Семен Ратайский, скульптор и художник из Петербурга, непостижимым образом проваливается в прошлое, в 1522 г до н. э. Ратайскому 35 лет, он умный и физически сильный человек, владеющий многими искусствами: ваятель, каменотес, резчик по дереву, кузнец, литейщик. Внешне он несколько напоминает погибшего брата Сенмута; это сходство, созвучие имен (Семен — Сенмен), а также драматические обстоятельства встречи (Ратайский спасает египтян от нападения разбойников), заставляют Сенмута признать Семена своим братом, чудесным образом вернувшимся из Страны Мертвых. В дальнейшем Семен является для всех братом Сенмута, который прибыл на родину после долгого путешествия. Только один человек, мудрый жрец Инени, который станет другом Семена, посвящен в его тайну.
В Египте Ратайский обретает дом, любовь и новую родину. Он — участник, а иногда и движущая сила великих событий: военного переворота, восшествия на трон Хатшепсут, борьбы с амбициями жрецов и полководцев, грандиозного строительства и дальних экспедиций. Он становится царским ваятелем, политиком и военачальником, полностью вживаясь в образ Сенмена, он счастлив в этой ипостаси, и лишь одна тайна не дает ему покоя: как он попал в эти древние времена. Но узнать об этом Семену не суждено.
1.0 — создание файла
Восстановление структуры fb2 файла с помощью SharpFBTools
Я предлагаю вниманию читателей фантастико-исторический роман, который, как большинство произведений такого рода, нуждается в некоторых комментариях. Эти комментарии даны в конце книги, и я советую иногда заглядывать в них — хотя бы затем, чтобы стало ясно, в какой бездне времени очутился мой герой. Кроме того, ряд понятий, обстоятельств и древнеегипетских слов поясняются подстраничными примечаниями. Должен заметить, что в описании Та-Кем — или Древнего Египта в эпоху Нового царства — я старался придерживаться известных историкам древности реалий. Это, например, нашло отражение в именах персонажей и в географических названиях, которые могут показаться читателю непривычными. Однако напомню, что египтяне не имели понятия о городах Мемфис, Фивы или, например, Гелиополь — все это греческие названия, большей частью знакомые нам. Для египтян же Мемфис был Мен-Нофром, Фивы — Уасетом, Гелиополь — городом Он-Ра; равным образом, они не знали о ливийцах и нубийцах, а называли их по-своему — темеху и нехеси.
Но временами мне приходится отступать от истины, переносить какие-то события из более позднего периода Нового царства в его начало и что-то сочинять — например, эпизоды сражений в Уасете. Я полагаю, что нахожусь тут в своем праве романиста, ибо историки слишком мало знают о некоторых ключевых моментах той эпохи. Как свершился приход к власти определенных лиц — бескровным путем, или в результате ожесточенной и повсеместной схватки, или то был локальный стремительный переворот? Почему эти властные лица не уничтожили своих соперников, что было бы вполне в их стиле? Какая судьба ожидала этих людей в дальнейшем — ведь главные мои персонажи исчезают из поля зрения исторических хроник сравнительно молодыми, не достигшими пятидесяти лет? Что с ними стало? Настигли ли их насильственная гибель, роковая случайность или смерть от болезни? И, наконец, главная тайна: почему Древний Египет, самая мощная держава тех времен, не воевал на протяжении двадцатилетия, будто свершив загадочную остановку на пути к империи? Безусловно, не по той причине, что вдруг сделался слабым — ведь эти двадцать мирных лет стали периодом процветания, строительства прекрасных храмов, развития ремесел и искусств, экспедиций в далекие земли, и в результате одарили Египет такой необоримой силой, что он овладел землями от Месопотамии до Эфиопии.
Кроме сочиненных мной эпизодов и версий, еще одним отступлением от истины являются имена божеств, которые даны в хорошо знакомой нам греческой интерпретации. Думаю, было бы слишком непривычно, если бы я называл Осириса, Тота, священного быка Аписа и других божественных персон теми именами, которые им дали египтяне — Усири (Осирис), Дхаути (Тот), Хап (Апис) и так далее. Здесь я уступаю традиции, оставляя неизменными имена богов, известные нам еще со школьных лет и по многочисленным историческим романам. Отмечу однако, что истинного звучания древнеегипетских слов, живого языка Та-Кем, мы не знаем, поскольку египтяне имели письменные знаки только для согласных букв и их сочетаний, а гласные при письме пропускали.
К сказанному выше мне хочется добавить несколько замечаний, ломающих привычный со школы стереотип Древнего Египта. Это воистину поразительные факты, хорошо известные специалистам-египтологам, но не широкой публике, и если вдуматься в них, то Египет предстает более необычным, нежели цивилизация разумных осьминогов на Альфе Центавра, придуманная кем-нибудь из писателей-фантастов. Прежде всего упомяну, что Та-Кем на протяжении полутора тысяч лет, в 3000–1500 гг. до н. э., не был рабовладельческим государством, хотя иноплеменные невольники в нем безусловно имелись — очень немного, и их использовали как личных слуг. Пирамиды и другие гигантские сооружения, храмы, каналы и крепости были возведены самими египтянами, командами специалистов и подсобной рабочей силой. Труд этот был принудительным, но он вознаграждался — пищей, питьем, одеждой.
Далее напомню, что хотя Египет имел торговые сношения с другими государствами и в самой стране можно было приобрести что угодно: землю, дома, продукты, скот, невольников и бытовые предметы, но сословия купцов в Та-Кем не имелось, равным образом как и денег. Вернее, египтяне изобрели виртуальные деньги, в которых оценивалось любое имущество и, в соответствии с этой оценкой, производились выплаты — зерном, скотом, тканями, металлом и так далее. Вся «внешняя торговля» была государственной, то есть находилась в руках фараона, и потому его казначеи, снаряжавшие торговые экспедиции, а зачастую и возглавлявшие их, являлись, как правило, знатоками географии и этнографии.
Египетские мастера знали десятки способов подделки драгоценных металлов и камней, но то, что выходило из их рук, не считалось подделкой — скажем, сплав меди и серебра, похожий на золото, был для них золотом. Видимо, они искренне полагали, что соединением одних металлов можно воспроизвести другие, а из стекла сделать драгоценные камни. Металлов же они различали великое множество — например обычное золото, белое золото (с добавкой серебра), алое золото (с добавкой окиси железа) и все остальные подобные сплавы были для них различными металлами. Золота в Египте было так много (его, в основном, получали из Нубии), что до конца Среднего царства оно стоило дешевле серебра; золотыми плитками и листами покрывали верхушки пилонов и полы, не говоря уж о саргофагах.
Египтяне обитали в совершенно непривычной для нас географической среде; их мир, протянувшийся вдоль берегов реки, был линейным: 15–20 километров от берега, и ты — в губительной пустыне, и чувствуешь вкус смерти на своих губах. В степи и леса не убежишь, в горах не спрячешься, все и вся под контролем власти, а это ведет к ее невиданной концентрации и усилению. Царь не просто представитель бога, а сам бог, одна из ипостасей божества — возможно, самая загадочная, ибо лицезреть ее простым людям не дано.
Зато другие божественные ипостаси видны всем, и все живое находится под их неусыпным наблюдением. Нам, современным людям, трудно понять эту мысль — ведь мы, взглянув на небо, видим солнце, и одни из нас полагают, что это — рядовая звезда Галактики, а другие считают ее светильником, созданным Божьей Волей в дни творения. Но египтянин видел самого бога, солнце-Ра, а по ночам — других богов, звезды и луну-Тота. Представьте себе их чувства: поднимаешь голову и встречаешься взглядом с бессмертными божествами! Вера ли это в нашем понимании? Скорее, нерушимая убежденность в реальности богов, в том, что их мир не является потусторонним, а неразрывно слит с человеческим.
Несколько любопытных замечаний об умениях, быте и хозяйстве египтян. Дома и дворцы они строили большей частью из необожженного кирпича, и от них ничего не осталось, в отличие от «божественных» строений — храмов и усыпальниц. Они приручили собаку и кошку, у них имелись быки, лошади, ослы, овцы, козы и свиньи, а кроме того — домашние антилопы, гепарды и гиены (последние шли в пищу). У них не было кур, и, видимо, они не потребляли яиц, но всякая домашняя птица разводилась в изобилии — утки, гуси, журавли, голуби, перепела и даже страусы. Кухня — во всяком случае у людей знатных — была изысканной: множество сортов вина, пиво, сладости (пирожные на меду с орехами и фруктами), различные виды хлеба, мясные блюда, овощи. Они не умели умножать и делить, только складывать и вычитать, но математических познаний им вполне хватало для обмера земель, исчисления налогов, всеобщих переписей и гигантского строительства. Они оставили нам первые энциклопедии, философские и медицинские трактаты, а в последних — описания десятков недугов, включая диабет, недержание мочи, болезни глаз, кожи, женские тяготы и сотни рецептов целительных снадобий. Они во многом отличны от нас, наследников греко-римской цивилизации, но кое в чем кажутся потрясающе близкими; в их языке не было слова «свобода», но было слово «любовь» и были любовные песни, и древний египтянин мог бы сказать: «не поливай медом финик» (не болтай попусту) или «у него песка пустыни не выпросишь» (не выпросишь прошлогоднего снега).
Наконец, специалисты-историки подозревают, что мы еще не оценили в должной степени их теологию и религиозные воззрения и что они, несмотря на мнимое многолюдство своих божеств, верили в Единого Бога, объединяющего в себе множество божественных ипостасей. И если данное предположение справедливо, то именно от них, а не от греков и римлян, мы унаследовали эту веру.
Он явился однажды из ночной тьмы и был высок, могуч и статен, но во всем остальном подобен сыновьям Та-Кем, а не рыжим темеху, не белолицым шерданам из народов моря и не жителям страны Куш. Кожу имел смугловатую, глаза и волосы — темные, нос и губы — благородных очертаний, а лицо его было из тех лиц, какие ваятели наши высекают в камне, изображая отца богов Амона.
Обманул! Обманул, магометанский пес!
Дверь за Баштаром закрылась, отрезав клочок небесной синевы, солнечный диск и ветви платана, трепетавшие на ветру. Лязгнули запоры. Теперь лишь яркая голая лампочка у потолка освещала подвал — большой, восемь на шесть метров; слева — параша, справа — служивший постелью старый продавленный матрас. Рядом с ним, прямо на полу, миска с пшенной кашей и глиняный кувшин с водой. Все остальное пространство у стен занимали груды камней, ведра с песком и наждаком да инструменты, а в середине, под самой лампочкой, торчал почти готовый памятник — оставалось лишь высечь даты рождения и смерти.
Яростно стиснув молот, Семен уставился на эту могильную плиту. Большая, в рост человека, из серого гранита, с закругленной верхушкой и тщательно отшлифованная… Под закруглением — полумесяц со звездочкой, ниже — прихотливая вязь арабских письмен, а еще ниже — волк с ощеренной пастью. Такие памятники, нарушая запрет Аллаха, не поощрявшего изображение живых существ, ставили боевикам, и по тому, что в последние месяцы заказы сыпались как дождь с небес, Семен мог судить об успехах федералов.
Впрочем, ему не верилось, что они когда-нибудь доберутся сюда, в глухой аул горной Чечни. А если бы и добрались, что изменится? Его наверняка перепрячут либо перекупят. Пещер да ям в горах не сочтешь, и каждую не обыщешь… Найдется, куда засунуть ценное имущество — Семена Ратайского, скульптора-простофилю из Петербурга… Вот болван так болван! Польстился на крутые бабки, приехал в Хасавюрт ваять местных нуворишей! Пожалуйте, господа джигиты! Кому — бюстик, кого — в полный рост, а самых достойных персон изобразим на аргамаке с кривым ятаганом в зубах… Вот и наваял! Сто четырнадцать могильных плит за двадцать восемь месяцев!
Он злобно пнул пальцами босой ноги миску с кашей, пошарил в кармане грязных парусиновых штанов, извлек полупустую пачку «Беломора» и закурил с четвертой попытки — руки тряслись от бешенства. Папиросы являлись премией, выдаваемой старым мерзавцем Баштаром за каждый законченный обелиск, и Семен растягивал их на неделю, по три в сутки, утром, в обед и вечером. Скудное табачное довольствие, зато выпускали во дворик, посидеть на солнышке, и кормили обильно, чтобы силу не потерял — без силы как рубить неподатливый камень? Так что кормили и не калечили, даже за побеги не стегали, не в пример другим-прочим. Особо ценное имущество, мать их так и разэтак!
Жадно затягиваясь и чувствуя, как толкается в висках кровь, Семен в тысячный раз подумал, что лишь рабы умеют ценить свободу. Даже в нынешние просвещенные времена многие теряют ее отчасти или полностью по тем или иным причинам: воры и убийцы — в наказание, солдаты — выполняя долг, фанатики — из-за приверженности кумирам. Но рабское состояние в своем рафинированном виде было чем-то совсем иным, неадекватным текущей эпохе, а к тому же попавших в него людей не поддерживали мысли о справедливом искуплении вины, осознание долга или же вера. Какая, к дьяволу, вера, какая справедливость? Ведь бог покинул их, бросив безвинными на расправу ублюдкам и злодеям!
А также предателям. По большому счету, Семен не мог зачислить себя ни в болваны, ни в простофили, так как отправился в Хасавюрт не к подозрительным незнакомцам, а к другу Кеше, Кериму Муратову, однокашнику по петербургской Академии художеств, с коим в студенчестве уговорил изрядно кильки и холодца под пиво, «Столичную» и незабвенный портвейн «Агдам». Кеша учился на отделении живописи, писал неплохие пейзажи, баловался керамикой, тогда как Семен, не обиженный силой, предпочитал резец, кувалду и сварочный аппарат — то бишь ваяние да кузнечное художество. И были они в эти не столь уж далекие годы братьями, были неразлучны, как кисть и мольберт, как молоток и наковальня.
Однако Керим его продал — в прямом, не переносном смысле. Цена была Семену неизвестна, но первый хозяин, Дукуз из Гудермеса, как-то намекнул, что братку-однокашнику хватит на новый «жигуль» и даже еще останется на пиво. Чтобы, значит, выезжать на пикники со всем комфортом, с закуской и выпивкой, и поминать братана добрым словом…
У Дукуза Семен не задержался, успел только высечь его портрет из алебастра, и был тот бюстик настолько хорош, что редкостного умельца перекупили с изрядной прибылью. А там началось… Дукуз продал его Саламбеку, Саламбек — Хасану, Хасан — Эрбулату, а Эрбулат — Баштару. Дважды Семен бежал, от Саламбека и Хасана, однако неудачно; в первый раз словили его в горах, а во второй — прямо в Грозном, в милиции, куда он сунулся по глупости. Удрать же от Баштара и шайки его сыновей с племянниками возможности не было никакой — дикие скалы кругом да одна дорога, где всякий чужак заметен, как гвоздь в доске. Баштар, в сущности, был человеком неплохим, богобоязненным, но, как глава рода, о выгоде не забывал и, поразмыслив, нашел отличное применение Семеновым талантам — делать могильные плиты. Спрос на этот товар был немалый и в Чечне, и в ее окрестностях.
Чтобы раб усерднее трудился, Баштар клятвенно пообещал, что отпустит его после сто четырнадцатого памятника. Странное число, не круглое, но столько, по словам Баштара, было сур в Коране, и Семен почтил их все кладбищенскими обелисками — от самой первой, что называлась «Открывающая Книгу», до последних — «Очищение», «Рассвет» и «Люди». Всякая плита с художественным оформлением приносила Баштару от семисот до полутора тысяч зеленых, и, памятуя о количестве сур в священной книге, он мог почитать себя богачом. Мог бы и благородство проявить, сдержать слово, как положено правоверному, но являлся он правоверным суровой советской закалки и больше Корана чтил пословицу: кур, что несут золотые яйца, на волю не отпускают. И в результате сто четырнадцатый обелиск стал для Семена не ступенькой к свободе, а камнем обмана. Баштар посмеялся над ним, заявив, что клятвы на Священной Книге не давал и что кроме сур есть еще и приложения-хадисы, коих насчитывается сотен пять, а может, и две тысячи. С тем он и удалился, хихикая в бороду.
Семен докурил, мрачно взирая на памятник с волком, потом взвесил в смуглых мускулистых руках кувалду. Тяжелый молот, килограммов на шесть, с длинной, в метр, рукоятью; вот рассадить бы им Баштару череп! Так рассадить, чтобы кости хрустнули! Чтобы мозги по стенке расплескались! Чтобы верхняя челюсть налево, а нижняя — направо!..
Он злобно скрипнул зубами. Ярость бушевала в нем, сильные мышцы напряглись, пальцы скрючились когтями, будто давил он не рукоять молотка, а тощую шею рабовладельца Баштара. Ненавистная рожа маячила перед ним, скалясь в издевательской ухмылке, и был в этот миг Баштар похож на волка, на злобного чеченского волчару, глядевшего на Семена с гранитной плиты.
Сплюнув на пол, он оскалился волку в ответ и пробормотал:
— Веселишься, сволочь? Думаешь, какие бабки тебе приволокут? И как ты их станешь считать да мусолить? А я — горбатиться в твоем подвале и камень рубить? Ну, блин, будет тебе камень! Только не в целости, а по частям!
Поднимая увесистый молот, Семен шагнул к могильной плите. Реальность на секунду будто расплылась перед ним; сквозь алую пелену он не видел ни ярко вспыхнувшей лампочки, ни засаленного матраса, ни камней и ведер у стены, не чуял зловония, коим тянуло от параши, не слышал, как во дворе, за дверью, Баштар что-то толкует одной из десятка своих невесток. Пелена сгущалась и багровела, застилая взор, туманя разум, но он знал, что не промахнется, что молот послушен и грохнет прямо в волчью пасть, рассадит плиту до основания. Он ощущал это безошибочным чутьем каменотеса.
Как делают статуи? Очень просто: берут камень и отсекают все лишнее… Этот волк был лишним, и арабская надпись, и полумесяц со звездой! И Баштар тоже был лишним, чем-то таким, что полагалось отсечь, вырубить из монолита жизни, превратить в щебенку, в пыль и прах… И Баштара, и друга Кешу, и прочую работорговую братию…
Замах был могуч, и он уже приготовился к тому, как знакомая боль плеснет в напряженные мышцы и отзовется долгим эхом в костях. Камень есть камень, он не сдается без боя…
Удар! Мгновенный проблеск света, затем полумрак, свежий теплый ветер, ночное небо и ощущение, что молот провалился в пустоту. Нет, не в пустоту, во что-то мягкое или не такое прочное, как камень… Инерция швырнула Семена вперед, он покатился, чувствуя хлесткие травяные стебли обнаженной кожей, прижался к земле, потом, не выпуская кувалды из рук, поднял голову.
Ни лампы, ни матраса, ни подвала… Где-то в стороне, смутно отражаясь в водной поверхности, плясало багровое пламя костра — не огонь ли под адскими сковородками? Темнота, запах дыма, пота и крови, запах страдания — не ароматы ли преисподней? Стук и лязг, гортанные выкрики и вой — не вопли ли демонов? И эти огромные силуэты, что скользят вокруг, жуткие смрадные тени, то ли с дубинками, то ли с вилами…
Дьяволы! Откуда они взялись?
Вопрос остался без ответа. Чья-то босая ступня ударила Семена в грудь, чья-то дубина просвистела рядом с ухом, чья-то страшная рожа, чудовищно большая, с пучками волос, торчавших со всех сторон, склонилась к нему. Он ударил рукоятью молота, расслышал сдавленный стон и вскочил на ноги. Тени тянулись к нему чем-то длинным и острым, замахивались, угрожали, пугали адскими личинами, но он уже не страшился их и не задавался вопросом, откуда взялась эта адская свора и как он очутился здесь. Вся нерастраченная ненависть, весь гнев, копившийся день за днем, месяц за месяцем, вдруг прорвались, будто река, размывшая плотину; и, словно буйный поток, он не думал, вернется ли в прежнее русло, проложит ли новое и доберется ли до океана вообще.
Не добраться означало умереть, но смерть была лучше судьбы раба. Смерть не пугала его; он лишь хотел отомстить кому-то за годы неволи и унижений. Почему бы не этим, с дьявольскими харями? Почему бы не здесь, на скользкой от крови траве? И почему не сейчас? Момент казался Семену вполне подходящим.
— Не возьмете, гады! — взревел он, с размаху опуская молот. Что-то треснуло, то ли дерево, то ли кость, одна из теней исчезла, будто ее снесло ветром, но тут же явились три другие — подпрыгивали, кривлялись, тыкали длинными палками, пока Семен не успокоил их кувалдой. Затем все смешалось в хаосе дикой свалки; хруст, стоны и вопли, ощущение разгоряченных тел, боль от ударов, брызги крови, своей и чужой, страшные, похожие на звериные морды, лица, темные фигуры — они накатывали волной, ревели, рычали и падали под молотом, свистевшим в воздухе. Семен бил и бил, то вращая его над головой, то перебрасывая из руки в руку или отпуская на всю рукоять будто сокрушительное стальное ядро; ему, кузнецу и скульптору, молот был покорен и столь же привычен, как меч для древнего воина или коса для косаря. Случалось, в прежние годы он плющил с одного замаха железный двухдюймовый прут… У демонов, сражавшихся с ним, головы были помягче железа.
