Удивительное дело: при всем многообразии и обилии романов, описывающих разные игровые реальности, до сих пор мир замка Вольфенштейн прорисован лишь в комиксах. Книгу «Wolfenstein. Глубины» можно отнести к таким первопроходцам весьма условно. Во-первых, Дэниел Уотерс обращается к играм именно последней волны, моделируя альтернативную историю, оставляя за бортом события 1943 года. А во-вторых, это произведение — более графическое, нежели литературное.
А ведь, однажды, взяв высокую планку, и аркада, и мистический шутер со всеми последующими сиквелами и триквелами сюжетно ни разу не скатился до банальности. Эту игру знают и помнят все!
Авторы «Вельтаншаунга» тоже не опускаются до пошагового описания прохождения уровней. И, вроде бы, главный герой бежит вперед, оставляя за собой горы трупов, но в знакомых всем локациях появляется нечто живое и настоящее. В привычный антураж черной твердыни врываются неожиданные герои и артефакты, вплетаются современные музыкальные лейтмотивы русского рока.
Подо мной стелился мрачный ночной лес, из которого наконечником гигантской стрелы прямо на север смотрел древний замок, подсвеченный зловещими красными огнями.
Оттуда, снизу, из каменного основания строений поднимался дрожащий воздух, похожий на пар из гигантской кастрюли, в которой варились грешники. Дьявольский чан бурлил. Невидимое миру черное пламя бушевало в самой большой, северной башне, оно билось в стенах, прорывалась через кладку ядовитыми змеиными языками.
Надо мной вилось черное знамя неба, продырявленное пулями созвездий. А с востока грозно надвигались непроницаемые облака, несущие в себе десятки пронырливых молний.
Гроза приближалась. Казалось, вместе с тучами на призрачном коне впереди Дикой охоты, несется разгневанный Тор, чтобы снова со всей силы шарахнуть молотом по замку Вестфалии, дабы обрушить гнев на людей, осмелившихся войти в сговор с лживыми рептилоидными богами.
Уже дохнуло свежестью. Упали первые просыпавшиеся бусины грядущего дождя.
Из замка, вместе со всполохами инфернального пламени, доносились гортанные слова песен, больше похожие на волчий вой и вороний грай. То был призыв.
А потом кто-то отодвинул магическую задвижку над замком. И оттуда, снизу, вырвался ослепительный черный свет. Вернее, это было полное отсутствие света. И оно проникало повсюду. В нем не существовало воздуха. Оно обжигало легкие и глаза. Оно пробило сердце и голову, оно стальной иглой пронзило трепещущее сердце. Тьма вошла в меня, точно нож в масло и рассекла мою жизнь пополам.
Я знал, что мне никогда уже не стать другим. Меня отравили жаждой мести. Я ощутил, как желание убивать вскипело в моей крови, как оно изменило мою суть на молекулярном уровне. Я больше не принадлежал себе!
Я молил, чтобы быстрее подоспела гроза, чтобы молнии ударили в сердце, испепелили бы мое тело до того, как я окончательно превращусь в зверя, алчущего крови! Только огонь небес мог выжечь из меня ту скверну, которую враги выпустили в этот мир.
Увы, но первым на пути тлетворного облака ядовитых испарений оказался именно я. Приняв на себя первый удар, я увидел вселенную глазами вырвавшегося на волю демона тирании. Мрак вокруг меня сгустился, он стал мной.
Я не сразу понял, что закричал. Дико, как раненный зверь.
Я терял себя, растворяясь в ужасе этой ночи.
Но где-то, в самом потайном уголке пылающей, скукоживающейся от боли души, я чувствовал, что все еще противостою рвущимся из-под земных разломов адским чудищам преисподней. Я хотел убить и себя, и этих крылатых порождений ночи и ужаса. Но только адские твари и могли дать мне сил для дальнейшей борьбы. А потом я упал.
Очнулся я внезапно.
В груди болело. Голова раскалывалась. Во рту было так, точно туда нагадили. Только в мозгу не крутилась музыка, не летели обрывки разговоров, как после долгого кутежа. Нет. Внутри меня была бездна. Я ощущал неестественную пустоту в сердце.
Я помнил, как летел, точно ведьма на помеле к горе Блоксберг[1]. И еще я не мог забыть того ужаса, той ширящейся во мне тьмы, что прорвалась в небо Вестфалии прямо подо мной.
Это было дико, но чувство реальности произошедшего не покидало меня.
На самом деле все было не так. Я словно бы помнил две версии прошлого: настоящую и мистическую, иную.
Нас готовили в диверсионной спецшколе под Курском. Мое настоящее имя — Александр, как у Невского, у Пушкина и Блока. Меня выбрали потому, что мои предки жили в Западной Буковине и, хотя мы все знали и польский, и немецкий, и гремучую помесь языков — ридну мову, но думал я всегда на русском. Почему-то именно этому придавалось особое значение.
Мою миссию в тылу врага одобрил Глеб Бокия — самый странный чекист из всех, кто проверял меня в тридцать шестом. Он был небольшим, жилистым, точно взятым от сохи мужичком, но глаза его горели дьявольским огнем. Он был даже не богоборец, а богоубийца. Он прибыл в сопровождении двух громил, сверкающих начищенными сапогами. И он был единственным в штатском, без дурацкой фуражки с синим ободком, почему-то напоминавшим сгинувшие в пламени революции голубые мундиры Третьего Отдела.
А еще в этом Бокие было нечто птичье, хищное. Он смахивал на подрастающего ястребка, кружащего над поляной и высматривающего нас, точно сусликов.
Меня готовили именно как польского офицера, шляхича, который должен был стать видной персоной в сопротивлении.
Нет, никого не волновали амбиции угасающей Речи Посполитой. Более того, Москва уже готова была разорвать белого орла как курицу и разделить Польшу с союзниками немцами. Меня готовили не как лазутчика в Германию. Предполагалось, что я, окольными путями, внедрюсь именно в английскую разведку.
Великобритания всегда была самым коварным врагом!
Пока Гитлер вел «Цветочную войну», присоединяя немецкие земли одну за другой, он не представлял угрозы. Но вот Англия — этот серый кардинал в политике — вела тонкую игру. Островитяне всегда опасны.
Когда Варшава пала, я был ранен. Нашему корпусу целиком не удалось прорваться из Польши, но многие из нас небольшими отрядами ушли: кто на юг, кто на восток. Да, именно так меня и внедрили в Европу. И на меня, действительно, обратили внимание бритты.
В английскую диверсионную школу я попал в изодранном мундире несуществующей к тому времени армии с нашивкой «В.-J. Blazkowicz». Для них я был польским офицером, жаждущим мстить за отчизну до последней капли крови. Наш план сработал.
Две успешные операции в составе диверсионных англо-польских групп принесли мне славу не только стратега-разведчика, но и воина, выходящего живым из любой передряги. Я стал «легендой». Слух о моей неуязвимости достиг ушей сильных мира сего.
За три дня до нашего десантирования в сердце Германии нас принял сам Уинстон Черчилль.
Старик сидел в своем кабинете и курил сигару. Каждого из нас приглашали на собеседование по одному.
Признаюсь, когда я вошел в «святая святых», то поджилки у меня затряслись. Эти умные глаза прожженной политической «лисы» сверлили меня насквозь. Казалось, этот человек все знает, что он использует меня для своей личной игры, потому что двойные и тройные агенты — самые лучшие разведчики в мире.
Черчилль указал на лежащий на столе «Майн кампф»[2]:
— Читали?
— А должен? — я думал лишь о том, как бы себя не выдать.
— Врага нужно знать в лицо! — Черчилль пыхнул сигарой. — Гитлер рвался в Вену за Копьем Судьбы. Евреи и славяне ему нужны для жертвоприношений. Вы же поляк — вас не пожалеют — сразу отправят в крематорий.
— Именно поэтому я не могу остановиться. Я воюю не с человеком, узурпировавшем власть, а с государственной машиной, намотавшей мою родину на свои гусеницы. А Копьем Лонгина когда-то был совершен удар милосердия. Им добили Христа. Такой артефакт может сослужить злую шутку со своим новым хозяином. Укравший копье, от него же и погибнет.
— Позиция достойна уважения! — кивнул головой премьер-министр. — Вы отдаете себе отчет в том, что именно нас интересует?
— Секретные военные разработки! — отрапортовал я. — Все. Даже магические. Немец — человек практичный. Он не станет тратить деньги на то, что не приносит результата.
Черчилль улыбнулся:
— А, признайтесь, вам хочется снова оказаться под бело-красным знаменем, но не под нашим?
— Да! — сказал я и внутренне сжался. Я не знал, что хотели от меня услышать.
— Что ж, идите Блецкевич. — Уинстон подмигнул. — Или кто вы там на самом деле. Пока мы нуждаемся друг в друге.
Я вышел из кабинета весь покрытый холодным потом. Я уж думал, что меня сразу увезут в застенки. Но — на этот раз повезло.
После аудиенции нас собрали всех вместе и отправили на последний инструктаж.
Небо было непроницаемым. Оно походило на разлитые чернила. Размалеванные «Мессершмитты» несколько раз проходили мимо нас на бреющем полете.
Мы плелись ниже радаров, ползли над самой землей. Тихо, пугаясь собственных моторов. Молодчики Люфтваффе и зенитчики, стоящие на рубеже немецкого неба, пропустили нас.
Мы молились, чтобы нас совсем не заметили. Отчаянно хотелось верить, что враги не заманивали нас, чтобы потом одним ударом снести и растоптать своими сапогами. И бог сжалился над нами.
Впереди замелькали благословенные огни.
Приближающийся оплот, твердыня нацисткой империи выглядела вовсе не как неприступная цитадель. Она напоминала наконечник стрелы.
Мне вспомнились слова Черчилля об одержимости Гитлера военными артефактами. Да, именно в таком замке и стоило хранить Копье Судьбы. И даже мифический Грааль, исчезнувший во мраке истории и в водах баварского озера, сейчас, наверняка, был спрятан именно здесь.
Немцы всегда умели выбирать удивительно красивые места для своих замков. Недаром, в каждом немце живет художник. Ведь даже их проклятый фюрер — умел рисовать. Его акварели, если не знать об их авторстве, вполне могли бы украсить стены любого дома. Нам показывали их во время инструктажа.
Вевельсбургский лес темнел под нами напружинившимся зверем. Мне казалось, что он живой, что это не деревья чернеют во мраке, а поднял голову и принюхался сторожевой пес нацистов, их знаменитая овчарка.
Самолет набрал ту минимальную высоту, чтобы у нас успели раскрыться парашюты. После сброса, пилот снова должен был нырнуть к земле и ужом просочиться назад, за пределы этого мифического государства.
— Пора! — раздался приказ.
Люк под нами раскрылся.
Лес поднялся на свои лапы, заурчал. Мне даже показалось, что я чувствую звериный запах.
Мы падали в эту распахнутую пасть ночи один за другим.
Я дернул за кольцо. Оно заело. Запаска — тоже не сработала. Я камнем летел на стремительно приближающийся частокол деревьев.
Надо мной распахнулись черные, трепещущие на ветру цветы парашютов. Похоже, не повезло только мне одному.
А потом я почувствовал это. Из недр земли, не из замка, а из глубинных тоннелей поднималась вверх волна эфира. Я ощутил это как порыв смерча. Это походило на электричество: ничего не видно, но стоит к нему прикоснуться, — и ударит током!
Да, именно это я и ощутил: неведомую электрическую, вполне осязаемую волну, исходящую снизу.
И сразу же боль взорвалась в голове. Видимо, скакнуло давление, потому что я почувствовал, как из носа пошла горячая кровь.
Определенно, немцы что-то придумали, они поставили над своим замком нечто более эффективное, чем радары. Они придумали электромагнитное поле, проходя через которое, мы испытывали не только боль, но и страх.
Да, ощущение было жутким. В эти секунды мне казалось, что смерть лучше полета в этом невидимом облаке.
Рука моя судорожно сжималась и продолжала рвать кольцо. Я никогда не сдаюсь. И если мне суждено погибнуть, то в бою, а не безвольной марионеткой, лижущей следы врагов!
В последний момент, когда надежда на спасение умерла, парашют все-таки раскрылся. И вскоре я зацепился за ветку, которая затрещала, но не сломалась и удержала меня от падения.
Товарищей, конечно же, снесло в сторону. Они приземлись где-то все вместе.
Когда я спустился вниз, снял автомат с предохранителя, уши мне резанул рев мотоциклов. Проклятые нацисты все-таки засекли нас. Возможно, над замком, и правда, есть какой-то магнитный купол, который мы и продырявили. Иначе как еще можно объяснить скорость их появления? Ну, разве, что в нашем штабе был «крот». И нас здесь ждали «тепленькими».
Солдаты глушили двигатели где-то совсем рядом, видимо, на опушке.
Я слышал лай собак. Значит, овчарок они привезли в люльках!
Нет, от такой облавы не уйти. Они знают местность, а я изучал ее лишь по карте.
И все же я побежал. Надежды вырваться из сужающегося нацистского кольца не было, но отчаяние — это удел нытиков и интеллигенции!
Понимая, что фашисты прочесывают лес с собаками, я знал, что таиться бессмысленно. И все же старался бежать так тихо, насколько мог.
Лес во мраке таил ловушки: сухие ветви, трескающие под ногами подобно выстрелам; овраги, укутанные тьмой.
Очередная ветка под ногой хрустнула громче обычного. И тут же, словно черт из табакерки, выскочил темный силуэт. Я готов был поклясться, что у врага были рога. Возможно, он был в средневековом шлеме. Передо мной возник сущий демон и усмехнулся: «Гутен абенд!»[3]
Выстрелить я не успел. Противник оказался проворнее. Он использовал автомат как дубину, точно неандерталец, охотящийся на зверя.
Хрясь! — и я потерял сознание.
Пробуждение было мгновенным.
Я помнил и свой полет над замком в теле какой-то птицы, и реальное падение с нераскрывшимся парашютом.
Эта двойственная реальность, налагающаяся друг на друга, сводила с ума. Ясно было, что это сны смешиваются с былью, но понимание этого приходит не сразу. А, кроме того, мозг не верит в эту «кровавую Мери», он не понимает, почему воспоминания скользят друг по другу, но не смешиваются.
Впрочем, думать было некогда.
Я рванулся с кровати, но мое движение сдержали наручники. Это только на плакатах фашисты бывают глупыми и заносчивыми. На самом деле немцы осторожны и до омерзения педантичны. Они всегда выполняют свои гребанные инструкции.
Я попытался выскользнуть из железных клешней, но куда там! Это только в шпионских романах диверсанты не боятся немецкой стали. Освободиться можно, если сам отгрызешь себе руку, словно дикий зверь. В общем, если враг не отстегнет хотя бы одно запястье — побег невозможен!
Но ведь не будут же меня вечно держать на привязи! Они поймали диверсантов — грех таким «уловом» не похвастаться перед окружением Гиммлера.
Наверняка, еще поведут для душеспасительной беседы к эсесовцу уровня не ниже штурмбаннфюрера. И это будет мой единственный шанс.
За приоткрытой решеткой на двери камеры, в которой меня распяли на деревянной кровати, мелькнула синяя вспышка, запахло озоном, точно рядом ударила молния. Боже, они пытают, увеличивая разряды тока!
Словно в подтверждение догадки кто-то дико закричал, сорвал голос в фальцет, а потом внезапно смолк.
— Чертовы янки! Да они же дохнут как мухи! Как таких только в армию берут! Клаус, иди за следующим! — голос фашиста был резким, каркающим.
— Герр доктор, — залебезил подростковый ломающийся баритон, — диверсионная группа была из пяти человек. В резерве у нас остался всего один десантник, да и тот без сознания.
— Что ж ты мне, Клаус, все веселье портишь? Последний, говоришь? Все равно, тащите его сюда. Но без Фридриха в камеру не суйся, понял, малыш?
— Так точно!
— Постой, Клаус! — раздался дребезжащий и безжизненный смех. — Ты не пробовал еще человечины? Не побрезгуй — в остывающей крови живет сила! Последний вон как хорошо прожарился: чуешь запах?
Раздался рвотный звук.
— Великий Вотан! Ну как с вами работать, Клаус? Иди уже отсюда! Весь кабинет мне испачкал.
— Я не специально…
— Кто бы сомневался! Умойся. И ведите уже сюда последнего. Меня сегодня пригласили на ужин. Вино, наверное, греется, устрицы пищат в предвкушении, когда мы их трескать начнем… — доктор то ли пролаял, то ли издал смешок. — Ах, да, Клаус, ты же идейный ариец и вегетарианец — тебе не дано быть богом. Но задерживаться здесь я не собираюсь. Скучно с вами, господа эсесовцы.
Через пару минут засов на моей двери хищно лязгнул. Вошли двое. Один — совсем еще мальчишка: белобрысый и лопоухий. Его восторг на лице был подпорчен выражением добровольческой муки. Видать, этого ребенка только оторвали от дома и от матери.
Второй был громаден и молчалив. Шрам молнией пересекал его лоб на манер скандинавской руны «Зиг», чем немец, видимо, гордился. На шее опасного врага тускло мерцал железный крест.
— Он смотрит! — вздохнул паренек.
Видимо, он не хотел, чтобы я разделил участь своих товарищей. Нет, не был этот угловатый подросток нацистом! Он переживал за меня, он до последнего надеялся, что я так и не пришел в себя.
Мне даже стало жаль его.
— Достань оружие, Клаус! — лениво процедил сквозь зубы гигант. — Сними с предохранителя, взведи курок. И если этот дернется — стреляй. Понял?
Мальчишка преданно мотнул головой. Он все еще надеялся, что сегодня ему никого убивать не придется.
Куда катится мир? Почему воюют дети и женщины? Эх…
Гигант приблизился, перехватил мой взгляд, упавший на наградной кинжал и оскалился:
— Даже не думай.
Расстегнув наручники на левой руке, противник ловким и быстрым движением замкнул замок уже за моей спиной, сцепляя запястья.
Потом пришла очередь ног.
Лязгнули замки, освободившие лодыжки.
Гигант Фридрих следил за мной исподлобья.
И тут в маленькое зарешеченное окно под самым потолком камеры что-то с шумом ударило. Скорее всего это была летучая мышь, но именно эффект неожиданности сыграл мне на руку.
Мальчишка вздрогнул, встрепенулся, словно боялся, что в окно немецкие коммунисты кинут гранату.
Фридрих тоже совершил ошибку, подняв глаза наверх.
Удар коленом в пах, подбородком в лицо, и потом, выбрасывая обе ноги разом — в корпус согнувшегося титана. Нацист изумленно хрюкнул. Он отлетел к противоположной стене, ударился виском о выступающий камень и завалился набок с открытыми стекленеющими глазами.
— Фридрих… — всхлипнул Клаус и попытался нажать на курок. Выстрелить у него не получилось.
— Фридрих, ну где там последний? — голос из-за двери нервно торопил своих приспешников.
Я рывком вскочил на ноги, и в мгновение ока оказался лицом к лицу с мальчишкой: «Бу!»
Клаус отшатнулся и тут же получил удар в пах.
На глаза парня навернулись слезы. «Му-у-ути!»[4] — плаксиво и тихо протянул Клаус, роняя и пистолет, и запасные ключи от моих наручников, сжимая обеими руками свое ушибленное «хозяйство».
Клаус смотрел на меня глазами, полными ужаса. Он лежал в углу связанный, с кляпом во рту.
«Извини, — сказал я мальчишке, — ничего личного. Без видимых побоев тебя, брат Гораций, свои же и расстреляют. Понял?»
Парень мотнул головой. Я занес кулак и резко ударил. Под глазом немца начал наливаться фингал. «Ты теперь у нас совсем красавец! — я мрачно усмехнулся. — Передавай привет маме».
— Фридрих, что вас там так задержало? — раздалось из коридора. — Нужду вы там справляете что ли: бо-о-ольшую такую?
Чтобы не выдать себя, нужно было что-то ответить. Коротко и лаконично, дабы не «спалиться» с акцентом или с тембром голоса.
Мне не пришло в голову ничего, кроме: «Яволь![5]»
За дверью раздалось карканье старческого смеха.
Нужно было спешить. Доктор не должен поднять тревогу, иначе мне — конец! Зажарят, как и моих товарищей, даже имени не спросят.
Я удачно просочился сквозь дверь. Петли не скрипнули.
Эта была настоящая узница. Четыре камеры и связывающий их коридор. Под потолком светила чахоточная одинокая лампочка.
Впереди скрипнули половицы. Там меня уже заждался чокнутый доктор. Что ж, значит: нам туда дорога.
Я сжал трофейный «Вальтер» до боли в костяшках: ну, милый, не подведи!
Две комнаты — справа, две — слева. Шум шагов — в крайней левой. Кто бы сомневался! Слева у нас всегда черти. А эсесовцы все продались Мефистофелю — в этом у меня нет никаких сомнений.
Я толкнул нужную дверь. Раздался предательский скрип.
— Фридрих, это вы? — раздалось старческое ворчание. — Ну ладно, Клаус — его только за смертью да за подарками на Рождество посылать. Но ты, Фри…
Высокий сутулый немец с черной львиной гривой волос повернулся ко мне, и осекся на полуслове. Его нос с горбинкой посередине, похожий на клюв, дернулся вверх.
— Полундра. — тихо, но вполне отчетливо сказал фашист.
— Матросы палубу грызут… — поддержал я фрица. — Руки в гору, осьминога тебе в глотку!
— Этот недочеловек не просто разговаривает, но и еще и шутит! — изумился нацист. — Феноменально!
И тут немец резво метнулся к стене. Я не ожидал от него такой прыти и пальнул.
Нацист нырнул в открывшийся зев потайной двери, и люк за ним мгновенно закрылся. Черт!!!
Я в отчаянии выстрелил в стену, где только что стоял профессор, но пуля оставила лишь вмятину в стене. Дверей там больше не было. Так не может быть! Нет такой технологии!
Или уже есть?
Что теперь делать? Сейчас взвоют сирены и отовсюду, как тараканы, хлынут немцы!
Я огляделся.
Лаборатория, в которой пытали наших десантников, более походила на скотобойню, на отдел по разделке туш.
На столе лежал мертвый Вацлав — посиневший и голый. Провода, покачивающиеся над ним, искрили и сыпали синими разрядами. Причина его смерти была ясна.
Но зачем так жестоко?
На столе, возле умывальника, лежал блокнот в кожаном переплете. Не задумываясь, я сунул его в карман и двинулся к единственной двери, выводящей из темницы. В скважине торчал массивный бронзовый ключ.
На этой двери был рисунок — двенадцати лучевой солярисный знак. Меня кольнуло смутное предчувствие, что это вовсе не путь на свободу, а тайная тропа через подземелья вглубь замка. Что ж, видно, это — судьба. Нам нужно было проникнуть внутрь. И вот теперь, когда мои товарищи заплатили за эту авантюру своими жизнями, у меня не оставалось иного пути.
Я рванул дверь на себя, прыгнул внутрь, кувыркнулся, распластался на полу.
— Вер?![6] — раздался гневный окрик дневального, стоящего под нацистским знаменем.
— Нет, не верю! — насмешливо прошептал я себе под нос и выстрелил немцу, срывающему с плеча автомат, прямо в лоб.
Охранника откинуло к стене.
— Кто? — кричали уже и за следующей дверью. — Стой, пароль!
«На горшке сидел король, — вздохнул я про себя, — тот самый, который Генрих Птицелов[7]».
Сейф-дверь с лязгом отошла. В проеме показался фашист. Глаза его бегали по сторонам, руки тряслись: он явно боялся смерти. Нет, это были не эсэсовцы.
Но воины Абвера не охраняют мистически значимые объекты! Что-то здесь не так!
Я выстрелил, но немец успел отскочить обратно за дверь. «На помощь! — завопил фашист. — Нападение!»
«Как бы тебя заткнуть?» — я чихнул.
На поясе убитого уже мной охранника красовалась связка гранат. А это очень кстати!
Я метнулся к мертвецу, отстегнул гранату, сорвал с нее чеку и швырнул ее в приоткрытую щель сейф-двери.
Как назло, в этот же миг высунулся фриц и получил гранатой по «тыкве».
«Майн гот![8] — изумился немец. — Так воевать не честно!»
«Ты не гот, ты гад!» — подумал я и занес руку со второй гранатой.
Но фашист оказался подлым. С криком: «Фюрер велел делиться!» — охранник вернул мне «подарок».
Я успел лишь упасть на пол, как раздался взрыв.
— Ага! — торжествующе закричал немец, снова высунувший свой веснушчатый нос из-за приоткрытой двери. — Не делай другому того, чего не хочешь получить сам!
Фашист возвышался надо мной с видом триумфатора. Господи, как же гордыня оглупляет!
