Раннее утро. До восхода солнца еще добрый час. В  дощатой  каюте  шитика ^[1] — сажень в длину, сажень в ширину — нас четверо, спим, как в берлоre, тесно.

Закуриваю трубку. Темно, но сквозь щели в потолке и стенах прокрадывается рассвет. Холодно. Неохота подыматься из согретого телом гнезда. Тихо. Лишь похрапывают товарищи, да на палy6e кто - то из рабочих ворочается и стонет.

Лежу с открытыми глазами, думаю. Думы мои мрачны. Слышу:

— Степан, вставать пора.

— Рано.

— Я  заколел.  Надо костер разжечь.

— Спи.

Молчание.

Мы одни среди этого безлюдья и надвигающегося приполярного холода.

От последнего жилого места мы отплыли почти на тысячу верст. Нервы наши напряжены, душа истомлена. А плыть вперед, до Енисея, где есть люди и откуда мы можем выбраться на божий свет, по крайней мере, месяц. Но мы б добрались. Мы привыкли к опасностям, закалены в борьбе. И вдруг этот ранний, в первых числах сентя6р я, мороз  и снег... Если обмерзнем здесь, никто не узнает о том — кругом ни души, — ник-то не придет к нам на помощь. Ну что ж! Судьба... Опять говорят вверху, на крыше лодки:

—  Степан.

—  Ну.

— А ведь подохнем мы. Не доплыть.

— Доплы -ы -ве-оом...

— Где доплыть... Замерзнем посередке . До Туруханска полторы тыщи верст осталось, сказывают. А сухарей мало. Пропадем с голоду...

Тяжелый позевок и вздох:

—  Доплы - ы -ве- ом...

И уже нет в голосе уверенности: грохнуло что-то,  copвалось.

Молчу. В душе растет тревога, вопрос за вопросом мелькает в голове, один черней другого. Бессильно вздыхаю, жду ответа. Ответа нет.

Прислушиваюсь: чей-то говор, нежный и радостный, едва звучит надо мною. Все четче, четче: теперь ясно слышно —  это в выси проносятся на юг, нам навстречу, гуси.

 Выхожу на воздух, бодро вздрагиваю, умываюсь ледяной водой.

Тайга спит. Река дремотно катит свои воды, шурша стеклом новорожденных льдин. Наш шитик стоит возле огромных песков. Все пески покрыты ранним снегом. Нетоптаная пороша голубеет в утренней полумгле.

Стеклянная застывшая тишина, неподвижность. Иду  вдоль косы. На пороше замечаю следы. Всматриваюсь: сохатый шел, лось, с сохатенком, а рядком — оленьи следы. 3начит, близко стойбище тунгусов. Это хорошо, это очень хорошо. Живые люди! Я бесконечно рад.

Иду дальше. Восток все светлеет. Вижу четкие отпечатки лебединых следов: птицы шли табуном от реки к зеленеющему берегу, где спелый горошек. Останавливаюсь. А, вот и они. Вскидьіваю вверх голову, ищу в выси белый, розовеющий под зарею бисер: раз, два, три, четыре — много. И смотрю им вслед тоскующими глазами, смотрю на юг, в ту сторону, где ждут меня друзья, такие далекие по расстоянию, но родные сердцу. Придется ли свидеться? И я кричу, сняв шляпу:

   — Эй, лебеди! Несите мой низкий поклон! Я не погиб еще. Я приду!

  Но кто-то зло смеется во мне:   «Придешь? Ха-ха». И сердце вдруг   обливается черной кровью.   Скрылись.  

— Лебеди! Вольная стая. Счастливый   вам путь!  

Слышу — чьи-то шаги. Оглядываюсь —   тунгус. Стоит возле меня, глядит жалеющими   глазами, удивленно говорит: 

 — Как попал? Пошто? Откуда?

  Стараюсь приветливо улыбнуться,   спрашиваю: 

 — Ну, как, бойе, до Туруханска доберемся   мы, не замерзнем?  

— Какой Турухан. Сдурел, ты. Поздна... Борони бог! Зима... худой твое   дело. Сдохнешь!  

Сердце вдруг покрывается льдом,   обмирает. Вот встало солнце, а я его не   вижу: темно кругом и тоскливо.   Я через силу улыбаюсь, еле сдерживая   боль, хлопаю тунгуса по плечу и дрожащим   голосом говорю: 

 — Пойдем, бойе ^[2], чай пить.  