Теперь, когда он поднялся, ему казалось, что эти существа, люди или дьяволы, не могут сравниться с ним ростом, силой и подвижностью. Они доставали ему до плеча, хоть их чудовищные лики были втрое и вчетверо больше, чем у нормальных людей; лики трещали и распадались под ударами, и скоро Семен догадался, что это не лица вовсе, а маски. Лиц он не видел — ночь была темной, безлунной, а отблески от костра слишком слабыми.
Что-то тонко пропело в темноте, едва различимый прутик воткнулся в грудь одного из нападавших, и тот упал. Стрела? Откуда здесь стрелы и лучники? Эта мысль скользнула по краю сознания, не задержавшись там и почти не удивив. Через секунду стрелы посыпались одна за другой, и Семен, еще охваченный яростью берсерка, машинально отметил, что кто-то, видать, ему помогает. Вряд ли ангелы господни или десантники федералов — у тех и других было оружие помощнее стрел. Впрочем, демоны в масках, что бились с ним, никак не походили на чеченцев.
Внезапно их поредевшая толпа рассеялась, и, замахнувшись, Семен обнаружил, что бить вроде бы некого. Черные тени таяли в сумраке, исчезали, растворялись где-то в просторе ночной равнины будто кошмарный сон. Тело Семена начало гореть; он ощутил, что по вискам и щекам стекают струйки пота, что кожа зудит от царапин, что над коленом сильно жжет и левая штанина набухает кровью.
Бешенство схватки медленно, неохотно покидало его. Он выпрямился с хриплым вздохом и, осматриваясь, поворочал головой. Сон вроде бы кончился, но все вокруг по-прежнему оставалось как в смутном сновидении: перемазанные кровью ладони на рукояти молота, холмики тел, валявшихся в траве, мерцающий шагах в сорока костер и фигуры рядом с ним — они возбужденно размахивали руками, наклонялись, совали в огонь длинные палки. Странный пейзаж после подвала с могильной плитой и парашей! Но он мог иметь какие-то объяснения, ибо живые и мертвые люди, костер и молот и даже кровь не выходили за рамки реальности. Необъяснимым было другое: плеск волн в той стороне, где горел огонь, и ощущение беспредельной и ровной степи, тянувшейся от речных берегов куда-то в бесконечность. Почему-то Семену казалось, что там, за костром, не озеро и не море, а река, могучая и широкая, достойная этой огромной, тонувшей во тьме равнины.
Река и степь! Звездное ночное небо, видимое от горизонта до горизонта! И никаких гор! Ни скал, ни домов, ни хлевов, ни иных строений…
Семен Ратайский, скульптор из Петербурга, бывший чеченский пленник, вытер со лба пот и судорожно сглотнул.
Длинные палки оказались факелами. Какой-то человек шел к нему от костра, подняв над головой пылающую ветку. Он был пониже, чем Семен, и поуже в плечах, но тело выглядело сильным, мускулистым, а кожа в отблесках пламени отливала красноватой медью. Лицо человека показалось Семену странно знакомым; фотографическая память художника тут же напомнила, что мужчина похож на него самого — такого, каким он был лет пять назад, на пороге тридцатилетия. Ровные дуги бровей над темными глазами, широкий лоб, чуть плосковатые скулы, крепкий решительный подбородок… Губы, правда, были другими, более пухлыми, и нос не столь резких, как у Семена, очертаний… Но в общем похож! Так, как походит младший брат на старшего.
Не доходя трех шагов, человек остановился, освещая факелом свое лицо, и произнес пару напевных фраз. Семен молчал, разглядывая мужчину со все возраставшим изумлением. Непонятный язык и черты, сходные с его собственными, казались не столь уж существенным делом; мало ли на свете всяких наречий, а также людей, случайно похожих друг на друга! Но вот одежда… Одежда была удивительной. Просто невероятной!
То ли короткая юбка, то ли передник, перехваченный на талии поясом — видимо, белый, но сейчас измазанный грязью и кровью; ножны с длинным кинжалом, висевшие на перевязи; грубые сандалии и ожерелье. Собственно, не ожерелье и не пектораль, а пестрый воротник шириною сантиметров двадцать, прикрывавший плечи, спускавшийся на спину и на грудь. Кажется, эту деталь одежды сплели из бисера, и она, вероятно, была очень красивой, но в данный момент на ней темнели пятна крови, и кое-где в бисерном кружеве зияли прорехи. Этот незнакомец с факелом явно участвовал в схватке.
Видимо, он догадался, что его не понимают, и, приложив растопыренную ладонь к воротнику, несколько раз повторил: «Сенмут! Сенмут!» Семен подумал: — «Надо же! И имена похожи!» — затем, не выпуская молот, ткнул себя пальцем левой руки в грудь и назвался:
— Семен! Семен Ратайский!
— Сенмен Ра? — повторил человек с явно вопросительной интонацией. Выговор его казался непривычным — в слове «Сенмен» он сделал ударение на первом слоге, и от того имя Семена прозвучало совсем не по-русски.
Вдруг лицо незнакомца начало разительно меняться; до того усталое и мрачное, оно озарилось надеждой и благоговейным изумлением. Слабая улыбка скользнула по его губам, глаза заблестели ярче, он выронил факел и развел руки странным жестом: локти прижаты к бокам, предплечья вытянуты, ладони раскрыты и направлены к Семену, то ли в попытке обнять его, то ли оттолкнуть.
— Сенмен Ра! — торжествующе выкрикнул незнакомец, повернулся к костру и добавил несколько повелительных фраз. Оттуда заспешили трое: щуплый пожилой мужчина в длинном белом одеянии и пара крепких молодцов, меднокожих и полунагих, с кинжалами и топориками на перевязях. Они несли факелы и, повинуясь жесту человека, назвавшегося Сенмутом, встали по обе стороны от Семена, осветив его с ног до головы.
— Сенмен… — тихо произнес их предводитель, — Сенмен…
Еще какие-то слова, певучие и протяжные, словно молитва, слетели с его губ; потом он повалился на колени, уткнулся лицом в босые ноги Семена и стал целовать их. Кажется, лицо его было влажным, но не от пота и крови, а от слез.
Люди с кинжалами и топорами — несомненно, воины — разом воткнули факелы в мягкую почву и тоже сложились втрое: колени согнуты, ягодицы на пятках, спины дугой, руки вытянуты, лбы упираются в землю. Поза покорности, какую принимают перед богами и царями, понял Семен. Где-то он ее уже видел, в камне или на рисунках — тела, распростертые перед огромной фигурой владыки… Воспоминание скользило в его голове будто рыба, вяло пошевеливающая плавниками, никак не желавшая подняться на поверхность. В то же время он глядел на пожилого в белом; этот не опустился на колени, а лишь склонил в поклоне бритую голову и теперь рассматривал Семена маленькими, глубоко запавшими глазками. Лицо его с ястребиными чертами казалось спокойным и задумчивым; этот тощий невысокий человек был, несомненно, умен и повидал многое.
На его груди висело украшение — золотая плоская головка хищной птицы с темным камнем, имитирующим глаз, и отчеканенными в металле значками. Буквами? Рунами? Иероглифами, подсказала память, и Семен вздрогнул. Все внезапно встало на свои места: странные позы Сенмута и воинов, их одеяния и оружие, льняные юбки, широкий бисерный воротник и эти знаки, фигурки птиц, людей, животных. Древнеегипетские иероглифы! Письменность, быт, искусство, знакомые со школьных лет по картинкам в учебнике истории, по лекциям в студенческие годы, по изваяниям и саркофагам, папирусам и черепкам в залах Эрмитажа… Этот Сенмут — наверное, царский сановник, при нем воины и жрец в белой одежде; видимо, пустились в дорогу с какой-то целью, и на них напали… Кушиты, ливийцы, эфиопы или бог ведает кто… А река, эта огромная река, что плещется неподалеку, — великий Нил! И течет она в Средиземное море, а за ним лежат страны севера — Сирия, Финикия, Эллада, Крит… всякие страны, среди которых нет еще России… даже имени такого не существует…
Дьявол! Как он очутился здесь?
Помотав в изумлении головой, Семен наклонился, поднял коленопреклоненного человека и обнял его. Сенмут прижался к нему будто малый ребенок к матери и все шептал и шептал какое-то слово, вроде бы понятное без объяснений: «брат… брат…» Брат так брат, решил Семен; не каждому такое везенье — оказаться черт-те где, пустить в расход бандитскую шайку и тут же обнаружить брата. Большая удача! Можно сказать, благоволение судьбы!
Его повели к костру, бережно поддерживая под руки. У огня суетились еще четыре воина в окровавленных повязках, укладывали в ряд тела мертвых товарищей, которых было не меньше десятка; двое раненых лежали в траве, а еще один солдат прохаживался на границе света и тьмы, не выпуская лук с наложенной на тетиву стрелой. За костром, у самого берега, покачивалось на волнах небольшое суденышко с загнутым носом, надстройкой и плоской кормой, низко сидящее в воде; явно гребная посудина, но скорей плоскодонная барка, чем галера. Палубная надстройка была низковатой, крытой пальмовыми листьями, и впереди нее торчало что-то несуразное — видимо, мачта, с подтянутым к верхней реи парусом. Очень странная мачта, похожая на перевернутую рогатку; оба ее конца крепились не к палубе, а к бортам.
Сенмут что-то приказал воинам, и трое из них ринулись на судно, возвратившись с циновками, мисками и кувшинами. Затем Семеном занялся бритоголовый жрец; знаком попросил сбросить штаны, внимательно осмотрел тело, ноги и голову, обтер ссадины и рану в бедре вином из кувшина, наложил повязку с едко пахнувшей мазью и выразительно покосился на Семеновы парусиновые брюки в свежих кровяных пятнах. Семен махнул на реку, и один из воинов, самый молодой, подцепив штаны копьем, швырнул их в темный медленный поток. Лишь тогда он вспомнил, что в кармане остались «Беломор», спички и двухрублевая российская монета, все его достояние, не считая молотка. Но прыгать за штанами в воду было как-то несолидно, недостойно человека, перед которым простирались ниц.
Усевшись на циновку, Семен принял из рук Сенмута миску с мясом и разваренными зернами пшеницы и стал неторопливо насыщаться. Воин — тот, что лишил его штанов, — устроился рядом, то и дело наполняя кубок слабым кисловатым вином. Это был совсем еще мальчишка, черноглазый парень лет семнадцати, и на его лице, когда он смотрел на Семена, мелькал благоговейный ужас.
Сенмут почтительно поклонился и отошел к жрецу. Они заспорили; вельможа показывал то на Семена, то тыкал пальцем в усыпанное звездами небо или в темноту, туда, где валялись тела убитых, и делал резкий быстрый жест, словно разбивая молотом вражеский череп; жрец поглаживал бритую голову, хмыкал и иногда вставлял несколько слов — вероятно, о чем-то божественном, так как руки его при этом вздымались кверху. Потом Сенмут коснулся амулета, свисавшего с шеи бритоголового, и заговорил тише, оглядываясь на воинов; видимо, речь шла о тайных делах, не предназначенных для ушей простых солдат. Казалось, сановник о чем-то просит, а жрец не в силах отказать ему, но сомневается — и эти сомнения, похоже, касались Семена.
Он ел и пил вино, наслаждаясь едой и питьем, и свежим ветром, которым веяло с реки, и пляской огненных языков, и видом звездного неба, такого глубокого, бескрайнего и манящего, что хотелось взлететь в эту затканную яркими точками темноту и раствориться в ней, забыв о земле с ее бедами и горем. Свобода! Он упивался ею и думал лишь о том, что никому не позволит ее отнять, что он, как волк, вцепится в горло, загрызет и сам погибнет, но не отдаст вновь обретенного сокровища. Видимо, эти мысли отразились на его лице — рука черноглазого юного воина, который протягивал чашу, задрожала, и несколько капель пролилось ему на колено. Щеки юноши смертельно побледнели, но Семен похлопал его по плечу и буркнул:
— Ничего, парень, не заржавею!
Он доел мясо, осушил кубок и почувствовал, как неудержимо клонит ко сну. Воспоминания о гнусном подвале, о Баштаре и ста четырнадцати могильных плитах еще кружились у Семена в голове, но с каждым оборотом мыслей они бледнели и блекли, таяли, уходили в прошлое вместе с чеченским пленением, с его маленькой квартиркой в Петербурге, мастерской, где он работал, стареньким «Москвичом», его не привередливой лошадкой, знакомыми девушками, приятелями, друзьями и всем остальным, что связывало его с реальностью. С той реальностью, которой, судя по всему, еще не существовало.
Мягко повалившись на циновку, он вытянул ноги и уснул.
Солнечный луч нежно погладил сомкнутые веки, заставив Семена пробудиться. Некоторое время он не открывал глаз, а только принюхивался и прислушивался, соображая в полудреме, не приснилось ли ему вчерашнее и будет ли у этого сна какая-то связь с сегодняшним днем. Мысль, что надо проснуться, страшила: вдруг он увидит опять опостылевший подвал, вонючую парашу и плиту с ощеренным в ухмылке волком. Но ниоткуда не тянуло гнусными запахами; наоборот, пахло травой и речной свежестью и слышался плеск волн да негромкий птичий щебет.
Потом раздалась песня, и Семен, открыв глаза, привстал на циновке.
Над огромной рекой поднимался золотисто-алый диск. Люди, его вчерашние знакомцы, стояли на коленях на речном берегу и тянули что-то плавное, мелодичное, простирая руки к восходившему светилу. Их было одиннадцать: Сенмут, бритоголовый жрец и девять воинов, включая раненых. Тела погибших в ночной схватке лежали перед ними; все — омытые, в чистых льняных повязках вокруг бедер и пояса, с топориками и иным оружием в окостеневших руках. Но песня живых не походила на заупокойную молитву; скорее то был торжественный гимн, которым приветствуют божество.
Прищурившись, Семен посмотрел на солнце и широкую реку, сверкавшую расплавленным изумрудом, затем, повернув голову, взглянул на запад. Туда уходила холмистая степь; высокие травы чередовались с деревьями, кое-где торчали вихрастые кроны пальм, а у берега, прямо в воде, тянулось к небу незнакомое растение, напомнившее о камышовых зарослях. Степь была не безжизненной — он различил вдалеке стадо быков или антилоп, за которым, ныряя в травах, скользили гиены. Чуть левее, у подножия холма, заросшего деревьями, кормился жираф, едва различимый на фоне пятен света и тьмы, а где-то у горизонта перемещались серые тени — может быть, носороги или слоны. Непривычный пейзаж для человека, рожденного в северных краях, и в то же время знакомый, виденный не раз на картинах и в фильмах, описанный в книгах и учебниках.
Африканская саванна… Семен уже не сомневался, что видит ее такой, какой она была две, три или четыре тысячи лет тому назад, а это значило, что ему доведется узреть и многие другие чудеса. Александрию и Мемфис, Фивы и Гизу, дворцы, воздвигнутые фараонами или царями династии Птолемеев, храмы в Карнаке и Луксоре, святилища богов и статую Большого Сфинкса, пирамиды, гробницы и Город Мертвых… То или иное, смотря в какую эпоху он попал…
Чувство невероятности свершившегося вдруг пронзило его, заставило скорчиться на циновке, уткнуться лбом в колени и плотно зажмурить глаза. Но мир от этого не изменился; невероятное вторгалось в разум с птичьим щебетом, шелестом волн и трав, гимном, что пели люди, с солнечным теплом и мягкими порывами ветра. Мир будто пытался доказать, что он не иллюзия, а реальность — единственная реальность, что окружает потерянного в прошлом человека. Смириться с этим было не просто — так же не просто, как представить Землю без компьютеров и телевизоров, без железных дорог, автомобилей, самолетов, гигантских мегаполисов, космических станций и прочих свидетельств цивилизации. И, в то же время, без ядерных бомб, смертельных вирусов и газов, экологических катастроф и чеченского рабства…
Но прошлое держало крепко, и Семен, сцепив зубы и ощущая смертную тоску, глухо застонал. Он находился в позе эмбриона, с прижатыми к груди коленями, минут шесть или семь, и не заметил, как прекратилось пение. Чья-то рука легла на его плечо, и, вскинув голову, он увидел, что рядом стоит Сенмут. Его глаза были полны тревоги и сочувствия.
Он произнес то слово, которое, как думалось Семену, означало «брат», затем протянул чистую одежду и помог облачиться в нее. Льняная туника, сандалии, пояс с длинным бронзовым кинжалом, серебряный браслет и ожерелье… Вероятно, все это принадлежало Сенмуту — ткань была тонкой и мягкой, браслет — тяжелым, а пояс украшала пряжка в форме львиной лапы. Одевает, как вельможу… — мелькнуло у Семена в голове.
Выпрямившись, он бросил взгляд на место вчерашнего побоища. Там, среди измятой окровавленной травы, переломанных копий, дубин и расколотых масок, валялись три десятка трупов, одни — пронзенные стрелами, другие — с разбитыми черепами или с ранами от топора и кинжала. Мертвецы были чернокожими, губастыми, с плоскими носами и курчавой шевелюрой; над ними уже кружили стервятники, а в травянистых зарослях слышалось нетерпеливое повизгивание гиен.
Заметив, куда он смотрит, Сенмут вытянул руку к телам погибших и произнес с явным презрением:
— Куш! Нехеси! — Затем он коснулся своей груди, плеча Семена, кивнул в сторону воинов и гордо добавил: — Та-Кем! Роме!
Та-Кем… Черная Земля, как называли египтяне свою родину… А Куш — страна кушитов, арабская Нубия, часть современного Судана… На современности мысли Семена споткнулись, ибо она являлась сейчас далеким будущим — не более чем миражом, в котором смутным фантомом маячили Судан, Египет, Россия и другие страны. В этом мире не было ни Египта, ни Судана, а были Та-Кем и земля Куш. Не было также и Нила, а был Великий Хапи.
Поглядев на реку, Семен промолвил:
— Хапи!
Это короткое слово привело Сенмута в радостное возбуждение; что-то невнятно выкрикнув, он подозвал жреца, знаком попросил Семена повторить сказанное и, размахивая руками, принялся в чем-то убеждать бритоголового. Тот в сомнении щурил маленькие глазки, но, наконец, кивнул, коснулся свисавшего с шеи амулета и пропел пару мелодичных фраз. О чем они толковали, казалось Семену тайной за семью печатями, но в речах молодого вельможи мелькнуло понятное слово — Инени. Так Сенмут обращался к жрецу, и это являлось несомненно именем, знакомым по какой-то книге — какой, в точности не вспоминалось.
Семен шагнул к бритоголовому и, заглянув в его лицо, произнес с вопросительной интонацией:
— Инени? — Он показал на себя, на предполагаемого брата и снова на жреца: — Сенмен и Сенмут. А ты — Инени?
Брови жреца изумленно приподнялись; видимо, он решил, что странный человек, явившийся из ночного мрака и перебивший банду кушитов, узнает его. Но изумление было недолгим; бросив короткую фразу Сенмуту, Инени показал на воинов, уже готовивших еду, затем — на судно, что покачивалось у берега.
С губ вельможи слетел короткий возглас — видимо, знак согласия. Сжав локоть Семена сильными пальцами, он подтолкнул его к кораблику и улыбнулся — мол, не тревожься, братец, все будет в порядке. Улыбка преобразила Сенмута; дрогнули холмики щек, сверкнули белые зубы на смуглом лице, и Семен вдруг ощутил, что верит этому человеку, верит так, будто тот и в самом деле оказался его потерянным и вдруг обретенным родичем. Однако доверчивость — плохой руководитель, тут же напомнил он себе и чертыхнулся, подумав о недоброй памяти Кеше Муратове.
Вслед за жрецом он поднялся на палубу барки и скользнул под навес из пальмовых листьев. Это помещение не поражало роскошью; слева и справа зияли входные проемы между тростниковых плетеных стен, пол был покрыт циновками, в двух углах лежали шкуры и спальные подставки для головы в форме полумесяца, а кроме этого имелась еще пара сундуков. Один — из черного дерева, с резным солнечным диском на крышке, другой — из розового, с изображением плывущей по Нилу ладьи. Пахло в каюте приятно, то ли ладаном, то ли миррой; висевший в воздухе аромат будил воспоминание о сумраке церквей и поднимавшемся над аналоем благовонном дыме.
Семен и Инени уселись напротив друг друга, и вскоре юный черноглазый воин доставил завтрак: мед, вино и свежие лепешки, испеченные в костре. В левый проем, служивший входом в эту каютку, Семен наблюдал, как едят воины, то и дело оглядывая степь, не снимая поясов с оружием. Двое закончивших трапезу раньше других поднялись, схватили луки и разошлись в стороны, на сотню шагов от костра. Сенмут что-то крикнул им вслед, затем послал в дозор еще одного солдата — видимо, опасался, что нападение кушитов может повториться.
