.

И на это сейчас наиболее уповал Любарский. Пусть у них не получится ювелирная настройка; тогда игольчатый НПВ-луч, хоть и проколет барьер и устремится в МВ, но — соскользнет в бок, искривится. Не дотянется до глыб антивещества. «Пусть еще возятся и возятся с этим…»

День текущий 15.27535 ноя

ИЛИ

16 ноября 7 ч 36 мин Земли

16+ 46 ноя 22 ч Уровня К 148

7.054998E+08 Шторм-цикл текущий МВ

Вид с вертолета: вдали город, утренняя дымка

большого «свища» — Катагани. Правее города размытая

темная копна почти до облаков — Шар. Со Вселенной

в которой все меняется за 5 сотых секунды

«…Никакой игры в „орел-решку“ не будет: если первый раз не попадут в Антивещественный цикл, угодят со второго или с третьего. Не знают же. Ни черта не знают. Ненужные псевдо-знания маскируют глубинное незнание. Вот так оно все и делается с нами, придурками. И пыхнет, как тополиный пух».

У Варфоломея Дормидонтовича сохранилось мальчишеское увлечение: в мае, когда после цветения тополей оседает и накапливается в укромных местах пелена такого пуха, бросить (сперва оглядевшись, не видит ли кто, как пожилой человек балуется) в него горящую спичку. Вжик!.. — и пошло пламя.

И сейчас представилось это. Только применительно к городам, полям, всем земным обжитым просторам.

В зону через пропускные ворота въехали первые машины с контейнерами. В металлических мусорных ящиках там же — вблизи полигона с МВ-солнцами — подожгли вчерашний мусор; от них валил черно-сизый дым.

В НИИ НПВ начинался трудовой день.

День текущий 16,321 ноя Или

16 ноября 7 ч 42 мин Земли

90-й день (97-я гал. мксек) Дрейфа М31

16+2 ноября 9 часов на уровне К7,5

в нижней квартире Панкратовых

…И Миша снова дома, в этой квартире.

На крыше время в двадцать раз быстрее, чем здесь. А при монтаже установки на башенке ГиМ-3 где ускорение К200, а где и более. И работы невпроворот. Так что там Михаил Аркадьевич очень быстро — по меркам низа — нагуливал аппетит, даже голод. В том числе и половой.

Вот и на сей раз Аля проснулась под ним — с раздвинутыми ногами.

— Мишечка, для меня прошел только час… — ошеломленно и сонно пролепетала она, держась за мужа.

— Так что? Не хочешь, что ли?

— Ну, я этого не сказала… Только пылкости особой не жди.

Но пылкость все равно была. Она его любила.

Потом все-таки устроила сцену:

— Ты из меня проститутку делаешь! Подстилку. Помесь гарема с рестораном. А я тоже инженер. Вы там моими мостовыми схемами все регулируете-настраиваете. Я наверх хочу, работать. Погрязла здесь. И еще готовь на вас всех… прорвы!

— Ну, Алюнь, ты ж знаешь, как я тебя люблю.

— Люблю… Не приголубил, не разбудил даже — полез. Самец!

— А ребята очень уважают твои пирожки и сэндвичи…

— А я бы и сама им принесла. Или наготовила вверху. И делом бы занялась. Думаешь, мне не хочется?

— А как быть с этими? — Миша мотнул головой в сторону другой комнаты, отгороженной части бывшего кабинета Пеца — детской.

Аля примолкла, вздохнула, отвернулась к стенке.

Миша не хотел уходить от расстроенной жены. Обнял, приголубил:

— Ну, Алюнь, ты же все понимаешь. Такая у нас жизнь, такая работа. Нет, ну правда ж мы интересно живем?..

— А, ну тебя. Это тебе интересно…

Она потстранялась, попротивилась, отдергивала бок и плечо от его ладони — но больше с целью распалить. Стало любопытно: неужели Мишка сможет еще?