— Пойдем. Чай так чай... Можна... 

 Он весь в мехах: чикульманы, парка, рукавицы. По лбу красная повязка, из- под нее торчат, словно у индейца, черные  космы жестких волос. За плечами   тугой лук, в руках острая рогатина - пальма, за поясом болтается десяток   убитых белок.   Добродушными, доверчивыми глазами   он смотрит на меня и говорит: 

 — Оставайся, бойе. Зверя промышлять   будем, тайга гулять будем. Э!

  Я молчу. Мне не до гулянья.   На шитике проснулись. От костра   струится голубой дымок и розовеет   снег на вершинах гор.

 Вот третью неделю живем в глухой   тайге, в избушке зверолова, поджидаем   тунгусов: они поведут нас на юг, к   Ангаре. Путь будет труден, мы это знаем:   по тайге, без дорог, без теплого   угла, через снега, буран, морозы. Мы   также знаем, что еще долго будут нас   ждать в родном краю, и когда пройдут   все сроки, нас станут оплакивать горько.   Но что же делать? Надо мириться,   иного выхода нет.   После встречи с тунгусом, когда наш   скудный флот — два шитика и три лодки   обледенели, мы решили, пробивая   шестами тонкий лед, плыть дальше, наугад,   в надежде повстречать жилье. Мы   плыли день и ночь. На быстрых местах   шитики неслись сломя голову, то и дело   ударяясь о невидимые в ночной тьме   камни. Мы прекрасно знаем, что от иного   внезапного удара шитик может перевернуться.   Если спасемся сами, погибнет   остаток сухарей. Так и так — смерть.   Однако раздумывать некогда, плывем.   И вот подул ураганный встречный ветер.   Наши лодки почти остановились.   Мы бросили весла, шли на шестах. Но   шесты один за другим ломались, за целый   день мы едва проходили версту. А   нам нужно лететь стрелой, чтоб не по-    гибнуть. Ветер дул целую неделю. Мы   коченели от холода, лица опухли, руки   разбиты в кровь. Мы теряем последнее   мужество. И одно на душе: «скорей бы   конец».   Вдруг, совершенно неожиданно, как   молния в ясный день — избушка зверолова.   В ней люди. Итак, мы третью неделю   живем в этой родной, дороже каменных   палат избушке.

 — В лесу сегодня тепло,— сказал товарищ.  

Выглядываю в окно. Белеет земля,   белеет крыша балагана, и на фоне сизого   неба желтыми призраками вытянулись   вверх задумчивые в своей дреме   лиственницы. Редко, редко падают неторопливые   снежинки.   Беру палку и спешу вглубь тайги, подальше  от жилья, туда, где слышен рокот   грозного порога.   Как тихо, как хорошо в тайге.

Солнца   нет, снеговыми облаками укрыто небо,   и сквозь колючие узоры леса виднеется   долина Нижней Тунгуски. А за рекой   угрюмо дремлет хребет Унекан, траурно-черный с белыми пятнами снега.   Тише, человек, тише. Взгляни, какую   землю попирает твоя нога. Только   взгляни, человек...   Слышу тайным слухом: шепчут мне   хвои, весь воздух: «Не бойся смерти,  человек. Смерть — сон. Уснешь, чтобы   проснуться, как и эта тайга весной. Не   будешь верить — умрешь, человек, и не   проснешься. Верь».   Вот вижу: сквозь белую пушистую   скатерть, только что вытканную мудрейшим   ткачом из узорчатых блесток снега,   проглядывает куст голубики. Ее спелые   ягоды, голубые с беловатым пушком,   так удивительно красиво проступают   из белизны пороши. Срываю и пробую.   Поддеваю в пригоршни снег и нюхаю   долго, долго. Какой удивительный   аромат: пахнет облаками, небом, вечностью.   Иду по мшистой шубе тайги. Оглядываюсь   назад. По моим следам расцветают   в снегу розы: то безглазая пята   топчет подснежную бруснику, из брусники   алая брызжет кровь.   Блеснуло на минуту солнце, позолотило   стволы дерев, зарумянило свежий   ковер на полянках, поиграло зайчиками   на хвое, скрылось.   Белка.   Становлюсь под дерево и, притаившись,   жадно слежу за ней. Она распушила   хвост, долго всматривается в мое   лицо, испытующе хоркочет и, как пружина,   упруго прыгает вверх по высокой   прямой сосне. Приостанавливается,   вновь взглядывает на меня. Я замер, не   шелохнусь, и это успокаивает ее.   Ах плутовка! Она будто не замечает   моего присутствия.   Я для нее — пень, ничто. Нет, притворяется.   Я прекрасно понимаю, что за   мной неотрывно следят ее глаза. Шевельнись   только, и — прощай, игра.   Скачет вдоль большого раскидистого   отростка, садится на самый его конец,   игриво поджимает передние лапки   к белой груди. Бисерные глаза ее   еще раз вскользь задевают меня, она   грозит в мою сторону лапкой и, взметнув   хвостом, несется сначала по суку,   потом вниз головой по стволу к земле.   Упруго скачет сразу четырьмя лапами   почти до самых корней — не к моим ли   ногам сейчас прыгнет, шельма, не сядет   ли она на мое плечо, чтоб шепнуть   колдовское зверючье слово? Нет. Вдруг   круто повернулась в воздухе, и голова   ее вновь вверху, а хвост стелется по   стволу сосны, скок-скок-скок.   Опять бросает лукавый взгляд и, приняв   беспечную дразнящую позу —   лови! — она без боязни спускается   вниз, на широкий столетний пень. Вот   привстала, на дыбочках, вновь с любопытством   разглядывает меня, пришельца,   презрительно грозит лапкой, ждет.  