Отчего бы им не уплыть от этих берегов? — подумал Семен, расправляясь с лепешками. Может, кого-то ожидают? Или дело какое-то есть?
Заботься о своих делах, напомнил он себе, и перевел взгляд на непроницаемую физиономию Инени. Ситуация была фантастическая, из тех, когда встречаешь инопланетного пришельца либо призрак Синей Бороды со свитой замученных жен. В самом деле, вот сидит Семен Григорьевич Ратайский, тридцати пяти лет от роду, петербургский ваятель с высшим художественным образованием, не чуждый, однако, технического прогресса — он и дизайн компьютерный освоил, и машину водит как прирожденный гонщик, и в моторе не прочь покопаться… сидит, словом, этот беглец с Кавказских гор и вкушает завтрак с египетским жрецом из храма Амона или Осириса… макает в мед лепешку и смотрит на просторы Великого Хапи или, к примеру, на древнюю степь с жирафами и антилопами… И как же он здесь очутился, этот Семен Ратайский? Не во сне, не по причине душевной болезни, а в твердой памяти и добром здравии?
Может, вчерашняя злость на ханыгу Баштара и вспышка гнева пробудили в нем паранормальный дар? Некий талант к телепортации, о коем он не ведал, как говорят, ни сном ни духом? Но если так, то почему он очутился здесь, на нильских берегах, а не в своей квартире в Петербурге? Или хотя бы в дельте Невы в тысячном году до новой эры… Семен представил, что сейчас творится в северных родимых палестинах, и невольно вздрогнул. Непроходимые леса, болота, комары, медведи, охотники в звериных шкурах… Возможно, каннибалы, и уж наверняка дикари, не знающие, как приготовить лепешку и вытесать из камня обелиск…
Впрочем, это не относилось к вопросу его перемещения во времени и пространстве. Этот провал мог случиться либо по внешним причинам, либо по внутренним, либо без всяких причин вообще. Почему бы и нет? Бывало, что люди исчезали таинственно и бесследно, на глазах своих близких… Бывало и еще похлеще; скажем, внезапная метаморфоза, загадочный сдвиг психики: был Иваном Ильичом, токарем с Балтийского завода, а стал Юлием Цезарем или Жанной д’Арк… Так что, возможно, он вовсе не Семен Ратайский, питерский скульптор, а Сенмен, брат Сенмута… Или все же Семен, переселившийся в Сенмутову плоть…
Обдумав эту гипотезу, он отверг ее, поскольку тело являлось своим, родным, привычным и знакомым до последней черточки — ноготь на левом мизинце, обломанный позавчера, смуглая кожа, мозолистые ладони и давний шрам у запястья, след отбойника. Нет, и тело его, и сам он — Семен Ратайский! Значит, внутренние причины? Скажем, телепортация?..
Закрыв глаза, Семен напрягся и пожелал очутиться в своей квартире на Малоохтенском, с видом на Неву, или хотя бы в Озерках, в убогой мастерской, где вырезал поделки из деревяшек и камня. Он даже представил их: нефритовые подсвечники, пепельница из лиственита, пара икон-новоделов, писанных на липовых досках, гранитный медведь, поднявшийся на дыбы, матрешки с ликами Ельцина и Билла Клинтона, меч викинга, откованный лет пять назад да так никому и не проданный… Но напрягался он зря, так как вокруг ровным счетом ничего не изменилось. Может быть, по той причине, что возвращаться в мир, где он ваял могильные плиты и подсвечники, Семену совсем не хотелось.
Сидевший напротив жрец прочистил горло, шевельнул повелительно бровью, и поднос с остатками трапезы был тут же убран. Некоторое время Инени молчал, разглядывая Семена, затем потянулся к его ладони, ощупал мозоли сухими чуткими пальцами, коснулся выпуклого бицепса и что-то с одобрением пробормотал под нос. Внезапно вскинув голову, он вымолвил фразу на резком гортанном наречии, затем другую, третью, звучавшие иначе; кажется, спрашивал одно и то же на разных языках, не забывая следить за реакцией Семена. Но сказанное оставалось непонятным, и тот лишь пожал плечами в знак недоумения.
Жрец попытался еще раз, морща лоб и явно припоминая слова какого-то полузабытого языка. Ахейского? Финикийского? Скифского? Все они были столь же знакомы Семену, как говор индейцев майя из славного города Чичен-Ица. Он обладал хорошими способностями к языкам, неплохо знал французский с итальянским, ибо Италия и Франция были для него законодателями красоты; земли, где творили Микеланджело и Роден, Челлини, Рафаэль, Мане, Делакруа… Он мог объясниться на английском, немецком или шведском — вполне достаточно, чтобы загнать туристам пару подсвечников; он даже нахватался чеченского — главным образом, проклятий и ругательств… Все эти знания были сейчас бесполезны, как дым еще не зажженных костров. Дым от огня, в котором сгорят еще не выросшие деревья…
Оставив свои попытки, Инени вздохнул и грустно покачал головой. Затем, повернувшись к сундуку с солнечным диском, извлек стеклянный флакон и статуэтку божества — птичья головка с тонким изогнутым клювом на человеческом теле. Ибис, подумал Семен, священная птица Тота, бога мудрости.
Инени протянул ему флакончик, сделал вид, что пьет, поднял один палец и сурово нахмурился. Только один глоток, мелькнула мысль у Семена. Он понюхал темное зелье, пахнувшее сладкими травами, и решил, что на мышьяк или цианистый калий не похоже. Затем осторожно глотнул.
Сперва ничего не случилось, но через минуту-другую его вдруг стало охватывать странное оцепенение. Мир будто отдалился, скрывшись за дымкой полупрозрачного тумана; смолкли шелесты и шорохи, перекличка часовых на берегу, скрип обшивки судна и плеск волн, стучавших в борта. Вместе со звуками исчезли запахи; он смутно видел, как Инени окуривает птицеголовую фигурку, как шевелятся в молитве губы жреца, но не мог различить ни слов, ни ароматов. Однако мышцы еще повиновались ему, и, когда жрец показал на застланное шкурами ложе, Семен покорно вытянулся там и опустил отяжелевшие веки. В этот миг ему не хотелось спать или вернуться к бодрствованию; он пребывал сейчас где-то на грани меж явью и сном, в приятном расслаблении, будто его погрузили в ванну с теплой соленой водой и задернули матовые, приглушавшие свет шторки.
Покой, безопасность, тишина… Потом ее нарушил голос. Он произносил слова, звучавшие отчетливо, мерно и гулко, словно увесистые капли, падавшие в воду и странным образом проникавшие в мозг; Семену казалось, что он вот-вот догадается о значении этих неведомых слов, раскроет их загадочный смысл — возможно, даже ответит на том же языке. Но оцепенение сковало его и сделало безгласным; он мог лишь отсчитывать падение капель-слов, слушать их и запоминать.
Постепенно слова обретали жизнь, соединяясь в пары, сочетания и цепочки-понятия. Да — нет, хорошо — плохо, жарко — холодно, светло — темно… Я, ты, он, она, они… Ползти, идти, бежать, прыгать… Поднимать — опускать, бросать — ловить, отдавать — получать… Человек: мужчина, женщина, ребенок… рука, нога, плечо, грудь, живот, спина, пальцы, голова, лицо… лоб, брови, глаза, нос, рот, губы… Животное: бык, лошадь, коза, овца, собака, кошка… Здание: дом, дворец, храм, крепость… крыша, стена, окно, дверь, колонна, лестница… Дерево, камень, глина, металл… Золото, серебро, железо… медь и олово — бронза…
Чувство покоя и безопасности исчезло. Теперь Семен плавал в океане слов, набегавших то мелкой зыбью, то волной, то огромными валами; слова несли его, стремились потопить, подталкивали в чудовищный водоворот, в котором, как он внезапно понял, таились смерть или безумие. Странствие в этом океане было трудом опасным и напряженным; не всякий разум справлялся с ним, не каждому уму были доступны эти потоки слов, что снова и снова рушились в изнемогающее сознание.
Добрый — злой, красивый — уродливый, высокий — низкий, легкий — тяжелый… Бить, рубить, резать, колоть… Плот, лодка, корабль… Мир — война, ночь — день, звезды — солнце… Люди: роме, темеху, шаси, аму, нехеси, кефти, туруша… Царь — пер’о, Великий Дом… правитель сепа — хаке-хесеп… вельможа — семер… кузнец, горшечник, скотовод, каменотес, солдат… Войско: колесницы, лучники, копейщики… Вода: море, озеро, река, ручей… Великая Зелень — Уадж-ур… Суша: равнина, холм, гора, овраг… Города: Уасет, Мен-Нофр, Он-Ра, Саи, Абуджу, Хетуарет… Цвета: белый, черный, красный, синий, зеленый, желтый… Хоу — сфинкс, миу — кошка, хенкет — пиво…
Он удержался на грани водоворота, впитал все до единого капли-слова, звучавшие в гулкой пустоте; они внезапно оледенели и улеглись в сознании блестящими снежинками. Ощущение безмерного покоя вновь охватило его; он чувствовал, что проваливается в сон, и в то же время что-то подсказывало ему, что пора очнуться. Какой-то импульс, пришедший извне или родившийся в нем самом, какая-то фраза, уже понятная, негромкая, но повелительная.
Веки Семена дрогнули и приподнялись. Небо в дверном проеме потемнело, кровля из шелестящих пальмовых листьев покачивалась над головой, а ниже, будто плавая в вечернем сумраке, белели два лица: сухое, бесстрастное, с ястребиными чертами и полное жизни, надежды и радостного ожидания. Инени и Сенмут, вяло подумал он, балансируя между сном и явью. Что им надо? Чего они хотят?
Глаза молодого вельможи вспыхнули, губы шевельнулись, роняя капли-слова, и Семен внезапно осознал, что постигает их смысл. Простой и ясный, как солнечный свет:
— Сенмен, брат мой! Ты вернулся, хвала Амону! Вернулся из мира мертвых, чтобы спасти нас!
Не знаю доподлинно, кем он был. Обманчиво обличье человека, и в этом он не отличался от других: лицом — как знатный роме, но сутью — иной, и подобных ему я не встречал ни в стране Хару, ни в стране Джахи, ни в других местах, какие довелось мне посетить. Он обладал многими дивными знаниями и уменьями, о коих говорить не буду, дабы не вызвать упрека во лжи. Скажу лишь, что поведанное им столь удивительно и чудесно, что разум затмевается, а кровь в жилах прекращает бег…
Инени уснул сразу после ужина, не прикоснувшись к блюду с сушеными фруктами. Его лицо, озаренное лучами заката, выглядело постаревшим и утомленным, на лбу и бритом черепе выступила испарина. Казалось, он завершил тяжелый труд, отнявший последнюю энергию.
— Ему придется отдыхать день или два, есть мясо и пить вино, красное вино из Каэнкема, — произнес Сенмут. — Сделанное им сегодня по силам лишь мудрому Тоту. Но Ибисоголовый — бог, а Инени — всего лишь один из нас и слеплен из слабой человеческой плоти, хотя временами умеет творить чудеса.
Слова проникали в сознание Семена, будто растворяясь в нем и порождая ясные образы. Совсем не так, как если бы с ним объяснялись на итальянском или французском; те языки все же не были родными, что-то ухватывалось сразу, а что-то нуждалось в осмыслении и переводе. Но сказанное Сенмутом он понимал без всяких усилий, без напряжения и даже более того — произнесенные слова не отзывались эхом русской речи. Будто он знал с детства этот певучий мелодичный язык, впитав его с материнским молоком…
— Благословен Амон! — Руки Сенмута потянулись к заходящему светилу. — Инени, мой учитель, сделал чудо, заставив тебя вспомнить речь Та-Кем, но это лишь ичи-ка,[1] секретное знание Тота, дарованное кое-кому из жрецов. Разве сравнится оно с божественным могуществом? С властью Осириса, который, вняв моим мольбам, отпустил тебя с полей Иалу! — Он крепко стиснул плечо Семена. — И ты вернулся, брат, вернулся, наполнив мое сердце радостью! Вернулся оттуда, откуда не возвращаются!
— Я вернулся, — вымолвил Семен, чувствуя, как слова легко слетают с губ. — Я вернулся и очень доволен, что снова попал в Та-Кем, что вижу тебя, ем пищу, пью вино и чувствую ветер на своем лице. Это так чудесно!
Что еще он мог сказать? Кажется, Сенмут считал его умершим братом, пришедшим из загробного царства Осириса — знания Семена о древнеегипетской вере были скромными, но вполне достаточными, чтобы разобраться в словах молодого вельможи. Выходит, он явился в мир живых из запредельных пространств, из рая либо из ада! Скорее, последнее, с угрюмой усмешкой решил Семен, вспомнив о подвале Баштара, вонючей параше и ста четырнадцати могильных плитах. Нет, ста тринадцати! Последнюю он расколотил… Или все же кувалда разбила не камень, а кушитский череп?..
Грудь Сенмута дрогнула в затаенном вздохе. Сейчас он сидел на пятках, выпрямившись и прижимая ладони к бедрам, в напряженной позе древнеегипетской статуэтки писца. Семен не помнил, где и когда ему встречалось ее изображение, в учебнике или в какой-то прочитанной в юности книге, но поза казалась знакомой чуть ли не со школьных лет.
— Я не спрашиваю о тайном… не спрашиваю о ликах бессмертных богов и о других вещах, которые ты видел в Стране Заката… — дрогнувшим голосом прошептал Сенмут. — Я понимаю, что это знание — не для живых, что мы приобщимся к нему лишь после смерти… Поведай мне, брат, только об одном… скажи, это было страшно? Страшно умереть и стоять перед Осирисом, когда божественные судьи взвешивают твои деяния?
— Боги милостивы и прощают многое, — произнес Семен. — Они прощают гордецов и грешников, жестоких и жадных, льстецов, прелюбодеев и чревоугодников, прощают даже зло, если творилось оно по человеческому неразумию. — Тут он подумал о Баштаре, скривился и добавил: — Вот преступившим клятву приходится плохо! Им вытягивают язык, пока не обкрутят вокруг раскаленного медного столба сто четырнадцать раз.
Сенмут нерешительно улыбнулся.
— Ты шутишь, брат? Разве в полях Иалу есть раскаленные медные столбы?
— Там есть все. — Семен потянулся к блюду, бросил в рот горсть изюма. — Все, и еще больше! Если бы я мог рассказать…
Он замолчал, с сосредоточенным видом пережевывая изюм. Если бы мог!.. — мелькнуло у него в голове. Только ты вряд ли поверил бы, мой неожиданный родич. В тех полях Иалу, откуда меня принесли ветры времен, чудес побольше, чем в загробном мире.
Сенмут глядел на него с любовью и обожанием — так, как смотрят на стены родного дома после долгих странствий на чужбине.
— Наверное, брат, ты многому научился в царстве Осириса. Ты ушел туда, когда я был совсем еще юным, и провел в полях Иалу больше десятилетия… Ты изменился. Ты выглядишь возмужавшим… И ты, я думаю, стал мудрее.
— Это так. Да, так! — Неожиданная мысль явилась Семену, заставив откинуться к стенке каюты. — Знай, брат мой Сенмут, — медленно произнес он, — что я и в самом деле приобщился к божественной мудрости, но за нее пришлось платить. Видишь ли, боги схожи с людьми в одном — за всякий свой дар требуют возмещения. Потребовали и с меня.
— Что же именно? Какую жертву ты им принес? — прошептал Сенмут и затаил дыхание.
— Мою память. Ее отобрал… э-э… — Он смолк, перебирая египетский пантеон в поисках нужного бога, самого алчного и страшного.
— Наверное, Анубис, — подсказал Сенмут. — Великий бог, но жаден, как шакал!
— Может быть. Не помню в точности… и не помню прошлой своей жизни… ни отца с матерью, ни друзей, ни того, кто властвовал в Та-Кем в те годы… Ничего не помню!
Семен сокрушенно понурил голову. В той ситуации, в какой он очутился, идея посмертного забвения была отличным выходом. Конечно, боги милостивы, но ничего не дарят смертным просто так — а что возьмешь с души покойника? Память, только память… И это справедливый обмен, если желаешь стать мудрее.
— Ничего не помнишь… — с печалью отозвался Сенмут. — Ни отца нашего Рамоса, ни матери Хатнефер, ни имени Великого Дома…[2] А меня? Меня ты вспомнил? — В голосе его звучала надежда. — Ночью, после боя с нехеси, ты назвал меня — Сенмут… И Реку назвал — Хапи…
— Возможно, память возвращается ко мне, когда я вижу то, что видел в прошлой жизни. Кто знает?
Семен пожал плечами и посмотрел на берег. День, проведенный им в гипнотическом трансе, был полон хлопот для спутников Сенмута. Они копали могилу в ближнем холме, в двух сотнях шагов от воды, и этот труд, похоже, длился от восхода до заката. Двое солдат еще возились в глубокой яме, двое охраняли их, а трое перетаскивали мертвые тела. Раненых не было видно в сгущавшихся сумерках — должно быть, они спали или лежали, не двигаясь, в высокой траве.
Чуткие пальцы Сенмута коснулись его руки.
— Ничего, брат, ничего, ты вспомнишь… Инени боялся, что магия ичи-ка тебя убьет или сделает безумцем, но — хвала Амону! — этого не случилось. Наоборот! Ты вспомнил речь людей, и я уверен, ты вспомнишь остальное. Может быть, даже отца и мать… Они умерли, но мы посетим их гробницу в Джеме. Ты не встречался с ними — там, в полях блаженных?
— Не могу сказать. Не помню…
Семен склонил голову, спрятал лицо в ладонях, чувствуя, как браслет на запястье царапнул подбородок. В той, другой жизни, его родители тоже умерли, и мысль о них пронзила его внезапной болью. Он понял, как был одинок все эти годы, тянувшиеся словно бесконечный караван; встречались случайные спутники, женщины и мужчины, а больше — ничего… Ни любви, ни семьи, ни достойной работы, ни прочих успехов, какими можно было бы похвастать в его летах, в период расцвета и зрелости… Какая уж тут работа — поддельные иконы, пепельницы да матрешки! Возможно, по этой причине он и поехал к Кеше Муратову в Хасавюрт, не ради денег, а от безнадежности, будто сбежал от себя самого… Посидеть за стаканом вина, вспомнить с другом молодость… Вот и посидел! Два года с лишним в ямах да подвалах!
Опустив руки, он поглядел на Сенмута и усмехнулся. Ну, что было, то было, и тосковать о прошлом ни к чему! Тем более о ямах и подвалах либо о пепельницах и матрешках… И пусть тут нет ни телевизоров, ни унитазов, ни трамваев, зато есть брат! Возможно, сыщется и что-нибудь еще… что-то такое, о чем Семен Ратайский и мечтать не мог, что суждено лишь Сенмену, сыну Рамоса…
Он снова бросил взгляд на берег и спросил:
— Скажи, почему солдаты копают могилу в холмах? Почему не здесь, у реки?
— Ты не помнишь, как разливается Хапи? Сегодня двенадцатый день мехира, воды схлынули, а в месяце атис берег будет затоплен, и тела сгниют. Мы не можем взять погибших с собой, привезти в Неб и отдать бальзамировщикам… Но такова судьба солдат и путников! Каждый может погибнуть на чужбине и лишиться достойного погребения… так, как случилось с тобой… Пусть же лежат в холмах, в сухой земле, а не в грязи!
— Значит, я погиб на чужбине, — задумчиво протянул Семен. — Но где? И кем я был? И что со мной произошло?
— То же, что чуть не случилось с нами. Ты был ваятелем и ушел за горизонты Ра в таком же плавании, какое совершаем мы сейчас. Великий Дом — жизнь, здоровье, сила! — повелел найти подходящее место для новых каменоломен, и ты отправился в страну Куш. Тебя и нескольких воинов и корабельщиков убили нехеси — да поразит их мощная Сохмет! — и ваши спутники, те, кто остался жив, похоронили мертвых где-то поблизости, в скалах у третьего порога. Дикие нехеси из земли Иам убили вас, те самые, что чуть не разделались с нами прошлой ночью… Мы бы погибли, если бы Осирис не прислал тебя, чтобы спасти сынов Та-Кем и отомстить обидчикам!
— Что ж, — произнес Семен, — долг платежом красен. Осирис, кажется, о том не забывает.
— Он справедлив!
— Конечно, конечно, — согласился Семен, поглядывая на воинов, засыпавших землей могилу. Их силуэты были едва видны на фоне темнеющих небес, и казалось, что на холме копошатся бесплотные призраки. Не спуская с них глаз, он промолвил: — Ты говоришь, я оставался в полях Иалу больше десятилетия… Это большой срок. Кто же теперь правит в благословенной земле Та-Кем?