Он смог. Да еще как!..

И сразу засобирался.

— Полежи отдохни…

— Отдохну наверху. — Чмок в щечку, исчез.

Аля лежала, заново переживала всем телом воспоминание о том, что было. Мишечка, Мишуня, Мишаня… Потом сильно смазала себя по щеке:

— Шлюха! — поднялась, пошла к детям.

…………………………

Осмотрела всех троих, раскинувшихся в постельках; близнецы были в порядке, у Игорька мокро; меняя простынку, размышляла с улыбкой.

Действительно, интересно живем. Конец октября, полтора календарных месяца, как родила, — а Сашичу и Димычу по два годика. Может, даже с месяцами; точно знать нельзя, ЧЛВ на них не нацепишь. Она и сама-то их не всегда носила. И она прожила здесь два года, не меньше. Миша, пожалуй, заметно больше, он чаще наверху…

И ей-богу, неплохо устроились. Обеспеченно, просторно (две квартиры!), вольно — и интересно. Не очень-то даже тянет в Катагань. Так, погулять с малышами в сквере, что-то купить на базаре.

…Вот в Асканию тянуло, там нравилось. И близнятам тоже. Они там свежели, загорали, резвились. Земля обетованная по МВ-солнцами. Налаживались туда с каждой экспедицией, оставались вместе со всеми на несколько К-дней. Даже и без Миши. Им все были рады, особенно малышам. НПВ-малышам, «детям Надземелья». Но Мишаня узнал, вник, провел с ней разъяснительную работу:

— Алюнь, ты что себе думаешь, там ведь К8640. Время мчит в 60 раз быстрее, чем на крыше, в 1200 раз быстрей, чем в нижней квартире. Имей в виду, ты мне нужна молодая и симпатичная. Обгонишь, постареещь — брошу, заведу другую. Так и знай.

Тогда, конечно, пришлось визиты на «открытку» сократить… Жаль, что Асканию раскурочили. Но ничего, это ведь для К-Материка — и место освободили, и наверху сейчас возятся. Скоро сделают. В НПВ все делается быстро… и жизнь течет быстро. Ну и пусть.

…Она вдруг вспомнила, что не спросила мужа о Мурчике. Там, в верхней квартире, в люксе гостиницы, обитал кот. Доставили неделю назад котенком, но теперь уже кот. В нижней квартире сгубили трех кошек: они по своему инстинкту отправлялись гулять сами по себе — и конечно же, вверх. Попадали в «пустыню времени», где, никого не встретив и не найдя пропитания, подыхали. Или сваливались с башни. После этого последнего Мурчика поселили вверху. Там ничего, можно. Вот только не забывает ли Миша его кормить? И вообще домашнее животное без присмотра…

(А насколько Мишка ее обогнал? Он вдвое-втрое больше находится наверху, чем она. Ему уже, пожалуй, под сорок. Ничего. Мужчина в самой силе. На нее хватит, а другим нечего и зариться… Миша, Мишечка, Мишуня!.. Опять?!)

— У, профура, разъ…а, проблядь! — и снова хлестнула себя по щеке. Аля была современной женщиной, умела выражаться круто. Помогло.

— Так! — Она хлопнула в ладоши. Близнецы оба враз приоткрыли глазки. — Подъем, туалет, зарядка, завтрак!..

А потом, когда объявила, что они отправятся в гости к папе и к Мурчику, было ликование и торопливые сборы.

День текущий 15.27882 ноя ИЛИ

16 ноя 7 ч 41 мин Земли

16+ 35 ноя 6 ч Уровня К 110

7.055058E+08 Шторм-цикл МВ

…Если четные вещественны, то нечетные «анти-». И наоборот…

Внизу магистральное шоссе с машинами.

Варфоломей Дормидонтович припоминал напряженно: какая там у них последовательность, какие были планы?.. Это если их еще не переменили.