Я схватил врага за дуло автомата, рывком поднялся на ноги, залепил немцу в ухо хук правой. Самодовольную улыбку стерло с вражеского лица:
— Что ж ты, не упокоишься никак?! — закричал солдат. — Сдохни, гнида! Сдохни!!!
Он принялся лупить меня кулаками: тяжелыми, мозолистыми, явно крестьянскими.
Первым же ударом он разбил мне нос и губу. Вторым рассек бровь. Я почувствовал привкус крови. Ох, и разозлился я! Этот мужлан, явно, даже не член их гребанной партии, что ж он такой идейный?
Первая волна ярости схлынула с нас обоих. Немец вдруг осознал, что сглупил, он потянулся к наградному ножу, болтающемуся на поясе.
Так вот почему фриц такой драчливый — такие кинжалы простым солдатам не раздавали. На пальце мелькнуло серебряное кольцо. «Ряженный!» — теперь все стало на свои места. Этот объект настолько засекречен, что охраняют его эсесовцы, переодетые в полевую форму именно для отвода любопытных глаз.
Я сильнее сжал дуло вражеского автомата, готовясь использовать его, как дубину. Ни на что другое просто не оставалось времени. Отвлекись на мгновение, чтобы правильно перехватить оружие — и ты уже мертв.
Соперник выхватил клинок, сделал выпад. Я отбил кинжал автоматом.
— Мистер шпион лорд? — удивился немец.
Вот же всезнайка! Он уловил, что я парировал выпад, как на тренировке по фехтованию. Так хотелось сказать в эту гнусную рожу: «О, йя, ия, их бин русишен граф Лев Толстой!»[9]. Но ведь именно к этому меня и подводит соперник: к ослаблению внимания.
Вместо благородного туше автоматом я совершил подлый пинок. Но ряженый эсесовец тоже был не лыком шит. Он так подпрыгнул, что мой удар не достиг цели. Более того, немец совершил выпад, и острие ножа чиркнуло меня по щеке. Будь чуть точнее удар — и я был бы без глаза!
Я перехватил свободной рукой вражеское запястье, удерживая его кулак с кинжалом, и прикладом автомата исхитрился ударить немца в висок.
Взгляд врага затуманился, но он все еще стоял.
И тут в открытую сейф-дверь выскочил еще автоматчик. Увидев меня, он нажал на курок. Короткая трель вспорола воздух потайной комнаты. Я отпрыгнул за теряющего сознание фашиста и метнулся на пол.
Враг, которого я огрел прикладом, еще пару секунд стоял покачиваясь. Казалось, он сейчас развернется, подмигнет и засмеется: «Немецкая армия самая непобедимая, потому что мы — бессмертные!»
Наверное, это же ощутил и второй нацист. Он ойкнул, и высадил оставшиеся патроны в своего товарища. Мне на мгновение показалось, что сделал он это вовсе не с перепугу. Похоже, этот «хлыщ» сталкивался уже где-то с живучими тварями в облике людей. Меня охватило нехорошее предчувствие, что скоро я и сам увижу живых мертвецов.
Впрочем, паника врага была мне только на руку. Я передернул затвор трофейного «Шмайссера МП-28», и выстрелил. Попал.
Перепуганный нацист застыл, а потом рухнул вниз лицом прямо в приоткрытый проем.
Вновь влетевший третий фашист, споткнулся об своего друга, матюгнулся и метнулся обратно в распахнутую бронированную дверь. Если он ее закроет изнутри, то отсюда уже не выбраться!
Мой взгляд скользнул по полу. Вон ждут меня те две гранаты, которые я сам же обронил во время взрыва.
А там, за сейф-дверями, уже мчался еще один охранник и как дебил орал на весь коридор: «Кто?!!»
«Странно, — подумал я, — неужели Гиммлер не учил своих питомцев подкрадываться тихо?»
В поведении фашистов был какой-то подвох, в нем сквозило что-то неестественное. Чудилось, будто бы сознанием фрицев управляли извне. Словно есть у них матка, как у пчел, которую они, трутни-эсесовцы сейчас героически, вопреки инстинкту самосохранения, защищают.
Дверь начала плавно закрываться. Я рванул разом две чеки и швырнул в проем последние гранаты.
Рвануло так, что заложило уши.
Мимо меня что-то пролетело, смачно врезалось в стену, наверное, в парадный портрет Гитлера. Я этого не видел, но мне этого очень хотелось.
Я ждал.
Закрывающиеся двери столкнулись с преградой. Похоже, тело погибшего мешало их дальнейшему ходу. Еще немного и стальная громадина перемелет кости трупу и закроет выход навсегда!
Эх, была — не была! Я вскочил и метнулся в сужающийся проем. Еле успел — и за спиной со скрежетом закрылся проклятый люк.
Я оказался отрезанным от темницы. Передо мной стелился хорошо освещенный коридор.
Под ногами оказались два разорванных человеческих тела. Из них сочилась кровь. Пахло канализацией. Наверное, это был запах разорванного кишечника и не переварившейся пищи. При мне еще ни разу так людей не разрывало.
Я торопливо шагнул вперед.
В нишах вдоль стены стояли латы рыцарей. Я еще подумал, что обладатели доспехов все ниже меня ростом. Наверное, раньше люди были меньше.
Спасаясь от запаха, я нырнул в первую же дубовую дверь, на которой не было ни врезного, ни навесного замка.
Войдя, я оторопел. Спиной ко мне стоял нацист в белом кителе. Он склонился над столом и что-то разглядывал, видать, план наступления. Меня поразило, как можно было не услышать грохот двойного взрыва.
Я не стал приближаться, просто выстрелил врагу в голову, но промазал. Немец отскочил от стола, выхватил свой «Вальтер П-38» и пальнул в стену. Стрелок из него был никакой.
Я выпустил очередь из «Шмайссера». Немца откинуло назад. Враг остался лежать на полу в неестественной позе.
Я подбежал к фашисту. С офицера слетела фуражка, и сквозь пряди волос выбивался странный костяной нарост, более всего похожий на тщательно спиленный рог.
Да что здесь творится?
Присмотревшись, я различил в левом ухе наушник. Вероятно, он играл роль слухового аппарата и был неисправен. Только глухотой и можно объяснить поведение немца.
И все же, почему эсесовцы появляются по одному, а не десятками? Странно. Словно кто-то расставляет солдатиков, дабы поиграть со мной «в войнушку» и выпускает противников в строгом порядке, дабы у меня был шанс выжить.
Да, это напоминало шахматную игру с самим дьяволом. Мне дадут дойти до конца, а потом прикончат, чтобы я не мог никому об этом рассказать!
Я помотал головой, чтобы разогнать несвоевременные мысли.
Это безумие отправлять на смерть своих солдат одного за другим, чтобы получить наслаждение от зрелища этих своеобразных гладиаторских боев.
Но, с другой стороны, бесноватый австриец, и впрямь, смахивает на сумасшедшего Нерона, поджигающего со всех сторон Рим, дабы его посетило вдохновение.
А еще немцы вели опыты по созданию супер-солдата. Возможно, эти охранники — дефектные плоды этих экспериментов. От них вроде бы и избавиться жалко, а так, наблюдая за их поведением из закрытого бункера, можно понять ошибку в расчетах.
Наверное, попадая в места скопления безумцев, начинаешь думать, как сумасшедший. Возможно, аномальность мышления передается по воздуху как споры грибов или бактерии.
Я подобрал офицерский «Вальтер» и сунул его в карман.
Оглядев комнату, метнулся к окну, но оно было наглухо забито ставнями снаружи. На подоконнике из узких щелей между стеклами и рамами насыпалась земля.
Мы, точно, находились под фундаментом замка. И окна эти — они лишь для декорации, для психологического комфорта — бутафория. Возможно, это средство от клаустрофобии.
Наверное, люди, долгое время работающие под землей или в подводках, испытывают необратимые изменения в психике. И создание видимости наземного антуража на какое-то время затормаживает страх.
Фашисты не зря окопались здесь, как кроты, попробуй их тут достань!
Я нервно прошелся по комнатушке. Страстно хотелось курить.
Офицер в белом кителе, наверняка, таскал в штанах кисет с табаком. Более того, поверженный враг не выглядел бедным. У него могли оказаться и настоящие папиросы или даже сигареты.
Обыскивать мертвеца было противно. Никогда не занимался мародерством. Но сейчас меня словно тянуло к этому рогатому нацисту.
Поколебавшись, я склонился над мертвецом.
И тут над головой просвистели пули. Я поднял голову и увидел сразу двоих с автоматами. На сей раз, словно услышав мои мысли, эсесовцы явились группой, и бесшумно, не выкрикивая всякие глупости, выдавая тем самым свое приближение.
Как я, вообще, мог предположить, что замок охраняют недоделанные солдаты-роботы с одной извилиной в мозгу? Нет, это не воскресшие мертвецы, не зомби, поднятые из тесных могилок обрядами таинственного вуду!
Наверное, я схватил дозу облучения во время десантирования. И здесь, в темницах, точно, распыляют газы, отравляющие сознание, заставляющие галлюцинировать.
Немцы любят яды. У каждого эсесовца в воротнике зашита капсула с цианистым калием. Здесь, точно, какой-то газ. Только фашистам привили сыворотку-антидот, а я оказался в роли добровольной лабораторной крысы.
Черт! А ведь похоже на то!
Когда профессор исчез, оставив меня одного, я мог бы догадаться, что все это — иллюзия!
Следующая пуля пробила мне череп.
Начищенные сапоги остановились возле моих глаз.
Сапоги на уровне глаз. Они блестят, точно их начистили секунду назад.
Я чувствую боль. Затылок и шея немеют. Пошевелиться не могу. Язык не ворочается. Неужели меня разбил паралич? Лучше смерть, чем такая жизнь!
Я закрываю глаза. Пусть думают, что я мертв.
Сейчас явятся стервятники и утащат меня в крематорий или в братскую могилу. Недолго осталось мучиться. Лишь бы им не пришло в голову проверить мой пульс. Чокнутая немецкая профессура экспериментирует лишь со здоровым населением. Хочется верить, что смерть не заставит себя долго ждать…
И тут пришли голоса. Наверное, это уже агония.
Но, возможно, это демоны явились за мной, чтобы утащить в пекло. Я убивал, мне не светит райская жизнь.
Нет, не верю я в чертей. Но понимаю, что генетическим путем можно вывести Пана или другую вполне материальную мифическую тварь. Похоже, немцы здесь именно этим и занимаются. Спиленные рожки у убитого мной офицера в белом кителе чего только стоят! Расскажи кому — засмеют!
Вот только голоса демонов шпарят по-русски.
Что ж, видать не только Германия продала свою душу Дьяволу. Любая революция — детище Люцифера. Это немного обидно, но — правда.
Я служу своей стране. Рано или поздно, но фашизм будет повержен. Сгинет и социализм. Останутся страны и народы. Люди. Я на их стороне.
Наверное, буржуи попытаются создать единое мировое государство и упразднят национальность, разрушат институт семьи. Но, у них на пути будем стоять мы. Всегда!
Вот только разговоры демонов мне не ясны. Они словно прорвались через инфернальную занавесь. Они точно из будущего или с Марса.
— Что, тебя уже кильнули? — говорят они задорно, как мальчишки лет тринадцати.
— Бинго! Эпик фэйл в самом начале! — слышны раздражение и обида.
— Надо было хилку заюзать! — этот мальчишка словно бы постарше, у него ломается голос.
— А как хилять-то? Ни аптечки, ни нычки. Меня, что, теперь выкинут на спавн? Я ведь не сохранился.
Хочется открыть глаза и посмотреть в змеиные зрачки демонов. Сон разума порождает чудовищ. Может быть, сейчас, в момент смерти, вместе с душой от тела отделяются все мои скрытые страхи. И это именно мы, люди, таким образом, порождаем сонмы страшилищ?
Хочется посмотреть на рептилоидов, что прикидываются сейчас детьми. Но не могу. Страшно. Я боюсь понять нечто такое, что навсегда сокрушит мою веру в справедливость. А так, ничего не зная, я смогу продолжить свою борьбу, если она, конечно, есть, реинкарнация, в которую верят индусы.
Голоса не стихают:
— Ты ни на шаг не продвинулся, начинай с начала, чтобы запас «ХП» был. Глупо сейчас терять жизнь.
— Ни фига! Так даже интересней! — раздражение перетекает в азарт.
— Ну, дело твое, конечно, — басит собеседник, — но ты хотя б армор выставь повыше.
— Не-а! Я и так пройду. Ты ведь сам в «Soul Knight» с «Винтажной Снежной лисой» на боссов кидаешься, хотя она подходит лишь для зачистки данжа.
— Забьемся, что не пройдешь с остатком ХП?
— А легко! Спорим. На что?
— На «пятихатку».
— Не, много. Где ж я возьму, если продуюсь?
— Да пофиг! Давай тогда на интерес. Проигравший отдает свой самый лучший нарисованный скин в «Майне».
— Блин, а жаба-то давит.
— Но ты же веришь в свою победу! — басящий хохот срывается в фальцет и обрывается.
— Ладно, согласен.
— Мишка, разбей! — старшенький прочистил горло и обратился к кому-то третьему.
Сколько же голосов в моей голове? Имя им — легион? И, похоже, ад следует за ними!
А, может, пуля задела мозг, но не убила? И теперь я лежу, привязанный к кровати в психиатрической лечебнице? И немцы следят за мной, потому что их интересует, как долго может прожить солдат, раненный на всю голову.
Я открываю глаза.
Я — в нигде. Больше нет темниц и потайных комнат загадочного немецкого замка. Нет ни стен, ни пола, ни потолка.
Впрочем, нет ни земли, ни воздуха.
Только живая, клубящаяся, как наплывающий утренний туман — пустота. И в ней, точно в грозовой туче, мелькают нити зарождающихся молний.
Вот только эти всполохи ядовито-зеленого цвета. Они ныряют, точно змеи, они клубятся и множатся. Но их чешуя — это мелькающие столбцы цифр.
Да, этот мир состоит из тьмы и бегущих зеленых колонок постоянно меняющихся чисел.
Наверное, так выглядит безумие изнутри.
И третий голос летит оттуда, из тьмы:
— Вечно бы вам спорить. Ладно, свидетельствую…
И меня втягивает во мрак. Я становлюсь цифрами.
Я ожесточенно выпустил очередь из «Шмайссера». Противника в белом кителе откинуло назад. Враг рухнул и остался лежать на полу в неестественной позе.
Я торопливо подбежал к фашисту. С офицера слетела фуражка с черепом на высокой тулье. Удивительно, но сквозь сальные пряди волос выбивался странный костяной нарост, более всего похожий на тщательно спиленный рог.
В руке мертвец судорожно сжимал распечатанный на машинке листок. Я взял бумагу, но труп не хотел расставаться с документом, он вцепился в него костенеющими пальцами так, словно держал собственную душу, пылающую во мраке язычества отцветающим папоротником. Пришлось разжимать кулак.
Документ я выцарапал и бегло пробежался по строчкам. Это была объяснительная записка, видимо, прилагающаяся к экспериментальному образцу поступившего оружия.
* **
Подозрительная тишина разливалась по фашистским застенкам. Очень хотелось курить. А еще казалось, что я когда-то здесь уже был. Рогатый немец почему-то не вызывал удивления.
Зато нарастало чувство тревоги. Мне казалось, что враги приближаются, крадутся за дверью. Я даже отступил от мертвеца и зашел за стол, не сводя глаз с закрытой двери. Ведь я сам вошел сюда именно так. И то, что фриц оказался тугим на ухо — было моей большой удачей.
И вдруг дверь, действительно, отворилась. Блеснуло дуло. Показалась каска, а потом из-за косяка выдвинулась и вся фигура.
Я выстрелил первым. Короткой очередью. И сразу нырнул под стол.
— Ох! — фашист с шумом выдохнул воздух и завалился назад.
Что-то подсказывало, что теперь он явился не один. И оба они видели то, что осталось от их сослуживцев, размазанных по полу взрывом и закрывшейся сейф-дверью.
Секунды щелкали в голове. Никто не появлялся, но и я не спешил выходить.
А потом я его увидел. Он полз, отчаянно надеясь проскользнуть незамеченным.
Я прицелился и снял наглеца одиночным выстрелом. Пуля пробила хваленную немецкую каску. Враг судорожно дернулся и застыл на пороге.
Я торопливо перебежал к стене, где можно было укрыться от глаз входящего, и уткнулся в сейф. Он оказался незакрытым. Я потянул ручку на себя и увидел винтовку с тремя пачками патронов. Здесь же лежали оптический прицел и три странные насадки.
Новое оружие я повесил на плечо, коробки и приспособления распихал по карманам. Штаны взбугрились и отяжелели. Да, в таком виде много не набегаешь. Но не драться же с армией выродков голыми руками!
Далеко не факт, что удастся пополнять запас патронов, конфискуя их у мертвецов. Фашисты ведь тоже могут расстрелять свой боекомплект. И что тогда?
Я подпрыгнул. Патроны в карманах тревожно брякнули. Вот, засада! Как теперь бесшумно красться по лабиринту коридоров?
Ладно, что-нибудь придумаю. Но и задерживаться на одном месте тоже нельзя. Наверняка, через определенный промежуток времени кто-то совершает обход территории.
И тут половица скрипнула. Я дернулся и выпустил очередь перед собой.
Тишина.
Враг явно притаился за углом!
Между окном и сейфом стоял старинный высокий шкаф. На нем кто-то зашевелился.
Нет!!!
Я не стрелял. Но внутренне собрался дорого продать свою жизнь. Если немецкие ученые могут уходить через исчезающие в стене двери, то кто помешает роте эсесовцев вырваться сейчас из шкафа?
— Мяу! — вдруг донеслось сверху.
Я внутренне поблагодарил судьбу, что вместо толпы разъяренных фашистов мне прислали кота.
Зверек, точно услышал мои мысли, поднялся на лапы и выгнул спину, разминая кости после сладкого сна.
Это не настоящий кот! Выстрелы слона бы разбудили. Это все иллюзии из-за газа, который фашисты выпустили.
Сейчас котик спрыгнет, потрется о мои ноги, а потом заорет демоническим голосом: «Скорее, сюда! Здесь вражеский лазутчик!»
Дай бог вырваться из замка живым — и я сразу запишусь на прием к мозгоправу. Похоже, я начинаю медленно сходить с ума!
И тут из-за угла выскочил торжествующий нацист, сразу же открывший огонь.
Пуля прошла сквозь плечо навылет. Боль пронзила меня каленой спицей.
Я нажал на спусковой крючок и высадил в грудь противнику остатки «магазина».
Насупленный усатый враг уронил оружие, упал и остался недвижим.
Дьявольский глухой кот спрыгнул вниз. При этом он что-то задел. Загрохотало так, что я сжался от ужаса: вдруг гранаты? При таком ударе чека может сама вылететь. Но нет — пронесло.
Я шагнул к упавшему предмету. Это оказалась фляжка с выгравированным мальтийским крестом.
Я еще удивился этому хвостатому символу. Уместнее было бы обнаружить на этом месте свастику или хотя бы тевтонский крест.
Кот тем временем отправился к своей миске, стоявшей у окна, возмущенно мявкнул, мол, он не ест осетрины второй свежести, и, гордо вздернув пушистый хвост, направился к лотку.
Мне тоже стоило позаботиться о своей гигиене. Нужно было найти жгут, чтобы перетянуть рану. Необходим спирт — обезвредить и промыть пулевое отверстие. Вот только где все это взять?
Кровь, по-прежнему, выходила из раны толчками. Меня уже тошнило. Начинала кружиться голова. Неужели у них и пули ядовитые? Что ж, это вполне может быть.
Я поднял оброненную котом флягу: вдруг виски? Что можно в ней хранить, кроме алкоголя? Не воду же!
Я отвинтил крышку: бальзам. Запах незнакомый. Тонкий аромат коньяка смешанный с чабрецом и легкая полынная взвесь. А еще напахнуло одуванчиками и летним солнцем. Странное сочетание ингредиентов для напитка, необычное, я бы даже сказал невозможное.
Я хлебнул и замер: все, что нас не убивает, делает сильнее!
Глотку обожгла крепость напитка. А потом в голове словно взорвалась сверхзвезда. Меня повлекло в сторону. Несколько мгновений пульс зашкаливал. Я готов был поклясться, что провалился во мрак космоса и на меня со всех сторон летят звезды, астероиды и болиды.
А потом я вынырнул из этой галлюцинации и с удивлением обнаружил, что на месте рваной раны зияет рубец.
Несколько мгновений я тупо смотрел на шрам.
Этого не может быть! Это магия в чистом виде, то есть то, что нарушает все известные физические законы и не может быть объяснено рационально.
Но разве нацисты не одержимы оккультизмом? Может быть, они все-таки нашли чудодейственный рецепт?
Впрочем, если у них офицеры подпиливают пробивающиеся рога, почему бы им не питаться амброзией и не пить напитки богов?
Что ж, я принимаю условия этой дьявольской игры. Кажется мне это или нет — буду разбираться в этом потом, когда пройду путь до конца, когда выберусь и из замка, и из Германии.
А фляжку с волшебным снадобьем я сунул в карман. Такими зельями не разбрасываются. Хорошо бы вывезти этот напиток из страны. Но даже если в этом пути я все вылакаю, оно того стоит. Живой резидент лучше мертвого.
Тем временем из лотка домашнего любимца резко и специфически запахло. Кот демонстративно зарывал свои экскременты, всем видом показывая, что он священный долг выполнил и теперь ждет кальмара без кожицы под майонезом. Аристократ!
Но пусть мертвецы сами заботятся о своих мертвецах. И это рогатые фашисты должны прислуживать своим священным глухим животным. Я здесь не для того, чтобы котиков кормить, тем более — черных!
Зверюга мяукнул настойчивее и принялся драть край ковровой дорожки у стола.
Нет, ну надо же: его хозяина убили, кругом трупы неприбранные валяются, а этому хомяку-переростку лишь бы пузо набить! Вот за это я кошек и не люблю. Они такие же, как и люди. Они куда ближе к нам, чем какие-то там обезьяны. Дарвин был в корне не прав. Его теория забавна, но и — только.
Немцы это знают. Только нацисты ударились в другую крайность. Они доказали всему миру, что свиные внутренние органы ближе всего к человеческим. У нас с хрюшками даже одинаковый процесс пищеварения. Может, оттого, некоторые и не едят свинину. Но мы, русские, тоже ведь своих не трескаем, не жарим, к примеру, медведей. А вот баранов и кур — запросто.
Да, если человека когда-то и создали искусственно, похоже, требуху в него всунули именно из кабана. И если свинья может пожрать свой помет, всех своих новорожденных поросят, то и человек легко убивает и предает все вокруг себя. Фашисты вечно играют именно на этой низменной струне души.
Вот только я здесь именно потому, что ненавижу это внутреннее духовное скотство, что победным маршем шагает сейчас по Европе. И Гитлер — звезда свиней — сияет лишь потому, что немцы страшно устали от унижений.
Я вдруг поймал себя на том, что уподобляюсь фашистам, и злюсь на неповинное животное. В самом деле, не котяра же убил моих товарищей, не он препарировал людей, не он сжигал пленных. Более того, это именно кот задел флягу с бальзамом. А так бы я мог истечь кровью. Определенно, этот зверь заслуживал награды.
Как бы мне самому не оскотиниться в этих подземельях!
Кот вопросительно посмотрел на меня. Ну и где же фрицы хранят корм для животных?
Я заглянул в шкаф, поискал в ящиках стола.
Ну конечно, педантичные немцы любят животных куда больше, чем людей! В нижнем ящике стоял приличный запас еды, законсервированный порционно в жестяные банки. Изящный нож для вскрытия лежал здесь же.
Я накормил кота, потрепал его по загривку: «Желаю тебе пережить фашизм!»
Зверь как-то насмешливо посмотрел на меня и чихнул. А потом он заурчал и упал на ковровой дорожке кверху пузом, умильно сложив лапы и прикрывая глаза в сытой истоме. Много ли нужно для счастья?
Я стоял в конце первого коридора, прислушиваясь. Движения не было. Четыре двери за моей спиной были распахнуты. Все фашисты выбежали из кабинетов, чтобы найти свою смерть в комнате черного кота. В этом была мрачная усмешка германских богов. А, может быть, и египетских. Ведь кошки почитались священными именно там.
Вниз вел лестничный проем. У меня за спиной был немецкий ранец, куда я спихнул насадки для винтовки, рожки с пулями, позаимствованные у убитых, чудодейственный бальзам. Так было гораздо удобнее.
Снайперская винтовка, одетая через плечо, конечно, сковывала движения, но бросить оружие, к которому еще был боекомплект — рука не поднималась.