— Благой бог Мен-хепер-ра, владыка Обеих Земель, да живет он вечно! Правда, он еще молод и неопытен, слишком молод, чтобы носить белую и красную короны, однако…
Мен-хепер-ра! Семен нахмурился; попытка определиться во времени оказалась неудачной — такого фараона он не знал. Слишком молод? Может быть, Тутанхамон? А имена не совпадают по той причине, что Мен-хепер-ра — не личное имя, а тронное? Кажется, у царей Та-Кем было множество имен и титулов… Какое назвал ему Сенмут?
— У владыки есть другое имя? — спросил он, глядя на возвращавшихся с холма солдат. Показался один из раненых, высокий темнокожий человек; руки его мерно двигались над грудой хвороста, и вскоре там зажглась огненная искра.
— Да, конечно. Его зовут Джехутимесу, так же, как звали его благословенного отца и великого деда. Первый Джехутимесу и послал тебя в Куш… Припоминаешь?
Семен неопределенно пожал плечами. Три Джехутимесу подряд… Ценная информация для историка, но для него этот факт значил не больше, чем льды на вершине Килиманджаро. Он мог бы припомнить десяток имен древнеегипетских фараонов, но первые, что всплывали в памяти, — Тутмос и Рамсес — не годились; то были эллинизированные имена, отличные от настоящих. Насколько отличные, Семен не представлял; возможно, разница была такой же, как между названиями страны: Египет-Айгюптос и Та-Кем… Впервые ему пришло в голову, что вся история Египта, которой его учили, полнится греческими названиями и именами, а это значило, что ни одно из них не соответствует действительности. Он затвердил в гипнотическом трансе названия многих городов, Уасет и Мен-Нофр, Саи и Абуджу, Хетуарет и Нехеб, Кебто и Пермеджед — но что это были за города? Где находились? Какому времени принадлежали? Какой из них был Мемфисом, какой — Фивами?
Это оставалось тайной за семью печатями, а значит, были нужны другие ориентиры. В конце концов, должен ведь он представлять, в какую угодил эпоху! Явно не в Египет Птолемеев и, пожалуй, не в седую древность — кинжалы и наконечники копий у воинов не медные, а бронзовые… Видимо, Среднее или Новое царство, тысячелетняя эра, вместившая многие династии, падения и взлеты, мятежи и войны, жестокие междоусобицы и прочий исторический парад кровавых катаклизмов… Но для него все это — не история! Он — здесь! Он может прожить свою жизнь спокойно и мирно, если попал в период процветания, либо закончить ее в рабстве у гиксосов, ассирийцев или персов. Рубить камень где-нибудь в Ниневии… Чем не Чечня!
От такой перспективы он побледнел, и Сенмут, истолковав его бледность как признак усталости, кивнул на ложе.
— Спи, брат! Ичи-ка не проходит бесследно ни для дающего, ни для берущего. Спи! В эту ночь я буду стоять на страже вместе с воинами, охраняя твой сон, а завтра мы отправимся в дорогу. Поплывем к острову Неб, и дальше — в Уасет, в столицу! Ты со мной, а это значит, что боги благословляют наш путь.
Палуба качнулась под ногой Сенмута, когда он спрыгнул на берег. Семен устроился в углу, напротив спящего Инени; жрец дышал тихо и ровно, его лицо и обнаженные руки сливались с наступившим сумраком, белая одежда казалась клочком расплывшейся под стеной туманной мглы. Закрыв глаза, Семен думал о своем двойнике, о Сенмене, ваятеле фараона, погибшем от копья кушитов. Или, может быть, от палицы, что дела, в общем, не меняло… Может быть, правы буддисты, верящие в переселение душ, в их бесконечную реинкарнацию, гибель и возрождение в новых живых существах? Может быть, Семен Ратайский и есть тот самый Сенмен, вновь облеченный через столетия плотью и кровью? Может быть, таинственная сила, которую брат называет богом, а он — судьбой, отправила его сюда с какой-то целью?
Если так, все объяснялось разумно, в соответствии с логикой. Когда-то он был Сенменом и умер в битве возле нильских порогов, чтобы возродиться в полях Иалу, то бишь в двадцатом веке; но память сердца влекла его назад с такой необоримой мощью, что ткань времен вдруг треснула и раздалась… Может быть, чуть-чуть помог Осирис? Почему бы и нет? Впрочем, неважно, главное в другом: если его гипотеза верна, то значит, после цепочки бесчисленных перерождений, он возвратился на свое место во времени и пространстве. Туда, где ему надлежит быть.
Подумав об этом, он успокоился и заснул.
В следующие четыре дня, пока судно неторопливо спускалось вниз по течению, Семен обогатился массой сведений. Во-первых, теперь он знал, что плывет по широким водам Хапи где-то между третьим и вторым порогами, что их корабль скоро покинет немирную страну Иам с ее разбойничьими племенами и окажется в краях хоть и не слишком цивилизованных, зато относительно безопасных. Эти местности за вторым порогом носили странные, ничего не говорившие ему названия — Сатжу, Иртег, Вават; имена то ли поселений и народов, то ли правивших ими вождей, плативших дань и подчинявшихся Великому Дому.
Второй прояснившийся вопрос затрагивал полномочия Сенмута и цели его экспедиции. Оказалось, что обретенный брат, несмотря на молодость, был царским зодчим и вельможей-семером, носившим титул Уста Великого Дома, а это значило, что, исполняя приказы владыки Обеих Земель, он обладал законными правами требовать и получать от хаку-хесепов работников, воинов, повозки, корабли и пропитание. Эти хаку-хесепы были для Семена личностями давно знакомыми — номархами, или правителями номов, но греческого слова «ном» на нильских берегах не знали; тут провинция звалась иначе — сеп.
Пожалуй, самой значительной персоной из хаку-хесепов являлся наместник Рамери, хранитель Южных Врат, правивший в кушитских землях за первым порогом. Там добывали золото, медь и самоцветы, но главным богатством все же считался строительный камень, великолепный розовый гранит, вещь совершенно незаменимая, пригодная для обелисков и статуй, а также для облицовки храмов, дворцов и пирамид. Помня об этих богатствах юга, фараоны с древних времен не обделяли хранителей Врат вниманием, посылая на край своей державы то соглядатаев, то ревизоров или иных чиновников, а временами — целые геологические экспедиции. Над нынешней и начальствовал Сенмут.
Повод для нее был таков. Джехутимесу Первый, дед правящего фараона, добрался со своими армиями до третьего порога и выстроил там цитадель, внушавшую трепет разбойникам-нехеси — иными словами, кушитам из страны Иам. Со временем, однако, этот форпост захирел и превратился в пункт для сбора дани, слоновых бивней, шкур и ароматных смол, а также в место ссылки, куда отправляли проштрафившихся офицеров и солдат. Это было еще одним наказанием, сопровождавшим основное, коим являлось лишение чести, а значит, милости богов, благоволения царя и достойного погребения. Лишенцы, сотни две или три, сохли заживо средь знойных плоскогорий, а вместе с ними страдал безвинный человек — Туати, комендант затерянной в дебрях юга крепости.
Верный способ покончить с таким унизительным положением был хорошо известен и одинаков во все времена: выслужиться перед начальниками. И вот хитроумный Туати донес Великому Дому, а заодно и хранителю Врат, что в подчиненных ему областях нашелся превосходный камень — нефер-неферу, из наилучших лучший, каким подобает украшать лишь храмы Амона и царские усыпальницы. Письмо из дальних пределов повергли к стопам казначея Нехси, третьего из государственных мужей Та-Кем, и тот послал с проверкой на юг Сенмута, царского зодчего. Как выяснила беспристрастная ревизия, камень в землях Туати имелся, и очень даже неплохой, но вывезти его к реке казалось делом безнадежным — для этого пришлось бы рыть канал или прокладывать дорогу тысяч в двести локтей. Сенмут выяснил это на третий день, затем намекнул Туати, что есть места похуже третьего порога, и, покинув его в тоске и печали, отправился в обратный путь, прихватив заодно мешки с благовониями и прочей кушитской данью. Плыли, как обычно, в светлое время, а на ночь приставали к берегу, и на одной из ночевок их подкараулили нехеси. Банда оказалась велика; быть бы путникам в полях Иалу, если бы не Семен с его кувалдой. Ее, кстати, не позабыли, бережно упрятав в сундук из розового дерева, принадлежавший Сенмуту. Железо в стране Та-Кем считалось великой ценностью, а кроме того, этот увесистый молот в глазах египтян был предметом священным, доставленным прямо из царства Осириса.
Третье и последнее: он уже различал физиономии, говор, имена воинов. Сперва все они, кроме бледнокожего рыжего ливийца, казались Семену одинаково смуглыми, кареглазыми, темноволосыми, но острый глаз художника быстро подметил различия в оттенках кожи, телосложении и возрасте. Не все из них являлись солдатами; самый юный — тот, что прислуживал Инени, а заодно и Семену — был учеником жреца. Этот симпатичный темноглазый парень, будущий зодчий и писец, откликавшийся на имя Пуэмра, проходил сейчас курс наук по выживанию: дрался с дикими кушитами, греб, ворочая тяжелое весло, разжигал костры, готовил пищу и даже стоял у руля.
Последнее случалось нечасто, так как Мерира, мастер паруса и корабельщик, предпочитал не выпускать из рук рулевое весло. На вид Мерире было за пятьдесят, и выглядел он тощим и жилистым, прокаленным ветрами и солнцем, а в профиль напоминал топор с острым выступом носа посередине лезвия. Родился Мерира в Хетуарете, одном из городов Дельты, и плавал по Реке и морским просторам тридцать, если не более, лет. Похоже, не только плавал — шрамы на теле намекали, что побывал он во всяких переделках и свел знакомство не только с парусами, но также с копьем и секирой. Был корабельщик угрюм, ворчлив, себе на уме и к каждым трем словам добавлял еще три — или проклятие, или площадную брань, а то и богохульство. Семену он нравился чрезвычайно; если закрыть глаза и слушать Мериру, казалось, будто вернулся домой, в славный город Питер, и трешься у пивного ларька плечом к плечу с братьями-пролетариями.
У одного из раненых, мужчины внушительного роста и атлетического сложения, кожа отливала цветом кофе, губы выглядели слишком пухлыми для роме, а нос — более широким и плосковатым. Звали его Ако, и был он маджаем, то есть наемником из Куша, но не из дикой страны Иам, а из мест восточней первого порога. В ночной схватке ему проткнули голень дротиком, но Ако не унывал и активно лечился пивом — глотка у него казалась бездонной. Другим наемником был ливиец Техенна, отличавшийся от египтян белой кожей, огромными сине-зелеными глазами и гривой огненных волос. Этот сын песков и зноя родился в никому не ведомом оазисе Уит-Мехе в Западной пустыне, что-то не поделил с вождем, то ли козу, то ли жену, по каковой причине ему собирались отсечь конечности, а остальное скормить шакалам. Но парень он был прыткий и знакомству с шакалами предпочел казенный хлеб на нильских берегах.
Эти трое, Мерира, Ако и Техенна, были людьми Сенмута, служившими ему уже не первый год. Шестеро остальных, а также все погибшие при нападении нехеси, являлись воинами, корабельщиками и гребцами из подчиненных Рамери отрядов и обитали в неведомом Семену городе Неб. У него было еще одно название, очень поэтичное — Город, стоящий среди струй, — но с чем оно связано, оставалось пока для Семена загадкой.
Все чаще он размышлял над тем, что понимает слова, но не смысл сказанного. «Сегодня двенадцатый день мехира, — сказал Сенмут, — а в месяце атис берег будет затоплен…» И еще сказал: «Инени боялся, что магия ичи-ка тебя убьет или сделает безумцем…» Ичи-ка — «забрать душу» в дословном переводе… И что это значило? О какой магии шла речь? Каким временам года принадлежали месяц мехир и месяц атис? Была ли сейчас весна или осень, тянулось ли лето или наступала зима? В языке роме не имелось таких слов, и времен года — поразительно! — было не четыре, а только три: Половодье, Всходы и Засуха.
«Во имя Сорока Двух! — кричал Мерира стоявшему у рулевого весла молодому Пуэмре. — Держи на локоть правее, сын гиены! На локоть, говорю, чтоб тебе сгнить за третьим порогом! Чтоб тебе там камень грызть, вошь ливийская!»
Все в его речи тоже являлось загадкой. Кто эти Сорок Два? Чем неприятен третий порог и отчего там люди гниют и грызут камни? Что за ливийская вошь — разве у роме вшей не бывает? И, наконец, локоть, а также упоминаемые временами сехен и теб — чему они равны?
Ако болтал с Техенной, вспоминая с блаженной улыбкой, как упился пивом в прежний праздник Опет, в тот самый день, когда жрецы выносят статую владыки Амона в торжественном шествии. Ливиец фыркал и насмешливо кривился: ты, пивной кувшин, не просыхал с рассвета до заката все одиннадцать праздничных дней, а на двенадцатый Сенмут, наш господин, лечил тебя плетью, да так и не вылечил — шкура твоя прочнее бычьей! Врешь, не соглашался Ако, дело не в шкуре, а в том, что господин наш — да защитит его Нейт! — добр и милостив; не плеть схватил, а прутья, да и те сухие, не моченые. В другой раз будет плеть, скалился рыжий. Плеть из кожи бегемота!
Неплохо живут ребята, думал Семен, слушая эту перепалку; пива, похоже, залейся, и праздник — одиннадцать дней! Что же за праздник такой — Опет? И почем здесь пиво, если маджай, кушитский наемник, может поглощать его кувшинами?
Сенмут звал его, показывал на берег, где неуклюжие пестрые твари трудились над мертвой антилопой.
— Взгляни, брат, — хойте! Гиены! В древности их приручали, ибо они сильней и кровожаднее псов. Даже откармливали и ели… Слышал я, что за первым порогом и сейчас едят…
— В древности? Когда? — спрашивал Семен и получал ответ:
— В эпоху Снофру и Хуфу, да живут они вечно в царстве Осириса!
Тысячу лет назад? Полторы? Или две? И что за смутно знакомые имена? Хуфу — кажется, Хеопс, строитель пирамиды… А кто же такой Снофру? Его прародитель или наследник?
Время и язык по-прежнему играли с ним в прятки, не раскрывая до конца своих тайн. Знание слов еще не вело к безусловному пониманию, ибо слова рождались жизнью, являлись отражением ее реалий, дымом над кострами бытия. А бытие, даже столь, казалось бы, простое, как в эти архаические времена, было на самом деле неимоверно сложным, и в нем переплеталось все: боги, демоны, загробный мир и цены на пиво, названия месяцев, городов, народов и меры длины, праздники и имена усопших в древности владык, магия, верования, предрассудки и странные обычаи вроде поедания гиен. Эта сложность угнетала Семена, напоминая ему, что он — чужак, пришелец в этом мире, еще не свой.
На четвертый день плавания местность изменилась. Саванна, тянувшаяся по берегам реки, отступила и исчезла под напором скалистых нагромождений, причудливых утесов и камней; безжизненный пейзаж — бурые и серые каменные обломки, песок, дюны и кратеры — походил на лунный, и только нильские воды да теплое солнце напоминали, что их кораблик по-прежнему на Земле, а не в иных, неведомых и недоступных для человека измерениях. Днем было все еще жарко, но ночи стали на удивление холодны; топливо в этих краях являлось редкостью, костер раскладывали скудный и грелись около него, закутавшись в шерстяные плащи.
Ночная прохлада, однако, благоприятным образом сказалась на Инени. Четыре дня он пролежал в каюте, то засыпая, то просыпаясь и разглядывая потолок; юный Пуэмра кормил его, поил вином, помогал вечерами сойти на берег и устроиться рядом с костром. Казалось, жрец не только отходит после магического напряжения, но о чем-то непрерывно размышляет; иногда его задумчивый взгляд останавливался на Семене, губы сжимались, ноздри бледнели и морщины бороздили лоб. Какая-то внутренняя борьба происходила в нем, словно в душе Инени вступили в схватку восторг и недоверие, желание понять и страх перед тем, что понять до конца, возможно, значит умереть. Или, как минимум, сойти с ума…
Неудивительно! Воины, спутники Семена, были людьми простыми, а потому не слишком задумывались, откуда явился этот огромный, мускулистый и так непохожий на них человек — то ли из африканской саванны, то ли действительно из царства Осириса. Последнее даже было бы лучшим, ибо этот гигант не только спас их от нехеси, но оказался вдобавок братом господина — а значит, на них на всех распространялось его божественное покровительство. Ему выказывали знаки почтения как знатному семеру, но с каждым днем становилось яснее, что можно его не бояться, поскольку он не бог, а человек: ест, пьет и спит, как все, и точно так же, если приспичит, пускает струю с борта.
Но эти знаки человечьей сущности, по-видимому, не обманывали Инени. Страсть к истине владела им, он был из тех людей, которые всегда стремятся доискаться правды, но в данном случае правда могла ужаснуть — вдруг пришелец и в самом деле покойный Сенмен, явившийся с тростниковых полей Иалу? Существо, стоявшее перед Осирисом, Анубисом и Тотом, перед Сорока Двумя Судьями загробного мира, смотревшее в их безжалостные глаза, взиравшее на их грозные лики… Человек — или уже не человек?.. — приобщившийся к Великой Тайне Бытия, в точности знавший, что там, за гробом, куда опускают труп в погребальных пеленах с Книгой Мертвых на груди… Переварить такое было нелегко!
На пятое утро жрец поднялся, бросил несколько слов Сенмуту, велев ждать, пока не вернется, поманил за собой Семена и зашагал прочь от реки. Двигался он еще с трудом, но упорно шел и шел вперед, пока утесы не закрыли берег и изумрудную полосу водной поверхности. Постепенно каменистая почва сменилась песком, торчавшие из него скалы сделались ниже и мельче, горизонт расширился и вдали замаячили гребни дюн, предвестниц Великой Западной Пустыни. Она тянулась отсюда и до Атлантики на добрых пять тысяч километров, восьмую часть земного экватора, но в данный миг и день, как и в ближайшие пару тысячелетий, это останется тайной — как и то, что в будущем ее назовут Сахарой.
Инени споткнулся, и Семен поддержал его.
— Руки твои крепки, как у могучей Сохмет, богини воинов, — пробормотал жрец. — Эти руки ловко орудуют молотом и разбивают черепа… А что-нибудь еще они умеют?
— Умеют, — заверил его Семен. — К тому же кроме рук у меня есть и голова.
— Это я вижу. Когда великий Хнум лепил людей из глины, он каждому приделал голову, но все ли пользуются ею?
Жрец сокрушенно вздохнул и остановился, всматриваясь в необозримый простор пустыни.
В этот час она была прекрасна. Утренний воздух дарил свежестью, ослепительное светило поднималось в голубовато-стальном безоблачном небе, и лучи его скользили по белым, желтым, оранжевым пескам. Будто врезанные в них, лежали тени утесов, камней и редких деревьев — вставки из черного обсидиана, темнеющие в серебряном и золотом величии пустынных пространств. Эта земля не ведала ни ливней, ни снегов, ни иной непогоды, кроме редких губительных смерчей; ее никогда не оглашали громовые раскаты, не озарял блеск молний, и ветры, гулявшие над ней, были сухими, жаркими, прокаленными пламенем беспощадного солнца. Дождь казался здесь такой же небылицей, как пальма, выросшая в вечной мерзлоте.
Инени снова вздохнул, протянул руки к солнечному диску и негромко запел:
Видимо, песня — или молитва? — укрепила душу бритоголового жреца. Он расправил плечи, искоса взглянул на Семена и негромко, будто размышляя про себя, заговорил:
— Сенмут был совсем молод, когда лишился брата, сгинувшего в южных краях. Он его очень любил и почитал… Воистину, брат казался ему воплощением Амона-Ра, Гора и Тота в одном лице! Да, он его любил и любит сейчас, но помнит плохо. Я — гораздо лучше! Оба, и Сенмут, и его брат, были моими учениками, а учитель знает о своих питомцах все, не меньше матери, родившей их… И потому, сын мой, я пребываю в сомнении. В большом сомнении! — Прикрыв глаза, Инени сделал паузу, потом коснулся висевшего на груди амулета и произнес нараспев, явно цитируя какой-то древний текст: — Я сомневаюсь, ибо никто еще не приходил с полей Иалу, никто не рассказывал, что ждет нас там и чего хотят от нас боги, дабы наши сердца успокоились, и ждали мы без страха того времени, когда сами придем в то место, куда ушли поколения предков. А ты пришел… Это, клянусь всевидящим оком Гора, дело небывалое!
Семен молчал, посматривал на небо, камни и песок. Сомнения жреца его не удивили. Инени — человек проницательный, и, в отличие от Сенмута, любовь не застилает его взгляд… Сомневается, и правильно! Вот только что проистечет из этих сомнений?