…Главным до Пуска-Захвата был пробный пуск «на взвешивание». Метод НетСурьеза: «взвешивать» то, что не глядя ухватили, по вибрациям боковых полей в НПВ-оболочке. Его улавливливали Алиной мостовой схемой с гальванометром. Если возмущение чрезмерно велико, «добычу» отпускали.

На расстояниях до астероидного пояса это работало — но теперь ведь физические килопарсеки, а то и десятки их; расстояния даже не межзвездные — галактические.

И чрезмерно велики теперь это когда тело массой за триллион тонн.

Стало быть, они должны это проверить в МВ, соображал Любарский. Или уже проверили?.. Намерения были — сначала на планетах, совсем грубо. Дистанции-то велики, да еще чрез барьер. Но это пусть: планеты сюда они вытаскивать не станут.

На уровне К 150 16+47 ноября 23 часа

7.055118E+08 Шторм-цикл МВ

Из мастерских 90-го уровня на крышу подняли НПВ-блок-шлюз для боковых Ловушек: перепасовывать в них уловленное в МВ для передачи нижним ЛОМам. Он выглядит как изогнутая короткая труба с двумя расширениями.

В Лаборатория МВ идет первый в этот день итоговый семинар. Как раз по этой проблеме. Да, они настроили систему ГиМ-3 на приближение планет, синхронизовались с ними.

Уже трижды выпускали НПВ-лучи, «взвешивали» то, что в него попадало. Не видя — только слышали звучание оболочки, оценивали на приборах величину возмущения по отклонениям стрелок.

Само собой, что не знали, из вещества или из антивещества захваченный НПВ-языком объект. Не знают, значит, и неважно, несущественно, не имеет значения. Главное, взвесить можно.

Они снова обсуждают и спорят. Панкратов, Толюн, Климов, НетСурьез (автор метода). Весь вопрос в точности «взвешивания».

— Точность оценки масс планет всюду невелика, с погрешностью до +,— нескольких триллионов тонн. Это грубо, им захватывать-то надо малые обломки, астероидные типа — а в них счет на миллиарды тонн.

…Неважно, кто что сказал да какие числа написал на доске, раз они думают об одном и том же. От одной такой темы и величины чисел все чувствуют себя небожителями.

— …куски желательны все-таки МНОГОкилометровых размеров из МВ. Тогда обойдемся несколькими сотнями. Ловушки это позволят, нужно только побольше выжать из полей, более крутой режим.

— Но каждый такой подарок МВ потянет на сотни миллиардов тонн. До триллиона. Перенеся на полигон при К8640, их надо нежно уложить, потом Ловушами-фрезами дробить, укладывать и компоновать.

— Короче! Точность «взвешивания» до миллиона тонн приемлема или нет?

— По-моему, да. На пределе, но… Главное, почувствовать, что что-то серьезное уловили. Если чуть-чуть есть, то камешек наш. Если отклонения больше, отпускаем.

— Як тады. С астероидами.

— Да. Тогда, начав сегодня, управимся в приемлемые строки. Не состаримся.

Под МВ-небом, где сменялись циклы миропроявлений: вещественный, антивещественный, снова вещественный… — а их заботило, что могут состариться.

Полилог типа Они.

День текущий 15.28229 ноя

ИЛИ

16 ноя 7 ч 46 мин Земли

16+ 48 ноя 14 ч Уровня К 150

7.055118E+08 Шторм-цикл МВ

Сорок минут полета Любарского

Внизу плыл город, заброшенный парк на берегу реки; он тоже в тумане, над водой клубы.

«Господи, боже мой! — думал-маялся Варфоломей Дормидонтович, сжимая штурвал. — Конечно, они попробовали, получили результаты, обсудили, уточняют методику — все идет по плану. Потом появится Буров, они расскажут, он одобрит, ну, что-то подправит, без этого ж нельзя — и приступят к главному опыту. И это все, пока я плетусь-лечу. Они же все там умеют, могут рассчитать, сделать, измерить… Иллюзия всезнания и всемогущества, коя сейчас гибельно вспыхнет».