— Ужо-ко я ее. Ужо-ко! Где у меня ружье?!   — улыбаясь, шепчу я, плененный   игрой, как ребенок.  

Не слышит и словно не видит, но знает,   что нет ружья.   Хоркает, искоса смотрит на меня,   трет лапками плутовскую мордочку,   смеется.

  — Ага, ты так?! — не утерпел, схватил   палку, замахнулся.   Она стремглав на самую вершину и,   раскинув кивером хвост, швыряет в   меня шишкой.   Я ухаю, стучу по стволу палкой, как   баран прыгаю возле корневища:  

— Ух ты! Ух! Вот я тебя.  

Она с вершины на вершину скачет   где-то там, под облаками, и, смеясь,   задорно кричит:   — Что, взял? Ха-ха... Лови!  

  От устья Илимпеи мы идем через непроходимую   тайгу, снегами. Снег тихий,   обильный, пушистый, настойчиво падал, падал без конца. Недавно был покров, а в иных местах сугробы в два аршина.   Верховые наши олени выбиваются   из сил. Впереди всех идет вожак, тунгус   Сенкича. Он по грудь вязнет в снегу,   в его руках пальма, он с маху ссекает   тонкие деревья, чтоб проложить путь   каравану. Мороз, а он весь мокрый, от   непокрытой головы струится пар.

Сенкича   — тунгус отменный, да, впрочем,   и все они таковы. Завяжи ему глаза, кружи   целый день тайгою, проспится, встанет   утром и без ошибки пойдет куда   надо. Ему не нужно солнце, он носит   тайное чутье путей в самом себе.   За Сенкичей идет гуськом, нос в   хвост, связка оленей — ольгоун. Верхом   на переднем олене — баба Сенкичи с   неугасимой в зубах трубкой и с ружьем   за плечами. Через седло идущего за ней   оленя перекинут берестяный кузовок с   ее годовалым сынишкой. Он орет и час   и два диким надрывистым криком. Я   подъезжаю к ней, говорю:

   — Уйми. Остановись, покорми его. 

  — Пускай гаркат,— отвечает она равнодушно,—   пускай греется.  

Когда я начинаю приводить резоны,   стыдить ее, она в ответ бросает:  

— У нас вера такой.  

Эта фраза у тунгусов всегда на языке.   Задайте Сенкиче ряд вопросов: почему   тунгусы сроду не моются? почему   боятся мертвецов? почему мужчины   носят косы? — один ответ:  

— Вера такой...  

За ольгоуном — еще и еще ольгоун, в   каждом по восемь вьючных оленей. Когда   передняя связка выбьется из сил, ее   ведут назад, в хвост каравана. А мы и   человек пять тунгусов — верхами.   Однажды в солнечный день я остановил   оленя и залюбовался нашим караваном.   Я стоял на берегу небольшой   речушки. Караван, растянувшись чуть   не на версту, ходко спускался в    долину.   Снег был голубой, мириады блесток   играли огоньками. Изжелта-белые пушистые   олени шли четкой ступью. Они   гордо несли свои густодревые рога. Вот   сгрудились на извороте — целый лес   рогов.  