— Сначала мне показалось, — тихо продолжил жрец, — что ты и в самом деле Сенмен. Сходство так велико! Он тоже был крепок телом и огромен ростом, и лица ваши почти одинаковы… Конечно, сказал я себе, он явился не с полей Иалу, а сбежал из кушитского плена. Люди, сопровождавшие Сенмена на юг, сказали, что он убит, однако могли и солгать, боясь наказания — ибо, если Сенмена ранили и пленили, им полагалось лечь костьми, но выручить начальника… Так что положим, что ты — Сенмен, сбежавший из плена. Положим! Ты мог повредиться в уме от ран и страданий и все позабыть, язык, богов, родителей и брата… нам, жрецам-целителям, такие случаи известны… Правда, осмотрев тебя, я не нашел следов ранений и шрамов на теле и голове, и не заметно, чтобы ты голодал или прошел большое расстояние — ноги твои целы, ступни не сбиты.
Жрец пожал плечами и опустил голову. Его ястребиный профиль казался высеченным из красноватого песчаника — будто барельеф на фоне голубых небес. Глаза Инени оставались полуприкрытыми.
— Сенмут, увидев тебя, пришел в большое возбуждение, разум его смутился, душа чуть не рассталась с телом… Неудивительно! Клянусь солнцеликим Амоном, я тоже не знал, что думать… Но вскоре нам стало ясно, что ты не понимаешь речь людей, и Сенмут взмолился — начал просить, чтобы я прибегнул к магии. К ичи-ка! А это, сын мой, непростое чародейство и временами страшное… немногие из жрецов Амона владеют им… Суть же его такова: мы погружаем человека в сон и отдаем ему приказ — что-то сделать или что-то запомнить — и он это делает или запоминает. Но некоторых поручений давать нельзя, ибо, если душа и разум человеческие не в силах справиться с ними, они возмутятся и придут к гибели или умоисступлению. Нельзя приказывать, чтобы человек убил себя либо другого человека, чтобы он восстал против богов, обрел какое-то умение, скажем, искусство письма или ковки металла — и, разумеется, чтобы он изучил неведомый язык. Такой приказ непосилен для смертных, а значит, греховен.
Непосилен, отметил Семен, вспоминая, как кружился и тонул в водовороте слов. Однако выплыл! Это было не менее удивительным, чем таинство ичи-ка — ведь ни одна из методик в просвещенном двадцатом столетии не позволяла изучить язык за несколько часов. Выходит, жрецы Амона владели утерянным в веках искусством экстрасенсорного внушения, настолько сильного, что оно позволяло творить чудеса! В определенных пределах, разумеется, — ведь, как сказал Инени, убийство и другие вещи, противные природе человека или непосильные уму, все же оставались под запретом.
Но как же получилось с языком? Он, безусловно, языка не знал… Но все же выучил и не лишился разума!
Семен нахмурился, разглядывая желто-серый песок под ногами, но ничья рука не написала там ответа.
— Хочешь что-то спросить, сын мой?
— Да. Если я правильно понял, твои магические опыты не безопасны? После них можно сделаться недоумком? На всю оставшуюся жизнь?
Жрец смущенно кивнул. Вид у него был такой, будто его уличили в попытке съесть священную мумию фараона.
— Хмм… Именно так, не буду отрицать… Но Сенмут настаивал и был по-своему прав. Видишь ли, брату его ничего не грозило, поскольку он лишь вспомнил бы известное, но позабытое. Владеющий ичи-ка умеет пробуждать память, сын мой, и Сенмут просил меня об этом, и ни о чем другом. Только об этом, клянусь Маат, богиней истины! И я подумал: если ты — брат Сенмута, ичи-ка вернет тебе знание слов, а с ними придут воспоминания о прошлом. Ты вспомнишь родину, отца и мать, дорогу, которой следовал в жизни, и все, что ты знал и умел, возвратится к тебе. Ты снова станешь Сенменом! Ну, а если не получится…
Инени потупил взор.
— Если не получится, значит, я не брат Сенмута, и в мире станет одним сумасшедшим больше, — откликнулся Семен. — Так ты рассуждал, мудрейший жрец?
— Ну… примерно… Я знаю, грех мой велик, однако не будем о нем вспоминать, ибо мои грехи — дело между мной и богами. Лучше поговорим о другом — о тебе и о Сенмене. Согласен?
Семен неопределенно хмыкнул. Пока что он не понимал, к чему затеян разговор и чем завершится их прогулка по пескам пустыни. Может быть, жрецу хотелось испытать его? Но с какой целью?
— Итак, — произнес Инени, — ты вспомнил человеческую речь, а это означает, что ты, несомненно, Сенмен. Но где же остальное? Что, к примеру, ты знаешь о Та-Кем? О своем брате и ваших почтенных предках? О городах и местах, в которых бывал по велению пер’о? О том, в какой из месяцев Хапи разливается и в какой идет на убыль? О храмах богов и песнопениях, коим тебя учили с детства? И, наконец, что ты знаешь обо мне, своем учителе? — Жрец коснулся плеча Семена и с сокрушенным видом покачал головой. — Боюсь, что ничего! Ничего, сын мой! Выходит, ты не Сенмен… Но если так, почему ты остался в добром здравии после магического сна? Может быть, ты не чужеземец, а сын Та-Кем, случайно похожий на Сенмена? Может быть, ты — преступник, грабитель усыпальниц, бежавший в страну Иалу от гнева владыки Обеих Земель? Может, тебя лишили чести и сослали на рудники за третьим порогом?
В логике ему не откажешь, подумал Семен. Сослаться на Анубиса, забравшего память? Нет, с Инени этот фокус не пройдет… Он не Сенмут, ослепленный любовью к брату…
Жрец сжал его плечо, будто стремясь ободрить.
— Не бойся, сын мой, я тебя не выдам! Я не доносчик, я только ищу истину и знание.
— Истину? Знания? — буркнул Семен с кривой улыбкой, чувствуя, как напрягаются мышцы. — А лишнего не боишься узнать? Тот, кто много знает, долго не живет!
Пальцы Инени дрогнули.
— Я еще жив… видимо, не прогневал богов своим ничтожным знанием… — Он отнял руку и повернулся лицом к пустыне. — Но, быть может, срок моей жизни истекает. Сенмут, Уста Великого Дома, признал тебя братом, а это значит, что в Та-Кем ты будешь благополучен и богат. Ты будешь есть гусей и журавлей с фаянсового блюда, пить вина алые, зеленые и черные, ласкать красивых девушек, и пара слуг будет носить над тобой опахало… Что в сравнении с этим жизнь какого-то жреца? Что его сомнения?.. Ты молод и крепок, а я давно не юноша и никогда не отличался силой… Ты можешь свернуть мне шею и сказать, что я свалился со скалы… или что меня растерзал огромный лев пустыни… или что солнце ударило мне в голову…
От этих речей Семен вначале выпучил глаза, потом хлопнул по бедрам ладонями и расхохотался, сгибаясь в три погибели, со свистом втягивая воздух и мотая головой. Обернувшись, жрец с недоумением взглянул на него, потрогал свой крючковатый ястребиный нос и растерянно пробормотал:
— Кажется, сын мой, я делаю глупость… тащу песок в пустыню и поливаю медом финик… Я сказал что-то не то? Ты не собирался мне угрожать?
Отсмеявшись, Семен сел на землю, уже нагретую утренним солнцем.
— Видно, разбитые мной черепа нехеси тебя тревожат… Но ты ошибаешься, мудрейший, я не убийца, не грабитель усыпальниц и не преступник, сбежавший с рудников. И, разумеется, не брат Сенмута… Жертва невероятных обстоятельств, вот кто я такой! Путник, попавший в чужое место и чужое время!
Инени опустился рядом на теплый песок. Глаза жреца потемнели, ладонь легла на золотую соколиную головку, будто амулет мог охранить от того, что предстояло ему услышать. Подняв брови, Инени произнес:
— В чужое место — это я понимаю. Та-Кем — чужое место для пришельца из Джахи, Иси или страны Перевернутых Вод[4]. Но чужое время? Что это значит, сын мой? Всем известно, что время движется по кругу, каждый круг его — год, от одного разлива Хапи до другого, и смертный проживает эти годы, а затем уходит к Осирису. Таков порядок вещей, установленный богами… Как же можно попасть в чужое время? Это нелепица!
— Время вовсе не движется по кругу, — возразил Семен. — Время — это стрела, направленная из прошлого в будущее. Вот так! — Прочертив на песке прямую линию, он обозначил правый ее конец стрелкой. — Сейчас мы здесь, через год будем тут, а через два — вот в этой точке. Мое время — в далеком будущем, за много столетий от твоего… я даже не знаю, сколько веков нас разделяют. Я… понимаешь, я провалился… рухнул в колодец времени и попал в Та-Кем, в эпоху, которая для моих сородичей — седая древность. Такая далекая, что мы не знаем, как звучал ваш язык, о чем вы думали, на что надеялись, как жили… Нет, не так! Кое-что нам известно, так как ученые люди расшифровали ваши надписи на стенах храмов и усыпальниц. Кажется, даже папирусы сохранились… Не могу сказать, какие и сколько, — я занимался не чтением древних манускриптов, а другим делом.
Похоже, Инени был потрясен. Брови его поднялись еще выше, рот приоткрылся, а костяшки пальцев, сжимавших амулет, побелели, будто припорошенные мелом. Видимо, концепция времени, которое не вращается бесконечно по кругу, а движется вперед и вперед, была для него непривычной; наморщив лоб, он уставился на линию в песке, о чем-то напряженно размышляя.
Наконец губы жреца шевельнулись.
— Говоришь, провалился в колодец времени… Ну, на все воля богов, хотя ничего удивительней я в жизни не слышал… Странный случай! Поразительный! Я должен подумать… подумать и расспросить тебя… только не сейчас…. сейчас мысли мои скачут, как блохи на шелудивом псе… хотя… Вот ты сказал, что занимался не чтением папирусов, а другим делом… Каким же? Был воином и сражался с врагами Великого Дома?
Наш дом не Великий, а Белый, мелькнуло у Семена в голове, но он лишь усмехнулся и вслух произнес:
— Был. Давно.
Ему и в самом деле довелось служить, еще до академии, и после сержантской школы, учитывая рост и стать, его определили в ВДВ, а там он чудом избежал Афгана. Но остального нахлебался — изматывающих тренировок, марш-бросков и беспощадных драк, когда за спиной офицеров выясняли, каков кулак у нового сержанта и крепки ли зубы. Впрочем, об этом времени Семен не жалел и не считал его потерянным; ушел он в армию мальчишкой, а возвратился мужчиной.
— Давно? — повторил жрец. — А что сейчас?
— Сейчас — вот это. — Семен разровнял песок и немногими скупыми штрихами изобразил профиль Инени. Крючковатый нос, впалые щеки, высокий лоб и глаз под насупленной бровью…
— Мастер! Ты мастер! Немногих так одаряют боги! Однако нос… Он в самом деле такой? — Рука Инени потянулась к лицу.
— В самом деле, — заверил его Семен. — Пусть я самозванец, но и ты, мудрейший, не слишком похож на сынов Та-Кем. Они выглядят иначе. — Он стер первоначальное изображение и тут же набросал черты Сенмута, Пуэмры и одного из воинов.
— Правда, иначе, — согласился жрец, посматривая на рисунки и одобрительно кивая бритой головой. — Во мне, видишь ли, есть кровь хик’со, и потому я — третий пророк храма Амона и никогда не буду ни первым, ни вторым. В долине Хапи не любят потомков хик’со. Слишком позорные и тягостные воспоминания…
Семен внезапно насторожился. Хик’со? Это слово, подобное эху в лесной чаще, казалось созвучным чему-то знакомому, что-то затрагивало в памяти. Какие-то факты или события, нечто такое, о чем он должен знать… Но что же?
— Кто такие хик’со? — спросил он, всматриваясь в ястребиный профиль Инени. — И почему их не любят?
— Кочевники, пастушьи цари, владыки плоскогорий, пришедшие с востока в Дельту пару столетий назад. Прошло лет сорок, как дед первого Джехутимесу изгнал их. Однако…
Но Семен уже не слушал, пораженный внезапной мыслью.
Хик’со, кочевники с востока! Гиксосы, разрази их гром! Гиксосы, захватившие Египет между Средним и Новым царством, правившие сотню с гаком лет и изгнанные… кем? Кажется, того фараона звали Яхмос… точно, Яхмос! Он помнил это имя и несколько других из курса истории искусств, прослушанного в академии. Этот самый Яхмос основал восемнадцатую династию, а при ней искусства расцвели… живопись, ваяние, зодчество, изделия из бронзы и стекла, из серебра и золота, великолепные дворцы и храмы… особенно храм Хатшепсут, ступенчатое святилище в Дейр-эль-Бахари, к северу от Карнака… Он видел его не раз на фотоснимках, разглядывая их с восторгом и благоговением…
Новая мысль перебила эти воспоминания. Выходит, подумал Семен, Джехутимесу, внук Яхмоса, — не кто иной, как Тутмос I! А нынче правит Тутмос III, будущий великий завоеватель! Совсем еще юный, как сказал Сенмут…
Точные даты ему не помнились, но в этом не было нужды; примерно он представлял, что новая эра, считая от Христова рождества, начнется веков через четырнадцать или пятнадцать. Ошибка в век не значила ничего в сравнении с той бездной Хроноса, той глубиной колодца, в который он рухнул из настоящего. Из повседневной привычной реальности, внезапно ставшей далеким будущим…
Три с половиной тысячи лет! Пропасть с мостом из миллиардов не прожитых человеческих жизней! Сраженный этой мыслью, Семен закрыл глаза и крепко стиснул кулаки; в этот момент ему казалось, что пирамида еще не истекших столетий давит на плечи чудовищной неподъемной тяжестью.
— Что с тобой? — встревоженно спросил Инени. — Щеки твои — как белый камень, в котором рождается золото[5], а на лбу — пот…
— Я… я понял, куда попал, — с хрипом выдохнул Семен. — Нет, не куда — в когда! Нас с тобой, мудрейший, разделяют сто пятьдесят поколений, и если припомнить все то, что случится за эти века… или хотя бы в ближайшем будущем…
Он смолк, закусив губу и не спуская глаз с лица Инени. Он вдруг подумал, что история человечества только-только начинается, и впереди гораздо больше, чем позади. Мир еще не ведал величия греков, могущества римлян, силы и ярости северных варваров; никто не знал имен Ганнибала и Юлия Цезаря, Иисуса Христа и Жанны д’Арк, Ньютона и Шекспира, Гитлера и Сталина; еще не отгремели войны — Троянская, Пунические, Столетняя и мировые; Александр Македонский еще не свершил своих походов, князь Святослав еще не стучался во врата Царьграда, и из семи чудес света существовало лишь одно — египетские пирамиды. Все было впереди! Не исключая и того, что ожидало эту землю, — отступничество Эхнатона, величие Рамсеса, нашествия ливийцев и эфиопов, ассирийцев и персов, власть Птолемеев и римлян — и, наконец, неистовый всесокрушающий напор ислама.
Видно, мысль о будущем проникла в сознание Инени; теперь жрец казался таким же бледным, как Семен. С минуту они, потрясенные, взирали друг на друга, потом Инени нерешительно шепнул:
— А ты это можешь, сын мой? Я имею в виду — припомнить? Припомнить то, что случится в еще не прожитые нами годы?
— Постараюсь! — Семен поднялся на ноги. — Очень постараюсь! Ведь от того, что я вспомню, зависит моя жизнь! Если, конечно…
Он собирался сказать, что может провалиться снова, может рухнуть или всплыть в колодце времени, но не закончил фразу. Такая ситуация не исключалась, но что упоминать о ней? Сейчас он здесь и, весьма вероятно, останется в этой эпохе навсегда.
Они медленно двинулись к берегу. Солнце уже пылало как раскаленный шар, взбиралось все выше и выше на небеса, из пустыни потянуло сухим палящим жаром, омывавшим камни и песок незримыми знойными волнами. Чей-то протяжный вопль раскатился над желто-серой равниной — то ли завывания гиен, то ли нетерпеливый призыв шакала.
— Не могу утверждать, что я тебя понял, сын мой, — произнес Инени. — Твои слова о колодце времени и разделяющих нас веках кажутся мне такими же странными, как воды, обратившиеся в камень. Хотя, говорят, случается и такое в северных землях… — Жрец покачал головой с задумчивым видом. — Давай договоримся так: для Сенмута ты — брат, вернувшийся с полей блаженных, для всех остальных — Сенмен, бежавший из долгой неволи, проживший годы и годы с кушитами и потерявший отчасти память. Ну, а для меня ты будешь тем, кто ты есть. Только я буду знать истину.
Семен кивнул.
— Ты думаешь, что ее, эту истину, удастся скрыть? Воины и твой ученик Пуэмра слышали, как Сенмут говорил со мной… Для них я тоже вернулся с того света.
— Воины, Сенмут и Пуэмра — моя забота! А истину нужно скрыть, если хочешь остаться живым, благополучным и свободным. Откуда бы ты ни пришел, из царства Осириса или из будущего, эти истины вряд ли понравятся Софре… Нет, совсем не понравятся, сын мой! И ты кончишь свои дни в застенке у Рихмера.
— Кто такие Софра и этот Рихмер? — спросил Семен, нахмурившись.
— О, они обладают огромной властью! Софра — потомок древних царей и первый пророк храма Амона, а Рихмер — хранитель врат, чье ухо слышит каждый шорох в Обеих Землях… Опасные люди, жестокие!
Ценная информация, отметил про себя Семен, но думать сейчас о плохом не хотелось. Он чувствовал, что все случившееся здесь, в пустынном и знойном просторе, сблизило его с Инени — так, как всегда сближает двух людей владение общей тайной. Это чувство казалось новым и непривычным, ибо в прежней жизни у Семена не было тайн, а если бы и были, то с кем бы он смог их разделить? Он был одинок как перст — ни близких, ни родных, ни женщины… случайные связи не в счет, как и случайные приятели…
Вдруг осознав свое былое одиночество, он посмотрел на Инени. Взглянул с надеждой, как глядят на мутноватый необработанный алмаз, скрывающий радужный блеск великолепного бриллианта.
Может быть, прошлое будет щедрей настоящего и наделит его не только братом, но и другом? Почему бы и нет! Он был не слишком удачлив в минувшие годы, однако судьба переменчива… Брат уже нашелся и, возможно, найдется друг…
Брат и друг! Совсем неплохо для человека, угодившего за тридцать пять столетий до собственного рождения!
Он усмехнулся и, снова бросив взгляд на лицо Инени, ускорил шаг.
Имя, которое он носил в земле Та-Кем, не отражало его сущности и, возможно, не являлось его истинным именем, ибо дали его при рождении совсем другому человеку, сгинувшему у третьего порога и лишившемуся погребения. Сам он говорил о себе как о путнике, попавшем в чужое время и в чужое место, но в этой своей повести я называю его разными именами — то Явившимся из Тьмы, то Сошедшим с Лестницы Времен, то просто Стражем. Последнее верно, ибо Амон прислал его к нам, чтоб он направил нас, предостерег и охранил и чтобы все свершившееся случилось так, а не иначе.
Всходило и заходило солнце, прохладный северный ветер дул с рассвета и спадал к ночи, безоблачный небесный купол простирался над кораблем от горизонта до горизонта. Пустыня на западном берегу и охранявшие ее скалы временно отступили, и теперь за откосом крутого берега снова тянулась степь — африканская саванна, птичий и звериный рай. В светлое время люди гребли, ели, болтали; в темное — спали под надежной охраной и с каждым днем приближались к Черной Земле Та-Кем.
В один из этих дней Ако, наемник-кушит, учил Семена метать дротики. Искусство это было сложным, непривычным, ибо до сих пор Семен ничего иного, кроме ножей и гранат, не бросал. Ну, еще камешки, в далеком детстве, но и тогда рогатка казалась ему предпочтительней.
Дротик был хитрым оружием. На короткое расстояние его метали прямо, и, в зависимости от силы броска, он протыкал кожу, или впивался острием на пару пальцев, или входил глубоко, ломая кости. На дальнее расстояние его полагалось кидать вверх под углом, и тогда он описывал изящную дугу и падал на цель с небес, сокрушая противника до смерти или, опять же, лишь царапая кожу. При том полагалось учитывать скорость и направление ветра, вес орудия, заточку острия, а также откуда мечешь дротик — с земли, с быстробегущей колесницы или, к примеру, с корабельной палубы. Ако, бывший воин и бывший охотник из африканских саванн, владел этим искусством в совершенстве — даже раненая нога ему не мешала.
Они бросали дротики с левого борта, ближнего к берегу, и целились во все, что видел глаз: в плывущие по течению ветви, в гнилые плоды и в крокодилов. В ветвь надо было ударить со всей силой и притянуть ее вместе с дротиком за вервие, привязанное к древку, а крокодила только приласкать острием по спине или зубастой страшной морде. Крокодилы считались святым зверьем, посвященным Себеку, богу речных пучин, и ссориться с ними не полагалось — разве лишь для защиты собственной жизни. Правда, защита, по мнению Ако, была понятием растяжимым; облизываясь и опасливо поглядывая на Инени, дремавшего в каюте, он поведал Семену шесть способов приготовления жаркого из крокодильего хвоста.