…В дискетах Вэ-Вэ, кои он изучал, были экскурсы в индуизм, в частности, про майю как всеохватывающее заблуждение и про Авидью-незнание как главную часть ее. Все это Варфоломей Дормидонтович раньше не без интереса прочел, да кое-что и сам знал. Но только сейчас, в сумасшедшем своем полете и подъеме — с ожиданием всеуничтожающей вспышки ОТ НЕЗНАНИЯ — он понял, что такое незнание-авидья, какая это страшная сила и энергия.

Науки — а еще более сановитые ученые — внушают себе и другим приятную иллюзию, что мы не знаем пустячки, самую малость. Меньше того, что знаем. Это не так. Мы не знаем гораздо больше. Неизмеримо. И если даже из наших куцых открытий возникла энергия цивилизации: электрическая, тепловая, ядерная… — то в незнании-авидье энергии уничтожения содержится несопоставимо больше.

Любарский сейчас находился в двух мирах: в здешнем, где неумело вел вертолет, — и в том, где пространство лишь экран с игольчатыми проколами звезд — точек, через кои только и виден бурлящий за ним ВсеОкеан ядерного огня.

«И всюду на планете так. Миллионы ученых… точнее, узких специалистов, — преподают, пишут статьи и учебники, участвуют в конференциях и защитах, принимают экзамены, ставят оценки. Внушают себе и другим уверенность, что они знают мир, а если и не знают, то малость, а не свою и нашу погибель. Хотя ведь был звоночек: Чернобыль. Если бы те ребята, пожарники и летчики, не положили жизни, не сбили огонь, не засыпали порошками бора — и реактор рванул бы по-настоящему, на все 190 тонн урана… конец человечеству. Планета уцелела бы, да. Но людям и цивилизации крышка. А теперь и планета не уцелеет…»

…снова припомнился тот жест мэра, «комсомольского вождя»: вот где у меня ваш Шар! — не знающего и не желающего знать ничего кроме своих интересов. Такие лезут наверх, подличая и выслуживаясь, обманывая направо и налево. Потом, достигнув высот, они произносят скудоумные «Ага!» или «Ну и что!», когда им что-то объясняют, — но при всем том распоряжаются деньгами и людьми, РЕШАЮТ — и всегда с целью удержаться у власти, выделиться.

…как стремились выделиться киевские деятели самого высокого ранга, добиваясь, чтобы в Чернобыльской АЭС было не 4, а восемь, а еще бы лучше двенадцать, черт побери, реакторов РБМК. Потому что Киев же ж столица Украины, так пусть будет и атомной столицей! Не будем спорить.

«Как эта французская пословица-то? L'ignorance est moins eloignee de la verite que le prejudice — невежество не столь удалено от истины, как заблужденье. Лучше ничего не знать, чем лезть во вселенную с полузнанием. Сколько еще всего там для таких припасено?.. Чего я спешу, куда лечу: этот мир приговорен. Не так, так иначе…»

Он даже смежил глаза. Много разных опасностей подстерегало мир — но ни одна из них не была такой крутой. Ведь сразу все, в сотые доли секунды!..

«Все в масть, сыграно как по нотам: и то, что избрали НИИвцы себе руководителем мямлю-меня, чтобы каждый делал, что хотел… Да и НПВ-специфика всегда такова, что нужно действовать, нельзя ждать, масса времени пропадет. И даже вот то, что унесло в Овечье: не оказался на месте единственный, кто ЗНАЕТ. А пока был там, еще не знал… Вот это и есть „под видом одного другое“ в чистом виде. Как по нотам!»