— Модо! Модо! Ко! Ко! Ко! — погоняют   тунгусы оленей. 

В сумерках кончаем путь. Вот уже полыхает   огромный костер. Это расторопный   Сенкича зажег сразу три рухнувших   сосны. Разгребают снег, ставят конусообразный   чум, на землю накидывают   хвою, в средине разводят небольшой   костер. Говорливый, пересыпанный хохотом   обед из сохатины с сухарями и   крепкий сон.   Утром выхожу с географической картой   издания генерального штаба. Тот   путь, по которому мы идем, на карте —   пустое место. Человеческая нога здесь   не бывала никогда. Я шаг за шагом, поскольку   позволяют обстоятельства,   произвожу на всем пути съемку, ориентируясь   буссолью и часами.  

— Сенкича! Где мы вчера ночевали?   Покажи мне направление.  

 Он смотрит на меня удивленно и так же   удивленно, с хитринкой, задает вопрос:  

— Разве не знаешь?  

В десятый раз начинаю объяснять   ему, что мы здесь впервые, а тайга так   однообразна, что, отведи любого из нас   за сто сажен, и мы заблудимся. Да и все   небо в тучах, солнца нет.   Он косится на меня сверху вниз, с   непередаваемым чувством превосходства   и снисходительно говорит:  

 — Ладно.  

Я его научил вешить линию. Он берет   две пальмы-рогатины, втыкает в снег   сажен на десять одну от другой, отходит   в сторону, прищуривает глаз, приседает,   разводит руками, что-то шепчет,   соображая, вот перенес переднюю   рогатину на аршин вправо, присмотрелся,   перенес на вершок влево, еще.  

— Вот так. Иди, смотри. Там были...   Это!..  

Я прикладываю по линии буссоль, отсчитываю   румб, заглядываю в книжку на   вчерашнюю запись и поражаюсь: градус   в градус.   Он следит за выражением моего лица   и торжествующе спрашивает:  

— Верна?

   — Молодец!  Я тебе подарю ружье.   Теперь укажи, в какую сторону мы пойдем   и где будем ночевать. Только чтоб   верно было. 

  Сенкича сияет. Ружье для него — целое   богатство. Он быстро переставляет   рогатину, как колдун опять что-то   шепчет, разводит руками, еще раз переставляет   и говорит:  

— Во, смотри!  

Беру румб, записываю. Я вполне уверен,   что завтра утром, на следующем   стойбище, он точно укажет мне, за   двадцать пять верст, это самое место,   где сейчас стоим. Я знаю, что обратный   румб будет верен, как и в предшествующие   дни.   Чем это объяснить? Ведь это же —   чудо! Я б всякого назвал лжецом, если   б не проверил самолично эту удивительную способность тунгуса чувствовать   пространство.   Я показал ему карту. Глаза Сенкичи   загорелись. Долго, пристально смотрел,   расспрашивал:  

— Это что?  

— Нижняя Тунгуска.  

 — Это?   — Катанга.  

Он разбросил карту на снегу, припал   на локти.  

— А это Лемпо?—спросил он, проводя   ногтем по черте.  

— Да,— подтвердил я, вновь поражаясь   быстроте его соображенья. Человек   впервые видит карту. Возьмите любого   нашего мужика, он процарапает насквозь   голову, а не поймет эту китайскую   грамоту.  

— А это Бирьякан? — задает вопрос   Сенкича.  

—Да.  

— А это Туру?  

 — Нет, вот Туру. Это Пульваненга,—   возражаю я.

Тогда Сенкича швыряет   прочь карту, быстро выпрямляется и с   сарказмом говорит:  

— Какой дурак писал расписка? Врал!   Туру вот где, Пульваненга — вот!  

 — Эту карту писали в Питере, ученые,—   раздражаюсь я.  

— Дурак писал,— настаивает Сенкича.   Он берет сучок и чертит на снегу весь   наш предстоящий путь вплоть до Аннавары. Чертеж его схематичен, в прямых   линиях. Но почти все впоследствии подтвердилось.  

 — Да как ты это, Сенкича, знаешь?  

 — Вера такой.  