Если не считать Инени, все на судне занимались делом: Мерира правил, воины гребли, брат Сенмут копался в мешках с благовониями, Пуэмра ему помогал, что-то отмечая в папирусном свитке, а рыжеволосый ливиец Техенна, следил за берегом и водами. Эта деловая обстановка вдохновляла Семена, и его дротики летели все точнее и точнее. С «дальше» проблемы не было — он мог бы послать легкое копьецо метров на семьдесят, причем без особой напряги. Но вот попасть крокодилу между глаз, как ухитрялся Ако…
В их спины, торчавшие над водой корявыми бревнами, он уже не промахивался. Крокодилов это не волновало, так как дротики были несъедобными, а вот Ако радовался чрезвычайно и испускал трубный рев, подобный зову слона в брачный период. Семен в ответ подмигивал после удачного броска: мол, орлы мух не ловят! Впрочем, в муху бы он не попал.
Протяжные крики Техенны прервали их развлечение.
— Сигналят с берега, господин! Вроде мирные кушиты… Ветвь у них на копье!
Сенмут оставил мешки и приложил ладонь к глазам, пряча их от яркого послеполуденного солнца. Семен, бросив дротик на палубу, тоже пригляделся: с крутого берега и впрямь размахивали чем-то длинным, с пальмовой веткой на конце. Фигур он не увидел, только смутные расплывчатые контуры, но вроде бы людей было немного, двое или трое.
Едва различимый вопль долетел до плывущего судна. В каюте зашевелился Инени, привстал, расправляя складки белого жреческого одеяния. Крик раздался снова.
— Ты понимаешь, учитель, что им нужно? — Сенмут повернулся к жрецу. — Клянусь благим Амоном, я не могу разобрать ни слова!
— Просят помощи. Просят причалить к берегу. Взывают к нашей мудрости.
— Верно, господин, — кивнул Ако, прислушиваясь к переливчатым воплям. — Еще говорят, чтобы мы не опасались, что их только трое и что они — не разбойники. Я понимаю их язык. Очень похож на тот, который я слышал в детстве, только племя мое обитает…
— Трое! — прервал его Сенмут, резко махнув рукой. — Трое! А на берегу, быть может, прячутся три сотни! И все — разбойники из земель Девяти Луков![6]
— Эти земли принадлежат Великому Дому, — возразил Инени, — люди в них, если мне не изменяет память, живут не только охотой, но и скотоводством. И просят им помочь! — Он наставительно поднял палец и потряс им у лица Сенмута. — Вдруг кто-то у них недужен или умирает от раны… или их нужно рассудить с соседями… или на них напали враги… Амон велит помогать больным и покровительствовать обиженным! Правь к берегу, сын мой!
Сенмут хмуро оглядел свое немногочисленное воинство, но возразить не решился и подал знак Мерире. Заметив, что судно сворачивает, на берегу с восторгом завопили и энергично замахали ветвью.
— Кто такие? — спросил Семен у темнокожего Ако. — Вроде нехеси, напавших на нас, только мирные?
— Нет, семер. Здесь множество всяких людей, — руки кушита распахнулись, будто стремясь дотянуться до обоих речных берегов, — и одни из них короткие телом и темные кожей, а другие — повыше и посветлей; у одних волосы вьются, как баранья шерсть, а у других они длинные и почти прямые; одни разводят скот в саванне, другие охотятся на слонов, а третьи разбойничают у реки, прячутся в песках или живут в пещерах. Много разного народа, господин! Но эти люди похожи на меня, раз мне понятен их язык.
Корабль приблизился к берегу и закачался на мелких волнах; воины взялись за луки, а Техенна с Ако вооружились копьями и секирами. Сенмут, тоже при оружии, спрыгнул в мелкую воду, за ним, придерживая свисавший с шеи талисман, полез Инени.
— Погодите, — сказал Семен, — я с вами.
Под сандалиями заскрипел песок, теплая вода омыла ноги. Берег был каменист, но, поднявшись по довольно крутому откосу, они увидели широкое пространство холмистой саванны, пересеченной оврагами и ручьями; вдали, под сенью редких, будто нарисованных на фоне неба деревьев, паслись антилопы с изогнутыми рожками, а над холмами застыла в воздухе какая-то хищная птица. Запахи свежей травы и речных вод мешались с мускусным ароматом, которым тянуло от трех мужчин, стоявших у самого обрыва. Завидев пришельцев, они бросили копья наземь и протянули руки ладонями вверх.
Семен услышал, как брат облегченно перевел дух — кроме этой троицы, других людей в окрестностях не наблюдалось. Они были высоки и стройны, в плетеных поясах с полоской ткани, пропущенной между ног, в ожерельях из звериных клыков и птичьих перьев; под светло-шоколадной кожей бугрились сильные мышцы, длинные темные волосы чуть завивались на концах, и в облике не было ничего негритянского, ни толстых губ, ни расплющенного носа. На эфиопов похожи, решил Семен, разглядывая их. Красивый народ!
— Охотники на слонов, — пробормотал Ако за его спиной. — Еще стада у них хорошие, особенно быки… есть и такие, с четырьмя рогами…
Мужчина, стоявший впереди, наступил босой ногой на копье. Другого оружия у него не было, кроме увесистой палки с кремневым, похожим на птичий клюв набалдашником, торчавшей за поясом. Положив на него ладонь, он вытянул другую руку в знак приветствия и заговорил, пересыпая речь словами роме. «Люди великий вождь севера… мудрец… спор… рассудить… два быка… женщина… дочь…» — уловил Семен, подумав, что Инени как в воду глядел: видно, подрались с соседями, не поделили скот и баб и желают прибегнуть к суду посланцев фараона. Он покосился на спутников. Сенмут слушал с торжественным хмурым видом, но явно ничего не понимал, Ако с Техенной дружно скалились, а Инени, наморщив лоб, впитывал каждое слово.
Речи воина кончились, и Инени со вздохом погладил бритую макушку.
— Вразуми меня Тот! Язык понятен, но суть произнесенного от меня ускользает… Просят, чтобы один из нас отправился в селение Шабахи — там, за холмами — и рассудил какой-то спор. Пали у них два быка, и это вроде бы связано с женщиной, а как, я не пойму… Женщина — дочь охотника, который перед нами, и это удивительно — он ведь молод и вряд ли видел больше тридцати разливов. Откуда у него взрослая дочь?
Техенна ухмыльнулся.
— Я понял больше, чем ты, мудрый отец мой. Я немного знаю их язык и обычаи… Но пусть говорит Ако! Эти пожиратели слоновьих хвостов — его народ.
Сенмут кивнул кушиту.
— Ты разобрался, о чем они толкуют? Что за быки и что за женщина? И — клянусь Маат! — какое нам дело до этого?
— Дела никакого, хозяин, если не жалко крови, которая прольется. Воины в их селении острят копья, и скоро одна половина набросится на другую.
— Кровопролитие не угодно богам, если нет для него серьезной причины, — нахмурившись, произнес Инени. — Скажи этим людям, Ако, что я отправлюсь в их селение и буду судить их спор. Амон мне поможет!
— Молю тебя, учитель, не торопись! — Сенмут коснулся белой одежды жреца. — Не спеши! Мы ведь не знаем, что судить и кого! Вдруг нас заманивают в ловушку? Послушаем Ако и тогда решим!
Послушаем, молча согласился Семен, наблюдавший за этой сценой, и добавил про себя: торопливость нужна лишь при ловле блох.
Ако заговорил с охотниками, что-то переспрашивая и уточняя; их резкие высокие голоса звучали в безмолвии степи подобно клекоту хищных птиц. Инени слушал, покачивал головой, дергал свисавший с шеи амулет и недоуменно щурился. Видимо, суть переговоров все еще ускользала от него.
Наконец Ако отвернулся от темнокожих воинов и с важностью произнес:
— Тиго, мой господин! Тиго бонго балуло! Большое и очень опасное колдовство! В этом племени его карают так: перебив виновнику ноги, тащат в степь и бросают на поживу львам. Или гиенам, как повезет. Воистину дикари и недоумки! Ведь дух съеденного может вернуться! У моего народа обычай куда разумнее: сначала виновного жгут на костре, а пепел…
— Погоди, не вешай нам траву на уши, — прервал его Семен. — Виновный-то кто? И в чем он виноват?
Ако задумчиво поскреб широкую грудь, поднял взгляд кверху.
— Сейчас, хозяин… говорить — не дротики метать… дело непростое… — Он кивнул на мужчину с палкой за поясом. — Видишь этого человека? Имя ему Хо, и он охотник на слонов, лучший в их племени. У него есть дочь, и вождь Шабахи, чье имя Икеда, забрал ее шестой женой и тем обидел Каримбу, их колдуна. Каримбе хотелось, чтобы дочь Хо пришла к нему в хижину. Своих дочерей у Каримбы много, и он предлагал Икеде любую на выбор, даже двух или трех. Но вождь взял дочь Хо.
— Дальше!
— Потом у Каримбы сдохли быки. Пара отличных быков, каких лишь в колесницу солнца запрягать! А всем известно, что просто так быки не дохнут, особенно у колдуна. Пришлось Каримбе духов вызывать, советоваться с ними. Духи сказали, что виновата дочка Хо — глаз у нее нехороший, посмотрит на быков, и те умрут, на человека взглянет, и ему не жить. Теперь Каримба говорит Икеде: пришли мне эту женщину, дабы изгнал я зло и взял ее себе, а если изгнать не удастся, сломаю ей кости и брошу львам. Икеда же говорит Каримбе: быки твои пали от старости, а на жене моей нет вины, и место ей в доме моем, на спальной циновке. И от того случилось в Шабахе смятение: одни охотники считают, что прав колдун, другие стоят за вождя, не сегодня-завтра быть великому кровопролитию. Тогда Хо — вот этот человек, что перед тобой, — сказал: пойду с братьями к речному берегу, поищу людей из Черной Земли; велик их владыка, и сами они сильнее духов Каримбы. Найду их и попрошу, чтобы рассудили.
Ако смолк, а Семен переглянулся с Инени.
— Верно, — подтвердил жрец. — Не все я понял сразу, ведь я не знаю их обычаев, зато я вижу, что люди они разумные: наш повелитель велик, и всякий, кто верит в Амона, сильней их духов.
Он обратил лицо к охотнику и, тщательно подбирая слова, вымолвил несколько фраз. Тот ответил, потом, вытащив из-за пояса палку, протянул ее Инени. Эта дубина с каменным навершием была толщиною в два пальца и длиной в руку; дерево казалось темным, отполированным прикосновением ладоней и очень прочным. Хо совал свою палицу жрецу, что-то настойчиво повторяя.
— О чем это они? — Семен подтолкнул Ако локтем в бок.
— Премудрый Инени сказал, что пойдет в их деревню и рассудит вождя с колдуном. Хо теперь говорит: докажи свою силу, сломай мой кийи. Это дубинка, хозяин, которой бьют слонов. Сначала их колют копьями в ноги, чтобы перерезать сухожилия, потом, когда зверь упадет, отсекают хобот и бьют в голову, в особое место между ухом и глазом. Лучший воин бьет, а другие вспарывают брюхо и…
— Избавь меня от подробностей, дружок, — сказал Семен и, неожиданно для себя самого, взял из рук охотника палку. Сенмут что-то с тревогой выкрикнул, глаза Инени расширились, будто он тоже хотел его остановить, но пальцы Семена уже обхватили рукоять и каменный набалдашник. Он стиснул челюсти, мышцы его напряглись, закаменели на мгновение, потом раздался сухой, похожий на выстрел щелчок.
— Ну, хозяин… — пробормотал Техенна, выкатив глаза. — Жаль, тебя не было рядом, когда Сет выпустил кишки Осирису!
— Истинно так! — с воодушевлением поддержал Ако. — Чтобы мне пива больше не пить!
Семен повернулся к брату.
— Я отправлюсь с этими людьми в их селение. Не тревожься и не отговаривай меня — мне не грозит опасность. Во всяком случае, меньшая, чем тебе или мудрому Инени… ты согласишься с этим, если вспомнишь, откуда я пришел.
Кивнув охотнику Хо, он бросил на землю обломки кийи, вытянул руку к холмам и повелительно произнес: «Шабахи!» На лице Хо расплылась довольная улыбка; подхватив свое копье, он прикоснулся ладонью к груди и, не говоря ни слова, зашагал к висевшему над саванной солнцу. Двое его спутников шли за спиной Семена, но он не улавливал ни шелеста трав, ни иных шорохов и звуков, будто кралась за ним пара огромных пантер. Потом раздался голос Сенмута: «Ако! Ты пойдешь с ним и будешь глядеть своими глазами и слушать ушами, дабы не было беды для брата моего! И скажи в селении так: если замыслят злое, гнев Амона падет на их головы! И еще скажи: у пер’о — жизнь, здоровье, сила! — больше лучников, чем травинок в этой степи!» — «Они знают об этом, господин», — прогудел Ако, и вскоре тень его соединилась с тенью Семена.
«Куда я иду? — раздумывал тот. — Зачем? Для чего? Из желания убедиться, что мир вокруг реален, что, кроме речных берегов, корабля и встретившихся мне людей, есть и другие земли, другие люди?» Возможно, это было так, но ему казалось, что есть еще какая-то причина, что-то такое, что двигало им, чего он был не в силах распознать. Любопытство? Стремление к действию? Нет, не то… пожалуй, не то…
Семен поравнялся с охотником и, стараясь говорить отчетливо и медленно, спросил:
— Как зовут твою дочь? Как ее имя?
Кажется, вопрос был понятен его проводнику. Охотник нахмурился, будто о чем-то размышляя, потом пожал плечами, бросил: «Дочь Хо!» — и добавил несколько непонятных фраз.
— Ее зовут дочь Хо, господин, и у нее нет другого имени, — пояснил Ако. — Имя будет, когда родится первый сын. Пока она слишком мала.
— Слишком мала? Сколько же ей лет?
После кратких переговоров с охотником Ако сообщил:
— Десять и еще два. Или один, он в точности не помнит. Но он сказал, что каждый месяц между ее бедрами течет кровь, и значит, она созрела для мужчины. Тем более для вождя! Большая честь попасть в его хижину и на его циновку! Не только честь: Хо получил от Икеды двух коров и двух телят, шкуру леопарда и звание первого охотника. Каримба столько бы не дал. Каримба жаден, и не в его власти назвать охотника лучшим и первым.
— Сукин сын! — пробормотал Семен на русском, глядя в широкую спину Хо. Теплое чувство, которое он испытывал к этому человеку, вроде бы впавшему в несчастье, испарилось; теперь он знал, что не забота о дочери и не желание предотвратить свару погнали Хо к речным берегам. Скорее, пара коров, пара телят и шкура с почетным званием… Не заберет ли вождь подарки, если Каримба отнимет девочку? Надо думать, заберет… Вожди коровами зря не бросаются…
Тут припомнилось Семену, как сидел он в яме у Эрбулата, одного из своих хозяев и как толковали хозяйские женщины о соседе: мол, нечестивец и зверь, из тех поганых псов, каким отомстит Аллах! Толковали вполголоса, ибо соседа боялись; был он человеком Басаева и как-то — то ли своей рукой, то ли при дележке пленных — схватил девчонку лет двенадцати, дочь, как думалось, бизнесмена из Астрахани или Ростова. Но бизнесмен оказался врачом, деньги на огромный выкуп вымаливал по друзьям и родичам, а Эрбулатов сосед его поторапливал, каждый месяц отправляя по пальцу дочки.
Долго не вспоминал Семен про эту историю, а вот — надо же! — вспомнил! И сам озверел, как Эрбулатов сосед. Там — девчонка, и тут девчонка, и неизвестно, что страшней: пальцы терять или подвергнуться в двенадцать лет насилию. Бродила в нем мысль, что это, может, и не насилие вовсе, а местная традиция: солнце жаркое, девушки зреют, как шампиньоны на унавоженной грядке, в двенадцать — невеста, в двадцать — мамаша с целым выводком, а в тридцать уже покойница. Все это могло быть так, но он еще оставался человеком другого времени, другой земли, других понятий, и они, эти понятия о добре и зле, наполнили душу Семена гневом и состраданием. Теперь он знал, для чего идет в Шабахи.
Должно быть, его лицо переменилось — Ако, шагавший рядом, вдруг спросил:
— Что с тобой, хозяин? Ты выглядишь так, будто яростная Сохмет в тебя вселилась!
— Может, и вселилась, — буркнул Семен, мрачно озирая пологие склоны холмов. Солнце — огромное, багряное — повисло над их вершинами, налетевший ветер пробудил голоса травы, заставив ее шелестеть то жалобно, то тревожно, и в этой жалобе-тревоге Семену чудились стоны какого-то существа, слабого и беззащитного, будто пойманный в капкан зверек.
Близился вечер. Где-то неподалеку протяжно взвыл шакал, гиены ответили ему пронзительным хохотом, паривший в вышине стервятник внезапно ринулся вниз, растаяв в солнечном сиянии. Они миновали ущелье между двух холмов, перебрались через мелкую речку, по берегам которой пасся скот, и, одолев еще одну возвышенность, очутились лицом к широкому пространству, окруженному с юга, востока и севера холмистой грядой. В середине этой естественной подковы лежала деревня Шабахи: круглые хижины под остроконечными кровлями из связок сухой травы, центральная площадь с водоемом и ручьем, сбегавшим со склона холма, столбы, соединенные жердями, для сушки шкур, обложенные камнем ямы, в которых пылал огонь, собаки, козы, дети и сотни мужчин и женщин, суетившихся у своих жилищ, у водоема и примитивных очагов. Загоны для скота Семен не обнаружил; быки и коровы свободно разгуливали на равнине, и, судя по изобилию стад, Шабахи была поселком не бедным.
Хо обернулся, что-то сказал своим братьям, и те помчались в деревню со всех ног, подпрыгивая, размахивая копьями и вопя так, будто за ними гналось целое стадо разъяренных слонов. Дети и псы разбегались с их дороги, но следом повалил народ, все больше мужчины с дубинками и копьями, хотя и женщин тоже хватало. Вскоре шум и гам перекинулись на другую сторону поселка, и Хо замедлил шаг — видимо, ждал, пока известие о благородном госте не соберет побольше публики. Спускаясь по склону холма, Семен разглядел, как к площади направляются две процессии с солидными мужами во главе: один — в леопардовых шкурах и страусиных перьях, другой — в балахоне, обвешанном погремушками и костями. Вождь с колдуном, решил он, прикидывая, что сторонников у того и другого в самом деле поровну. Потом он заметил, что на площади у водоема что-то темнеет — не иначе, как туши издохших быков, рядом с которыми, с копьями на плечах, прохаживались стражи.
Тут, на площади, они и сошлись — Семен, колдун и вождь, а также сотен шесть народу, жаждавшего справедливого суда. Вождь, в отличие от стройных соплеменников, оказался мужчиной тучным, которого перья и шкуры делали еще необъятней и тучней, да и колдун не выглядел дистрофиком — три подбородка и отвисающий, как у беременный козы, живот. Оба в тех годах, когда полагается думать о вечном, а не о том, что у женщин под юбкой — пусть даже юбка из травы и не скрывает ровным счетом ничего. «Два престарелых петуха, — глядя на них с неприязнью, решил Семен. — Курочек им подавай, цыпляток! А толк один: не догнать, так согреться».
Икеда обменялся парой слов с Семеновым провожатым, потом, важно выпятив брюхо, взмахнул жезлом со страусиными перьями.
— Мой твой почитать! Мой всегда почитать великий вождь Паре и все его воин. Мой слать великий вождь быка, шкуру, кость. Много слать! Паре доволен?
— Очень доволен. Паре прыгать от счастья, — отозвался Семен, сообразив, что «Паре» означает пер’о.
Икеда величественно покивал, обмахиваясь перьями и вытирая пот со смуглых жирных щек.
— Этот охотник, — его рука протянулась в сторону Хо, — говорить: ты плыть на лодка, большой лодка, и сам большой, сильный. Большой человек у Паре, да? Какой большой? Твой говорить, мой слушать.
Семен покосился на жезл с перьями в кулаке вождя, взглянул на Ако, молча ждавшего повелений, и вымолвил:
— Мой носить опахало за великий вождь, стоять за его плечом, не дышать, не моргать, глядеть, на кого он гневаться. Такому мой резать глотка. От уха до уха, вот этим ножиком!
Он вытащил висевший на перевязи кинжал и продемонстрировал его сначала Икеде, потом Каримбе. Оба в страхе отшатнулись, затем почтительно приложили ладони к груди, и тут колдун решил, что и ему пора вступить в беседу. Своими познаниями в языке Та-Кем Каримба не уступал вождю, но, будучи служителем культа, выражался гораздо изящнее.
— Мой тоже почитать великий Паре! Мой делать голова у его ног, ползать на живот и лизать пыль. Сто раз ползать, сто раз лизать! Не глядеть вверх, чтобы не ослепнуть! Молить духов, чтобы Паре жить, здороветь и сильнеть!
Проговорив это ритуальное пожелание, Каримба с торжеством взглянул на Икеду, но вождь презрительно отмахнулся жезлом.