Я выглянул из-за угла. В конце лестничного проема оборудован пост дневального. Но сейчас там никого. Наверное, я его уже застрелил. Ведь немцы не бросали посты, чтобы отлучиться даже в туалет. Они, обычно, терпели. И всегда дожидались разводящего.
Однако, я не исключал и того, что чертовы нацисты могут оказаться вполне человечными. И это было бы для меня хуже всего.
Я сбежал вниз.
Площадка пуста.
Вперед вели еще три ступени, и коридор разветвлялся на два рукава. Что ж, задача усложняется. Теперь они могут ударить со спины.
Я вдруг подумал, что не просто прорываюсь к выходу, надеясь найти в пути что-то интересное, но еще и зачищаю маленький мир замка от эсесовских гадов.
Впрочем, может логово врага не такое уж и маленькое. Кто знает, сколько здесь этажей под землей? А наверху — три, и один полуподвальный, окна которого выходят в давно осушенный ров.
Немцы обожают числа. Значит, этажей не может быть шесть. Либо пять, либо семь, либо девять. Хотя последнее — сомнительно. Но соорудить даже один дополнительный этаж под древним строением — не так уж-то просто.
Наверное, здесь, все-таки, семь кругов ада. И перед самым выходом, в донжоне — в магической северной башне, в глыбе льда, мучается их любимый Люцифер, демон утренней зари. Да, с этой рогатой тварью не все так просто. У католиков даже есть святой Люцифер и это не парадокс, а факт.
Вот пройду все коридоры снизу вверх, столкнусь с тварью, которую фашисты нашли в Арктике и теперь вытапливают из вековых толщ льда. Вот тогда и узнаю все их нацистские тайны!
Я даже улыбнулся несвоевременным мыслям.
Хотя, если смотреть правде в глаза, зерно истины в моих рассуждениях было. Рогатые офицеры, кокетливо подпиливающие рожки, бальзамы, мгновенно затягивающие серьезные раны, да, в таком мире вполне могли обитать и демоны. Ведь кот здесь не случайно. Кошки видят то, что недоступно зрению людей.
Вот, выходит, зачем они притащили сюда бедное животное! Возможно, они сами сделали зверя глухим, чтобы тот не пугался криков из застенков, а реагировал бы только на появление призраков.
Мне стало не по себе. Я сейчас навыдумываю всякой ерунды, а потом все это со мной как сбудется, вот тогда мало не покажется!
Фашисты считают, что мысль — материальна. Вдруг они правы? Нет, не думать. Только слушать, двигаться, стрелять. Иначе — не выжить!
Прямой коридор длинный, без дверей, а сверху виден мост на том уровне, с которого я сюда спустился. Немцев нет. А слева, под лестницей — дверь. Возможно, кладовка, где хранятся метлы и швабры техничек. Но ведь это не обычный замок. Не стоит оставлять за спиной не проверенные комнаты.
Я открыл дверь и заглянул внутрь. Там было темно.
Пожарил рукой по стене, щелкнул выключателем. Деловито загудела под полотком лампа.
Да это же казарма! Деревянные кровати в два яруса, походная аптечка в сумке с красным крестом. Автоматы на стойке, патроны. Четыре гранаты на столе. Все боеприпасы я, естественно, прихватил с собой.
На тумбочках аккуратно сложены комплекты запасного белья: майки, трусы, носки — все с синими орлами, держащими в лапах свастику.
На столе распечатанное письмо. Любопытно.
Я повертел письмо в руках. На листе остались отпечатки пальцев отправительницы. Видимо, домохозяйка одновременно возилась у плиты и писала послание. Бумага словно сохранила для немецкого офицера часть домашней атмосферы.
Вот как я, вообще, мог подумать, что здесь бегают безмозглые зомби с одной извилиной на всех? Здесь служат живые люди. Только одни из них боготворят своего лидера, а другим просто не оставили выбора. Они ведь немцы, они лучше других умеют честно и верно служить. Это у них в крови.
Но, чтобы прорваться через подземелья и уйти живым, я буду убивать. Разве эсесовцы кого-то жалеют? Скольких замучили именно эти люди, носящие мертвую голову на пальце и свастику на теле!
И все же мне было как-то неловко перед неведомой Гретхен. И перед фрау Мартой, у которой убили пятерых детей. В конце концов, это даже не Гитлер стравил народы друг на друга, а стоящая за ним буржуазия, монополисты и фабриканты. Это не немцы воюют за расширение своего жизненного пространства, а капиталисты, не знающие во что бы еще вложить свои миллиарды.
Да, меня преследует странное воспоминание о том, чего никогда не было. Мне кажется, что меня убили, что я видел сапоги врага на уровне глаз.
А потом жизнь словно бы началась заново с того места, где я еще был жив, точно небеса давали мне еще один шанс пройти по лабиринтам замка и найти секретные разработки.
И демоны или ангелы, вернувшие меня назад, вели себя как подростки. И их тайный язык похож был на шифровку.
Я понимаю, что это все от переутомления, от газов, от колдовского бальзама. И если бы не враги на каждом углу, наверное, я бы уже чокнулся.
Но я не могу сойти с ума — это не спортивно! Сначала нужно выполнить задание и вернуться живым, а там уже можно шизеть в свое удовольствие — сколько душе угодно.
Секунду я колебался и все же сунул письмо в рюкзак. Если я отсюда выберусь, чтобы сразу не угодить в дом скорби, мне очень даже пригодятся материальные вещи, подтверждающие, что я был в глубоком немецком тылу и видел черные чудеса!
Да, наверняка, хозяина письма я уже пристрелил. Нацисты ведь тоже люди, хоть и самые мерзкие из всех возможных. У них есть семьи и привязанности. Возможно, этот Вилли лежит в первом коридоре и ждет, когда же за ним явится Сатана, чтобы прогреть его ледяную душу в адском котле.
Я вышел из казармы, погасил за собой свет и торопливо двинулся в неизведанную часть коридора.
Что-то подсказывало, что философствовать и жалеть врагов теперь мне будет некогда.
Впереди, над головой, нависал мостик. Вдоль каменных стен были развешаны кровавые полотнища с черным пауком в середине. Мне казалось, что свастика — это не только украденный и извращенный идеологами Туле сакральный знак, но символ надзора над человечеством.
Да, нацисты плетут сеть. Всемирную. Они создают здесь иную реальность. Может быть, они заселят потом созданные иллюзорные вселенные рогатыми монстрами. И тот, иной мир, будет контролировать проклятый тарантул, который прикидывается сейчас свастикой.
Вот только как остановить жиреющего от нашей крови паука и порвать его липкие тенеты?
— Внимание! Пленники сбежали! Тревога! Тревога!!! — голос, усиленный рупором, пошел гулять в гулких переходах.
Противно взвыла сигнализация.
Вот и началось настоящее веселье!
Эсесовцы больше не кричали свое коронное: «Кто там?» Они сосредоточенно сопели, гремя сапогами где-то наверху.
Теперь таиться не было никакого смысла. Можно рвануться вперед, прорубая себе проход бесконечными автоматными трелями, поливая свинцом налево и направо.
Вот только в голове крутилась картинка, что так я уже делал. И меня растеряли в упор, как бешеного зверя. Я не успел сразить даже чертовой дюжины, а уже лежал на полу с широко раскрытыми глазами и фляга с магической жидкостью, сжатая в руке, так и не достигшая рта, была продырявлена вражеской пулей. И волшебный коньяк по капле убегал из нее.
Конечно, в реальности такого не было. И это было не дежавю, как в комнате с котом, отнюдь. Я просто слишком живо представил себе этот вероятный исход безумного штурма.
На мостике уже появились фрицы. Они прятались за дубовые перекладины и начали палить по мне сверху вниз. Прорываться сейчас — безумие! Лишь бы мне в тыл не зашли, ведь у них, точно, еще имеются потайные ходы и тайники.
Я отбежал назад, к развилке коридора, упал за угол стены и снял со спины свою снайперскую винтовку. Что ж, врагов надо бить их же оружием. Это правильно.
С насадкой пришлось повозиться: не сразу сообразил, как ее надеть. Полозья для нее были скрыты крышкой, видимо от загрязнения. Да, немцы очень практичны и чистоплотны. В этом им не откажешь.
Оптический прицел помог увидеть автоматчиков на мосту. Выстрел. Второй.
Оба нациста остались лежать наверху. Один немец выронил автомат, и оружие рухнуло вниз, шмякнувшись об пол. Теперь проход свободен!
Я вскочил, закинул винтовку за спину, сжал в руках «Шмайссер», и помчался вперед, пока на мост не высыпало подкрепление.
Шагах в пяти за мостом, вверх вела лестница, я взбежал по ней и увидел «снятых» фрицев.
Мост соединял новые коридоры. У меня похолодело внутри: да это же настоящие лабиринты! И в конце меня, похоже, поджидает минотавр. Почему нет? Ведь рогатые офицеры у них есть!
Я остановился на мосту и покачался на носках: «Куда теперь?»
Слева от меня, у арочного проема входа в коридоры, стояли заколоченные ящики. Думать о том, что внутри — не хотелось.
Справа мост кончался развилкой — два широких тоннеля уводили в неизвестность.
Я свернул влево, в одиночный арочный проход.
Привлеченный шумом моих шагов навстречу выскочил долговязый нацист в белом халате. Казалось, оружия при нем не было, но он молниеносно выхватил из широкого накладного кармана «Вальтер» и пальнул в меня. Такие бы «лопухи» оружие в руки не брали! А уж назвался груздем, полезай в кузов! Я всадил врагу в грудь короткую очередь. Фашист упал. Его круглые очки в тонкой черной оправе сорвались с носа и разбились.
Может быть, он, действительно, ученый? И не понимает, что твориться вокруг?
Он еще был жив, но кровь хлестала из груди. Долго ему не продержаться. Если сейчас — на операционный стол, то шанс у него был, а так…
— Герр партизан, — прошептал вдруг нацист, — я уже не жилец, но не хочу, чтобы это досталось эсесовцам… — и он достал из другого кармана жестяную коробочку.
— Что это? Яд, чтобы я не мучился, если меня схватят ваши? — усмехнулся я, но подарок у врага принял. Правда, не убрал пальца с курка, опасаясь неприятных сюрпризов.
— Они такие же мои, как и ваши.
— Неужели? — я открыл коробочку. Там был белый порошок.
— Nie odbędą się![10]— торжественно сказал умирающий.
— Так вы поляк? — я мог бы и не удивляться.
Немцы обдирают покоренные страны дочиста, они выкачивали картины, золото, интеллект и рабочую силу. Ясно же, что ученый живет в концлагере неподалеку и его возят сюда каждое утро на работу.
— Потерпи… — я засуетился, доставая фляжку с целительным бальзамом. — Что ж ты сразу палить начал?
— Нацисты любят проверки. Три дня назад Густав попался на этом. Переодетый в форму янки фашист якобы помогал устроить побег. И где? В сердце Германии! Вчера Густава повесили. Он теперь кормит лучших в мире немецких ворон. А сегодня я вижу настоящего диверсанта. Есть в мире справедливость!
Я уже вынул из рюкзака волшебное пойло, но мой словоохотливый собеседник внезапно замолчал. Он смотрел куда-то вдаль, словно видел высшие миры, и на лице его застыла улыбка. Он не дышал. Я закрыл ему глаза — это все, что я мог для него сделать. А потом я поднялся и перешагнул через мертвеца.
За арочным проходом оказались две смежные комнаты. Здесь располагалась химическая лаборатория. В мензурках и колбах кипели растворы. Сразу вспомнился доктор Фауст. Средневековый безумец словно только что вышел отсюда.
Странно, что пленного ученого совсем никто не охранял. Я осмотрел лабораторию. Да, было желание взорвать здесь все к чертовой матери, но разрушения могут обвалить выход на свободу. К тому же я и так привлек к себе слишком много внимания. Наверняка, конвой погибшего поляка остался лежать на мостике, потому здесь никого более и не оказалось.
Вот я и попал в «святая святых». Здесь кроются ответы на многие вопросы, но переворачивать все здесь вверх дном некогда. Немцы уже объявили тревогу. Нужно спешить!
В конце концов, белый порошок тоже может оказаться секретной разработкой. Нет, ничто в жизни не происходит просто так. Во всем есть скрытый смысл. Нужно доверять жизни и с благодарностью принимать ее дары.
Я нырнул в правый завиток коридоров по правую сторону от мостика, на котором, по-прежнему, мирно лежали два трупа.
Коридор снова привел к арочному проходу, за которым оказалась столовая.
Дубовые столы стояли ровными рядами. Тяжелые деревянные стулья на спинках имели замысловатый готический рисунок, напоминавший птицу Алконост. Наверное, в этом был какой-то тайный смысл. На стенах висели незамысловатые плакаты, призывавшие мыть руки перед едой и убирать за собой грязную посуду.
Из-за ажурной решетки выплыла белокурая девушка в белом фартуке и с подносом. Видимо, она собиралась убрать со столов забытые кружки. Увидев меня, незнакомка выронила поднос, но не побежала, а молитвенно сложила руки у груди: «Не стреляйте! Пощадите, ради бога. Я всего лишь помощница по кухне!»
Нет, не ожидал я столкновения в черном замке с обычными, совсем не агрессивными людьми. Тем более — с женщинами.
— Прошу вас, герр шпион! У меня будет малыш. Я на третьем месяце. Не стреляйте! — лопотала девушка.
Животик у девушки едва намечался. Наверное, она говорила правду.
Мне стало стыдно:
— Успокойтесь, мадмуазель. Солдат ребенка не обидит! Кто еще остался на кухне?
— Повар фрау Грюнвальд и посудомойка фрау Блоксбери, господин шпион.
— Отдай мне ключ от дверей и отправляйся к ним. Я закрою вас снаружи. Скажите, что, мол, враг угрожал. Поняла?
Девушка с готовностью мотнула головой. Она еще настолько юна и невинна! Она даже не понимает, что на моем месте необходимо выстрелить ей в спину и добить остальных женщин. Но это бесчеловечно. Я так не могу:
— И ни в коем случае не говори своим, что общалась со мной. Это ясно?
— Конечно. — незнакомка присела в полупоклоне. — Спасибо!
Немка, сделав шаг навстречу, вложила мне в протянутую ладонь ключ и бегом кинулась туда, откуда вышла. Она верила, что я не выстрелю.
За решеткой оказалась белая крашеная дверь. Я решил не заходить на кухню, просто трижды повернул ключ в скважине и оставил его в дверях. Пусть немцы, когда вернутся, освободят пленниц. Мне очень хотелось верить, что у них нет внутреннего телефона, и что женщин не расстреляют за пособничество врагу.
Но не успел я сделать и пары шагов, как в столовую вошли двое. Они не видели меня за решеткой и болтали. Похоже, они спустились поесть откуда-то сверху, где еще не знали о тревоге и сбежавшем пленнике.
— Якоб, неужели ты никогда не был в Дрездене? Это же колыбель нашей нации! Там собраны лучшие в мире картины. И это не пустое бахвальство. Итальянцы думают музыкой, нотами; русские — словами, стихами да романами; англичане — верны туманам и вековым традициям, а мы, австрийцы, баварцы, швейцарцы — видим мир в красках и полотнах. Мы, немцы, воспринимаем красоту как отражение отражения Великой Картины Мироздания, и наш бог — Живопись. Именно Живое письмо!
— Вилли, если до начальства дойдут твои речи, тебя разжалуют и сошлют на гауптвахту картошку чистить. Будь осторожнее в высказываниях! Вообще не поминай русских и евреев. Помни: концлагерь недалеко.
— Якоб, но ведь ты ведь не выдашь меня? А больше никто об этом не узнает.
— Вилли, ты как ребенок, ей богу! И у стен есть уши! Если на тебя настрочат донос, я первым подпишусь под ним и стану свидетельствовать против тебя, потому что ты — балбес и сумасброд.
— Якоб, да неужели ты не чувствуешь, что душу Германии полонили демоны гордыни и презрения? Наши предки ходили Крестовыми походами вызволять Гроб Господень, а ныне Христос — обманщик. Как же так? Впору вспомнить «Великого Кофту»! Знаешь ли, Лафатер был лично знаком с Калиостро. После встречи с итальянским авантюристом в Страсбурге Лафатер послал ему записку: «Откуда ваши знания? Как вы их приобрели? В чем они заключаются?» Калиостро ответил «In verbis, herbis et lapidibus».[11] Мне кажется, что мы сами скатились до подобных профанаций. Зачинать детей ночью на могилах павших героев — это ли не святотатство? Помнишь, друг, что Гете писал в своем знаменитом «Гец фон Берлихингене»? Да, «мы, люди, действуем не сами, — мы отданы во власть злым духам. Это их адская злоба ведет нас к погибели». Разве ты не согласен с этим?
— Вилли, завязывай уже со своим гностическим софизмом! Ты уже всем весь мозг съел. По мне: все хорошо. И фюрер знает, что делает. И в генштабе собрались отнюдь не люмпены. Молчи, Вилли, вдруг услышит кто из прислуги — греха не оберешься. И крест тебе твой не поможет.
Я осторожно выглянул.
Враги были молоды, им было от силы лет по двадцать. Судя по нашивкам и шевронам, выслужиться они не успели: младший офицерский состав. Наверное, им погоны после «учебки» налепили.
У одного из них, действительно, был железный крест на шее. Он был худощав и белокур, с расхристанными волосами. Он явно принадлежал к богеме. Не попасть под бритву и не лишиться в армии таких роскошных волос — это нужно иметь большие связи. Наверное, это и был Вилли. Он стоял ко мне боком и напоминал идола английского романтизма — Байрона.
Второй был приземист и упитан. Живот его нависал над ремнем. Черный ершик волос, горящие угли глаз и изящные модные усики. Этот внешне косил под Гитлера, правда в нем не было одержимости, лишь деревенская смекалистость и желание выжить.
И тут толстяк увидел меня:
— Вилли, бежим! Привиде-е-ение!!!
Белокурый ариец обернулся, глаза его расширились от ужаса:
— Это призрак Кроули! У них все получилось!
Я опешил.
По их мнению, я не живой, а восставший из мертвых чернокнижник прошлого? Похоже, нацисты в своей твердыне совсем разумом двинулись!
Немцы рванули так, что пятки засверкали. Я даже выстрелить не успел. Вот же засада: сейчас тревогу поднимут этажом выше. Свезло, так свезло!
Похоже, пристрелят меня здесь, и никто не узнает где могилка моя. Эх, «ты не вейся черный ворон над моею головой! Черный ворон, черный ворон, черный ворон — я не твой!»
Я мрачно усмехнулся: «Ну да, та курица, что носится со свастикой как со списанной торбой — похоже, не гордый орел, а чернокнижный, трехсотлетний ворон».
Я рванулся за фрицами, ориентируясь на шум шагов.
Они убегали в последний неизученный коридор. И это было хорошо. Хотелось верить, что позади никто за мной не крадется.
Коридор переходил в винтовую лестницу без перил, ведущую наверх. Судя по высоте стремящихся ввысь ступеней, тут можно было выбраться наверх башни. На самую крышу. Да что толку? Мне нужно не место для любования пейзажами, а черный ход, через который выносят за территорию замка мусор. И он не может быть в подземных этажах. Вот если бы столовая находилась повыше, шанс удрать через нее уже был.
Над головой мелькали каблуки удирающих. Я даже слышал, как один из фрицев отчетливо сопел и клацал зубами. Похоже, это был толстяк.
— Господа курсанты! Стоять! — раздался сверху властный голос. Значит, я не ошибся — эти «зеленые салаги» потому и рванули от меня, что погоны им налепили пару дней назад и ничего они в жизни не видели. — Что за беготня на территории секретных лабораторий? Вы что, до сих пор инструктаж не прошли?
Вот и настоящие соперники нарисовались: фиг смоешь! Этот крикун драпать не станет. Начнет стрелять, не вынимая «Вальтера» из кобуры, прямо с бедра. Прожженный вояка.
— Там, там… — это явно басил толстяк. — Там призрак!
— Вилли, стыдитесь! Ну ладно, Якоб — деревенский увалень, но вы же — из приличной семьи!
— Homo sum et nihil humani a me alienum puto![12]— отчетливо простучал зубами второй немец. — Клянусь, там — нежить! Она нас преследует!
— А стрелять, господа, вы не пробовали? Или этому больше в спецшколе не учат? — наставник «желторотиков» презрительно усмехнулся. — Ignorantia nоn est argumentum![13] Внимайте, пока я жив!
Я успел сообразить, что сейчас произойдет что-то ужасное. На мое счастье в двух шагах оказался открытый арочный проем на новый этаж башни, а нацисты были много выше. Я метнулся в эту нишу, упал на пол, прикрыл голову руками.
Предчувствие меня не обмануло: рвануло так, что штукатурка посыпалась с потолка. Это сверху кинули гранату.
— Эй, идиоты! — заорали уже из глубины того самого прохода, что спас меня от неминуемой смерти. — Вы там совсем нюх потеряли?! Забыли, чем пахнет кулак руководителя практики? Так я вам напомню!
Что теперь? Бежать внутрь этажа, зная, что сверху непременно спустятся посмотреть на обезображенный труп «призрака»? Или, наоборот, рвануть вверх по ступеням и прикончить сначала студентов?
— Для полноты картины антропологического измерения черепов, помимо узников Аушвица и русских комиссаров, думается, Вилли и Якоб, я отвинчу еще и ваши пустые арийские головы! — гремел между тем голос из уводящего в неизвестность коридора. — И какой это недоносок оставил включенным хронометр на отметке «откат» вместо наблюдения за системой, я вас спрашиваю?!
Пока невидимый руководитель практики разорялся по поводу «гениальности» присланных ему на практику студентов, я преодолел коридор этажа и высунулся из-за угла в очередной арочный проход.
Передо мной высился странный аппарат, смахивающий на гибрид электроники и алхимического сооружения. Немец в белом халате был поглощен щелканьем разноцветных счетчиков, он стоял за крутящимися шестеренками и отталкивающимися друг от друга железными шариками, вздернутыми на лесках. Фашист был за всем этим фантасмагорическим нагромождением микросхем, мигающих диодов, запитанных от четырех автомобильных аккумуляторов, стоящих здесь же, на полу.
Убить нациста ничего не стоило. Но я замешкался. Было противно стрелять, пусть и в преступника, но в безоружного, играющего в изобретение новых технологий.
Ученый стоял ко мне лицом. И я узнал его. Это был тот самый деятель, что зажарил током моих товарищей.
— Меня ведь не просто так поставили во главе медицинского факультета Страсбургского университета! — ворчал фашист. — Все эти медицинские эксперименты в Дахау, проводимые господином Рашером, и «работы» герра Менгеле в Аушвице они лишь для отчета, но для вот души, мои юные коллеги…
— Пригнитесь, герр Хирт! — голос за моей спиной явно не принадлежал перепуганным студентам.
Ученый оторвал взгляд от своего изобретения, увидел меня, чертыхнулся, распахнул халат, пытаясь дотянуться до кобуры. На воротничке мелькнули дубовые листья штурмбаннфюрера СС. «Да, это птица высокого полета!» — подумалось мне.
Я упал на пол одновременно с нацистом. Автоматная очередь ворвавшегося позади противника разнесла колбу и три шестеренки магического агрегата. Выплеснувшаяся из развороченной трубки красная жидкость попала на рукав ученого. Хирт увидел это, глаза его расширились от ужаса:
— Ах, ты с-с-сукно испортил, Ирод!!! — и раздался взрыв, в ослепительной вспышке которого штурмбаннфюрер исчез. Был человек — и не стало.
Что ж, этот Хирт уже второй раз убегает от возмездия совершенно немыслимым путем. Не привыкать.
Я ждал новой очереди, но фриц медлил. Впереди полыхала разгромленная комната. Позади — меня ждали тепленьким.
Я рывком вскочил на ноги и с разворота всадил длинной очередью в преследователя. Но это оказалось излишним. Худой и высокий фриц был приколот к стене пробившим его насквозь обломком аппаратуры точно бабочка — иголкой. Взгляд его открытых глаз погас, рот был перекошен безмолвным криком. Собаке — собачья смерть!
С лестницы неслись голоса:
— Вилли, что стряслось? Что за взрыв в лаборатории господина Хирта? Якоб, ты опять перепутал полюса карбюратора?
— Никак нет, герр обергруппенфюрер зухгруппен! — дрожащим голосом докладывал один из практикантов. — Якоб не виноват. Это господин гауптштурмфюрер группы сопровождения Абверемтер лично спустился вниз, приказав нам не следовать за ним. И — вот…
— Мы видели там кого-то… похожего на призрака! — добавил, видимо, толстяк.
— Серьезно? — голос начальника звучал насмешливо. — И это я слышу из уст унтерштурмфюрера? Боги, куда катится этот мир? Исчезните с моих глаз. Быстро!