«Я третий, — понял вдруг Любарский. — Первым понял Вселенскую игру Корнев — и умер. Потом Пец — и тоже… Я третий. А четвертый будет ли?.. Поэтому мне нельзя умереть. Мошка…»

Представилось: распространяющееся бело-голубое зарево — и в разных городах, столицах мира, в самых шикарных местах и учреждениях — на незаконченной уверенной фразе лекторов-ученых, на рассчитанном на запечатление видеокамерами жесте видных политиков — обрывается все, поглощается этим огнем. Наравне со всем прочими, на историю не претендующими… Так что же это, если не пена! И ее спасать?..

Но — встрепенулся, взял себя в руки.

«Успеть, уже немного осталось. Там так уверены, что все удастся. Еще бы — всегда удавалось. И какие дела!.. Против лома-незнания нет приема… Я — третий и я знаю. Вот и вперед!»

День текущий 15.28576 ноя

ИЛИ

16 ноября 7 ч 51 мин Земли

16+ 65 ноя 11 ч Уровня ГиМ-3 (К200)

Под вертолетом Ширма, за ней пустырь

Видны Шар, Институт, башня — уже близко, можно успеть

К проходной НИИ подкатил черный лимузин, из него быстро вышел Буров и через крайнюю левую секцию А-Б-В проследовал в зону. Он сегодня досадовал на свой принцип: ночевать дома. Конечно, там старенькая мама, она волнуется, когда его нет, не уснет — и ничего ей не объяснишь. Материнский терроризм, из-за коего он до сих пор не женат. Надо освобождаться. Поэтому — а не только из-за «пускового дня» — и прикатил на добрый час раньше. Совесть замучила: там, наверху вкалывают без него. Об этом помнил все время дома. А если закончили — ждут опять таки его. Приказал строжайше: без него ни-ни! Так что наверх, мимо кабинета и координатора, сраз у наверх!..

День текущий 15.28924 ноя ИЛИ

16 ноября 7 ч 56 мин Земли

16 ноя 15 ч 50 мин Уровня К2, зоны

Место: вертодром

Любарский криво-косо посадил вертолет, ударился шасси о площадку, сбросил газ и, не дожидаясь, пока остановятся лопасти винта, ринулся вниз; ему чуть голову не снесло. На проходной Петренко, спасибо, оказался на месте, в своей комнатке в секции К-Л-М.

— За мной! — на ходу бросил Варфоломей Дормидонтович; комендант рысцой пошел рядом. — Кто наверху?

— В координаторе Малюта, начплана Документгура…

— На САМОМ верху!

— На крыше Панкратов, Климов, Терещенко… этот, как его… Имярек. Сейчас проследовали Виктор Федорович. Сказали, что туда…

«Ох!..»

— Бегом к себе, свяжитесь с крышей. Передайте: я запрещаю начинать и включать. Категорически!

— Что?

— Они знают. Бегом!

Комендант исчез — тоже рысцой. Любарскй прошел под аркой — успел в нижий лифт. Там было человек шесть.

— Всем выйти!

Таким его еще не видели.

— А что случилось, Варфоломей Дормидонтович?..

— Следующего ж пять минут ждать…

— Да выходите, о господи! — он выталкивал их в спины.

Нажал кнопку прямого подъема. Голова работала, как компьютер. «Будет еще средний, потом верхний… паузы там еще более. Время перехода от К2 до К150 умножается лишь вполовину меньше, то есть на 37 с половиной… а если они уже на вышке, на 50. Все равно много, пройдут верхние К-часы… Они там, и Буров там… Всего-то и надо сбить настройку трубы, прицел ее в МВ…»

Под эти мысли вышел на 47-м этаже. В долгую минуту ожидания среднего лифта поколебался: вернуться в координатор, попытаться связаться с крышей?.. Нет, тоже долго. И Петренко может не успеть, он только еще взял трубку. Вперед.

Этот лифт довез до 120-го. А там верхний только ушел, это показало мелькание полоски сбоку. И вверху его могут задержать, так часто делают — ведь там он появляется через часы.