— Твой молить духов, мой слать шкуру и быка! Паре знать, кому больше верить. Твой старый, глупый, силы нет, духи твой обманывать. Дохнуть бык, духи говорить: дохнуть от мой женщина. Смеяться, ха! Мой женщина на мой циновка, она не видеть твой бык. Духи шутить, ты верить, и все понимать: старый дурак хуже десять молодых.
Глаза колдуна налились кровью, он тряхнул балахоном, загремев подвешенными к нему костями, и прорычал:
— Мой старый дурак? Мой духи обманывать? Мой сказать духам слово, и твой стать кучей дерьма! Или слон топтать, или лев сожрать! Нет, не лев — шакал! Лев не ест обезьян, даже очень жирный!
Они с угрозой придвинулись друг другу, воины за их спинами взревели, вскинули копья, а Семен, наблюдавший за перепалкой, вдруг почувствовал, как гнев, с которым он вступил в Шабахи, сменяется жалостливым презрением. Стоило ли сердиться на этих охотников и скотоводов? Они продавали своих малолетних детей, верили в духов, порчу и сглаз и были готовы устроить по этому поводу кровопускание. Жестоко? Да. Жестокость ребятишек, обрывающих крылья у бабочек… совсем иная жестокость, нежели у человека цивилизованного, который умеет читать и писать, глядит телевизор, молится богу и рубит деткам пальцы…
Он вытянул руку — так, что лезвие кинжала пришлось между спорщиками.
— Потише, парни! Мой великий вождь не любить, когда козлы бодаться! — Затем Семен повернулся к Ако, грозно насупил брови и приказал: — Будешь моим языком! Говори погромче, чтобы всем было слышно.
— Повинуюсь твоему зову, хозяин! — откликнулся кушит. — Ты не беспокойся, глотка у меня здоровая.
— Вот и скажи им для начала, что я — семер из Обеих Земель, такой великий и большой, как три слона, поставленные друг на друга…
— Это им и так видно, господин, — заметил Ако. — Боги не обидели тебя ростом.
Семен ухмыльнулся.
— Ты, парень, не умничай, толмачь! Скажи им еще, чтобы опустили копья и не вздумали драться. Сейчас я осмотрю быков, а утром вынесу решение. — Взгляд его обратился к солнцу, садившемуся за горизонт. — Вечер уже, пора отдохнуть. Ночью я усну и посоветуюсь с… э-э… Осирисом. Утром рассужу вождя с колдуном, и суд мой будет справедлив и скор. Подвинься-ка, толстопузый! — Он хлопнул лезвием кинжала Икеду по животу и направился к быкам.
Странные твари… вроде быки, однако с четырьмя рогами… Присмотревшись, Семен сообразил, что рога у молодых бычков были когда-то распилены и отжаты в стороны так, что каждый превратился в подобие двузубой вилки. Любопытный обычай! Во всем же остальном быки были как быки, довольно упитанные, с сероватыми шкурами, копытами, хвостами и уже слегка протухшие. Морщась от зловония, Семен кольнул их в бока кинжалом, осмотрел ноздри, языки и выкаченные глаза, но это никак не помогло. В ветеринарном деле он был слабоват, и единственным животным, с которым ему довелось вступить в близкое знакомство, была родительская кошка — да и та сдохла лет десять назад.
Но кошка скончалась от старости, а вот почему загнулись быки, ведал лишь премудрый Тот. Впрочем, Семена это не смутило; он с многозначительным видом оглядел две туши, затем возвел глаза вверх, постоял недолгое время, будто советуясь с богами, и махнул рукою Ако.
— Скажи, чтоб убрали отсюда эту падаль, она мне больше не нужна. Я хочу есть и спать. Ночью боги подскажут мне верное решение.
Сзади забрякали кости на балахоне колдуна, и тут же раздался его голос:
— Ты спать у мой женщин. Хорошие, молодые! Много женщин! Два, три… Хочешь — четыре?
— Старый! Костлявый, как некормленный бык! — возразил вождь. — Ты лечь на мой циновка, спать спокойно, а вечер и утро есть мясо. Хороший, молодой!
— Мясо — это неплохо, а покой — еще лучше, — заметил Семен. — Пожалуй, я идти к тебе.
Он ткнул кинжалом в сторону Икеды, и вождь сразу приосанился — видно, решил, что дело в шляпе. Его сторонники вновь завопили и потрясли копьями, затем процессия во главе с Семеном и Икедой тронулась к краю площади, где за изгородью из слоновьих клыков стояли пять хижин: одна — большая, с резными столбами у входа, да и другие не маленькие, заметно просторней, чем Баштаров подвал. Семена отвели в самую дальнюю, устланную травой, и усадили с почетом на заваленную шкурами циновку. Пахло от шкур неважно, и Семен решил, что содрали их либо с шакалов, либо с гиен.
— Твой отдыхать и ждать еды, — сказал Икеда. — Ждать чуть-чуть. Мой ленивый женщина быстро бегать под палка, быстро жарить мясо.
— Где спать мой воин? — осведомился Семен. — Тот, который говорить на твой язык?
— Спать у Хо. Хо теперь богатый, резать корова, кормить твой воин, — с ухмылкой пообещал Икеда и вышел из хижины.
Сидя на шкурах, Семен уставился в широкий проем входа на заходившее солнце и сумрачный простор саванны. Сейчас он испытывал чувство, что посещало его не раз и, вероятно, придет опять и опять, наполняя смутным тревожным беспокойством. Степь, это селение и эти люди, и другие люди, Сенмут, Инени, Пуэмра, их спутники, ждавшие его на речном берегу, и сама огромная река — все это казалось сном, ибо та, иная реальность, в которой он прожил первую жизнь, не отпускала, не желала отпускать, по-прежнему заявляя свои права на душу его и разум. Наверное, думал Семен, надо провести тут не месяц и не год, чтобы поверить в свершившееся… поверить, принять и понять, зачем он здесь… Кто он такой? Случайный путник, как было сказано Инени? Или, быть может, страж? Человек, заброшенный сюда какой-то силой с определенной целью? Скажем, следить, чтобы все происходило так, как и должно произойти…
Шаги и голос вождя у входа прервали его мысль. Толстяк ввалился в хижину, подталкивая перед собой кончиком жезла девчушку в травяной юбочке, с большим деревянным подносом. Поднос, уставленный мисками с мясом, лепешками, овощами, среди которых громоздился тыквенный кувшин, был нелегок, и девчонка тащила его, стиснув зубы и напрягаясь всем телом. Опустив ношу у ног Семена, она перевела дух, но не успела опять вздохнуть, как вождь ткнул ее жезлом под ребро.
— Дочь Хо! — заявил он, показывая на девчонку, а затем — на поднос с разнообразной снедью. — Молодой женщина, молодой мясо! Твой быть доволен!
Семен нахмурился.
— Зачем ты ее привел, старый козел?
— Как зачем? Для твой! Твой пробовать, видеть — хороший женщина, сладкий! — Лапа вождя опустилась на плечо девочки, заставив ее повернуться пару раз. — Сладкий, — повторил он, — радость мой сердце! Каримба дурак, такой нельзя ломать кость, бросать лев. Такой место на спальной циновка. Бери! На этот ночь!
Икеда с силой толкнул девчонку, она испуганно взвизгнула и приземлилась прямо на колени Семену. Кожа у нее была нежная, гладкая, цвета кофе с молоком, формы уже начали округляться, теряя прежнюю угловатость, но грудки казались совсем еще детскими, в полкулака. Она смотрела на Семена, и в темных ее глазах стыл ужас.
Усмехнувшись, вождь направился к выходу, размахивая жезлом. «По-своему он прав, — решил Семен. — Быков я видел, так отчего не поглядеть на дочку Хо? Прелестное дитя… только напуганное до судорог. С чего бы?»
Но тут он вспомнил, что девочке надо его ублажить, и если она с этим делом не справится, ее отдадут колдуну, а уж Каримба сам рассудит, что с ней делать: то ли заняться изгнанием зла на спальной циновке, то ли ноги переломать и бросить степному зверью. Неприятные перспективы! Что одна, что другая!
Он поднял девочку и посадил напротив — так, что последние солнечные лучи падали на ее лицо. Она была очень хорошенькой, с длинными черными волосами и округлым личиком, напоминавшим юных американских мулаток, коих Семену доводилось видеть в телевизоре — правда, те мулатки не походили на затравленных зверьков. Он протянул руку, осторожно взял ее маленькую ладонь и спросил:
— Понимаешь язык роме?
Она покачала головой, глядя на Семена с боязливым ожиданием, будто страшилась, что он сейчас отшвырнет поднос, бросится на нее и повалит на пол. Страшилась этого и в то же время ждала — все-таки сидел перед нею не лев, а человек, способный к тому же избавить от страшной смерти.
— Эх, ты, бедолага… — сказал Семен и протянул ей лепешку. — Ешь! И не гляди на меня, как кролик на удава!
Он начал говорить тихо и ласково, на русском, ведь так и так она его не понимала; ел сам, заставил есть ее, и все рассказывал, что он — Семен Ратайский, скульптор, человек из города, которого на свете нет, и нет ни страны его, ни языка, ни веры, но все это носит он с собой, и потому не надо бояться: так уж он воспитан, что для него она не женщина, а ребенок. Вот лет через шесть — а лучше, через восемь — поглядим… Если, конечно, он ей подойдет, старый пень; в его времена двадцатилетние девчонки на мужиков за сорок не бросаются. То есть бывает, конечно, и такое, если мужик с нефтяной скважиной или фазендой на Канарах или, к примеру, поп-звезда. А у него — ни скважины, ни фазенды, один железный молоток… правда, брат еще имеется, хороший вроде бы парень и ба-альшой вельможа!
Девчонка ела, слушала, кивала головой, и постепенно на губах ее рождалась улыбка. Ела она жадно, улыбалась с робостью, но ужас в глазах растаял, смуглые щеки порозовели, и Семен сказал, что она — настоящая красавица. Ну, если не сейчас, то будет красавицей через те же шесть или восемь лет. А чтобы это время скорей наступило, нужно спать. Солдат спит, служба идет, дети растут… Он похлопал ладонью по шкурам, поднялся и отошел к выходу.
Здесь Семен простоял долгое время, любуясь звездным небом и слушая, как ворочается, не решаясь уснуть, дочь Хо. Наконец девчонка затихла, и он, отодвинув поднос, лег на циновку и уставился в потолок — вернее, на травяные пучки, сложенные наподобие огромной конической шляпы.
Ну, и как ему с ней поступить? Забрать с собой или оставить в Шабахи? Увезти в неведомое будущее или бросить под толстопузым Икедой? Не лев, конечно, не гиена — бегемот… А чем это лучше? Не станет дочка Хо красавицей ни в восемнадцать, ни в двадцать лет — раздавит, изуродует… С другой стороны, кому известно, как повернутся собственные его дела? Братец, похоже, парень приличный и в чинах, но что ему эта девчонка? Случись какое несчастье с ним, с Семеном, будет рабыней у другого бегемота, не кушитского, так египетского…
Он уснул, так и не решив, что делать, и привиделись ему во сне родители, но не такие, как девять лет назад, когда у матери случился инсульт, а отец извелся с тоски и стал походить на свечной огарок, — нет, не такими он их увидел, а молодыми, полными сил, и себя самого увидел тоже, мальчишкой на отцовской шее. Будто идут они по Невскому с демонстрацией, то ли на Первое мая, то ли на Седьмое ноября, веселые, как положено в праздник, а мать смеется и обещает родить сестренку — ну, если не в этот год, так в следующий обязательно. Очень ей дочку хотелось, и, не в обиду Семену, говаривала она: сын — чужой женщине, а дочь — себе. Не получилось, однако…
Вспомнил Семен об этом в своем сновидении и вдруг заметил, что он уже взрослый парень и идет опять по Невскому с родителями, и мама шепчет ему на ухо: не бросай ее, не бросай… пусть не родная, не сестра, не дочь, но все равно не бросай… А отец добавляет, солидно так, рассудительно: сегодня, мол, не родная, а завтра, глядишь, и станет родной. Такой родной, что ближе некуда! Сам понимаешь, сынок, здесь теперь твой дом, а дом — не стены и крыша, дом — это близкие люди. В твоем положении всякий родич — находка! Кто нашелся, тот и твой… Других-то откуда взять? Из России не выпишешь, нет ее, России…
С этой мыслью Семен проснулся и обнаружил, что девчонка куда-то исчезла, что во входном проеме розовеют небеса, что поднос опять переполнен едой и кувшинами с пивом, а по другую его сторону сидит Икеда и смотрит на него, как мать на обожаемое дитя. Заметив, что веки у гостя поднялись, он придвинул поднос поближе.
— Твой есть и пить? Хорошо?
— Не хорошо. — Семен поднялся, морща нос — от кожи его и туники несло запахом звериных шкур. — Мой не хочет есть и пить. Мой сразу идти на площадь, говорить с людьми Шабахи.
Вождь тоже привстал, и на лице его мелькнуло беспокойство.
— Твой довольный? Быть так, что дочь Хо кричать, царапать… даже кусать! Тогда я учить ее палка!
— Твой видеть, что мой не кусали, — бросил Семен, застегнул пояс, надел перевязь с кинжалом и направился к выходу. — Ну, пошли судиться, жирный боров!
Икеда со свитой из десятка приверженцев нагнал его у изгороди. Вождь запыхался и выглядел еще более встревоженным.
— Твой подождать! Твой смотреть дар, везти его на лодка, давать великий Паре и сказать: Икеда — хорошо! Паре благодарить! Паре делать твой вождь — большой вождь. Большой, как этот дар!
Между изгородью и самой просторной хижиной высилась груда желтоватых слоновьих клыков. Очень солидный штабель, метра полтора в длину и в ширину, а высотой — по грудь мужчине. Клыки были отборные, огромные, каких Семену не доводилось видеть у животных в зоопарках — кажется, слоновье племя, в отличие от человечьего, со временем порядком измельчало. Этот дар был, разумеется, взяткой, как и обильное угощение и дочка Хо, которой ему предложили попользоваться. Во все времена жизнь у судейских нелегкая, подумал Семен; не жизнь, а сплошные соблазны. То пиво с закусью, то бабы, то клыки…
Он оглядел штабель и отрицательно покачал головой.
— Костями мой не брать. Тяжело, неудобно! Капуста есть? Зеленые? Лучше бы с портретом Франклина.
Вид ошарашенной физиономии Икеды доставил ему секундное удовольствие. Насладившись этим зрелищем, Семен зашагал к водоему, где уже толпился народ; быков убрали, землю подмели, и все необходимые персоны были на месте: охотник Хо, колдун Каримба и сотни зрителей — на сей раз без оружия. Верный толмач Ако тоже находился здесь — стоял, почесывал живот и ждал хозяйских указаний.
Оглядев мрачного колдуна, полного нехороших предчувствий, Семен кивнул Икеде:
— Привести твой женщина!
Ее привели. В ярком свете занимавшегося утра она выглядела еще очаровательней — ни дать ни взять набоковская нимфетка, только смуглая и до смерти перепуганная. В толпе от нее отворачивались, перешептывались, чертили в воздухе магические знаки, и даже отец, охотник Хо, уставился взглядом в пыльную землю. Колдун, однако, взирал на девочку с вожделением — то ли не боялся сглаза, то ли знал, с чего быки его откинули копыта.
Руки Семена взлетели вверх, плечи расправились, грудь напряглась; сколь помнилось, в этой деревянной позе Инени молился солнцу.
— Мой видеть вещий сон!
В толпе зашумели еще до того, как Ако перевел — вероятно, речь роме была понятна многим.
— Мой говорить с богами, с великий Осирис! — важно провозгласил Семен. — Готов ли твой, Икеда, и твой, Каримба, слушать его волю?
Оба коснулись ладонями груди; колдун — с угрюмым выражением на обрюзгшем лице, вождь — полный радостных надежд. Что до дочери Хо, то она стояла ни жива ни мертва.
— Осирис говорить, глаз у этой женщина плохой. Очень плохой! Левый глядеть — бык дохнуть, правый — носорог, а если она смотреть обоими… — Опустив руки, Семен сделал многозначительную паузу.
Толпа возбужденно загомонила, в темных зрачках Каримбы сверкнуло торжество, а вождь в отчаянии хлопнул ладонями по толстым ляжкам и попытался что-то возразить. Что касается дочери Хо, то она, услышав приговор, рухнула на землю и скрючилась так, будто львиные клыки уже терзали ее тело. Но дух ее, видимо, был крепок: девочка не вскрикнула, не потеряла сознания, и глаза ее были по-прежнему открыты. Они взирали на Семена с тем упреком, с каким глядит ребенок на обманувшего его взрослого; ты был со мною добр, говорил ее взгляд, ты дал мне пищу и не сделал больно, и ты меня предал…
Тянуть не стоит, решил Семен, и снова вскинул руки.
— Осирис говорить еще! Он говорить: Каримба — стар и глуп, силы нет, духи Каримбе не помогать. Эта женщина, — он шагнул к девочке и поднял ее, — смотреть на Каримбу и посылать его к быкам, в страну Осириса. А Каримба Осирису совсем не нужен! Зачем ему старый вонючий шакал?
Девочка цеплялась за тунику Семена, Ако толмачил с ухмылкой во весь рот, а лицо колдуна стало темным от прилившей крови. Внезапно он стукнул кулаком в грудь и заорал, мешая местные слова и речь роме:
— Никто не верить этот человек! Мой — великий тиго! Тиго бонго! Мой усмирить этот женщина! Мой не верить Осирис, не верить сон! Осирис — тапа кануто, зан мудава! Осирис…
Семен отодрал от одежды пальцы дочери Хо и, вытащив кинжал, сделал шаг к колдуну.
— Ты как обозвал моего Осириса, шмурдяк? — с угрозой прошипел он по-русски, ухватив Каримбу одной рукой за ворот, а другой тыкая ему под третий подбородок острие. — Значит, ты Осириса не уважаешь? — Он перешел на язык роме и повысил голос: — Осирису ты не нужен, кал гиены, но я могу послать тебя в другое место! Туда, куда Осирис телят не гонял!
Колдун обмяк, щеки его обвисли, кожа посерела. Хватит убогих стращать, решил Семен; еще напорется на кинжал или помрет от инфаркта. Оттолкнув тяжелую тушу, он обратился лицом к толпе и обнял худенькие плечи дочери Хо. Видно, девочка поверила, что ничего плохого с ней не будет, и прижалась к нему точно перепуганный птенец.
— Осирис сказать: его власть над этой женщина. Только его, не твой и не твой! — Семен поочередно ткнул кинжалом в вождя и колдуна. — Осирис велеть отвести ее в свое святое место в Черной Земле. Осирис сам с ней разобраться! Мой слушать его зов, брать женщина с собой. — Он повернулся, бросил Ако: — Все, парень, дело закончено!.. Пора удочки сматывать! — и зашагал с площади. Дочь Хо бежала рядом с ним вприпрыжку.
Толпа перед ними расступилась и стала стремительно редеть. Похоже, в Шабахи жили люди благоразумные, решившие, что коль заноза удалена, так нечего бередить рану. Никто не пытался преследовать их, никто не преграждал дороги, и проводил их лишь тоскливый возглас Икеды:
— Сладкий мой! Радость мой сердце!
С внезапной яростью Семен обернулся, погрозил кинжалом и рявкнул:
— Заткнись, ублюдок! Прошла твоя любовь, завяли помидоры!
В молчании они перебрались через речку и холмистую гряду. Солнце уже поднялось на локоть над восточным горизонтом, свежий утренний ветер пролетал над степью, и в шелесте трав чудился Семену полузабытый мамин голос: не бросай ее, не бросай… пусть не родная, не сестра, не дочь, но все равно не бросай… Не брошу, пообещал он ей и коснулся ладонью волос девочки. Она подняла к нему милое личико, улыбнулась — сверкнули белые зубки, взметнулись веера ресниц.
— Скажи дочери Хо, что ей не надо бояться, — велел Семен кушиту. — Скажи, что я возьму ее с собой, и жить она будет в моем доме.
В каком?.. — мелькнула мысль. Дома у него не было, и не было иных богатств, кроме железной кувалды. Правда, имелся брат. Уже немало, подумалось Семену; дом — не стены с крышей, а близкие люди, это отец верно сказал!
Ако произнес несколько слов, девочка что-то прощебетала в ответ, и спутник Семена расхохотался.
— Она не боится, господин! Она говорит, что ты добрый! И еще говорит, что там, на площади, посмотрела разок на Икеду и разок на Каримбу. Если у нее и правда дурной глаз, оба к вечеру издохнут, как те быки. Вот так девчонка, клянусь Амоном! К такой и приблизиться страшно!
Однако он скалился и поглядывал на дочь Хо с явным интересом.
— А ты не приближайся, — сказал Семен, — и рук блудливых не тяни. Обломаю!
— Как можно, господин… Всякий знает, что свое, а что — хозяйское…
У реки, на крутом обрыве, что нависал над кораблем, их поджидали Инени и Сенмут. Хмурое лицо брата прояснилось, едва он заметил возвращавшихся, и теплое чувство, непривычное Семену, вдруг родилось в груди, заставив сердце биться чаще. Он не привык, чтобы о нем беспокоились — никто и не тревожился, уже много-много лет.