Что ж, видимо, наверх мне уже не прорваться. Через минуту туда прибудет подкрепление. А потом они уже и сюда нагрянут.
Одно хорошо: стягивая охрану, нацисты оголяют другие участки. Значит, нужно спешить и выход только один — через огонь. Второго шанса может и не быть.
Я пробежал через пламя. Языки огня лизнули мою одежду, не причиняя вреда.
Я оказался во второй комнате секретной лаборатории. Других дверей здесь не было. Окон тоже.
Но, на мое счастье, от взрыва покорежило стены, и открылся потайной выход, о котором нацисты могут и не догадываться. Кладка просела и камни, схваченные намертво цементом, отвалились цельным блоком.
За стеной обнаружилась проржавевшая дверь с зеленым лицом медузы Горгоны; без ручек и замка эта плита производила впечатление чего-то древнего, ни разу не открывавшегося.
Как бы мы не разбудили настоящее зло, столетьями дремавшее в этих подземельях! И, дай бог, чтобы это чудо открывалось вовнутрь, и дабы петли не изъела ржавчина.
Я ударил плечом. Мне померещилось, что змеи на голове медузы всколыхнулись, и дверь на удивление легко подалась вперед.
Передо мной зиял черный провал тоннеля. Ни отделки, ни электричества, ни гигантских полотнищ со свастикой.
Изнутри дохнуло затхлостью и плесенью. Словно настоящая жизнь ворвалась в чопорный, вылизанный до блеска, но неживой мир замка.
Я поймал себя на странной мысли, что вся моя беготня до этого была какой-то причудливой игрой, за которой с удовольствием наблюдали мелкие бесы Третьего Рейха, но теперь я могу выскользнуть из под их контроля! Нужно только не погибнуть.
Лишь бы снова не увидеть сапоги пристрелившего тебя нациста. И пусть это лишь мой страх, рвущийся наружу, сон в те мгновения, когда я теряю связь с реальностью, пусть морок — но он гвоздем засел в мозгу и не дает покоя. Я все сделаю, чтобы избежать нелепой смерти.
Да, что только в голову не приходит, когда мчишься в лабиринтах, нашпигованных врагами!
Бег в природном тоннеле без фонарика — это восторг идиота!
В первую же минуту я налетел на каменную породу, потому что не заметил поворота.
Да, чернильный мрак вроде бы уже уступал место серой пелене непроглядности, в которой я предчувствовал дорогу, вернее, ощущал ее, стараясь двигаться на сквознячок. Именно струя воздуха давала надежду, что, в итоге, я не окажусь в каменном мешке, а уйду от преследователей.
Понимая тщетность и небезопасность бега, я перешел на торопливый шаг. Спотыкаясь на каждом шагу, вытянув руки вперед, чтобы напарываться на стены не всем телом, я танцевал во мраке: шаг вперед, два в сторону, шаг вперед.
Наверное, я смахивал на безумца, идущего по канату, и от этого ощущение, что за мной наблюдают, — лишь усиливалось.
Чудилось, будто бесы сбежались на зов за пуленепробиваемым стеклом и наблюдают за моими тщетными попытками вырваться из хитро расставленных силков.
Да, именно так и казалось: над миром склонилось сначала одно лицо, потом другое, третье. Мы для этих демонов — игрушки, они считают, что управляют нами, точно марионетками.
Наверное, я зашел туда, куда невозможно попасть простому смертному, и вместо того, чтобы поразить меня молниями своего гнева, черные боги, наоборот, с азартом наблюдали за моим продвижением. Я для них был как конь на скачках.
Мне мнилось, что они даже делают ставки на то, как далеко я продвинусь. Ведь не может быть, чтобы древние тоннели, явно вырытые еще до появления первых человеческих племен, оказались бы совсем необитаемы. Кто поджидает меня впереди: горный медведь? Змеи?
А что если дорога оборвется вниз бездонной пропастью? Вдруг я приду прямо в руки чернокнижников, уже разжигающих пламя жертвенного костра, чтобы отправить меня в ад с почестями?
Продвинулся я совсем недалеко, как услышал из темноты голоса преследователей:
— Шпиону удалось скрыться. Но что это, герр обергруппенфюрер зухгруппен?
— Всем стоять! Любопытно. Весьма интересно… Этот диверсант нужен мне живым! Откуда эта вражеская крыса знала о тайном ходе, если даже мы его не обнаружили при перепланировке? — видимо это был риторический вопрос, потому что он был оставлен без ответа. — Шпионы заброшены к нам с особой миссией, они знают что-то важное. И я должен знать, зачем они здесь! Все меня слышали: стрелять только по ногам! Мне нужна живая, говорящая голова этого последнего профессора Доуля!
— Так точно!
— Ну, что мы прохлаждаемся? Франк — метнись к казарме за фонарями. Фридрих — бегом на верхние этажи с докладом к Карлу Мария Вилигуту[14]. Скорее. Всем надеть на снайперские винтовки насадки ночного видения.
«А это весьма дельная мысль, — подумал я, — залечь в проходе с трофейным оружием и первым «снять» преследователей». Нужно только выбрать место поудобнее. Они ведь не знают, что у меня тоже есть их чем «попотчевать». Вот будет фашистам сюрприз!
Только сколько их сейчас двинется по моему следу: дюжина? Две? И откуда зухгруппен[15] может быть в замке? Что они ищут в самом сердце Германии? Вроде бы, все найдено задолго до нас.
Или они, как раз, и хотели выявить место Силы и вскрыть один из тайных лазов, в который я нагло проник раньше? Да, похоже, я их опередил. Мне этого никогда не простят. Я теперь для каждого из этих выскочек «личный враг».
Я выбрал место поудобнее, плюхнулся на камни, вжался в землю, на ощупь приладил к винтовке оптический прицел, благо я уже знал о хитрости насадок и приготовился перещелкать врагов, как куропаток.
Я слышал их шаги, видел, как мелькают по стенам лазерные точки прицелов, что шарили по стенам. Эти нацисты — всех найдут, всех током зажарят! Только не начать бы пальбу раньше времени. Подпустить бы их поближе.
И вдруг враги, точно миновав черту заколдованного замка, остановились, замерли.
Что происходит? Отчего это вдруг у преследователей появились внезапные озарения? Они больше не кричат: «Кто там?» и «Сдавайся, шпион!»
Лазерные огоньки, пляшущие по стенам, погасли. Немцы объявили пять минут тишины. Они не хотят погибать.
Конечно, это, только, кажется, что все фашисты — болваны, вовсе нет.
Секунды щелкают в голове тиканьем часов на запястье. Мне кажется это «тик-так» грохочет на все подземелье, выдавая меня. И сейчас ко мне со всех сторон ползут снайперы. Они точно знают, где я! Они меня чувствуют, точно собаки — покойника. Им подсказывают сами стены! Сейчас они занимают выгодные позиции.
Это как в шахматной игре — черные ходят, и выигрывают. Сначала они ставят пат, а потом…
Господи, это же не игра!!! От моего самообладания зависит дальнейшая жизнь!
Только бы снова не провалиться в гипнотический сон, где меня убивают и стоят надо мной как неумолимая Фемида — проклятые эсесовцы!
Почему нет ветра? Куда исчезли запахи?
А, может быть, там, во мраке и не фашисты вовсе?
Вдруг там, поднимаясь из разломов в земной коре, встают даже не духи убитых, а настоящие адские и вполне живые твари, способные только жрать и убивать?
Они — там!
Это вовсе не детские байки о леших и домовых — чертях, сочувствующих людям, нет! Это пришли звери, что вырвались из тех самых страшных немецких сказок, которые фашисты торжественно сжигали на кострах. Они пришли, чтобы отомстить. Смерть за смерть! Кровь за кровь! И им все едино: русский я, украинец, поляк, англичанин или немец. Для них я чудовище, уничтожавшее их детей огнем в ночи!
Я закусил губу до крови. Нет никаких чудовищ! Есть притаившиеся во мраке фашисты.
И вдруг тьму вспороли выстрелы. Враги нашли меня. Они пришли за моей душой! С ними был Дьявол. Больше никак это нельзя было объяснить!
Десятки разноцветных лучей вспороли мрак. Это искусственная иллюминация: все мелькает, дрожит, дробится, отражается в отражениях и теряется в безумии сотен вспышек.
Это не настоящая пещера! Меня снова обманули. Они заставили поверить, что я нырнул в тайный лаз, прикоснулся к дыханию истории. И теперь они смеются.
Я не знаю, кто — они. Но, подозреваю, что — какие-то иные существа, возможно, и не люди в прямом значении слова. Может быть, это наши прямые потомки с «промытыми мозгами», умеющими только давить на кнопочки и радоваться чужой смерти.
Конечно, такого будущего не может быть, если нацизм не победит во всем мире. А ведь немцы не могут подчинить себе Землю! Это противоестественно! Так быть не должно!!!
А потом громыхнула музыка, жесткая, как удар плети:
Они знают, что я пониманию слова их проклятых гимнов, они измываются надо мной, они с самого начала не собирались меня выпускать отсюда!
Сколько бы я не погибал в лабиринтах замка, меня будут воскрешать снова и снова, чтобы на пороге свободы замуровать в последней башне навсегда! Они не придумывали этой песни, это — экспромт. Им нравится меня дразнить!
Они садисты, чужая боль и отчаяние вызывает у них выброс адреналина. Это потому, что нацисты — хищники. Им нужно гнать свои жертвы, им хочется ощущать отчаяние тех, кого они догонят и разорвут. Они все — больны.
Эсесовцы вызвали из ада черного бога, того самого: с рогами, у которого — «во лбу звезда горит». И он «ликом черен и прекрасен». Потому они и сошли с ума, что никому не выстоять в присутствии дьявола.
И только меня пощадили, потому что я для них — подопытная крыса. Им нужен сумасшедший лазутчик, упрямо движущийся по коридорам в поисках выхода именно для контраста, мол, нацистов всюду окружают враги и предатели Германии.
И если бы даже нашего десанта не было, то стоило бы придумать подобных лазутчиков. Да, фашистам нужно заснять все мои похождения на пленку. И фильм с моей смертью крутить потом в агитационных целях на всех фронтах, поднимая дух своей армии. Наверное, фрицы именно это сейчас и делают.
Но, сквозь грохот музыки, до меня опять долетают русские, хотя и не совсем понятные, фразы:
— Что, опять кильнули? А не надо было агриться. Тебе сейчас нужно режим валшутера. Нет, тебе явно не пройти с первого раза этот левел. Ну, вот зачем ты в нычку полез, да еще оружие там начал перебирать? Залечь нужно было совсем не там.
— А я еще в первый раз говорил: надо вовремя хилку юзать! — подал голос мальчишка, у которого ломался голос. — Там дальше, в потайной комнате большая аптечка лежит. Не ховался бы по углам — не твои бы гибсы сейчас там валялись.
— А, может, надо было просто зарашить? — голос дрожит от досады и возбуждения.
— Ты лучше сейчас читы подруби, а то сдуешься без них. — хихикает один из спорщиков. — Ну, так что: сдаешься?
— Нет! Вайнить не стану, не дождетесь! Я лучше отдам все скины в «Майне», но не сдамся!
— Это уже речь не мальчика, но мужа! — пробасил парень с ломающимся голосом. — У тебя ведь где-то мины есть. Перебери все оружие — найдутся. Сунулся в нычку, оставил «подарок» и беги. Там дальше свет появится.
— Нет, ну это не по чесноку — подсказывать. Раз «забились», пусть сам проходит, а не читерит!
Может, я, правда, лежу, привязанный к кровати в психиатрической лечебнице? И нет никакого замка. Нет войны. И сейчас вовсе не 1943 год. Меня никуда не десантировали. Я не был в советской спецшколе и не общался с Бокием. Не сражался в составе польской армии, не видел Уинстона Черчилля.
Наверное, я все выдумал. А потом сам поверил в собственный обман. Кажется, это называется шизофренией.
Нет, я, все-таки, видел всех этих людей, я сражался с врагами в глубоком немецком тылу! Я нужен человечеству!
Или нет?
А что если я, на самом деле, один из тех спорящих мальчишек. Просто у меня живое воображение. И я могу себе представить нарисованного солдата, бегающего по замку, которого никогда не было. И все — только игра.
Это мальчишек не существует! Просто я галлюцинирую под воздействием ядовитых газов. Мой мозг периодически отключается, возможно, я проваливаюсь в фазу глубоко сна, вот все в моей голове и перемешалось.
Музыка стихает.
Голоса тают.
Лучи больше не мелькают.
То, что мне снится — боится моих о нем мыслей. Это удивительно. И странно.
Я считаю до десяти и медленно открываю глаза.
Я снова в нигде. Опять нет ни стен, ни пола, ни потолка.
Только живая, клубящаяся, как наплывающий утренний туман — пустота. И в ней, точно в грозовой туче, мелькают змейки зарождающихся молний.
Наверное, настоящий, извечный, неизменный мир, созданный богом на века, состоит только из бегущих зеленых колонок постоянно меняющихся чисел.
Я вынырнул из иллюзии, из морока, в котором снова был цифрами. Как утомляет этот безумный сон с продолжением!
Минуту назад я выбрал место поудобнее, плюхнулся на камни, вжался в землю, на ощупь приладил к винтовке оптический прицел, благо я уже знал о хитрости насадок и приготовился перещелкать врагов, как куропаток.
Но что-то пошло не так.
Это все со мной уже было. И там я погиб!
Я зачарованно слушал приближающиеся шаги, видел, как мелькают по стенам лазерные точки прицелов.
И вдруг враги, точно миновав черту заколдованного замка, остановились, замерли.
Лазерные огоньки погасли. Повисла зловещая тишина.
Я точно знаю, что сейчас ко мне со всех сторон ползут снайперы. Они меня чувствуют, им подсказывают сами стены! Сейчас они займут выгодные позиции и мне — крышка!
Нет! Не могу ждать смерти!
Я выхватываю трофейные гранаты, что прихватил еще в казарме, швыряю их в сгущающийся мрак лабиринтов. Взрыв ослепляет, но перед этим на мгновение высвечивает ползущих немцев.
Я откатываюсь в сторону, задеваю что-то ногой, сильно зашибив при этом правую коленку. Слезы наворачиваются на глаза, как в детстве, когда я гоголем разъезжал на велосипеде перед Светкой, но руки внезапно дрогнули, переднее колесо наскочило на камень, я перелетел через руль, растянулся на дороге, стараясь сдержать вопль. Колено я тогда разорвал вместе со штанами. Но оно того стоило.
Похоже, сейчас я не просто ударился, но задел какой-то скрытый механизм. Сбоку что-то лязгнуло, натягивая стальные канаты, пришли в движение невидимые шестеренки. Ржавый скрежет зазвучал в ушах как реквием по мечте.
— Назад! — взревел немецкий офицер, но было поздно.
Земля подо мной дрогнула, накренилась, точно палуба корабля во время качки.
Немцы открыли беспорядочную пальбу. Автоматные трели смешались с одиночными выстрелами. Фашисты паниковали, словно увидели поднимающихся призраков невинно ими убиенных.
Скрежет усилился. Немцы побежали в разные стороны. Тоннель уже накренило градусов на тридцать. Нас явно вращали в гигантской турбине. Или переворачивали, чтобы вытряхнуть в яму под нами, нашпигованную осиновыми кольями.
Два месяца назад я выполнял задание с этой же десантной группой. Мы тогда прыгали в гражданской одежде, с выправленными документами строителей автобана.
Целью вылазки являлся нацистский состав, следующий под усиленной охраной. Взять его нам бы не удалось, да и пустить под откос — тоже. Но командованию необходимо было понять, что именно фашисты перебрасывают из Западной Украины в Баварию. Мы должны были подтвердить или опровергнуть версию монтажа суперпушки на границе с Францией, ведь нацелено это оружие могло быть именно на Лондон.
Предполагалось, что силами перебежчиков под Харьковым были разработаны новые технологии. И даже отлиты стволы и части мортирных комплексов. Все это делалось под пологом тайны, дабы потом неожиданно для всех усилить точечные бомбардировки Англии.
Гитлер испытывал странную симпатию к Великобритании и не хотел разрушать здания. Так что идея создания новых пушек для точного и дальнего огня — вовсе не «утка».
Конечно, немецкие крылатые ракеты пока не могли покрыть такое расстояние, но, похоже, дальность полета — это лишь дело времени.
Предполагалось, что мы зафиксируем на микропленку проход поезда, а потом уже наши кудесники по длине состава и по очертаниям под брезентом начнут разгадывать ребус тремя неизвестными.
Если честно, всю эту затею я считал странной, а потому рассматривал ее именно как проверку каждого члена команды перед допуском к более серьезным заданиям. Возможно, все так и было, потому что здесь собрались одни эмигранты поляки. И я для них был своим. Со многими из них мы до последнего бились под Варшавой.
Выбирая наилучшую точку для съемки, наша команда неожиданно напоролась на поселение в четыре дома. Его не было на наших картах. Дворы были добротными. Стены и ограда пахли свежесрубленными деревьями. По всему выходило, что строительство закончили совсем недавно.
Вот только зачем в глухом лесу этот хуторок?
На наше счастье людей здесь пока не было. Вероятно, заселение планировалось позже. Возможно, эти дома готовились для офицеров СС, работавших в том самом концлагере, что возвышался сторожевыми вышками сразу за лесом — километрах в трех отсюда.
Вацлав, наш балагур и раздолбай, зашел в крайнюю избу в надежде найти сувенир на память. Это была обычная крестьянская изба. Она была чисто прибранной.
Ничего стоящего, немецкого, найти не удалось: ни наградного кинжала, ни перстня с мертвой головой. Не было даже ни единой трофейной банки с тушенкой.
Вацлав сильно возмущался, называл эсесовцев скупердяями. Его причитания достали всех. Густав раздраженно послал Вацлава по деревне бабочек ловить. А я отправил болтуна в баню.
Но Вацлав не унимался. С умным видом он проследовал по тому пути, куда я его отправил.
В крайней бане, стоящей у самого леса, после того, как наш балагур зашел туда, зажегся свет.
У Вацлава, явно, после контузии «соображалка» работала со скрипом. Хотя был день, мы вполне могли «засветиться». Мы тогда ворвались в баню с яростным желанием хорошенько попарить балбеса.
Ворвавшись внутрь, я схватил ковш, а Густав — веник. Мы собирались научить Вацлава родину любить. Но тут пол ногами качнулся. Он начал наклоняться. До меня сразу дошло, зачем все предметы в бане: тазик, ведра, ковшик, кочерга и даже веник были прикованы цепями к полу.
— Братцы! — закричал я. — Хватайтесь за цепи!
И тут пол наклонился под углом в девяносто градусов. Я повис на ковшике. Густав — на венике, Вацлав держался за синий тазик.
— Бабаешки, по ступам! — заорал не теряющий самообладания Вацлав. — Курс — на лысую гору! Взлетаем!!!
Пол продолжал вращаться вокруг собственной оси, пока не обернулся на все сто восемьдесят градусов.
Мы повисли на цепях. Секунда, другая, третья в кромешной тьме, а потом словно дракон дохнул, точно включили гигантскую газовую горелку. Нас обдало пламенем.
— Держитесь! — кричал я, чувствуя, как волдырями лопаются ожоги на ладонях.
Металл цепей мгновенно раскалился, он светился магическим отблеском дьявольских пожарищ. Никто бы не выдержал, любой бы отпустил, но мы понимали, что внизу — неминуемая смерть.
Когда снизу дохнуло пламенем во второй раз, я нашел в себе силы глянуть в бездну: под нами были тысячи стальных штырей. Они ждали нас как проклятие. Падение означало смерть. Частота игл была такой, что извернуться не представлялось никакой возможности.
Вот, значит, как фашисты избавлялись от изнуренных рабов: сгоняли их в баньку помыться, переворачивали пол, и — вуаля — десятки мгновенно убитых, на которых не нужно тратить пули. А дальше — снова поджигали горелки, и оставляли пламя, пока от жертв оставался только прах. Крематорий эконом класса: быстро, практично, надежно. Заключенные ведь не понимали, что их ведут на казнь, потому и гибли быстро, без ропота.
Но мы выдержали. Пол вернулся в исходное состояние. Правда, руки наши превратились в клешни. Сгоревшая и лопнувшая кожа омерзительно пахла.
Задание мы выполнили, вернулись с записанной видеопленкой — и сразу в лазарет. Боялись, что гангрена поразит руки, но — повезло. Нас мазали китайскими императорскими бальзамами, какой-то вонючей дрянью, отпаивали микстурами. Даже морфий кололи. Кожица долго еще была сверхчувствительной. Зато у нас теперь нет линий на ладонях, стерлись отпечатки пальцев. Именно потому, что нас теперь невозможно идентифицировать, выбор в нынешней миссии пал именно на нас…
В общем, когда пещера начала вращаться вокруг оси, я уже знал, что нужно вцепиться мертвой, бульдожьей хваткой в камни и терпеть.
А вот фрицы: то ли растерялись, то ли не ожидали, что им отмерят той же мерой, которой они судили других людей.
В общем, тоннель перевернулся, сбросив фашистов в бездну. Приятным сюрпризом было отсутствие пламени.
Потом все вернулось на круги своя.
Несколько минут я ждал, но: ни криков, ни топота вдали новых преследователей не было. На этот раз мне повезло.
Боль в ушибленном колене стихала, но, поднявшись, я обнаружил, что ногу слега сводит судорогой. Значит, назад пути не было. Куда я там кинусь, хромая, точно «лукавый», только что сброшенный с небес? Нужно дождаться, пока нервам вернется чувствительность. Придется углубиться в тоннели.
Вспомнились слова то ли снов, то ли видений, в которые я проваливаюсь в этом замке с завидной периодичностью. Где-то там, впереди, в потайной комнате, лежит большая аптечка. Наверное, там есть йод, бинты и спирт. И нужно что-то там постоянно юзать, чтобы выжить. Тащить что-то юзом? Наверное, нет…
И я двинулся в темноту тоннеля: шаг вперед, шаг в сторону. Странный, надо казать, способ устройства переходов. Больше похоже на лабиринт, на какую-то детскую игру, но думать некогда!
Те, кто рассуждает во время боя — остаются кормить ворон, а мне это не улыбалось. Хотя бы потому, что здесь даже птиц нет! Одни черви. Да еще в комнатах остался глухой черный кот…
Кот.
Глухой.
Черный.
Возникло странное ощущение, будто бы я приблизился к разгадке чего-то важного, значительного. Словно мне приснилась химическая таблица элементов, точно я почувствовал внутреннюю красоту таблицы умножения. Как будто я схлопотал яблоком по затылку; еще не понял, но ощутил красоту и материальный вес математического уравнения, доказывающего неизбежность бытия бога.
Кот…
Глухой. Как Бах. Композитор, не слышащий, но предполагающий, как звучит его музыка.
Все! Хватит!!!
Я и так тут умом двинулся! Нужно остановиться и не думать, чтобы не сбрендить окончательно.
Есть факты! Вот и надо плясать от этого.
Почему здесь все так, а не по-человечески, отчего физические законы в этом замке кажутся поставленными с ног на голову — в этом пусть наши гении разбираются.
Мне нужно дойти до конца этих лабиринтов — живым, выбраться и вернуться. Пусть даже я не найду документации о секретных разработках, жизнь сама по себе будет высшей наградой.
Не думать!
За поворотом появился свет.
Я приготовился к атаке, шагнул вперед и открыл пальбу.
Пули веером прошли по пустой комнате.
Помещение напоминало куб, стены которого светились изнутри. И это явно было не творением рук человеческих.
Здесь не было ни окон, ни дверей. Только вход и странная возвышенность посередине, напоминавшая алтарь для жертвоприношений. Никакой аптечки не существовало.
Значит, голоса — врут. Видимо, они принадлежат вовсе не ангелам. Вот только зачем древние придумали проход сюда с маленькими, вполне фашистскими сюрпризами?
Я прошел внутрь и сел на алтарь. Что ж, выхода нет: придется возвращаться и с боем пробиваться вверх по лестнице.
И тут стены начали тревожно пульсировать багровыми всполохами. Я схватился за автомат. Во рту появился привкус меди. Они меня отравили?
Я вскочил и вдруг осознал, что нога не болит. Совсем.
Это не просто древний алтарь. Это, и в самом деле, аномальный медпункт. Волшебная аптечка…
Нужно успокоиться.
Меня подлатали — это хорошо.
Не нужно паниковать.
Постараюсь принять дары черного бога с любовью и благодарностью.
Кто знает, кому здесь поклонялись древние жители. И кто они были, пока их не вырезали германские племена? Даже не факт, что это полабские или рейнские славяне, к примеру. Возможно, здесь находили приют и исцеление еще более древние, неизвестные истории, племена.
Ничему удивляться не стоит. Пусть в замке творятся паранормальные, необъяснимые явления, нужно все принять как есть, и двигаться дальше.