Здесь сотки пикали неспешно, почти как секунды. Меняющаяся Вселенная развертывала свои Циклы в три-четыре секунды — а это один пролет лестницы. Даже если шагать через ступеньку. Он так и шагал. Пролет — миропроявление, еще пролет — еще миропроявление… которое из них вещественное, какое анти-?.. Пролет — миропроявление. Пиканье соток еще замедлилось, 90-й уровень. Сердце колотилось, но не отказывало. Теперь два пролета — миропроявление. И из каждого могут взять пробный камень. Камешек из МВ на миллиард тонн (Варфоломей Дормидонтович не знал, что переиграли на МНОГОмиллиардотонные «камешки»)… Аннигиляция и есть физическое «против лома нет приема». Против ЛОМДа даже — заглавными, трехступенчатого — тем более…

Вверх, вверх! Пиканья еще реже, теперь на три пролета — миропроявление.

«…Так они и происходят, сверхновые. В тех К-глобулах могут быть свои режимы Метапульсаций с переходом от вещества к антивеществу, свои частоты — а уж устроится необходимый контакт пространств одного с другим от естественных причин или от дури-незнания тамошних разумников, дело второе. Прокол пространства доставит антивещество из смещенной фазы куда надо — и…

Вот сейчас здесь и выйдет такой прокол. И Контакт.

А то, что вспыхнет не Солнце, а Земля, так нам от этого не легче.

…И никто ничего не знает. Незнание как космический фактор, космическая сила. А сразу и не объяснишь. Если бы не вникал полтора месяца в дискеты Пеца, сам бы не дошел, не знал. А против лома нет приема. Никто ничего не успеет понять. Придется самому. Я единственный… Успеть, успеть!.. И без объяснений, без разговоров. Все прервать сразу!»

А на площадке 121-го уровня, оказался очень кстати (или очень некстати) кем — то забытый лом. Увесистый и ржавый. Верно, еще от ремонтников после Шаротряса; сбивали куски бетона с рваной арматуры. Любарскй его подхватил — и опирался, как на палку, прыгая по ступеням, огребался, будто веслом в бурном НПВ-море. Пер вверх под пиканье соток.

«Они сами там все знают и все сумеют, что им меня ждать!.. Захваченный в МВ ком запросто „взвесят“ по напряженной вибрации НПВ-оболочки. С точностью до миллиона тонн, точнее и не надо. По мере приближения к барьеру, к зеву Ловушки ГиМ-3 они смогут и увидеть, если не в цвете, то хотя бы форму: округлый этот ком-болид или с острыми углами, продолговатый или шаровой; это важно оценить заранее, чтоб аккуратно положить его среди других комьев и камней на полигон. Положить! Такой же среди таких… Они будут действовать споро, спокойно и уверенно, потому что все рассчитали наперед и много знают. Кроме одного. Того самого. А против лома нет приема…»

Уфф… отвлечемся, переведем дух. Поговорим об ином, обычном, о всяком. О том, что по телику показывают. Или в кино.

Надо сказать, что Варфоломей Дормидонтович как человек уравновешенный и высокоинтеллигентный, терпеть не мог подобных сцен, когда их показывали по телевизору. Погони, драки — это было не для его взыскательного взгляда. Особенное отвращение вызывал у него показ драк, побоищ, даже перестрелки в научно-техническом антураже: в лабораториях, космических кораблях, заводских цехах — с порчей сложного оборудования, Он хорошо знал, что в таких местах утверждают себя и побеждают не кулаком, не пистолетом — знанием, умением, высокой квалификацией. И как только нарывался на что-то подобное, тотчас переключал канал.

С особенным презрением он отстранялся от ТВ-триллеров со взрывными устройствами, на коих было крупное, демонстрационное, явно для зрителей, «табло времен», отсчитывавшее минуты, секунды и доли их до взрыва. И спасали положительных героев, ловили или убивали отрицательных тютелька в тютельку в последнюю секунду. Нет таких «табло» во взрывных устройствах.