Ночью по деревьям стучит мороз. В   верхнее отверстие чума видны золотые   россыпи звезд. В чуме страшный холод.   Костер потух. Я лежу в одном белье под   шубой. Надо бы разжечь костер, но   встать нет мочи. Темно. Вот кто-то вскочил,   зябко сделал — брр,— ляскнул зубами,   опять упал, пробормотав:  

— Язви тебя, вот холод...  

Наш русский.   Потом вылезла из оленьего теплого   мешка тунгуска Анна. Мешок у них двойной,   семейный, спит в нем с Сенкичей,   а сынишка — в берестяном кузовочке у   костра. Не замерз ли? Однако нет —   заплакал. Анна высекла искру, стала   разводить костер.  

— Замерзла, Анна? — спрашиваю. 

 — Взопрела,— посмеиваясь, отвечает   она.   Анна поднялась во весь рост, потянулась,   сняла рубаху, вывернула ее и распялила   над пламенем. Рубаха надулась   от жаркого воздуха колоколом и стала   плавно кружиться в раскинутых над костром   руках Анны, как карусель. 

  — Омко,— посматривая на меня, наставительно   говорит Анна.  

 Я знаю, что такое «омко»; омко — значит   вши.   Анна молода, очень красива, от ее   бронзового крепкого тела веяло какой-то внутренней чистотой. Но эти окаянные   «омко». Закрываю глаза и сердито   кутаюсь с головой в шубу. 

  — Нюльга сегодня будет большая,—   заявляет за чаем Сенкича. Глаза его   узенькие, заплывшие от сна и таежной   стужи.   За чумом голос Анны и бряканье бубенцов.   Она собирает оленей. Это не   так-то легко: они разбрелись по тайге,   надо ловить арканом. 

  В путь двинулись около полудня. Солнечный,   тихий день. На полянах снег   слепит глаза. Тишина полная. Иногда с   сосны слетит иней: это белка прыгнула   на другой сучок. Белок попадается много.   Но промышлять их нет времени. Однако   Анне невтерпеж. Иногда останавливает   она оленя и, приложившись к   малопульке, метко срезает с вершины   белку.  

— А ловко ты бьешь! — кто-то бросает   Анне похвалу.  

— Вера такой,— скромно отвечает   она, попыхивая трубкой.  

Мы шли густыми зарослями. Здесь   снегу было меньше. Сосны стройно возносились   к небу, пушистые кроны их   сливались вверху в одну.   Вдруг вдали раздался выстрел.  

 — Э! Наш промышляет,— сказал Сенкича   и выстрелил в воздух.  

Караван остановился.  

 — Это глухой Отыркон, старик,—   сказал Сенкича.  

— Геть, геть! — закричал старик на   своих псов и подошел к нам.  

— Здравствуй, Отыркон,— сняли мы   шапки, с любопытством разглядывая   его.   Тунгусы стояли молча. У них нет обычая   здороваться. Старик смотрел на нас   разинув рот. Собаки пофыркивали, дрожали.   Вид старика жалкий. Меховая парка   вытерта, оборвана донельзя, ноги обмотаны   в какую-то рвань. Седая голова   не покрыта, кисти рук голы, красны, он   отогревает их дыханием. Скуластое голое   лицо с приплюснутым носом обтянуто   желто-серой морщинистой кожей.   Узенькие глаза слезятся, щурятся. Мал   ростом, но прям и быстр.   Сенкича обнял его за плечи и закричал   ему по-тунгусски в самое ухо. Тот   отрицательно помотал головой.   Обращаясь к нам, Сенкича сказал:  

— Совсем глушился. Кудой его дела.   Тфу! — и дал Отыркону свою трубку.  

В руках старика дрянное ружьишко.   Самодельная ложа кой-как стяпана топором.   Старик подпоясан веревкой.   Под веревку подоткнуты убитые белки,   а к концу веревки привязана собака.   Она сидела у ног хозяина, крутила по   снегу хвостом и, высунув язык, весело   посматривала на нас.   Старик еще выкурил трубку и заговорил   довольно правильно по-русски. Голос   его был слаб и тонок, как у скопца.  

— Вот я старый, четыре раз по двадцать.   Никого у меня нет. Совсем глухой. Оленей   нет, ничего нет, смерть уехала куда-то,   прощай. Как жить? Вот живем, я да две   собаки. Кормимся. Смерть приедет, сдохну,   куда они без меня? Мало-мало пропадут   совсем. Чисто беда совсем...  