Возможно, поиски алтаря — это и есть те самые секретные разработки Аненербе, ради которых и нас сюда заслали. Фашисты, наверняка, землю носом роют именно из-за этого потайного места.
Конечно, они собираются использовать его вовсе не для исцеления людей. Странно, что чокнутый профессор, исчезнувший в лаборатории, не переместился прямо сюда. Это было бы логично.
По сути, эта комната — некий аккумулятор. И здесь можно заряжать странные, магические виды оружия.
Но наделят ли нацисты бессмертием очередную группу Черного Ордена СС или станут использовать энергию как Тесла свои знаменитые лучи — не все ли равно?
Надо бы уничтожить алтарь или вывести его отсюда, но только как? Запас гранат кончился. Автоматные очереди камушку — что мертвому припарки. Даже укатить эту глыбу некуда: в проходе она не поместится, да и пары ломиков здесь не наблюдалось.
Оставалось поблагодарить неведомые силы за помощь и двинуться в обратный путь.
А еще я подумал: «Может, в этом и кроется страшная фашистская тайна: без поддержки мистических сил «коричневая чума» не сможет дальше распространяться по земле. Вдруг все немецкие победы, явление истеричного фюрера — это не случайности, но звенья одной цепи, которой фашисты хотят сковать вселенную?»
Путь назад, в разгромленную лабораторию профессора Хирта, оказался гораздо короче. Ноги сами помнили повороты тоннеля.
Когда я споткнулся на том месте, где совсем недавно лежал в засаде, пол снова не перевернулся, но радовался я рано.
Через пару шагов я ощутил, что задел натянутую леску. Готов поклясться, что раньше ее тут не было! Я упал, зажимая руками уши, ожидая взрыва.
В тот же миг мимо меня со свистом пролетели стрелы, видимо ждущие случайных путников не одну сотню лет. Они разломились при столкновении со стенами: дерево превратилось в труху и рассыпалось, но наконечники были из странного металла или даже из блестящего камня, вроде гематита.
В полумраке я нащупал около десятка наконечников, упавших вниз. Что ж, мертвые ревностно стерегли свои тайны!
Фашистам здесь тоже придется не сладко, когда они вновь полезут в тоннель. Я ощутил, как меня захлестывает злорадство: пусть враги тоже попрыгают!
Где-то под толщей камней, глубоко внизу, словно почуяв мои мысли, застонал недобитый нацист. Видимо, из тех, кого сбросило в ад во время погони за мной.
Хорошо, что я не оказался на его месте! Больше сочувствия к врагам не было: или я, или они. Или сапоги на уровне моих стекленеющих глаз, или продвижение по проклятому замку. Иду — значит существую!
Вдруг, словно почуяв взмах крыльев ночной бабочки, я остановился с занесенной ногой: что-то не так. Впереди — новая ловушка. Я дернулся назад, ударился затылком о выступ и взвыл от боли. Но сделать шаг вперед так и не решился. Если меня пустили сюда, то не факт, что я доберусь и обратно!
Я осторожно наклонился. Пошарил в полумраке, в надежде найти камень. Но ничего не обнаружил. Конечно, пол ведь переворачивался, вытряхивался, точно ковер, откуда взяться сколотой породе? Это ведь не сон с продолжением: убили, и начал с того места, где погиб в окружении тех же предметов…
Или, все-таки сон?
Вдруг, в самом деле, нас поймали фашисты позорные, накачали наркотой, вот и видятся тоннели, рогатые офицеры. А, на самом деле, — мы сейчас безвольные растения, точно вьюн над водой.
Нет, мир вокруг — вполне осязаем! Затылок трещит по-настоящему. А то, что у магического алтаря меня волшебным образом подлатали — еще ничего не значит. Самовнушение, говорят, сильная штука! Ведь не бывает и эликсиров, мгновенно затягивающих раны. Все это — игры разума!
Но, все же, идти вперед было страшно. Я испытывал первобытный ужас перед тремя метрами коридора, что отделяли меня от узкой, падающей наискосок полоски света. Там — открытая дверь с головой медузы и разнесенная лаборатория. Пусть это логово фашистов, но оно — без ловушек. Люди с автоматами всегда лучше неизвестности, прячущейся под покровом темноты!
Я порылся в карманах. Нащупал ключи от машины, что должна нас ждать с полным баком по ту сторону границы, когда группа перебралась бы через Ламанш. Но отсюда еще нужно выйти живым, а я уже один, как перст. Да и машину завести можно без ключей! Не велика потеря.
Я покачал в руке связку, прицелился и кинул ее вперед. Предчувствие меня не обмануло. Слева открылась расщелина из которой полыхнуло, точно из сопла. Если бы не моя предосторожность, корчился бы я уже в этом огне. Нет, все-таки провидение меня хранит!
Пламя потеряло напор, видимо, струя газа ослабла. Я рванулся вперед, рассчитывая проскочить, кувыркнулся и растянулся по полу.
Второй порции огня не последовало. Это радовало.
Я вскочил на ноги и ворвался в знакомое помещение без окон. Вторая комната лаборатории была такой же, как я ее и оставил. Но мне казалось, что что-то в ней изменилось, словно я попал в отражение реальности.
Я еще подумал, что когда пол в пещере переворачивался — вселенная кувыркнулась вместе со мной. И теперь я как бы на внутренней стороне полой земли, отражающей то, что наверху через некую временную призму.
Бред, конечно, но я в сердце фашистской Германии, а немцы в какую чушь сейчас только не верят! Но, возможно, это не случайность. Нацистские мифы могут иметь вполне реальную основу.
Я перезарядил автомат, сунул запасной «магазин» в карман, чтобы не рыться в пылу боя в рюкзаке, прочитал «Отче наш» и выглянул в первую комнату.
Хирта, по-прежнему, нигде не было. Видать, далеко его забросило: куда Мигель свиней не гонял…
Фашистский офицер, пришпиленный к стене, так и висел, точно туша на скотобойне. Я поймал себя на мысли, что ожидал увидеть мух над трупом, но их не было.
Ну, вот откуда возьмутся мошки и комары в закрытом помещении? Немцы же педантично травят все вокруг себя: тараканов, клещей, крыс…
И все же что-то не давало покоя. И я знаю что. В этом замке все настолько педантично правильно, что даже неестественно.
Я осмотрел обуглившиеся шестеренки загадочной машины, прошел к сейфу, видимо открытому за минуту до взрыва. Бумаги и реактивы в стальном ящике не пострадали. Колбы и порошки я брать побоялся: кто знает, что за яды держат при себе сумасшедшие ученые!
А вот в бумаги я нос засунул. Сверху лежало распечатанное письмо.
У меня возникло странное, устойчивое ощущение, будто события стали ходить по кругу: мой прорыв вперед, обязательное нахождение письма-подсказки, глупая смерть с последующим возрождением во сне, продолжение движения.
В этих, найденных мною письмах и приказах, не было никакой особо важной информации. Но я их собирал со страстью коллекционера, увидевшего очередную античную монетку.
Я подбирал хлам и получал подарки судьбы то от хвоста кота, то от умирающего поляка из Сопротивления точно это какие-то бонусы. Как будто кто-то специально разбрасывал весь этот реквизит на моем предполагаемом пути. Словно это игра и кто-то заранее продумал, где должны быть «плюшки», а где фашисты. Чтобы я не расслаблялся, но чтобы мне постоянно было интересно.
Да, такую ловушку для шпиона могли придумать чокнутые ученые Третьего Рейха. Вот только как они сумели меня в нее загнать: вот в чем вопрос!
Если бы только нацисты могли создать машину, в которой бы двигались картинки, рождая иллюзию пространства вокруг — вот на что бы это походило. Но это невозможно.
Хотя, с другой стороны: а над чем работал Хирт? Что мы разнесли вдребезги здесь, в этих проклятых подземельях? Куда подевался ученый нацист? Если его расщепило на молекулы, то не собрало ли вновь в каком-то ином месте? И если это так, то игра со мной, точно с мышью — уже не кажется полным безумием…
Все-таки, какой-то нервно-парализующий газ они здесь, определенно, распыляют!
Конечно, в мире всегда есть места, где мысли текут по-особому: одновременно у всех и именно в одном русле. Даже слова и образы являются в таких аномальных зонах всем одинаковые. И если это — не обрывистые скалы или подводные пещеры, то там всегда возводили храмы, костелы, мечети.
Возможно, замок как раз стоит на таком «месте силы», отчего меня периодически и «заклинивает». Возможно, фашистам также «крышу сносит». Хочется верить, что они тоже боятся здесь жить, что их мучают ночные кошмары. Это было бы справедливо.
Я потоптался перед сейфом.
Нашел приказ о принятии студентов на производственную практику перед предстоящим имперским военным экзаменом. Были там таблицы влияния холода на мозговую активность, странные чертежи и даже черновые эскизы и карандашные наброски пейзажей.
Что ж, это мило: профессор, офицер СС, наблюдающий за муками и смертью заключенных из концлагерей, на досуге развлекался живописью!
Но долго задерживаться в одном месте нельзя. Я оторвался от изучения документов и шагнул в единственный выход из этой каменной западни.
Вот я уже на винтовой лестнице. Взрывной волной здесь выщербило некоторые ступени, но пройти еще можно. Остались следы гари, даже дым не до конца развеялся.
Наверное, здесь уже прошлись и спасатели, и каратели. Никого не нашли и убрались восвояси. Правильно: чего тут ловить? Оставь патруль, а раздробленные ступени подломятся и рухнут вниз. Нет, немец не дурак. Правильно, что здесь не стоят автоматчики. Но вот внизу или наверху вполне можно угодить в ловушку.
Все хорошо, вот только немцы непременно вернутся. Сейчас они совещаются в штабе, как бы им без потерь выманить меня из волшебных тоннелей, скрывающихся за дверью с головой горгоны.
Если бездна поглотила целый отряд моих преследователей, то фашисты сейчас рвут и мечут: обрывают телефоны, требуют выслать мобильные группы автоматчиков на мотоциклетках.
Наверняка, они перекрыли уже все дороги, ведущие из замка, так что в парадную дверь мне путь заказан. Впрочем, до выхода еще нужно дойти. Живым.
Чертовы фрицы, похоже, боятся, что через потайные ходы, которые английские диверсанты чайными ложками прокопали под всей Германией, ко мне прибыла помощь. Нелепо — безусловно. Но у них тут такое творится, что в любой абсурд поверишь!
Итак, лестница свободна. Проход чист. Самое время улизнуть по-тихому.
Что ж, внизу — столовая и единственный неисследованный коридор. А сверху, возможно, выход на крепостные стены или на крышу башни. И, даже если это не так, сейчас я — в подземельях. Чем выше поднимусь, тем ближе окажусь к солнцу.
Не думал, что когда-нибудь это скажу, но чем глубже оказываешься под немецкой землей, тем сильнее давит на разум обитающая здесь иррациональная мистическая сила. Возможно, эта дьявольская мощь, в самом деле, существует. И она никак не зависит от того, веришь ты в нее или нет.
Прочь из казематов и подвалов! Пусть там фрицы сами с ума сходят!
Я осторожно, стараясь не шуметь, двинулся вверх по лестнице.
Один пролет одолел без происшествий. Готическая бойница окна, в которую пролезет разве что кошка, зияла в стене как рана от дьявольских когтей.
Я выглянул наружу. Да, да!!! Бойница оказалась почти на уровне земли, но я видел настоящий, живой мир. А то в этих казематах я не просто медленно схожу с ума, меня начинает преследовать ощущение, что реальности не существует, что не было и не будет ничего, кроме этого замка и фашистов, слоняющихся без дела!
Здесь даже стены давят на мозг, заставляют во всем сомневаться. Мне бы только покинуть эти лабиринты, добраться до своих. А потом пусть бомбардировщики бриттов сровняют здесь все с землей. Ну, если, конечно, прорвутся через воздушные кордоны и мимо крылатых псов Люфтваффе.
Настроение мое значительно поднялось. Что ж, прорвемся!
И я двинулся вверх по ступеням.
Чем выше я поднимался, тем больше нарастало предчувствие беды.
И дело даже не в том, что я ждал засады радостных нацистов в белых кителях или, наоборот, черных, блестящих, как майские жуки, офицеров СС.
Я ощущал, что меня ведут, как бычка на веревочке. Словно Люциферу жизненно необходимо похвастаться перед каким-то там диверсантом своими достижениями. Со мной прямо жаждали поделиться позорной тайной человечества, будто я единственный, кто мог бы оценить дерзость демонической мысли, его интеллект.
Я почти поднялся. Впереди ждали третий и четвертый этажи и, видимо, проход на крышу башни. Мне не терпелось выйти на свежий воздух и посмотреть на небо, раскинувшееся над миром голубым куполом. И в то же время, нарастала паника.
Что там меня ждет? Ну, пара автоматчиков. Возможен пулеметчик. Зато, наверняка, есть выход на крепостную стену. А дальше — дело техники: найти удачное место, отсидеться до вечера и сигануть в ров с мутной водой. Конечно, всплеск привлечет внимание. Но думать об этом сейчас вовсе не хотелось.
Вот уже и предпоследняя ниша бойницы. Дальше — четвертый этаж, а там — выход.
И тут я едва сдавил крик да чуть не высадил в окно всю обойму.
Сам подоконник оказался много шире и глубже предыдущих. В нем вполне могли разместить средневековые латы или даже живого патрульного. Но не оказалось: ни того, ни другого.
Однако, на меня смотрели глаза. Они были как живые. Пусть нарисованные на двух, стоящих рядом, полотнах, но они были такие выразительные, словно за холстом прятались соглядатаи и внимательно наблюдали за моим продвижением.
Несколько секунд с безумно колотящимся сердцем я разглядывал эту странную парочку. Вероятно, английского лорда и красивую женщину.
Удивительно, как это немцы посмели вывесить не портреты фюрера и вождей нации, а иностранцев? Неужели они, и в самом деле, занимаются здесь наукой? Извращенной, жестокой, кровавой, но тем не менее…
Я обратил внимание на годы жизни, выгравированные на табличках под картинами. Зная тягу немцев ко всему необычному, памятуя о пунктуальности и поклонении цифрам, на миг я даже заподозрил, что в этом должна крыться какая-то подсказка.
1791–1871 1815–1852
У мужчины были: четыре единицы, две семерки, восьмерка и девятка, которые могли расшифровываться как две девятки или две восьмерки.
У женщины еще более символичный набор: три единицы, две пятерки, две восьмерки и одна двойка, которая, путем сложения, превращалась в две двойки.
Судя по всему, здесь скрывался какой-то двоичный код. Это было послание, но я не понимал его.
Справа от картин висела историческая справка, видимо, предназначенная для практикантов, рядовых, не обучавшихся в высшей офицерской школе, ну и, само собой, для меня.
Я бы принял эту парочку за поэта-романтика и его экзальтированную музу. На деле оказалось совсем не так. Надпись гласила:
Что ж, выходит, сгинувший Хирт собирал калькулятор, который мог бы не только делить и умножать, но и решать логарифмы. Достойное занятие.
Но, судя по всему, результат его исследований оказался несколько неожиданным. Для механической счетной машины слишком много напущено мистического тумана.
И, потом, запульнуть живым человеком в неизвестность вместо того, чтобы рассчитать параболу движения снаряда или пули с поправкой на боковой ветер — это вполне в нацистском духе.
Нет, фашисты придумали что-то другое. Возможно, и впрямь машину, которая постоянно производит расчеты. Вот только чего?
Их тайная технология осталась в разрушенной лаборатории. Но немцы — народ упрямый. Они достанут своего Хирта из-под земли, а потом заставят восстановить адскую шарманку.
Нельзя стоять на пути у прогресса — сметет и размажет!
А еще интересно, чем занимается программист? Слово вроде бы не сложное, но странное. Да еще имя у девушки слишком говорящее: Ада! Ну да, они здесь все посланцы из ада, не без этого.
И вдруг сверху раздался шорох.
Я молниеносно вскочил в нишу с портретами, замер. «Извиняйте! — прошептал я картинам уголком рта. — Наливайте. Третьим буду».
Полотна, естественно, не оценили юмора.
Я тут еще пару дней по коридорам побегаю и не только с портретами и бюстами разговаривать начну, но и с каждой лампочкой — здороваться…
Кто-то осторожно спускался. Солдат словно перекатывался с носка на пятку, что было крайне трудно в армейских сапогах. Немец двигался практически бесшумно. Даже не представляю, как он, вообще, оплошал, выдав себя. Возможно, не читай я надписи, то ничего бы и не услышал. И, вероятно, напоролся бы на этого лазутчика чуть выше.
Минуты щелкали в голове. Враг крался или притаился за выступом, поджидая меня как паук, в ловко расставленных сетях.
Теперь мне уже казалось, что шаги просто почудились, и стоит выйти — увижу лишь пустую лестницу. Но страх был подобен тому, интуитивному ощущению, что пришло ко мне в потайной пещере.
Там, в нескольких шагах от меня кто-то был. Или что-то. И неведомая сила тянула меня обнаружить себя, выйти, сдаться на милость незнакомца.
В голове зазвучал тихий шепот: «Не надо бояться. Смерти нет. Выходи, юнит. Дальше тебе не пройти».
Наверное, это гипноз. Опять фашистские магические штучки. А «юнит», наверное, это профан, попросту «лопух». Что ж, в их черной магии я такой и есть.
Не слушать!!!
«Не надо бояться!» — слова в моей голове звучат так, словно шипит змея.
Не поддаваться!
Я вдруг ощутил, как голос материализуется. Звук совершенно неясным образом превратился в лианы, которые начали стремительно пробиваться через позвоночник и пеленали меня в кокон, точно нерадивую гусеницу, боящуюся превращения в бабочку.
Я знал, что это иллюзия, но бог мой, как она была реальна! Хотел было подтянуть автомат поближе к груди, но понял, что руки уже не слушаются. Они стали как ватные. Я еще мог двигать ими, но уже не ощущал пальцев. Еще несколько секунд и все тело онемеет. А потом покажется враг. Не удивлюсь, если это будет голодный питон.
Пальцы разжались сами собой. Автомат выскользнул, упал вниз, с грохотом выскочил из ниши и полетел вниз по ступеням.
Это конец!
Я прокусил нижнюю губу. Боль почти не ощущалась, но тот, кто гипнотизировал меня, почувствовал запах свежей крови. Похоже, он не был совсем бесстрастным, как тибетский монах, сидящий на скале тридцать лет и три года.
Онемение отпустило. Видимо, враг ощутил опьянение от победы. Но он ведь не знал, что я, русский шпион, натянувший на личину польского эмигранта еще и шкуру подданного Английской короны, с одним автоматом в гости к врагам не хожу!
Я сорвал с плеча снайперскую винтовку и только щелкнул затвором, посылая в ствол патрон, как фашист выскочил передо мной, словно черт из табакерки. Это было эффектно.
Начищенный, наглаженный, без единого пятнышка на сверкающей черной униформе, немец был безукоризненно выбрит и сверкал зубами, как голодная акула. Нет, скорее, как пиранья.
— Ну, что, лох, не ждал? — нацист надменно сплюнул в сторону и тут глаза его расширились от ужаса.
— Прощай, гнида! — я спустил курок.
Фашиста откинуло назад, сломило пополам. Труп покатился вниз по ступеням, точно мешок с гнилой картошкой, оставляя за собой отчетливый красный след.
Я спрыгнул вниз, отправляя винтовку за спину и хватаясь за оброненный автомат.
Сверху, на фоне распахнутой двери, стоял монах в черном плаще. Капюшон скрывал его лицо, и казалось, что выход преграждает настоящий бесплотный призрак. Так вот кто гипнотизировал меня!
С криком я кинулся на мага, выпуская в противника всю обойму.
Чернокнижника отбросило к стене. Он трясся от разрывающих тело пуль, точно марионеточный Арлекин, дергать за ниточки которого доверили ребенку. Мне даже казалось, что он исходит клюквенным соком, и сейчас упадет занавес, и я услышу овации умиленных родителей.
Но ничего подобного не происходило.
Я преодолел последний проем, добежал до проклятого иллюзиониста, сорвал с него капюшон. Это был человек. Не демон, не рогатый офицер. Просто нацист. И он был мертв.
Я кинулся было в открытую дверь. Я уже видел небо и стрижей, кромсающих небо, как дорогу преградил бородатый верзила:
— Далеко собрался?
Я нажал на курок, но «магазин» был пуст.
— Отдохни, бойскаут! — насмешливо посоветовал враг и одновременно выкинул вперед обе руки. Толчок в грудь был болезненным.
Меня откинуло и покатило вниз по ступеням.
— Привет твоей матери! — оскалился противник, и, видимо, швырнул мне вдогонку связку гранат.
Громыхнуло так, что свет померк в глазах.
Но мне повезло. Похоже, разорвало цементные плиты ступеней чуть выше надо мной. Я уже был ниже зоны поражения, когда куски полетели в разные стороны. Это было везение в чистом виде!
Граем глаза я видел спасительную нишу с портретами, собрался с силами, уперся руками и ногами, остановил свое падение и в два прыжка очутился рядом с английскими учеными.
Последующие второй и третий взрывы обрушили всю лестницу. Если бы не эта ниша, я был бы уже погребенным под кучей обломков.
Немец был уверен, что сбросил меня вниз.
Половина минуты понадобились бородатому противнику для того, чтобы подтащить свой проклятый МП-42.
И немец начал поливать обломки лестницы шквальным пулеметным огнем. Сверху все дрожало и искрило. Казалось, фриц сошел с ума. Он не успокоился, пока не выпустил все 75 патронов.
Еще несколько минут я стоял, вжавшись в стены ниши, закрывая уши руками, и ждал, не спустят ли на тросах десантников со снайперскими винтовками, не поймают ли меня в прицел притаившиеся рядом эсесовские штурмовики. Но — нет! Видимо, наверху решили, что со мной покончено.
Я, кривясь от боли, сел в нише. Болело все тело. Ребра полыхали так, что я опасался переломов.
Да, если бы черный котик не обронил волшебный эликсир, то недолго бы я здесь мучился: день, другой, пока бы не подох, как собака, не в силах скинуться вниз, или выползти наверх.
Я нашарил заветную фляжку в ранце, отхлебнул. Закрыл глаза. Поспать бы хоть чуть-чуть. Что-то я совсем устал. Все равно сейчас нельзя шевелиться, а то ведь нацисты быстро найдут способ, как меня здесь прижучить. Пусть думают, что я погиб.
Между портретами была бойница окна: узкая, чтобы пускать стрелы во врага и быть под защитой стен, но, тем не менее, сквозь нее пробивался луч румянящейся зари.
Мир, который построили в этом замке фашисты — изолирован и безумен. Он походит на темницу духа. Можно подумать, что немецкие оккультисты, и впрямь, смогли вызвать бесов себе в помощь. И нечисть откликнулась на их зов. Все эти падшие: Люцифер, Сатана, Дьявол — весь их легион заявился. И они дружно начали истово помогать оккупантам, требуя взамен крови.
Не для того ли и построены концлагеря, чтобы в них ритуально убивали заключенных: холодом, током, пулями? А в рапортах эти апостолы новой черной веры докладывают о якобы научных опытах.
Наверное, в глубине души, они все-таки опасаются возмездия, вот и «шифруются». Как не крути, а научное исследование звучит, действительно, лучше, чем кровавое жертвоприношение.
Вот только здесь, в твердыне их фашистского духа, я все больше убеждаюсь, что не колдуны управляют вызванными монстрами, но — наоборот. Это темные силы заправляют в замке всем и вся.
А черти здесь повсюду: в помещениях, в воздухе, в рогатых и в безрогих эсесовцах. Они все время пытаются проникнуть и в мою голову, чтобы свести с ума. Их много, они разговаривают друг с другом, у них своя иерархия, странный демонический жаргон: не латынь, не немецкий. Какой-то русский, но изобилующий совершенно непонятными терминами.
Аристотель заблуждался, утверждая, что голоса демонов нечленораздельны. Возможно, так было раньше. И это фашисты научили адских тварей говорить! О, боже, кто их замолчать заставит?
Здесь, в замке, безумие правит бал!
Но, коричневая чума, сконцентрированная в этих стенах, пока еще не выплеснулась наружу, во внешний мир.
Там, на свободе, все так же, по утрам, всходит солнце. И поют птицы. И пахнет свежестью выпавшей росы. И утренний холод в воздухе так бодрит, так радует самим фактом своего существования!
Мы никогда не ценим того, что имеем. Я прожил не такую уж и длинную жизнь. Но лучшие мои воспоминания навеки связаны с той Россией, которую мы потеряли.
Я был босоногим ребенком, и мне не было дела до того, как революционеры бьются за народную свободу то со Столыпиным, то с Распутиным.
Я тогда жил в ладу с самим собой.