…А вот завела человека обстановка, сделанные им самим выводы — верные! — и поднимается он по этажам руководимого НИИ с ломом в руках, полный решимости. Лицо раскраснелось, дыхание прерывистое, мышцы напряжены — просто лысый Шварцнегер или Сталлоне, а не астрофизик и экс-доцент.

Табло Времен на каждом этаже пикали, отщелкивали сотки. Не триллерное у них было назначение, для удобства работы — и вот, пожалуйста. Отмеряли Шторм-циклы по 5 сотых секунды — последние перед вспышкой.

Вышка ГиМ-3, К200

День текущий ноября 15.3342-й, от начала года

астрофизического 329.3342-й. В Катагани

по-старинке текла 2-я минута 15-я секунда 9-го часа

будет ли за ней 3-я минута, неясно: на уровне К150

пошло 28+50 октября, а от старта Любарского из

Овечьего истекли шестые К-сутки работ с ГиМ-3

подготовки к захвату МВ-астероидов. Даже от посадки

Любарского на вертодром, от начала его подъема

здесь минули семь часов

Миша Панкратов раздал Климову, НетСурьезу и Терещенко принесенные бутерброды. Открыли большой термос с кофе, разливают по стаканчикам.

Бутерброды эти для всей честной компании Аля приготовила уже в «верхней квартире».

У каждого свои дела, свои события. У нее их наверху оказалось немало.

Ну, во-первых, кот Мурчик. Он действительно отощал, запаршивел, даже малость одичал. Мишке было явно не до него. Пришлось кормить, мыть в ванной при участии Димки, Сашки и Игорька. А поскольку их ликующего визга и стремления подружиться Мурчик активно пугался, то получились и царапины, и замазывание их зеленкой, и неизбежное хныканье с переходом в плач. Пришлось пристыдить, напомнить, что они мужчины.

Во-вторых, уборка. В «люксе» был тихий ужас с разбросанной одеждой, немытой посудой и засохшими объедками. Два часа — и надо будет еще помыть пол.

В-третьих, осложнились снова отношения близнецов с котом, в результате чего Димку пришлось поставить в угол, а Сашка сам стал в другой из солидарности. Так у них было заведено с одного года, никто их этому не учил. Димка был старший и ведущий, соответственно и проказил больше; сейчас он из угла обличал семейные порядки, при которых ребенок не имеет права взять кота за хвост:

— Я только взял и почти не тянул!.. Если бы Мурчику было неприятно, он сам смог бы за себя постоять! Он умеет царапаться — и еще как! Вот и вот… А раз он меня снова не поцарапал, ему не было ни больно, ни неприятно. Он тебя не просил за него заступаться, даже не мяукал. А ты!..

Логика была безукоризненна, почти как у адвоката в суде. Речь тоже — с правильным выговором звука «р» и всех прочих. (Аля и Миша никогда не сюсюкали с малышами и не позволяли этого другим.)

Аля смотрела, прислонясь к двери. «Неужто им по два годика, не больше ли? Я в два года так не могла…»

Наиболее осознал несправедливость содеянного над ним сам Димыч. Дальнейшие эмоции уже не вмещались в слова, и в «А ты!..» звук «ы» сам по себе растянулся в «ы-ы-ыыыы!..» и затем перешел в «э-э-эээ!..» К нему присоединил свое такое же мнение и Сашич из другого угла.

Годовалый шатен Игрек Люсьенович участия в распре не принимал. Зубки у него уже прорезались, но личность еще нет; права не качал. Сейчас он поочередно смотрел на всех Панкратовых блестящими глазами и сосал палец.

(— Люсь, а от кого он? — допытывалась Аля у его матери.