— Неужели у него нет никого родных?   — спросил я Сенкичу.  

Да. Сенкича знает старика давно, он   действительно одинок, но тунгусы не   оставили бы его, кормили бы, да и сам   Сенкича сколько раз звал его к себе.   Нейдет. Хочет жить своим трудом.   Сенкича помнит, как одно стойбище   тунгусов взяло его к себе насильно,   держало чуть не взаперти, ухаживало за   ним — очень хороший старик, мудрый   — нет, ушел.  

Отыркон почуял, о чем мы говорим, и,   усаживаясь прямо в снег, сказал:  

 — Нога шагал, глаз смотрел, работай.   Пошто мешать людям? Людям и так совсем   худо есть. Каждому свой камень   есть. Не надо. Грех. 

  Он вздохнул, протер глаза снегом и,   сделав руку козырьком, взглянул в лицо   Сенкичи:  

 — Сенкича! Я буду околеть весной, в   вершине Бирьякана.  

— Откуда знаешь? — крикнул Сенкича.  

 — Будешь там кочевать, возьми ружье.  

 — Откуда знаешь?! — опять прокричал   Сенкича и замаячил руками.  

 — Каменный Спас сказал.  

— Кежма есть, село. Там каменная   церковь, Спас,— пояснил мне Сенкича.  

А старик продолжал:  

— Вот лег спать. Вот слышу: Спас   приехал в изголовень мне, сказал: ты   старый, ты совсем дрянь, время твое   поседело, ухо заросло землей. Этой   весной станет тебя душить шайтан.   Сдохнешь голодом. Наплевать, не бойся...  

По лицу Отыркона текли слезы. Подбородок   дрожал. Он поднял голову к   небу и перекрестился.   Я с печалью и жалостью смотрел на   него. Он нищ, убог, но какой-то внутренний   свет исходил от него, и чувствовалась   несокрушимая сила в его душе. Так   хотелось помочь ему. Но как помочь?   Несчастный, погибающий старик.  

— Шибко хороший Каменный Спас,—   сквозь слезы шептал он,— борони бог,   какой добрый Каменный Спас, обиды   нет от него... Ну, я пошел.   Он быстро поднялся и, как бы спохватившись,   громко спросил Сенкичу:  

— Куда, бойе, нюльгиришь?   Сенкича всячески изощрялся, чтоб   объяснить глухому: схватил меня за рукав,   махал руками к югу, указывал на   оленей, подгибал по очереди пальцы,   чертил пальмой по снегу.  

Но вдруг вдали взлаял черный пес   Отыркона. Пестренькая сучка, привязанная   к опояске старика, взвилась   стрелой и бросилась на лай. Веревка   взмыла, свалив Отыркона с ног.  

— Куто! Геть! Геть! Куто! — крикнул   он, быстро вскочив и убегая за тянувшей   его что есть силы собакой.   Тунгусы смеялись. Вскоре раздался   вдали слабый хлопок ружья.   Я долго смотрел в ту сторону, куда   скрылся лесной старик. Мне было грустно.   Я думал о его недолгих днях, о   последней его земной минуте. Холод,   мрак, тяжкое одиночество. Когда сердце   его устанет и по жилам едва-едва   будет струиться холодеющая кровь, он   покорно ляжет у потухшего костра и станет   безмолвно ждать.   Когда я все это представил себе до   четкой ясности и вдумался в слова старика   — «умирать шибко сладко»,— какое-то чувство зависти вдруг охватило   меня всего. Не странно ли, что мы, люди   иного уклада жизни, так боимся своей   последней роковой черты, а он, этот   немощный, первобытный старец, ждет   смерти с радостной надеждой. Благо   ему!   Мы двинулись дальше. Сенкича шагал   со мной рядом, говорил:

   — Белку без собаки доспеть трудно.   Ясный глаз надо. Отыркон глаз — тьфу!   Вот собака туда-сюда нюхтит. Далеко   уедет, мало-мало совсем не видно.   Отыркон навовся закружится, все на   восход лезет, на восход, а другой собак   кэ-эк дернет его, прямо назад, старик   вверх ногами, бряк! Однако притащит к   белке,— бей, значит. Э! Так трое и жрут   беду. Э!..