Помню ночное. Костер, вздымающийся в поле до самых звезд. Фырканье лошадей у реки.
И не забыть те байки, что травили мы, усевшись в кружок. Эти смешные сказки: про анчутку, озоровавшего в курятнике; про лешего, в зипуне одетого наизнанку; про мертвых с косами вдоль дорог.
Мы тогда все верили в доброго царя, от которого жадные фабриканты скрывали истину. Да, славное было время.
Это потом, когда пламя гражданской волны охватило страну, как пожар, приходилось быть осторожным. Власть менялась ежедневно. Нужно быть постоянно начеку. Наверное, именно жизнь выковала из меня разведчика, словно провидению нужно было отправить меня сюда и показать, как человеческое безумие охватывает народы и страны.
Бросив последний взгляд за окно, я потянулся. Какое счастье, что, на этот раз, я выспался по-человечески. Да, шея затекла, но зато меня не преследовал повторяющийся кошмар с фашистом, убивающим меня. Эти начищенные сапоги победителя на уровне глаз — этот образ начинает уже бесить. Наверное, потому, что я боюсь именно такого конца.
Я поднялся на ноги, подошел к краю, посмотрел вниз. Прыгать рискованно: площадка с обрушенной лестницей вся в остроконечных обломках. И всюду торчат штыри арматуры. Можно так неудачно приземлиться, что никакое волшебное зелье уже не поможет.
Но жизнь продолжается. Я расстегнул штаны, помочился, нацелившись на стену, чтобы оставить свое прибежище чистым и в то же время не выдать себя лишними звуками.
Теперь бы умыться и поесть.
Внизу есть столовая, вот только как туда попасть?
Я застегнулся, отметил, что у гимнастерки оторвана пуговица на животе, а в правом рукаве дырка от шальной пули.
Отступив назад, я вдруг поскользнулся, нелепо взмахнул руками и упал, стукаясь головой о табличку с годами жизни мужчины, а ногами — по датам женщины. И тут над головой что-то натужно заскрипело.
Я исхитрился вывернуться и подняться на ноги. Мужской портрет уходил в стену, открывая провал, из которого пахнуло сыростью.
Я с удивлением заметил, что отпечатки моих ботинок попали на две восьмерки. Видать, головой я угодил в восьмерку года смерти ученого. Что ж, это вполне могло быть паролем. Но сам бы я об этом никогда б не догадался.
Несколько секунд я стоял перед входом в неизвестность: что там? Альтернативный спуск в подземный тоннель или тайник, кончающийся тупиком?
А вдруг — это один из лазов, что ведет за стены замка? Это было бы чудом. Нет, не отпустят меня так просто черные фашистские боги. Они еще не наигрались.
Одно радует: движение воздуха есть. А там, где сквозняк, всегда есть выход или хотя бы отдушина, а значит, и возможность расширить дыру, точно зная, что куда-нибудь да выберешься.
Сдается мне, что проход широким быть не может. Скорее всего, — шагну сейчас в бездну и меня пронесет через этажи как с горки на санках. Но что на выходе? Не переломать бы ног.
Я протянул руки вперед и коснулся пальцами противоположной стены. Теперь я даже стал различать серое свечение камней, глаза привыкали к мраку. Я не двигался, а продолжал ощупывать пространство. И вдруг, о чудо! — наткнулся на рычаг. Щелкнул механизм, лязгнули шестеренки и сверху начала опускаться веревочная лестница. Значит, этот сюрприз не древний, и это радует — хотя бы веревка не оборвется.
Я дождался, пока тряпичные перекладины спустились, стал на них ногами и медленно, вместе с лестницей, как на эскалаторе, поехал вниз.
Все-таки немцы народ практичный. Все сделано с толком, с чувством, с расстановкой. Не успел я об этом подумать, как веревочная лестница дернулась, словно в шестерни, которые были в спусковом механизме, хулиган воткнул гаечный ключ. Это враги вставляют мне палки в колеса!
И точно: сверху замелькали огни фонарей:
— Он здесь, герр гауптштурмфюрер! Огонь?
— Он нужен живым! Дуйте за ним.
«Да как они меня нашли?» — подумал я, прыгая вниз с лестницы.
Ударившись плечом о стену, я вдруг ясно понял, что меня выдал скрип механизмов. Нацисты всполошились и спустились вниз на канатах. Что ж, это логично. Так и должно быть в реальной жизни. Это ведь не опиумный сон. Наверное…
И то, что немцы не всегда сбегались на шум стрельбы или грохот взрывов еще не говорит о том, что нацистами управляет какая-то сила.
Если врагов ведут бесы, то меня — ангелы? Или, тоже, — демоны, но другие, враждебные Германии?
Я еще раза три припечатался к выступам стен, слава богу, телом, не головой, и рухнул в стог сена. Продуманные эти фашисты. Соломки подстелили, видимо знали, где упадут.
Я выкарабкался из стога. Что дальше? Ни фонаря, ни спичек. Да, глаза попривыкли к полумраку, очертания стен видны в серой пелене, но что толку? Я замурован в овальной комнатушке!
Скелетов не видать, значит, есть он, тайный выход!
Я кинулся простукивать стены. Где же рычаг или кнопка?
Сверху раздался шелест. Так, наверное, змея спускалась по шнурку в «Пестрой ленте» Конан Дойля. Меня охватила паника. Я мгновенно взмок, даже ладони стали мокрыми. И противно заболела голова.
Выход есть! Его не может не быть!
Шелест скользящих по лестнице бойцов приближался. Можно расстрелять их, но не факт, что в этом сером полумраке я попаду во врагов. А если и собью одного, другого, то будет еще хуже: трупы-то падут на меня. А такая туша, да еще летящая с высоты — совсем не подарок!
И тут под ладонями дрогнули стены. Я верил, я знал, что тут непременно есть тайный коридор!
Дверь на этот раз открылась бесшумно. Блок стены отъехал в сторону, образуя проход.
Я шагнул в эту нишу и замер.
Слышно было, как первый нацист спрыгнул на дно колодца. Я открыл огонь. Приземлившийся согнулся и рухнул там, где стоял. Теперь можно расстреливать и тех, кто на верху — от падения мертвецов меня надежно прикрывала ниша.
Немцы сыпались сверху, как переспелые яблоки. Я опустошил «магазин», полез в вещмешок и с ужасом осознал, что запас патронов иссяк. Я уже хотел шагнуть к мертвецам, чтобы отобрать автоматы, но сверху раздался дебильный крик: «Обономат!» Вопль подхватил другой эсесовец: «Сопромат!»
Я не был уверен, что это немецкий язык. Это была все та же колдовская терминология, которая слышалась мне, когда я терял сознание и видел галлюцинации.
Неужели нечисть может приходить не только во снах?
Я понял, что сейчас произойдет и метнулся вглубь ниши, рванул на себя дубовую дверь и оказался в освещенном синем коридоре. Такой отделки в этом замке я еще не видел. Плитка стен светилась изнутри, что казалось невероятным. Я слышал тихий шелест лопастей вентилятора: воздух здесь был чистым, лесным. У меня даже дух захватило.
Едва я захлопнул за собой дверь, как позади меня все сотряслось от взрыва. С потолка посыпалась штукатурка.
В колодце, из которого я только что выскочил, громыхнуло снова и снова. Видимо, преследователи сменили тактику и, ожесточенные потерей своих бойцов глушили меня, как рыбу в озере. Они не могли не понимать, что меня уже должно было разорвать на части. Даже интересно, почему их офицеры изменили приказ? Вдруг на них самих что-то напало и им приходится в спешке отступать, вот и не хочется оставлять меня в живых?
В любом случае, как бы там ни было — назад пути нет.
После третьего взрыва в колодце, от которого меня надежно защищала дубовая дверь, в глубине синего коридора, где-то за поворотом, взревел охранник: «Кто?»
«Конь в пальто!» — подумал я, доставая из сапога армейский нож. Бежать от часового, подставляя ему спину — верная смерть. Выскочить из-за угла первым с кинжалом — безумие, но мое преимущество будет в неожиданности.
И я помчался по коридору к повороту. Тем более там был оборудован противопожарный щит. Я видел совковую лопату, огнетушитель, ящик с песком. Только бы добежать первым!
Мы приблизились к разделявшему нас углу одновременно:
— Стой! Стрелять буду! — крикнул солдат в полевой форме вермахта.
Именно эта секундная заминка и спасла мне жизнь. Я кинулся немцу под ноги, сбивая его, роняя на себя. Ошеломленный солдат ничего не понял.
Автоматная трель немца вспорола кафель, раскрошила несколько плиток, что с грохотом упали вниз. Я ударил ножом врагу в живот. Фашист ойкнул, обмяк, но автомат продолжал дырявить стену. Сбросив с себя мертвеца, я вскочил, сорвал со щитка лопату и — вовремя.
Из-за угла выскочил еще один немец с перекошенным от злости красным лицом:
— Ах ты, с-с-соплежуй! — вскрикнул фриц и пальнул в меня из пистолетика. Автомата у врага не оказалось.
Конечно, убойная сила «Вальтера» на близком расстоянии смертельна, если у стрелка руки из правильного места растут. На мое счастье этот немец оказался тем еще снайпером: он попал в люстру, сбил ее, и за моей спиной раздался грохот битого стекла.
Я с размаха удалил врага лопатой по лицу. Увернуться он не успел. Блямс! — и передо мной стоял фриц со свернутым влево носом. Он так мило улыбался, как будто был вечным постояльцем сумасшедшего дома. Убивать его стало жалко, и я лишь оглушил его черенком по затылку.
«Ох-хо-хо!» — сказал фашист. Видимо, его все же настигло временное помутнение в мозгу, потому что он вдруг неожиданно добавил: «Пусть медуза выпьет весь ром в твоем желудке!»[17]
Я размахнулся, чтобы еще раз припечатать этому разговорчивому «снайперу», как он сам рухнул вниз и безвольно растекся по полу.
В автомате убитого осталось восемь патронов, в пистолете — семь. Да, много не навоюешь!
Я сунул «Вальтер» за ремень, сжал «Шмайссер» и решил проверить, что сторожили здесь люди, даже не принадлежавшие к эсесовцам. Наверняка, это технари или просто обслуживающий персонал, а, значит, есть шанс, что рядом — выход для выноса мусора, например.
Свернув за угол, из-за которого выскочили немцы, я с удивлением обнаружил мозаичную свастику на стене. Вот только у нее были не четыре паучьих лапы, а целых двенадцать. Это было что-то новенькое. Что-то, определенно связанное с мистикой. И где-то я этот крест уже видел.
Я простучал стены вокруг ваз и мозаики — звук везде был одинаково глухим. Не было здесь ни тайников, ни скрытых тоннелей.
Напротив свастики были две двери, по всей видимости, ведущие в одну комнату. Наверное, именно этот проход и охраняли солдаты.
Двери были изящно выкрашены под цвет кафеля, которым выложены стены до самого потолка. Я еще подумал, что это сделано, чтобы легче отмывать кровь невинных жертв. Правда, пули портили всю эту красоту, но кто сказал, что фашисты тратят на узников боеприпасы?
Я пнул ногой правую дверь, кинулся внутрь, кувыркнулся, пытаясь уйти от возможной атаки, и вскочил на ноги.
Повернувшись ко мне спиной, стояли два упитанных автоматчика. Они были из тех богатырей, что физически не могут стоять «пятки вместе», потому что мышцы и жир не дают им выполнить эту команду.
Какой умник догадался поставить дневальных наблюдать за дверями, ведущими дальше, но при этом не контролировать выход с тыла? Это совсем на немцев не похоже! Разве только, что там, за новым проходом, таилось нечто более опасное, нежели сбежавший шпион, уже покрошивший в капусту пару десятков их бравых солдат.
Толстяки развернулись: медленно и необычайно спокойно. Они походили на медведей: и ростом, и комплекцией и даже выражением на своих заросших физиономиях. А лица их явно говорили: «Это поляна моя, и ты не трогай меня!»
Я машинально сделал одиночный выстрел. Верткая пуля вонзилась в тело и увязла в охраннике, как муха в сиропе. Казалось, гигант не почувствовал боли, словно он был и не человек вовсе, а выведенное при помощи селекции животное с низким болевым порогом. Их так просто не убить!
— Стоять! — медленно, точно удивляясь собственной способности говорить. — крикнул первый.
Второй, молча, выпустил по мне очередь.
Я едва увернулся, выскочил обратно за дверь, но там ко мне шел тот, недобитый фриц с выражением бессмысленной радости на помятом лице. Он сжимал в руках ту самую лопату, которой я его оглушил и мерзко при этом хихикал.
Мне стало не по себе. На миг даже показалось, что он восстал из мертвых. Но ведь он и не умирал — я знал это точно! Я метнулся в сторону, стараясь держать в поле зрения и обе двери, и надвигающегося зомби.
Немцы не заставили себя ждать. Правая дверь, откуда я так позорно сбежал, распахнулась, и на пороге показался первый верзила. Зомби попал в поле его зрения, толстяк короткой очередью незамедлительно приветствовал безумца.
Но сумасшедший оказался не таким уж увальнем. Он подпрыгнул в сложном восточном прыжке самозащиты без оружия и, владея совковой лопатой, точно шестом, отбил все пули.
У меня отвалилась челюсть: и это его я пожалел? Наверное, от удара по голове, с безумствующим солдатиком приключилось «просветление», вот он и познал приемы за те пару минут, что валялся в «отключке».
— В меня стрелять? — взревел «зомбак» и с криком кинулся на гиганта.
Вторая автоматная трель вспорола кафель за моей спиной, но боец со сломанным носом уже парил в воздухе: его ноги двигались со скоростью крыльев колибри. Он избивал врага так, точно повис над фашистом, словно перепутал голову соперника с футбольным мячиком, пасуя его от себя к себе.
Минута — и гигант со свернутой шеей рухнул вниз.
Но тут выскочил второй толстяк. Этот без церемоний выпустил в «просветленного» всю обойму.
Однако немец с перешибленным носом и этому свернул шею, опустился на ноги и шумно выдохнул: «О-о-ом!»
Он стоял и улыбался, а из десятка сквозных пулевых ранений текла кровь. Такого я еще в своей жизни не видел.
И тут распахнулась левая дверь, из которой выскочили автоматчики: один открыл огонь по продырявленному соплеменнику, второй — по мне.
Я ждал чего-то подобного, поэтому успел отпрыгнуть в сторону. Выбора у меня не было. Я ответил очередью, понимая, что иду ва-банк.
Мне повезло: при прыжке рука дернулась, но пули не ушли мимо цели, а легли аккурат прямо немцу в лоб.
Мой автомат стал бесполезен, я кинулся к убитому мной, в прыжке выхватил из коченеющих рук оружие, и шмальнул по первому автоматчику, который уже разделался с зомби, но повернуться ко мне еще не успел. Очередью я срезал последнего охранника и тут же сам растянулся на полу.
Секунда, другая — немцы не спешили отомстить за погибших товарищей.
Я поднялся, прошелся вдоль трупов, собрал патроны. Поклонился сумасшедшему солдату, чье своевременное явление спасло меня от неминуемой гибели. Вот куда бы я делся от четырех автоматчиков?
И тут двенадцати лучевая свастика, что сияла как раз между дверями как некая защитная магическая печать, сдерживающая демонов в адском кругу, не позволяющая им вырваться наружу, вспыхнула ярким фиолетовым пламенем.
Мне показалось, что оттуда, из знака, прямо из стены шагнул мужчина. Он хромал на левую ногу, сизые перья его огромных переломанных крыльев были в крови. Более того, правое крыло оказалось обугленным, точно его поймали и пытали, прижигая раскаленными прутьями.
Призрак прошел сквозь меня и исчез, оставив после себя лишь порыв ветра.
Так это он руководил безумцем, давая мне шанс выжить?
Или я окончательно сбрендил?
Почему фашисты боялись того, кто впереди и не опасались запечатанного в стене фантома?
Жалеть себя и мотать слезы на кулак — это я оставлю фашистам. За меня — ангел с опаленным крылом, что бы это ни значило, и я еще повоюю!
Удивительное дело: обе синие двери вели параллельными коридорами в одном направлении. Что за извращенная логика? К чему это пиршество архитектурной фантазии? Как, вообще, можно было додуматься до подобного абстракционизма?
Я шел правым коридором, испытывая странную тревогу, мол, в любой момент сквозь тонкую перегородку ко мне протянется костлявая длань с лопатой, зажатой в руке, и прохрипит загробным голосом: «С тебя, шпион, должок-с!»
Глупый, конечно, страх, необоснованный. Но я жался у стены, рядом с которой, по моему мнению, было безопаснее, и слышал, как стучат мои зубы.
И только потом я осознал, что это не от пережитого ужаса, а от нарастающего холода, который змеился по полу, словно впереди меня ждала глыба арктического льда.
Припомнился враг человеческий, замороженный в самом сердце земли да еще эта надпись над входом в Ад «Оставь надежду всяк сюда входящий».
Впереди зияла чистотой синяя непробиваемая дверь. Слева мигал огоньками пульт управления. Нужно было знать код доступа.
Пришлось вернуться и обследовать второй коридор.
Здесь картина была той же. Только на двери был еще выгравирован знак: козья морда в перевернутой лучом вниз звезде. Это походило на сдерживающую магическую печать.
Чем тут фашисты занимаются? Вызывают духов, упражняются в чтении запретных гримуаров? Очень похоже на то.
На полу, в сторону двери с рисунком, вели следы волочения, местами проступала плохо замытая кровь. Это говорило только об одном: немцы так боялись того, кого сдерживали, что даже побоялись тщательно убираться.
Значит, тот, кто по ту сторону, иногда выскакивает из заточения, хватает зазевавшегося охранника и тащит к себе в логово, чтобы скушать бедолагу с комфортом.
Может быть, мне туда вовсе не надо? И, потом, если все так и есть на самом деле, становится ясно, почему фашисты стояли ко мне спиной. Я попятился, но было слишком поздно.
Адская тварь почувствовала кровь на моих руках или услышала шум шагов, и стальной массив дверей колыхнулся, печать изогнулась волнами, точно металл был парусом, надуваемым изнутри ветром. А потом щелкнули засовы. В открывшемся проходе показался мутант.
Это был гибрид человека и козла, напоминавший более мифического минотавра, чем Пана. У него не было копыт на ногах — это я отметил сразу, ибо монстр явился босым. Ноги, как и все тело, поросли густой рыжей шерстью. Кулаки чудища были размером с мою голову. Слегка приплюснутую, обезьянью башку венчали изогнутые турьи рога, меж которых сияло синее свечение, напоминавшее электрические разряды. Вот почему его так боялись — это был ходячий электрический стул! Стоит ему коснуться рогами живого человека и все — шашлык без вертела на ужин ему обеспечен. Без долгих церемоний чудовище нагнуло голову и кинулось на меня.
— Забодай тебя комар! — бросил я в сердцах, выпустил в мчащуюся на меня тушу все патроны и понял, отчего фашисты так боялись мутанта.
Рогатый, продырявленный точно перфокарта, явно испытывал боль и от этого приходил еще в большую ярость. Он был живым, но наделенным чудовищной силой.
Мгновение, и беснующееся животное настигло меня. Времени на перезарядку не осталось. Я ударил автоматом противнику по морде. Тварь выхватила оружие у меня из рук, что было неожиданно. Счет пошел на секунды.
Пусть враг рогат и кажется бессмертным, но его явно вылепили при помощи генной инженерии. В основе, пусть модифицированное, улучшенное, но все-таки — тело неандертальца, а, может быть, даже и человека.
Я выхватил нож и трижды ударил в сердце. Так валят диких кабанов: один неточный удар — и твои кишки свинья тут же намотает на свои клыки.
Чудовище недоуменно остановилось. Глаза, налитые кровью, вдруг изменились. Разряды синих молний между рогами померкли. И мутант закричал. Дико, как летящий в пропасть зверь, уже осознавший неизбежность смерти.
От этого вопля я чуть не оглох, но глаз с противника не спускал. Зверь сделал последний шаг, судорожно сжал правый кулак и завалился в сторону.
Я отер рукавом пот со лба.
Зверь оказался сильным, умным, он умел открывать двери и запираться изнутри, был быстрым, но, по всей видимости, — неуправляемым. Понятно, почему его здесь держали.
Ясно же, что нацисты выводили новую расу солдат. Арийцам необходимо было пушечное мясо, снабженное не только мускулами, но и парой извилин, чтобы выполнять поставленные перед ними задачи. С силой они даже переборщили, а вот мозги — они либо есть, либо их уже съели местные зомби.
Что ж, я узнал столько мерзких тайн, что если где-то обнаружится выход из этого вертепа, нужно будет сразу «рвать когти». Вот только бы найти эту заветную дверцу! Поди, она скрывается в каморке папы Карло под холстом с нарисованным на нем кипящим котлом.
И в животе сразу заурчало.
Не надо было думать про еду! Всегда так: когда приходишь с тренировки в служебную квартиру — есть обычно не хочется, приходится утром выбрасывать пропавшую провизию. Но как только понимаешь, что гипотетически не сможешь утолить голод, тут же сводит желудок.
Зверь был повержен. Распахнутая дверь с намалеванной козьей рожей в пентаграмме звала заглянуть внутрь. Ну, вот что там может быть? В лучшем случае — жилище убитого. В худшем — портал между мирами. Например, лаз во вселенную снов.
Конечно, нет никаких магических дверей, но здесь, в твердыне нацизма даже невероятное вдруг оборачивается очевидным!
Нужно бежать отсюда, сломя голову, но что манит меня туда, откуда выходят рогатые монстры?
Эх, была, не была!
Я поднял автомат. Зарядил его.
Перегнал пули из нескольких наполовину разряженных «магазинов», собрав два полных запасных рожка, которые тут же запихнул за пояс. Боеприпасы лучше иметь под рукой, а не в рюкзаке.
Помедлил. Перекрестился. Плюнул мертвецу между рогов. Двинулся вперед.
Это было настоящее логово зверя. Видимо, когда-то комната принадлежала офицеру, но с ним что-то приключилось. Похоже, его предали, оклеветали, заключили под стражу. Что ж, в последнее время такое творится повсюду, в каждом государстве. Все грызутся за власть, впиваются в горло друзьям, чтобы просто выжить в этом безумном мире.
Да и чем можно объяснить присутствие в убежище твари парадного портрета Гитлера, а также прикрепленные к стене стеллажи с затрепанными, читанными много раз томиками? Тот, кого я убил, вряд ли понимал, зачем нужны книги.
В комнате стояла аккуратно заправленная кровать, но монстр, видимо, спал на полу, явно чего-то опасаясь. Шерстяное одеяло было расстелено прямо на ковровой дорожке. Более того, на половых досках из-под настилки отчетливо виднелись следы мела. Это был самый настоящий защитный магический круг.
Выходило, что, еще находясь в человеческом сознании, фашист боялся демонов даже больше, чем своих товарищей. Видать, страхи его были обоснованными. Нацистам все-таки удалось вселить в тело этого человека иную сущность, паразитировавшую на мозге и качественно изменившую и мыслительный процесс, и строение скелета, и всю физическую форму. Видать, не помог нацисту белый круг…
На тумбочке стояла миска и стакан. Выходит, монстр умел пользоваться посудой.
Когда же над этим бедолагой начали ставить опыты?
А вот и разгадка: над изголовьем кровати висел наградной кинжал штурмовых отрядов SA. Я вытащил клинок. Так и есть: «In herzlicher Freundschaft. Ernst Rohm»[18]. Имя предателя Рема не затерто. Значит, мужчину арестовали до «Ночи длинных ножей». И он томится здесь не более девяти лет.
Выходит, проект по созданию сверхчеловека был развернут давно. И то, что немцам годами удавалось скрывать свои наработки — очень плохо. Как только они поймут, что я видел их «первый блин», живым меня отсюда не выпустят!
Ну и зачем я пробивался сюда с боем? Ради какой такой радости?
Я заглянул в ванную, что, как в любом гостиничном номере, совмещена с туалетом. Под краном на полочке стояла щетка и тюбик с зубной пастой. Мыло еще влажное — им пользовались!
Выходит, немцы и сами не знали, что физические метаморфозы не задели самосознания подопытного. Похоже, преданный партией и родиной, он мстил своим создателем, прикидывался безумным убийцей, к которому никто не входил, а сам, тем временем, вел человеческую жизнь.
Вот только он чего-то боялся. Одеяло, расстеленное на полу, означало лишь вечную готовность вскочить и начать битву за свою жизнь.
И еще: если он и убивал охранников, то совсем не похоже, чтобы он ел человечину. В тумбочке я обнаружил запас консервированных продуктов, но брать их побоялся. Немцы вполне могли натолкать в них гормоны, из-за которых у меня самого могут вырасти рога.