— Ко мне все трое наведывались, я никому не отказывала, — лихо созналась та. — Когда еще так подфартит: одна на всю «открытку» целый год.

— И Дусику Климову?

— А что, он еще вполне. Он мне стихи читал, про звезды рассказывал… А Игорек, наверно, все-таки от Васеньки. От Шпортька. С ним было лучше всего. Недаром его Нюська теперь на меня волчицей смотрит…)

Ну, далее было умывание, обед — в компании с привыкшим уже к ним Мурчиком (но без папы, заработавшимся наверху… так и дети от него отвыкнут). Мертвый час, приготовление бутербродов и большого термоса с кофе. Выход со всеми троими на крышу — пообщаться.

Конечно, все им были рады: и Димычу, и Сашичу, и Люсьенычу. Скоро должна была появиться и его мама для участия в пусковом опыте. Даже Буров, появившись из люка, задержался около близнецов; он их особенно любил.

Вскоре лифт доставил ГенБио с верным ассистентом Витюшей Статуей командора. Иорданцев частенько сюда наведывался, особенно после разрушения Аскании; не скрывал нетерпения: ну, черти, скоро вы что-то смикитите с Материком-то?.. Сейчас они оба нацелились подняться прямо на вышку. Но Виктор Федорович подошел поприветствовать академика.

День текущий 15.33425 ноя ИЛИ

16 ноября 8 ч 01 мин 19 сек

на крыше 16+50 ноя 3 ч 12 мин

N = N0+702145580-й Шторм-цикл над нею

(здесь он длится 6–7 секунд)

Сигнал-запрет от Петренко между тем на площадку пришел. У видеоинвертера оказался Миша, принял он. Он вызвал у Панкратова недоумение. Белый широкий ствол Ловушки ГиМ-3 отнивелирован строго по вертикали, прицелен в центр накаляющегося в МВ очередного Шторма.

— Кого еще ждем? — спросил НетСурьез, откусывая и жуя. — Настройка держится. Буров здесь. Пора начинать.

— Да Бармалеич что-то бузит. Чего-то он невразумительное передал, чтоб без него не включали… Надо повременить, неудобно, директор же.

…и дождались.

16 ноября 8 ч 01 мин 22 сек 12 соток Земли

на крыше 16+50 ноя 3 ч 18 мин

Варфоломей Дормидонтович, одинокая мошка со вселенскими мыслями и увесистым ломом, выскочил из люка на площадку на крыше, как черт из табакерки. Промчал мимо дружелюбно шагнувшего навстречу с протянутой рукой Бурова: «О, Варфоломей Дормидонтович! А что случи..?» — ринулся к вышке. Люлька была поднята, загремел ногами по железным ступеням.

На пределе сил он поднялся на площадку ГиМ — там были трое: Миша и Климов у перил, запивали бутерброды кофе из стканчиков, Терещенко склонился над клавишами скошенного куба пульта, что-то выверял — метнулся к нацеленному в МВ белому стволу и что есть силы шарахнул по нему ломом. Гул пошел, как из пустой бочки — и перешел в неутихающую реверберацию. Ствол двуступенчатого ЛОМДа сместился. Это у Любарского было четко продумано: прежде всего сбить прицел, тогда НПВ-луч отклонится, не пойдет в МВ, ничего не захватит.

— Растакую мать!.. — только и успел произнести Климов.

Пси-заряд у директора был еще не весь. Он повернулся с поднятым ломом к пульту — и гахнул им во всю мощь прямо перед лицом ошеломленного бригадира по индикаторной панели, по рукоятям точной настройки, по табло времен, по каре клавиш… Тоже гул, звон, что-то лопнуло, заискрило, погасло, загорелось, дало дым и запах.

После этого Варфоломей Дормидонтович уронил свое орудие спасения мира, против которого нет приема, опустился на железные листы, рванул на груди застегнутую еще в Овечьем не на те пуговицы фуфайку, лег на бок. Ему стало плохо.