Складывалось ощущение, что тела поверженных монстром охранников забирала некая сущность, превосходящая по силе самого хозяина комнаты. Иной зверь приходил неясным путем, как чертов Хирт через невидимые двери или даже сквозь магические порталы. Впрочем, это мог быть и неуловимый профессор. А в руках у него было то, чего боятся звери: живой огонь, к примеру. Или оголенный провод под напряжением на конце.
Может, мне вовсе не померещилось, когда я видел фантом ангела с перебитым крылом? Возможно, призраки невинно убиенных шастают здесь всюду, принимая разнообразные облики. Или их специально создают? Или они возникают как блуждающие фантомы электрических разрядов? Вдруг эти призраки сходны с молнией, только образованы из иного, неизвестного нам вида энергии?
Вдруг рядом что-то зашевелилось. Я дернулся, но не выстрелил, сдержался.
«Мяу!» — отчетливо сказали за стеной.
Я нагнулся к вытяжке. Вентиляционная труба, закрытая чугунной решеткой имела выход не на потолке, как обычно, а снизу. И болты крепежа ее уже скручены. Я вытащил решетку — она свободно вышла. Видно, открывали часто.
В трубе, как я и предполагал, сидел мой старый знакомец. «Фигаро там, фигаро тут!» — подумалось мне.
Кот вышел на свободу, встряхнулся, распушился, вздернул хвост и горделиво отправился прочь из ванной внутрь комнаты.
Я заглянул в трубу: она шла и вверх, и вбок под углом 90 градусов, так что котам здесь разгуливать очень даже комфортно. И дыра солидная, больше дымохода. Вот только я туда никак не помещусь, а жаль.
Кот прямиком отправился к книжному столу. Я двинулся следом. Там, сбоку, стояли два блюдца: с едой и водой. Хорошо же он тут устроился! Всюду его любят и ждут!
Ящики письменного стола не были закрыты, я сунул в них нос и увидел массивный бронзовый ключ. Интересно, что им открывается? Таскать с собой лишний груз — испытывать судьбу. Но я все-таки пихнул находку в рюкзак и неожиданно почувствовал себя сорокой, которая тащит все блестящее.
Кот наелся, подошел к книжной полке и отвалился в блаженной истоме.
В прошлый раз местный любимец опрокинул для меня фляжку с целительным зельем. Вдруг и сейчас он явился не случайно. Он как будто мой тайный поводырь по замку. Звучит забавно, но лучше разговаривать с котами, которые гуляют то «по цепи кругом», то «сами по себе», нежели с собственным отражением или с призраками.
— Ясновельможный пан кит! — сказал я с самым невозмутимым выражением на лице. — Будь ласка, укажи дорогу до хаты.
Зверь открыл один глаз и вопросительно уставился на меня.
— Ну, на хауз. Ферштейн[19]?
Лохматая бестия не понимала. Более того, зверь зевнул, показывая острый язычок. Он что, дразнится?
Стоп. Коты не разговаривают и не улыбаются, кролики не носят часов, черные королевы не…
Все, хватит!
Я развернулся, чтобы покинуть последний приют фашистского офицера, обернувшегося монстром, как заметил, что одна из книг слегка выдается среди остальных.
Только я коснулся выпирающего вперед корешка, как томик сам прыгнул мне в руки. Я раскрыл книгу. В середине, в вырезанном скальпелем потайном кармане прямо в центре страниц, лежала красная коробочка со свастикой. Кто бы сомневался!
В коробочке оказалась металлическая пластинка с выгравированным на ней числом. Ладно, авось пригодится.
Я помахал коту на прощанье:
— Сдается мне, я тебя еще увижу.
Кот заурчал. Наверное, он был только сытым, но мне показалось, что он понимает и одобряет ход моих мыслей.
Я покинул комнату и решил попробовать набрать код в соседнем коридоре. Чем черт не шутит: вдруг это подсказка?
Я стоял в узком синем коридоре перед таинственной дверью с кнопками и вводил цифры кода с той самой железной пластинки, которую зачем-то прятал среди книг монстр.
Если вдуматься, я совершал странные поступки, но обычная логика здесь не работает. Тайные послания были разбросаны в замке на каждом шагу, нужно просто замечать их и правильно понимать.
Шифр подошел. Да, это оказался тот самый код, который вполне осознанно подсказал мне немецкий кот. То фляшка, то пароль… Может быть, зверь тоже ненавидит фашистов, потому что они замучили его хозяев и теперь тайно мстит проклятым живодерам?
Дверь тем временем плавно ушла в стену, образуя проем овального люка. Это напомнило подлодку.
Внутри горел свет. Бубнило радио. Хор мальчиков благоговейно выводил:
«Deutschland, Deutschland über alles,
Über alles in der Welt!»[20]
Правильно, а что еще могут транслировать при фашистском режиме?
Удивляло другое. Я не видел ни одного охранника. Это была просто комната со столом посередине, со знаменами, расставленными по углам. И она пустовала. Вот это и непонятно. Что-то здесь нечисто. Зачем запирать вход в одно единственное помещение, в котором не было даже пыли?
Я осмотрелся. В одном углу лак на полу блестел не так парадно, как в других, словно туда часто ставили провинившихся размышлять на досуге о своем недостойном поведении.
Не задумываясь, я проследовал к этому углу и простучал стены. Так и есть! От одного из моих ударов, блок стены дрогнул и отъехал, освобождая проход. Как немцы все-таки любят все тайное!
Я сунулся в полумрак, в надежде найти если не золото нацистов, то хотя бы секретную документацию по исследованиям дальности полетов крылатых ракет. Я уже был в радостном предвкушении, как раздался треск автоматной очереди.
Вот гнида! Он давно стоял здесь, в сумраке этого тайника и ждал, когда я сунусь в его хитроумную засаду. Боль обожгла плечо. И все же я успел ответить.
Немецкая атака захлебнулась. Эсесовец рухнул к моим ногам. Однако и я истекал кровью. На этот раз задели меня основательно. Я как стоял, так и сполз по стеночке, экономя последние силы.
Я торопливо сдернул с плеч рюкзак, поморщился от боли, вытряхнул все содержимое прямо перед собой. Схватил заветную фляжку с магическим регенерирующим зельем, отвинтил крышку и с ужасом обнаружил, что удача отвернулась от меня. Питье кончилось. Не было ни капли! Вот это я попал!
Нужно извлечь застрявшую пулю и перевязать рану. Но силы стремительно покидали меня. Не ожидал, что встречу свою смерть так глупо. Я надеялся выйти отсюда и вынести из замка все его магические и реальные тайны. Видно — не судьба.
Я оглядел свой малочисленный скарб. Взгляд упал на жестяную коробочку, которую перед смертью подарил мне польский ученый. Что ж, умирать, так с высоко поднятой головой. Что мне мог передать заключенный? Если это особый яд, то сейчас он как нельзя кстати; если секретные разработки, то, тем более они не должны достаться врагу!
Меня начало лихорадить. Поди, у этого последнего чокнутого фашиста были особые пули, пусть не серебряные, но ядовитые. Он их замачивал в трехлитровой банке с ядом кураре, точно малосольные огурцы. Сил даже на улыбку не осталось.
Я макнул палец в порошок, сунул в рот.
Нужно доесть порошок! Но яд явно уже попал в кровь. Руки и ноги онемели.
Ничего-то я не успел: дерево не посадил, дом не построил, ребенка не воспитал. Только убийц убивал, чтобы это все вместо меня могли сделать те, кто выживет в этой войне.
Я завалился вбок, понимая, что это — мои последние мгновения. Слезы выступили из глаз, точно я разрезал свежую луковицу. Наверняка, это — побочный эффект яда.
Я еще подумал: «Лишь бы не обмочиться напоследок. Только бы не дать тем гнидам, что найдут потом мое бездыханное тело, глумиться, показывать на труп пальцем и заявлять, что все антифашисты «сыкуны и трусы»».
Секунда. Другая. Третья…
И в голове взорвался фееричный салют!
Я ощутил, как онемение сползает с меня, точно сброшенная гадюкой кожа. Это было и противно, и радостно.
Это казалось чудом.
Так вот что дал мне польский ученый! Мощнейшее средство от ядов! Господи, как тут не уверовать в провидение, что ведет нас сложными путями к неведомым нам самим целям!
Я поднялся. Голова болела. Тошнило, но все-таки я был жив!
Я аккуратно закрыл коробочку с белым порошком, сунул ее в карман штанов — такая вещь должна быть постоянно под рукой, так же, как и оружие.
Потом я сложил разбросанные вещи обратно в рюкзак, забрал у мертвеца рожок с пулями, вставил его в свой автомат. Мне еще пригодятся ядовитые патроны!
Потом я нашарил на стене выключатель. Лампы тихо загудели под потолком.
В двух шагах от трупа охранника оказалась дверь. Так вот как он попал сюда! Не думаю, что дальнейший путь будет легким, но дорогу осилит идущий!
Я пнул дверь ногой, ворвался в новое помещение.
Они меня ждали. Опрокинув канцелярские тяжелые столы, прячась за ними, как за щитами, они держали оборону так, словно отступать им некуда, будто позади — Берлин.
Я тоже был готов к трудностям, но баррикады образовывали кольцо вокруг входа. А за теми, кто прятался, стояли еще матерые эсесовцы в гимнастерках с закатанными до локтей рукавами. То, что они были одеты не по уставу, выдавало их элитную избранность. Нет, тут без гранат не пройти. Но где их сейчас взять? А еще подошел бы фугас или гранатомет.
Мгновенно оценив ситуацию, я метнулся обратно, в тайный проход, упал за труп еще не остывшего фрица, прикрываясь им, приготовился дорого продать жизнь.
Но немцы не спешили. Они прошили дверь очередями, сделав из нее гигантское сито, но ко мне не совались, даже не пытались. Похоже, они охраняли здесь что-то ценное. Только бы не оказалось это каким-нибудь священным слюнявчиком маленького Гитлера… Погибнуть за подобную чушь было бы совсем обидно.
А потом я услышал треск настраиваемой рации: «Лазутчик, как вы и предполагали, гер бригаденфюрер, проник именно со стороны потайного эвакуационного пути из особой третьей лаборатории. Если он смог дойти до нас живым, то — очень опасен. Думаю, все наши патрульные уже мертвы. Прошу на помощь людей».
«Людей он просит, — мстительно подумалось мне. — Правильно, сами-то давно уже звери дикие. А без нормального человека и бутылки водки здесь уже и не разобраться. Сейчас слетится со всех сторон воронье!»
Тактика фашистов всем известна. Они больше «свиньей» не ходят, но в душе так первобытными кабанами и остались. Нынче они применяют тактику, которую надо бы назвать «гиенами». Подкрадываются со всех сторон, как тати в ночи, окружают, берут «в котел», точно мы грешники, а они — черти, приставленные к этим кипящим чанам, и только тогда атакуют.
Теперь, когда впереди — засада, позади уже бегут эсесовцы, проскочить вряд ли удастся. Я — в просматриваемом со всех сторон коридоре. Где меня искать — любому нацисту понятно. Трупы, оставленные в коридорах, разложены, как указатели: «Там, там спрятался Хома! О, поднимите же фашистскому Выродку веки!»
Я поднялся и со злости врезал кулаком в стену: «Что делать?!»
Конечно же: обследовать все вокруг! Вдруг есть еще потайные механизмы? Если не найду новой двери, то хотя бы смогу нырнуть в очередную раскрывшуюся нишу, из которой можно будет отстреливаться. Не сровняют же они с землей тайные лаборатории в подвалах старинного замка!
Я кинулся простукивать стены.
За прострелянной дверью засмеялись: презрительно, с вызовом. Они слышали, как я метался в их мышеловке. Похоже, не было здесь больше тайников. Лимит чудес исчерпан!
Но я не сдавался. Я уже ни на что не надеялся, просто механически выполнял единственное, что еще мог делать. Но потом я услышал позывные. С немцами за дверью связались умники из штаба.
И до того, как радист принял сигнал, я уже знал, что меня решили уничтожить. Это, точно, был приказ стрелять на поражение. Им больше не нужны показания шпиона, они предъявят мой труп миру и объявят меня лазутчиком той страны, какой им будет выгодно.
Они как будто хотели отомстить хотя бы одному врагу за сорванный «Блицкриг», за то, что Вермахт увяз под Москвой, за партизан — за все.
Немцы народ пунктуальный до тошноты. Они любят механические игрушки больше живых людей. Не удивительно, что именно их нацию выбрали для войны за мировое господство. Но то, что им не нужны больше показания пленников — вовсе на фашистов не похоже.
Тут я споткнулся, растянулся на полу, и как раз вовремя.
Принимаемый нацистами приказ я не услышал из-за грохота стены, разламываемой мощными ударами изнутри.
Не поднимаясь, я с ужасом смотрел, как та сторона коридора, которую я ошибочно считал безопасной, содрогается, крошится.
Ба-бах! — и солидный кусок кирпичной кладки вылетел в коридор, приземлившись в метре от меня.
Под синим кафелем, оказывается, скрывался красный кирпич. Он сейчас алел, как кровь, словно замок был живым существом, а я и фашисты, не смотря на нашу вражду — были для живого здания вредителями, бактериями чумы: я — красной, немцы — коричневой.
Еще удар — и в проломе показалась гигантская рука. Это был еще один искусственно выведенный мутант. Да их здесь целый инкубатор, и все они — недоделанные! Вот откуда здесь столько охраны.
Уж не знаю, что за моча ударила в голову этому верзиле, но он точно не хотел, как его товарищ, ходить за завтраком через двери. Ему забавнее шастать сквозь стены. Наверное, это казалось ему смешным или даже волшебным. Поди, он представлял себя невидимкой, бесшумно скользящим по замку.
Еще удар — и гигант протиснулся в образовавшийся пролом. Меня он не видел, потому что обращен был лицом к дверям.
Фашисты тоже не ждали, когда к ним вломится суперсолдат и даст всем прикурить. Дверь распахнулась. На пороге лежали фрицы у пулемета. Тра-та-та-та!!!
Зря они так с добрыми, пушистыми силачами, похожими на троллей: как внешне, так и по умственному развитию.
Один немец вдохновенно всаживал в мутанта пули, другой — направлял ленту: они хорошо смотрелись в паре.
Не успел я поднять головы, как автоматчики хлынули в дверь, точно тараканы. Мне даже показалось, что один из этих ухарей даже шевелил рыжими усами, точно заправский прусак.
Да их там не меньше чертовой дюжины набежало на одного единственного гиганта, нечаянно сломавшего стенку, да на меня, мимо проходившего. А мне нужно-то было в три часа ночи, в целях повышения самообразования, пройти в их секретную библиотеку.
Грохот стоял такой, точно я снова оказался на передовой, и враг предпринимает очередную атаку. Шквальный огонь не давал возможности приподнять голову. Все солдаты были поглощены расстрелом собственного же чудовища. Похоже, на меня вообще не обращали внимания.
Гигант разозлился. Внезапно он подпрыгнул, точно обезьяна, ухватился за люстру, качнулся вперед и в прыжке преодолел разделявшее его от убийц расстояние.
Хрясь! — во внезапно наступившей тишине я услышал, как хрустнули сломанные шейные позвонки — это «гость» приземлился на шею пулеметчику.
А потом снова раздались автоматные трели, вопли обреченных, размазанных по стенам, гортанные крики команд. Но все это не спасло фашистов.
Вырвавшийся из заточения сверхчеловек обладал еще большей выносливостью, чем его погибший собрат. Через пару минут весь коридор был в пятнах расплескавшейся крови. Гигант разрывал немцев пополам, точно кукол. Он расшвыривал автоматчиков, словно те были оловянными солдатиками. И эсесовцы с перекошенными лицами сползали по стенам.
Еще минута и победитель перешагнул через мертвецов, скрываясь в той заветной комнате, куда меня не пустили.
Выбора особого у меня не было. Не ходить же следом за обиженным чудовищем.
Я метнулся в пролом стены, оставшийся от сбежавшего, и оказался в комнате, бывшей логовом монстра. На полу здесь были собраны в кучу обглоданные кости и лохмотья съеденных людей. Этот «продукт генной инженерии» уже не читал книг, не ел из посуды: кости лежали грудой возле «гнезда» и нещадно смердели. Возможно, именно для этого собрата первый рогатый зверь и убивал нацистов.
Из комнаты вели две двери: уже выбитая бронированная и еще одна железная без ручек, запертая.
Во взломанную дверь — соваться боязно. Я вытащил найденный в комнате первого монстра ключ и вставил его в скважину. С удивлением обнаружил, что моя догадка оказалась верна.
Когда я шагнул во мрак открытой двери, то услышал топот рвущихся к месту трагедии немецких солдат. «Жги напалмом! Не жалей газа!» — истерично кричал начальник, видимо вслед подчиненным. Он задыхался, вероятно, не приучен был к физическим нагрузкам.
Я успел повернуть за собой ключ и отпрыгнуть от запертого входа. Притаился: не дай бог, услышат шорох! Они ведь тогда просто вынесут дверь!
А потом сквозь скважину проник запах жженых волос, ногтей, плоти. Фашисты, и в самом деле, выжигали все вокруг себя, точно в замке разбили колбу с улучшенным вирусом чумы или сибирской язвы. А в том, что вирусы в замке хранили — в этом у меня сомнений не было.
Запах гари и вони усилился. Меня затошнило от смрада, заполнившего все вокруг. Я задержал дыхание и закрыл нос руками.
Потом я услышал шаги. Фашисты проникли следом за мной. Они исследовали комнату дюйм за дюймом. Жар усилился, видимо, они выжгли все вокруг себя. Да, без противогаза и без специальной защиты нацисты в этом чаде сами бы далеко не продвинулись.
Сейчас, тем более, нужно замереть.
Где-то далеко заревел от боли дикий зверь. Значит, они встретились: безумные ученые и выведенный ими мутант. И, похоже, фрицы взяли реванш.
Я не слышал больше шагов, но чувствовал чье-то тягостное присутствие. Они как будто караулили, чувствовали меня.
Нельзя поддаваться панике! Я прокусил губу до крови. Глотнул гари и снова задержал дыхание.
Глаза слезились от наползающего дыма. Нет, ждать больше нельзя, а то можно так тут и остаться. Не хватало еще, чтобы эта группа зачистки под конец и газ пустила.
Но мне повезло. Только я собрался двинуться, как различил тяжелые шаги отступающих врагов. Потом они еще шуршали плащами в проеме, вылезая обратно в свои синие коридоры.
Выждав пару минут, я осторожно двинулся прочь во мраке, натыкаясь на стены.
И вот что плохо: не было здесь ни кирпича, ни кафеля — лишь влажная земля да выпирающие местами клубки корней. Очень хотелось верить, что это — средневековый тоннель, ведущий за стены замка. Ведь он должен быть! Но я старался не обнадеживать себя, чтобы не испытать потом ужас разочарования.
Даже если окажется, что заброшенный тоннель рылся под канализацию, сейчас-то здесь нет сточных вод. Более того, каждая дорога куда-то ведет.
Но куда?
Чем дальше я продвигался во тьме, тем чище становился воздух. Влага, выпадавшая конденсатом, прибивала ползущий за мной едкий дым. Это была большая удача. Чем дальше я продвигался, тем легче становилось дышать.
Тоннель то сужался, то раздавался вширь, словно рабочие, рывшие его когда-то, были в состоянии опиумного опьянения. Возможно, это просто были следы обвалов из-за близости рва.
Вероятно, где-то рядом протекала и подземная река. Могли трудиться кроты. Но лишнюю землю, по всей видимости, отсюда периодически выносили. Значит, об этом ходе знают, но электричество не провели, облицовку не сделали. Почему?
Возможно, это старались повстанцы, желавшие выкрасть представителей «улучшенной» бойцовой расы арийцев. Но антифашисты, как только в замочную скважину своих героев увидели, — желание кого-то спасать сразу и пропало.
А если серьезно: ну, какие заговорщики могли закрыть тоннель дверью, отпирающейся из комнаты чудовища? Нет, это фашисты постарались. И света здесь нет потому, что если монстр вздумает ворваться сюда — далеко не забредет. Звери бояться тесноты, темноты и огня.
Стоп!
Меня обожгло предчувствие.
Если этот тоннель предназначен для дрессировщиков, кормящих монстра, то, наверняка, предусмотрены и ловушки, отпугивающие зверей. И если кормить чудовищ приходили этим путем, то свет их фонаря должен высвечивать то, что скрывает мрак.
Не успел я подумать, как из стены вырвалось пламя. Я отпрянул, а потом засмеялся. Огонь был ненастоящим. Напоминал бенгальский: много шума, искр, но никаких ожогов. Да, то, что нужно.
Вот только если немцы своих убийц создавали не из глины, точно големов, а из людей, то зачатки интеллекта никуда не делись. Рано или поздно твари сообразят, что огонь не жалит. Значит, впереди должна быть еще, как минимум, одна ловушка, на этот раз настоящая.
Не успел я об этом подумать, как механический голос, точно с грампластинки, предупредил: «Ни шагу вперед!»
Это что-то новенькое. Наверное, я задел нить, которая держала в подвешенном состоянии иглу граммофона, та опустилась, механизм заработал. Но ведь чудища не понимают человеческую речь. Или я не прав?
Рисковать не хотелось.
Я снял ремень и кинул его перед собой. Вжик — из стен с обеих сторон выскочили мечи, со свистом рассекшие воздух. Нет, здесь не проскочить. Тем более, не видно, на каком расстоянии друг от друга мелькнули лезвия.
Но раз люди здесь ходят, стало быть, механизм непременно отключается. Я начал простукивать и обшаривать стены. На уровне глаз я нащупал выключатель, нажал кнопочку. Полумрак озарился светом ламп.
Я стоял на границе природного тоннеля и усовершенствованных коридоров подземелий. Меня встречала красная кирпичная кладка, значит, скоро будет и выход. Проемы для мечей: по четыре с каждой стороны. Да, нашинкуют мелко.
Я посмотрел на испорченный ремень, разрезанный на лоскуты, валявшийся на земле и подумал, что скоро добуду себе новый, немецкий: сниму с первого же убитого нациста. И все же я ощутил чувство утраты.
Странно, мы так прикипаем к обычным предметам, которые окружают нас повседневно, что они перестают быть вещами, а становятся фрагментами воспоминаний о ком-то или о чем-то. Вот и этот ремень я носил на счастье, суеверно считая, что он спасет мне жизнь. По сути, так и произошло. Я встряхнул головой, чтобы разогнать несвоевременные мысли и тут только увидел рубильник.
Господи, как все просто!
Я поменял положение рычагов и швырнул вперед рюкзак. Мечи остались в тайниках.
Я торопливо бросился вперед, на бегу подхватил рюкзак и, миновав, опасную зону, остановился с безумно колотящимся сердцем. На уровне глаз снова оказался выключатель, ниже которого находился второй рубильник для включения механизма с мечами. Пожав плечами, я нажал и на кнопочку, и на рычажки.
Тоннель снова погрузился во мрак, но это уже не имело значения, потому что, преодолев опасную зону, я уперся в обычную деревянную дверь. Хотелось верить, что по ту сторону меня не ждут автоматчики.
Собравшись, проверив, снят ли предохранитель, я пнул дверь сапогом, ворвался в новое помещение и закричал:
— Сто
— Was ist das?[21] — удивился благообразный упитанный мужчина с аккуратными бакенбардами, откладывая в сторону журнал «Сигнал».
Это был первый мужчина в замке, который не носил формы и оружия. Судя по тому, что он был в белом переднике, передо мной был повар.
— Это вы — господин сбежавший шпион? — невинно поинтересовался хозяин.
Я растерялся.
— Фрау Грюнвальд и фрау Блоксбери мне все уши прожужжали о том, как вы пощадили фрейлин Изольду. Не думайте, господин шпион, что все немцы звери и фашисты. Пойдемте, молодой человек, я вас накормлю. Да и ремень вам понадобится. Вы же, как мальчишки, вечно всюду носитесь с полными ранцами, набитыми карманами, да и за пояс надо напихать пистолетиков. Что ж, я понимаю, у самого трое сыновей. Представляете, они пошли служить в СС, потому что у них была самая красивая военная форма в мире. Ну не сороки ли? Они же меня сюда и пристроили.
— Помолчите! — рявкнул я. — Где мы? Сколько солдат рядом?
— Таки вы удивитесь. Мы в подсобном помещении кухни. Выхода на улицу или на помойку отсюда нет. Понимаю, вы очень на это надеялись, но увы… Зато и охраны нет. Солдаты сыты. Женщин я отпустил до шести вечера. Ну, знаете, у нас ведь вчера обрушилась лестница в башне. Конечно, это всех напугало. Патрули усилены, но они все наверху, потому что под нами — только ад. Так что для вас — проход свободен.
Я помялся:
— Вы предлагали провизию. Серьезно?
— А разве вы не человек? Нашим шелкоперам, я вижу, не удалось вколоть вам их чудовищную вакцину. У вас две руки, две ноги. Посередине, надеюсь, мозги. Мы похожи. Я ни с кем не воюю. Мне просто нужно выжить. Отчего бы мне не накормить вас? Может быть, вы никогда не выберетесь из нашего замка. А большего я для вас сделать и не могу.
Я проследовал за главным поваром через пустую столовую в кабинет, на котором значилось: «Заведующий продовольственным складом».
— Не удивляйтесь. Я и повар, и начальник. Нормальных людей всегда и всюду не хватает. — усмехнулся немец. — И вы подумали правильно. Я, в самом деле, каждую неделю привожу провизию из города, но в машине со мной едут еще трое солдат, чтобы грузить мешки.
Мы вошли. Хозяин налил мне дымящегося горохового супа, наложил картофельного пюре с котлетой, придвинул стакан с красным вином.
— Ах, да! — хлопнул себя по лбу немец и попробовал еду из моих тарелок, и сделал глоток из граненого стакана. — Ешьте, не беспокойтесь.
Пока я торопливо глотал, завскладом сложил мне в рюкзак хлеб, тушенку, нож, ложку, бутыль с вином и штопор.
— Почему вы предаете своих? — спросил я с набитым ртом.
— А почему вы меня не пристрелили как крысу? Мы ведь для вас животные.
Я смутился и покраснел.
— А, ну понятно! — кивнул сам себе мой собеседник. — Вы видели наших генетических солдат. Согласен, это ужасно. Из хороших офицеров сотворить такое! Но, с другой стороны, за верность заговорщикам их ждал расстрел. Оно: то на то и выходит.
— Они убиты. — сказал я.
— Это вы их? — удивился немец.
— Смеетесь? — изумился я. — Ваши в них стреляли-стреляли, огнем жгли-жгли, прежде, чем те упали. Одному человеку невозможно им противостоять.
— Особенно мне жаль Карла. — повесил голову мужчина.
— Так это и были ваши дети?
— Увы… — вздохнул немец. — Как это случилось?
— Они вырвались на свободу и напоролись на гарнизон. По сути, они отвлекли охранников на себя и дали мне шанс. Я им обязан.
— Я готовил им побег, — немец смахнул скупую слезу, — но Гестапо — это всевидящий глаз, не дремлющий ни днем, ни ночью! Наши изуверы поймали меня. Они завершили мою работу, но поставили на входе ту мясорубку, сквозь которую может проскочить лишь человек, не прошедший генетических трансформаций. Мои дети давно не люди, у них расширен гипофиз, но уменьшились лобовые доли мозга. Поверьте мне, я знаю это точно, потому что с едой и аппаратурой они подпускали к себе только меня. Просто чувствовали, что я их не предам. Только сказать они ничего уже не могли. Как собаки…
— Простите, вы сказали: трое? — я отодвинул пустые тарелки.
— Да. — мотнул головой собеседник.
— Но я видел лишь двоих. Возможно, кто-то из них еще жив.
— Вы же понимаете, что это ненадолго. — вздохнул немец.
Мы поднялись.
Хозяин сделал шаг к шкафу, открыл его. Там висели эсесовские костюмы.
— Все, что осталось от сыновей? — понимающе кивнул я.
Немец утвердительно вздохнул:
— Возьмите себе один из ремней. Когда-то я тайком носил эти пряжки в костел, чтобы их там заговорили на удачу. Видимо, не услышал меня бог. Или пастор перепутал псалмы. Гитлер почитает Вотана и смеется над Христом. Вдруг католические молитвы помогут вам, а, господин шпион? Вы верите в бога?
Что я мог сказать отчаявшемуся отцу?
Когда меня перебрасывали из красной России в буржуазную Польшу, я должен был петь интернационал и помнить, что большевики — атеисты, убийцы всех богов и экспроприаторы всего, что попадалось им на глаза. Мы должны презирать богов. Мы сами себя избрали мессиями, несущими не мир, но меч.
Однако, в глубине души, я, как и весь мой народ, снявший кресты, продолжал чувствовать нечто светлое, разлитое над родиной. Собственно, коммунизм и фашизм одинаково ненавидят религию. Мы ведь даже были союзниками, когда разрывали многострадальную Польшу на куски. Это потом Германия первой успела предать Советский Союз…
— Да, партайгеноссе[22], я верю в бога.
Когда за мной захлопнулась дверь подсобки, я вдруг ощутил себя бесконечно одиноким, брошенным всеми, преданным и забытым. Отчаяние отца, потерявшего всех сыновей, казалось мне амебой черного облака, которое переползло и на меня.
Я встряхнул головой. Я здесь затем, чтобы узнать о тайнах нового секретного немецкого оружия. Я должен донести и до британцев, и до русских, и до всех мыслящих людей, что ученых этого замка нужно остановить. По ту сторону Германии люди не понимают, что здесь творится.
Рядовые немцы, будь то солдаты или бюргеры — просто не в состоянии противостоять той волне черной магии, что накрыла эту страну.
Похоже, колдуны и ученые в эсесовской форме все-таки смогли создать принципиально новое излучение на особой частоте радиоволн, которые, как ультрафиолет, мы не ощущаем, но их воздействие на мозг идет постоянно. И эпицентр облучения находится здесь, в замке. Может, потому враги ведут себя странно, противоестественно, порой, даже глупо?
Я проверил автомат, нащупал запасные боекомплекты, заткнутые за офицерский ремень, перекрестился, и побежал вперед по открывшемуся коридору.
Первый поворот, второй, третий. Ни одного нациста с автоматом, ни единого безмозглого оборотня, ни случайно потерянного магического амулета или брошенной в спешке высушенной куриной лапки — ничего.
Я вдруг поймал себя на странной, безумной мысли, что мне становится скучно.
Что, вообще, происходит? О каком развлечении может идти речь, если вопрос стоит о жизни? И, все-таки, я испытывал странную смесь разочарования и досады, будто за истребление фашистов в этих лабиринтах мне дадут орден или даже звезды упадут на погоны.
А еще я отчетливо понимал, что это не мои мысли. Мне казалось, что я нахожусь где-то совсем близко от облучателя и мне транслируют чужие мысли, заставляя бегать туда-сюда, сновать по коридорам, точно я — подопытная крыса.
На следующем повороте я поскользнулся и со всего размаха шмякнулся на спину. Сбрякал не только автомат, но даже зубы. Я с ужасом понял, что обнаружил себя. Сейчас захлопают железные двери и нацисты с тупым криком: «Кто?» кинутся ко мне со всех сторон.
Но этого не произошло. Видимо, усиленные патрули находились этажом выше, а подземелья были пусты. «Зачищены» — странное слово всплыло в моей памяти. Раньше я им не пользовался.
Я поднялся на ноги и осмотрел место падения. Кто-то забыл здесь стопку газет и журналов «Адлер». Я неудачно наступил и при падении разорвал связывающую их бечевку.
Сразу вспомнился заведующий складом, потерявший сыновей, он ведь читал периодику. Поди, именно он здесь все это и хранил: подальше от глаз начальства.
Однако, от предметов, находящихся не на своих местах усиливалось странное ощущение, что мной манипулируют, что подкидывают вещи, что все встречи в этом замке не случайны.
Конечно, этого не могло быть. Просто я давно нахожусь в замкнутых пространствах, где глаз всюду натыкается на стены. Наверное, на подсознательном уровне, я ощущаю себя узником, совершающим побег, вот мозг и не выдерживает напряжения, создавая иллюзию невидимых помощников.
И, все же, не стоит пренебрегать предупреждениями внутреннего голоса. Интуиция это или признаки начинающегося сумасшествия — не важно, но если это поможет вырваться, то нужно воспользоваться любой подсказкой.
Я поднял из рассыпавшейся кипы первую газету и пробежался глазами по строчкам.
Одна из статей была обведена красными чернилами. Более того, на полях стояла пометка:
«NB герру Хирту на заметку. Мир признал наш опыт».
Я недоверчиво принялся за чтение:
И что с того, что три месяца назад на обратной стороне земли проснулся вулкан и вырос буквально из ничего?
Стоп.
Кажется, я понял.
Они здесь занимались не только выращиванием монстров, но и управляли природными стихиями. Они причастны к появлению вулкана. Наверное, и в Латинской Америке немцы проводили облучения земной коры.
Страшно представить, что они сделают, если смогут доказать своему фюреру взаимосвязь между рождением вулкана и своими опытами. Они ведь будут утверждать, что за неделю вырастят вулкан под Москвой, к примеру, или в Баку, да где угодно! И тогда природа уничтожит все то, что не могут захватить хваленые нацистские армии.
А если, они, и в самом деле, способны на это? Вдруг все это не мистификация и не блеф? Что тогда?
А если это ляжет на стол Гитлера? Не ухватится ли нацистская верхушка за эти заявления как за спасительную соломинку?
Бред? Да. Но как объяснить само существование в сердце Германии замка, где из людей делают зомби, где в мою голову стучатся чужие мысли, где я слышу голоса неведомых демонов, развлекающихся нашей историей, точно игрой?
Я пихнул газету в рюкзак.
Мое дело выжить и вынести все это из подземелий. А дальше пусть разбираются эксперты.
Я прошел еще десяток шагов. Коридор окончился дверью.
Я ждал чего-то подобного.
Весь мой мир сейчас: только комнаты и их стражи. Почему-то меня преследует мысль, что, однажды попав в замок, выход из него найти невозможно. И даже нить Ариадны не выведет из плена. Чтобы выбраться, нужно дойти до сердцевины строения, добраться до самой сути этого маленького мирка. Познавший тайну замка, уразумеет и все мироздание. Что наверху, то и внизу.
Хватит!!!
Я больше так не могу!
Я не желаю слышать чужие мысли. Вон из моей головы, все — вон!!!
Я распахнул дверь и ворвался в очередное помещение.
Ко мне лицом стоял коренастый эсесовец, нервно сжимающий в руках автомат. Мне кажется, я его знаю. Он напоминает дядю Славу — маминого старшего брата: такой же курчавый, голубоглазый с невинным выражением на лице.
Господи, да когда кончатся эти коридоры? Не могут же они огибать всю планету!
В глазах нациста мелькнуло узнавание. Но этого не может быть!
— И ты, Брут! — лаконично бросает немец.
Что за ерунда здесь творится?! Я никого не знаю! У меня нет друзей. Я никому ничего не должен.
Я нажимаю курок и высаживаю в охранника всю обойму.
Меня лихорадит, трясет. Я чувствую, что нахожусь в бреду. Холодная испарина проступает на лбу. Так было в детских кошмарах, когда я падал в бездонную пропасть и просыпался от ужаса и собственного крика.
Сейчас бы проснуться и вдохнуть полной грудью. И оказаться в детстве, где не было еще мировых войн и революций.
Я бы многое отдал, чтобы все, творящееся в мире оказалось кошмарным сном, тающим в лучах встающего солнца, словно туман над рекой!
Но нет спасения! И нет выхода из этих лабиринтов!!!
Фашист с ехидной усмешкой падает на пол. Мне кажется, что он знает что-то важное. Не только о том, что ждет меня впереди, но и что было со мной раньше, и о той силе, которая привела меня в сердце фашистского Рейха. Может быть, зря я его убил?
Кровь толчками выходит из рваных ран убитого, образуя лужицу. Пахнет смертью. Здесь все пропитано гибелью. Они все здесь помешанные, утонченные декаденты, безумцы, призвавшие в мир дьявола!
Я переступаю через мертвеца. Я поступаю так же цинично, как это делают все посвященные Черного Ордена СС. Мне все равно, кто лежит в луже крови. Все немцы — сейчас враги. У них нет лиц. Это все морок.
Фашисты не люди, а марионетки. И они слышат зловещие марши, заставляющие их двигаться на восток. Они верят, что Россию можно разграбить. Они думают, что фюрер и сатана защитят их. Но когда это рогатые боги не нарушали договоров? И когда было, чтобы Лукавый оказался вдруг честным малым?
Новая, странная дверь передо мною. Она похожа на те, что я видел когда-то в угольных шахтах. Я распахиваю ее и, действительно, внутри — механический подъемник. В стене две кнопки со стрелками: вверх, вниз. И все. Да, как в шахте. И куда меня поднимет лебедка, натягивающая стальные канаты? Кто ждет на выходе?
Не хочу думать об этом. Давай, родимая, вывози меня из этого ада!
Из этого круга убийств и душевных мук.
«Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
Утратив правый путь во тьме долины…»[23]
А ведь так и есть. Нас повязали в ночной чаще, под проклятым замком, что выстроен как летящая на восток стрела.
Но я не сойду с ума на радость фашистским экспериментаторам. Геополитики, танцующие под дудку арийского превосходства, не знают главного: мы не склонимся и не смиримся.
Я вырвусь из этой темницы духа! Более того, я унесу людям знания о том, что творится в головах нацистов! Я, как Прометей, стырю у черных богов Германии священный огонь, чтобы в его свете остальные увидели, в какую бездну, по вине эсесовцев, падает наш привычный мир.
Лифт дрогнул и начал движение.
Пол под ногами покачивался. Кнопочки на панели управления таинственно перемигивались: вверх, вниз. Мне казалось, что лифт начал подниматься, но я не был в этом абсолютно уверен. В этом замке все может оказаться иллюзией!
И тут снова пришли голоса.
Звуки потустороннего мира нахлынули внезапно, как радиоволна, прорвавшаяся сквозь бетонные стены. Да, это смахивало на спектакль. Но это опять была не немецкая речь.
Я уже знал, что меня опять «накрыло».
Я ударил одновременно по обеим кнопкам, застопорил движение лифта.
Нет, я не хочу это слышать! Этого нет, эти голоса — они только в моей голове!
Кажется, я болен. Нормальные люди не чувствуют демонов, не видят будущее. Вот только, если не это безумие, я давно бы уже качался на березе или кормил бы лучших в мире немецких червей.
Я упал на пол, зажал уши руками, но это не помогало.
Дети или черти, прикидывающиеся подростками, трындели в моей голове:
— Мишка, мне тут шепнули, что ты — взмишник.
— Да ладно, помнишь, как в «Майне» Миша агрился, чтобы мы с тобой уровень прошли, а ты так про него. Фу, на своих тянуть — must die[24]!
— Нет, пусть он скажет: вкладывал в реал или нет! — голос насмешливый, детский, но беспощадный.
— Вы рамсы попутали, парни. Да, вложился, но для Машки. Что, довольны? — мальчишка оправдывается, срывает голос, хрипит и кашляет.
— Блин, стремно получилось… Тебе, Демон, не по фигу, что он там купил. И, вообще, спор был совсем не об онлайновской игрухе. Пошли, лучше, погуляем. У меня карманные деньги есть. Косарь — оттянемся, дерябнем «Фанты», похрустим чипсами. Так что, кто со мной? Мих? Демыч?
— Да иду, иду. На халяву и уксус сладкий. Рубль — деньги серьезные… И, это, Мишка, типа не обижайся.
— Мне Машка нравится. Понял? Она — правильная девчонка, не то, что мы.
— Хм… ну если все так не по-детски, то тогда, конечно. — не знающий жалости голос наполняется ядом недоверия. — Дружи, с кем хочешь, больше слова не скажу. Только… Смотри, как бы наша мужская дружба не рухнула.
— Демон, ну че ты гонишь? Демон, не гони!
— Мих, отрывай уже свой мозг от монитора, оставь гребанного юнита. Сохранись, чтобы уровень не переигрывать, не закрывайся. Мы через часок вернемся. У тебя когда родители домой приходят: в пять?
— Угу.
— Ну, а сейчас только одиннадцать. Можем еще в фонтане искупаться.
— Так ведь нехорошо это.
— Да не нуди! Сколько можно быть правильным? Кто узнает-то? Придем, шмотки на балкон выкинем. Они за час высохнут.
— Нет, пацаны, я — пас.
— Ну, нет, так нет. Пошли в кафешку. Там мороженое отпадное и не дорогое. Я угощаю.
— Ну, пошли.
— Да не опускай ты крышку ноута. Ну, кто здесь, вместо тебя, играть будет? Не кот же, в самом деле. И, потом, ты же сохранился, если что.
— Ну, ладно, уломал. Демон, а ты последний ролик Аида видел?
— Сегодняшний что ли?
— Угу.
— И что?
— «Так ты меня уважаешь?»
— «Какое уважение, блин, если мы — медведи!» Смешно, ага.
— А главное — в жилу.
— Не без этого!
— Эй, медведи, подтягивайтесь!
— Слышь, Мих, я че тут подумал. Ты же сейчас против фашистов рубишься?
— Типа того.
— Киндерсюрпиз видел? Слово-то как раз ихнее, немецкое. Догоняешь, что значит?
— Ну, яйцо шоколадное.
— А вот ни фига. Киндер — это ребенок. А сюрприз, если разобраться, должен быть всегда неизвестным. Так?
— Ну, не тяни.
— Это, типа, братан мне сказал. Точный литературный перевод слова «Киндерсюрприз» должен звучать как «Детская неожиданность».
Раздался басящий хохот подростков:
— А, че, реально ведь! Это, типа, из серии: саундтрек «Кипит наш разум возмущенный!» — на деле гимн зловещего шутера «Растения против зомби».
— «Все, что нужно — это мозги!!!» — хором завопили дети, хлопая дверью, удаляясь прочь.
Я разжал уши.
Демоны бросили меня. Но они не покинули мой мир.
Лифт начало корежить. Он видоизменялся прямо на глазах. Я видел на стенах вспыхивающие зеленные колонки бегущих снизу вверх цифр.
Что-то не так.
Лебедка наверху жалобно скрипнула. Я услышал, как лопнул стальной канат.
Этого не может быть! В Германии педант на педанте сидит! Они здесь сотни раз все проверяют! Канат перерезан! Они знают, что я внутри! О, нет!
Я прыгнул, уперся ногами — в правую стену, руками — в левую.
Накренившаяся кабина покачивалась.
Я напряг слух. Мне показалось, что я слышал зловещий лязг кусачек. Возможно, он мне показался, но лифт оборвался и полетел прямо в ад!
Стены, в которые я упирался стали полупрозрачными, цифры начали меняться с такой частотой, что мне казалось, будто я держался за льющуюся воду.
Блям-с! — лифт приземлился, я рухнул вниз, но лишь помял бока. Господи, какое счастье, что лететь пришлось так мало, иначе от меня осталась бы лепешка, как от колобка, бежавшего от дедушки с бабушкой через окошко с девятого этажа гостиничного номера.
Топ, топ, топ…
Кто-то подошел с той стороны и ломиком раздвинул створки моей темницы.
Мне кивнули головой.
Я выбрался наружу.
Передо мной стоял призрак все того же вестника с переломанным и обожженным крылом. Он мне помогает, чтобы досадить тем, кто пленил его. Возможно, он даже и не ангел, а душа убитого, замученного фашистской профессурой какого-нибудь Габриеля. Или дух Фауста, мечущийся в темнице не одно столетие.
Ангел с обожженным крылом молча указал мне направление, в котором стоит двигаться, и поднес палец к губам.
Может быть, он дает понять, что демоны отправились заниматься чревоугодием; что они не следят за мной, не руководят больше моими передвижениями; не подсовывают волшебные вещицы; не сгоняют десятками врагов туда, где мне удалось бы прорваться на свободу?
Видение исчезло. Я стоял один в новом подземном этаже, возможно, настолько секретном, что о нем не всякий эсесовец наверху слышал. И вот смеяться теперь или плакать?
Передо мной снова простирался коридор, на этот раз, отделанный под орех. Полотнища со свастикой, средневековые латы, занимающие ниши, двери с табличками. Не знаю, куда я попал, но до выхода из проклятого замка, мне, видимо, придется долго еще пробиваться с боем.
Злой рогатый бог, которому, вслед за фюрером, присягнула вся Германия, Италия, Испания, Румыния и Венгрия — смеется надо мной. Он не выпускает из мира иллюзий своих врагов. Значит, буду сражаться до последнего вздоха, до последней капли крови, но не сдамся! Никогда! Ни за что!
Где-то далеко гулким эхом отдаются шаги охранника, совершающего обход очередного вверенного ему объекта.
Я передернул затвор, нервно сжал в руках автомат и сделал первый шаг в неизвестность.
И вдруг вспомнил Гумилева — этого бритого аристократа-азиата, читавшего когда-то стихи в собрании офицеров армии. Я тогда третий день был на передовой. Зеленым юнцом меня мобилизовали прямо из лицея. Я тогда верил в царя и в войну до победы.
Помню, зашел в штаб, чтобы доложить о прорыве фронта, а этот франт, приехавший в штаб час назад, стоял, раскачиваясь на носках, и то ли выкрикивал, то ли пел древние ассирийские заклятия:
«
Наш есаул Наливайко и подпоручик Измайлов смотрели на питерского щеголя без презрения, они и на меня цыкнули, чтобы не мешал слушать.
Кто же мог знать, что стихи иногда оборачиваются реальностью, что они своей мелодикой способны втягивать внутрь себя и растворять в ужасе классических рифм.
Кажется, со мной именно это и случилось.
Я провалился в несуществующий мир, наверняка, описанный в томике раннего Гете.
Выходит, Гумилев, знал толк в настоящих кошмарах, которые потом прыгали в мозг прямо из потайных закоулков памяти.
Они, чьи имена и фамилии начинаются на эту страшную масонскую букву «G», — все знают какую-то мерзкую тайну о нашем мире! Бесконечные Генрихи, сидящие на всех престолах Европы. Гоголь. Гаршин. Гашек. Гендель. Гегель. Гарибальди. Гинденбург. Гитлер. Имя им — легион. Они поймали меня в паутину своих слов. И сами они танцуют над миром. Черные отражения людей, ищущих свои потерянные души…
Точно.
Я именно запутался в невидимой, но прочной сети, что держит меня. И смерть, перебирая мохнатыми лапами, осторожно спускается ко мне, чтобы выпить всю мою кровь.
Она движется, она следит за мной.
Я знаю, что эта тварь посылает галлюцинации и миражи. И имя ее начинается на «G». А еще в имени монстра должно быть что-то шипящее, как шелест трав и змеиная речь.
Господи, не дай мне сойти с ума!
Там, по другую сторону мрачных германских стен есть и иная жизнь.
Топ-топ-топ…
Кто там, за дверью?
Блоксберг — фольклорное наименование горы Броккен, где собираются ведьмы в Вальпургиеву ночь. Находится в Саксонии-Анхальт.
«Mein Kampf» — автобиографическая книга Адольфа Гитлера.
Guten Abend. — Добрый вечер (нем.)
Mutti — ласковая, просторечная форма слова Mutter — мамочка (нем.)
jawohl! — Есть, так точно! (неизменяемое наречие) (нем.)
Wer? — кто здесь? (нем.) В речи немцев такой вопрос звучит как «Wer ist da?» Но в игре юниты именно так и орут: одно слово без глагола связки.
Генрих I Птицелов — король Германии, с которым отождествлял себя Гиммлер.
Mein Gott! — мой бог. (нем.)
O, да, да, я — русский граф Лев Толстой! (нем.)
Nie odbędą się! — Они не пройдут! (польск.) Девиз испанского коммунистического движения сопротивления фашизму.
«In verbis, herbis et lapidibus» (лат.) — В словах, в травах и камнях
Homo sum et nihil humani a me alienum puto! — Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Теренций. (лат.)
Ignorantia nоn est argumentum! — Незнание это не доказательство! (лат.)
Карл Мария Вилигут — реальное лицо. Первый маг Третьего Рейха.
Зухгруппен — Группа поиска (нем.)
У меня планы, большие планы
Я строю тебе дом.
Каждый камень — слеза,
И ты больше никогда не покинешь его!
Камень за камнем —
Я замуровываю тебя.
Камень за камнем –
Я всегда буду с тобой!
Слова из песни группы «КняZZ» «Наука Билли Бонса»
«In herzlicher Freundschaft. Ernst Rohm» — В знак сердечной дружбы. Эрнст Рём. (нем.)
Вольная интерпретация немецких слов: «Иду домой. Понимаешь?»
Deutschland, Deutschland über alles,
Über alles in der Welt! —
Германия, Германия, превыше всего,
Превыше всего в мире! (нем).
Was ist das? — Что это? (нем.) Характерно, что немец не спросил: «Кто здесь?», т. е. он даже не понял, что в помещение ворвался враг.
Parteigenosse — Друг по партии (нем.) — стандартное обращение в среде коммунистического немецкого движения сопротивления. Аналог слова «товарищ» во время революции и Гражданской войны в России.
Дуранте Дельи Алигьери Данте «Божественная комедия»
Must die (Маздай) — должно умереть (англ.), сетевой жаргон
Николай Гумилев стихотворение «Ужас»