Инени жестом благодарности вскинул руки.
— Хвала Амону, вы вернулись! И даже с добычей! Знатной добычей! — Улыбнувшись, он осмотрел дочь Хо с ног до головы. — Это и есть та самая женщина, которая взглядом валит быков? О, мать Исида! Сколь велика глупость людская! Она ведь совсем ребенок!
Девочка, с любопытством глядя на жреца и Сенмута, прижалась к Семену. Он был порядком выше их, и она, несомненно, считала его главным вождем в этой компании.
— Ты приобрел хорошую служанку, брат, — вымолвил Сенмут. — Даже сейчас цена ей два дебена серебром, но я своих людей не продаю, да и ты, думаю, тоже. Пусть растет и верно служит… Девушки этого племени крепче и сильнее женщин роме. — Он повернулся к Инени: — Будь свидетелем, учитель! Мы, мой брат ваятель Сенмен и я, Сенмут, носящий звание Уста Владыки, принимаем эту девушку в свой дом.
Жрец погладил бритый череп.
— Почему «эту девушку»? Разве у нее нет имени? Согласно закону, должны быть поименованы обе стороны.
— Имени у нее и в самом деле нет, — сказал Семен. — Это не годится! Даже собака и кошка имеют имена.
— Не годится, — согласился брат. — Может быть, ты, наш мудрый учитель, назовешь ее и сделаешь ее ка[7] известным божествам Та-Кем? Дай ей красивое имя, ибо она приятна собой, и ей подойдут имена Неферт или Мерит.
Мечтательная улыбка вдруг скользнула по губам Инени, лицо его приняло отрешено-задумчивое выражение, будто жрец, остановив миг жизни, всматривался в минувшее, перебирал ушедшие годы и вспоминал о чем-то сказочном, волшебном и приятном. Рука его поднялась, коснулась темных локонов девочки, глаза блестнули.
— Когда я был молод… так же молод, как Пуэмра… я видел девушку, дочь правителя сепа Аменти… Она возлежала в носилках, и восемь слуг пронесли ее от дворца хаке-хесепа до речной пристани… Не знаю, что приключилось с этой девушкой в последующие годы; может быть, она умерла или лишилась своей красоты, родив многочисленное потомство, а может, по-прежнему прекрасна, хоть ей немало лет… Но я ее помню! Помню, как ее звали! И хочется мне думать, что красоте ее сопутствовали доброта и ум. — Погладив головку девочки, Инени возвысил голос: — Властью, данной мне Амоном, нарекаю тебя То-Мери! И пусть это имя будет с тобой при жизни и после смерти, в долине Хапи и в полях Иалу!
— Да будет так, — сказал Сенмут. — Девушка То-Мери вошла в наш дом.
Торжественно, будто переступая порог этого невидимого дома, они шагнули вперед и начали спускаться по откосу — туда, где их поджидал корабль.
Хочу поведать о том, что связывало нас. Мое любопытство? Несомненно. Почтение, которое я чувствовал к нему? И это так. Мое желание знать наперед грядущие беды и радости? Тоже правда. Потребность в его советах? Конечно. Но главное, он сделался мне другом, и дружба его украсила годы моей одинокой старости. Амон берет, и Амон дает! Сколь счастлив я его даянием — ведь он послал мне друга, Сошедшего с Лестницы Времен!
Корабль плыл вниз по течению вдоль второго нильского порога, что протянулся на десятки километров. Здесь стояли крепости — Бухен, Икен, Саррас, Аскут, Шалфак, Уронарти и, наконец, в самом узком месте — Хех и Кумма, по обе стороны реки. Строили их с таким расчетом, чтобы из одного укрепления видеть другое, а то и два-три; днем, как объяснил Сенмут, подавали сигналы горном и барабаном, а ночью не только звуками, но и огнями. Эти египетские форты не походили на рыцарский замок, средневековую цитадель или оборонительное сооружение римлян. В более поздние эпохи, в Европе и Азии, любая крепость была пространством, окруженным стенами с вратами и башнями; снаружи прокладывали ров, внутри строились казармы и конюшни, склады и дворец правителя — либо что-то поскромней, для начальствующего над гарнизоном коменданта.
Но крепости Та-Кем были другими. Каждая — цельный монолит в десять-пятнадцать метров высотой, искусственный холм с отвесными каменными стенами и выступающими мощными контрфорсами; площадка на вершине обнесена барьером, не мешавшим лучникам стрелять, и такой же барьер, прочный, но невысокий, окружал основание монолита, прерываясь лишь у пристани. Сложенная из огромных известняковых глыб, она была украшена парой обелисков с бронзовыми навершиями; блеск полированного металла был виден издали, и Семен подумал, что эти бесполезные на первый взгляд столбы на самом деле являются маяками. Один или два контрфорса обычно надстраивались и превращались в наблюдательные башни; казармы и склады прятались в теле крепости, а наверху сооружалось лишь самое необходимое — дом коменданта и навесы для дротиков, камней и стрел. Забраться на площадку можно было по узкой и крутой лестнице, которая простреливалась с двух сторон — обычно с выступающих вперед контрфорсов.
Эти цитадели, соединенные дорогами, с судами и лодками для быстрой переброски войск, со сложной сигнальной системой, являлись оборонительным рубежом Та-Кем, который строился и укреплялся веками. Сейчас в них стоял корпус Сохмет, двенадцать тысяч отборных воинов под командой Инхапи, Спутника Великого Дома. По словам Сенмута, этот почетный титул пожаловал ему сам Яхмос, прапрадед нынешнего владыки, за преданность, храбрость и героизм в битвах к гиксосами. Но теперь Инхапи был стар, о подвигах его забылось, он доживал свой век в далекой Кумме и подчинялся хранителю Южных Врат.
Сенмут не удостоил его визитом, однако Инени, что-то начертав на пергаменте, вручил письмо коменданту Сарраса и повелел отправить с гонцом почтенному Инхапи. В Саррасе они провели ночь (Уста Владыки и его брат со служанкой То-Мери и почтенным жрецом — в жилище коменданта, а остальные — в казарме) и отправились в путь с первыми солнечными лучами. Пятеро воинов, уцелевших после схватки с кушитами, остались в крепости, и теперь путников сопровождал новый эскорт, два десятка солдат и гребцов, не утомленных опасным странствием на дальнем юге. Семен заметил, что Инени о чем-то долго толковал с оставшимися воинами, видно убеждая их, что брат царского зодчего явился не с тростниковых полей Иалу, а из какой-нибудь грязной и нищей деревушки разбойников-нехеси. Служивые падали ниц и лобызали с почтением руку жреца — похоже, клялись, что ничего не видели, не слышали и знают об этом деле ровно столько, сколько цапли из ближайшего болота. Семен, однако, им не верил и, глядя на эту сцену, бормотал сквозь зубы: «Продадут, шельмецы!» Он, в отличие от Инени, служил, а значит, помнил о главном солдатском развлечении — почесать язык насчет начальства. В этом смысле воины Та-Кем вряд ли отличались от бойцов-десантников.
Но уговоры жреца — а может, приключение в Шабахи и девочка, которую привел Семен, — кое-что переменили. Пуэмра больше не трясся в ужасе при его виде, не округлял глаза и не ронял подносов с пищей, Техенна и Ако не кланялись ниже положенного, а старый Мерира, совсем расхрабрившись, поведал Семену пару историй, напоминавших анекдоты. В одном шла речь о горшечнике и его жене, соблазнительной, как сладкий финик; дескать, вернулся горшечник домой, поужинал и улегся спать под бок супруге, да тут за циновкой что-то зашуршало. Горшечник просунул руку, нащупал чью-то лохматую башку и сказал: «Клянусь пеленами Осириса! Это ты, мой верный пес?» И пес ему ответил: «Конечно, это я, хозяин!» Другая история была про скупого ливийца, который приучал козу не есть; день не кормил, два, три, и коза уж совсем привыкла, да на четвертый померла.
Эти рассказы привели Семена в тихий восторг; он ощутил, что на Земле не прерывается времен связующая нить, что мудрость поколений не иссякает в песках веков, но течет из уст в уста, и этому процессу не помеха ни климаты, ни языки, ни расстояния. Что же касается Мериры, то корабельщик был, несомненно, источником подобной мудрости, из тех людей, с какими стоит поговорить за жизнь.
— Давно ли ты служишь Устам Великого Дома? — поинтересовался Семен.
— Три года, мой господин. И, клянусь пеленами Осириса, не было у меня лучшего хозяина, чем семер Сенмут, твой брат! Чтобы лица богов от меня отвернулись, если я лгу! Он подобрал меня в Хетуарете, когда я сделался старым и слишком слабым, чтобы натягивать парус и сидеть на веслах… Я был нищ и голоден, будто стая гиен, и так отчаялся, что не мог отделить жизнь от сна и сон от смерти… я, водивший корабли владык Амен-хотпа и первого Джехутимесу! Но что поделаешь, мой господин! — Кормчий погладил головку То-Мери, сидевшей у их ног, и с грустью закончил: — Старость беспощадна к людям, и плохо тому, кто не завел семьи, не родил сыновей и дочерей и не сберег десятка серебряных колец…
— Ты еще не стар, — утешил его Семен. — Ты выглядишь крепким и вполне успеешь сотворить кучу ребятишек.
— Для этого дела нужны двое, господин… А кто польстится на старого корабельщика, чье имущество — увядшая кожа да сухие кости? — Он вытянул руку, перевитую синими жилами, потом задумчиво нахмурился. — Хотя… есть одна толстушка с острова Неб, с которой я перемигнулся… из дома хаке-хесепа Рамери… может, она бы меня и подобрала… Имя ее Абет, — здесь Мерира понизил голос, — и она печет такие пироги, каких, мой господин, тебе не доводилось пробовать в полях Иалу… Как ты думаешь, отдали бы ее мне? Если хозяин попросит хаке-хесепа?
— Не знаю, — честно признался Семен. — Не знаю, но спрошу у брата.
Он и в самом деле спросил — в тот же день, на берегу, во время вечерней трапезы, когда То-Мери принесла второй кувшин с вином. Право подавать питье и еду она отвоевала у Пуэмры в первый же день своего пребывания на корабле; слов, чтоб объясниться с ним, у нее не хватило, но выкрик: «Мой!» — и удар увесистым кулачком живо отогнали парня от кувшинов и подносов.
Как обычно, они ели втроем, пили кисловатое вино, закусывали сладкими финиками и любовались звездным небом, где призрачной серебряной ладьей светился полумесяц. Местность тут была холмистая, напоминавшая окрестности Шабахи; гряды курганов тянулись подобно застывшим морским волнам, и налетавший ветер шелестел в тростниках и кронах пальм. Ветер, как и опрокинутый на бок полумесяц, был непривычным для Семена; ветер над огромной рекой дул обязательно с севера, и потому суда шли вверх под парусом, а спускались по течению на веслах.
Узнав о заботах Мериры, Сенмут одобрительно кивнул.
— Верный человек, преданный и достойный награды… Рамери щедр и, думаю, мне не откажет. Как имя этой женщины? Абет?
— Кажется, так. — Семен усмехнулся и добавил: — По словам Мериры, она печет такие пироги, каких мне не доводилось пробовать в полях блаженных.
Инени отставил кружку с вином и насупился.
— Поля блаженных! Не знаю, какой награды достоин этот старый шакал Мерира, ибо язык у него слишком длинный! Я ведь велел ему не поминать, откуда явился Сенмен! Или моего слова недостаточно? Тогда, сын мой, — жрец повернулся к Сенмуту, — возьми тростниковую палку и дай своему слуге урок послушания. Ухо человека — на его спине!
Возмущенно фыркнув, Инени поднялся и отправился спать под корабельный навес. Сенмут, посмеиваясь, проводил его взглядом.
— Ухо человека — на его спине… Так он говорит всем своим ученикам, однако я не видел палки в его руках… Но сейчас Инени прав, и я скажу Мерире, чтобы придержал язык, если хочет получить жену. Я возьму ее в свой дом с охотой, ибо мои служанки молоды, и их болтовня не прибавит ума этой девочке. Тут нужна женщина почтенная, достойная… — Он поглядел на То-Мери и понизил голос: — Однако не стоит Мерире уподобляться моим прислужницам и болтать о запретном. Знаешь, брат, кое-какие истины страшней удара топора… Ты возвратился с полей Иалу, и для меня это истина, но для других — повод к сомнению и недоверию. А еще, к страху! Ведь ты обменял свою память на божественную мудрость, а мудрец способен ко многому… Так что лучше послушаем Инени и будем считать, что ты сбежал из кушитского плена.
— Инени рассказывал мне о Софре и Рихмере, — отозвался Семен. — Очень недоверчивые люди, и с большой властью… Как бы они не докопались до этой самой истины… Правда ли, что ухо Рихмера есть во всех краях Та-Кем и что он слышит каждый шорох?
Сенмут мрачно кивнул.
— Может, не столько шорохи, сколько слова… Слова от своих соглядатаев услышит непременно! И если сочтет их поношением богов или опасными слухами… — Пальцы Сенмута, сжимавшие чашу, дрогнули. — Лучше, брат, попасть в красные лапы Сетха, чем в подземелья к Рихмеру! Немало дней пройдет, пока ты снова переселишься в царство Осириса, и путь туда будет нелегким!
— Вот и я о том же, — согласился Семен. — И моя божественная мудрость подсказывает, что надо бы приобрести заступника. Мудрость, брат, хороший товар, а я действительно умею многое… Подумай, кому они пригодятся, мои умения и мудрость? Кто выше Софры и Рихмера и сможет меня защитить? Пер’о?
— Мен-хепер-ра, наш повелитель — жизнь, здоровье, сила! — очень юн, а к тому же, — голос Сенмута стал едва слышным, — к тому же, брат мой, его права на корону Обеих Земель очень сомнительны. Ты позабыл, но я скажу тебе… напомню, что род владык Та-Кем благословлен дочерьми и проклят в сыновьях… Амен-хотп, потомок великого Яхмоса, был чистой царской крови, но его великая супруга не принесла наследника, а только дочь. Она, сестра первого Джехутимесу по отцу, стала ему женой, ибо сам Джехутимесу был сыном Амен-хотпа от наложницы Сенисенеб и пожелал этим браком укрепиться на престоле. Она родила Джехутимесу сыновей и дочь, но сыновья умерли в младенчестве, а дочь жива… жива и прекрасна, как златогрудая Хатор! И в ней…
— Погоди, — Семен наклонился ближе к брату, так что их волосы соприкоснулись. — Эта девочка, дочь первого Тутмоса… то есть Джехутимесу… Хатшепсут?
— Ты вспомнил, вспомнил!.. — В голосе Сенмута слышался восторг. — Но она уже не девочка… не юная девушка, какой была в тот год, когда ты исчез на юге… Она — великая владычица! Дочь царя, сестра царя и царская супруга! Ибо у ее отца, у первого Джехутимесу, все-таки был сын, и тоже от наложницы — второй Джехутимесу, взявший в жены Хатшепсут. Но сына она не принесла… сына принесла другая — Иси, чужеземка, купленная в стране Хару… и он, этот сын, Джехутимесу третий, надел корону Обеих Земель… мальчишка, в котором царской крови — капля, восьмая часть… любой писец способен это подсчитать…
Семен выпрямил спину, прервав его лихорадочный шепот. Он уже запутался в этой кровосмесительной истории, где фараоны женились на сводных сестрах в попытке улучшить царскую породу, но сыновей рождали от чужеземных наложниц. С этим стоило разобраться, но Сенмут, кажется, был лицом заинтересованным, а значит, необъективным и пристрастным. Расспросить Инени? Непременно! Завтра же, решил Семен и снова придвинулся к брату.
— Ты хочешь сказать, что этот Джехутимесу — не заступник? Слишком юн, к тому же — личность сомнительного происхождения, на чьей голове шатается корона… Кто же тогда оценит мою мудрость?
— Великая царица! Ей и только ей я бы доверил нашу тайну… — Теплое дыхание Сенмута щекотало висок. — Трудные времена настают для Черной Земли, брат мой, и, быть может, ты послан нам богами… послан затем, чтобы указать нам верный путь…
— Верные пути — не самые быстрые, — сказал Семен. — Не хотелось бы споткнуться по дороге… скажем, об этого Рихмера, который слышит каждый шорох.
— Царица защитит! Я только прах у ее ног, слуга казначея Нехси, я не могу ввести тебя в Великий Дом, но Инени, наш учитель, не откажет в помощи. Он…
— …третий пророк храма Амона. И что это значит?
— Очень многое, брат мой, очень многое! Он начальствует над всеми храмовыми мастерскими, над школами писцов и лекарей, ваятелей и зодчих, но главное, он — наставник Нефру-ра и Мерит-ра. Они — юные дочери Хатшепсут, моей госпожи, любимой Амоном… они родились, когда тебя не было в мире живых.
— Выходит, Инени — важная птица, — пробормотал Семен. — И он уже не молод… мог бы начальствовать над мастерскими и наставлять ребятишек… Однако отправился с тобой в дальнее странствие! Зачем?
— Не знаю, — смущенно промолвил Сенмут и повторил: — Не знаю, брат! Такой была его воля, и теперь мне кажется, что он предвидел все случившееся с нами и пожелал быть тому свидетелем. Почему бы и нет? Ведь он — пророк! А кроме того, он очень любопытен и не упускает случая увидеть новое.
— Скажем, крепость хитреца Туати у третьего порога?
— Скажем, так, — кивнул Сенмут, пряча глаза.
С Инени он беседовал чаще, чем с Сенмутом. Собственно, их разговор, с ночными перерывами, длился все время, пока они плыли к первому порогу под мерный плеск весел и протяжные песни гребцов. Сопровождавшие их солдаты не удивлялись, что жрец толкует о предметах, которые привычны с детства: о том, как называются города и где они стоят, о странах на юге и севере и населяющих их народах, о злаках и плодах, что вызревают в долине Хапи, о животных, домашних и диких, о временах разлива, засухи и жатвы, и, разумеется, о богах, которых в благословенной земле Та-Кем насчитывалось сотен пять или шесть, а может, и вся тысяча. Нет, это не удивляло воинов, ибо они знали, что Сенмен — брат господина, бежавший от дикарей-нехеси, что долгие годы он провел в плену, терпел лишения и горести, и от того забыл о вещах, известных всем и каждому.
Солдат удивляло другое — рост и могучие мышцы Семена, сила, с которой он натягивал тетиву боевого лука или метал дротик, ловкость в обращении с кинжалом — бросая его, он пробивал насквозь прочную доску щита. Он был на две ладони выше самого рослого воина, шире в плечах и массивней кушита Ако, и ни один из египтян не смог бы сдвинуть его с места или бросить на спину в борьбе. В своем времени он выглядел всего лишь высоким и крепким мужчиной, но в эту эпоху казался гигантом, живой иллюстрацией утверждения, что человечество не измельчало, а, наоборот, век от века успешно прибавляет в росте.
На одном из привалов Семен раздобыл вязкой красноватой глины, размял ее и принялся лепить фигурки спутников — худощавого Инени с бритым черепом, мускулистого Ако, гибкого стройного Техенну, солдат в коротких юбочках и поясах из кожи бегемота, То-Мери с чашей в руке, Мериру с рулевым веслом. Работал он быстро и легко, немногими точными штрихами добиваясь сходства, которое казалось египтянам поразительным. То-Мери повизгивала в восторге, а солдаты, глядя на маленькие изваяния, бормотали: «Ушебти! Ушебти нефер-неферу!» Это значило — отличные ушебти! Такие фигурки полагалось класть с любым умершим, чтобы, ожив в загробном мире, они трудились за хозяина, и чем их больше, тем сладостней отдых в полях Иалу; лучше всего, если их триста шестьдесят пять, по одной на каждый день в году.
Все-таки в Коране сур поменьше, мелькнула мысль, когда Семен раздаривал фигурки спутникам. То-Мери благоговейно гладила его пальцы, воины кланялись, благодарили, а восхищенный Пуэмра кланялся ниже всех и набивался в ученики. «Проживу, — думал Семен, — и здесь проживу, коль руки нужным местом вставлены. Только бы в подвал не угодить! Подвалы, они везде одинаковы — что у Баштара, что у египетских фараонов, что у российских».
О фараонах и подвалах Инени кое-что рассказывал, однако не в корабельной тесноте, а вечерами, подальше от чужих ушей и любопытных глаз. Эти истории будили память, и хоть вспоминалось Семену немногое, мир, в который он попал, уже не мнился сновидением, а с каждым днем приобретал черты реальности. В рассказах жреца оживали прошлое и настоящее, но были они для Семена связаны с грядущим, слиты с ним в единое пространство, где факты и события, походы и сражения, дворцы, усыпальницы и храмы, люди и их имена выстраивались плавной чередой и словно восходили вверх по бесконечной, тянувшейся в тысячелетний сумрак лестнице. Видимо, он, пришелец из будущего, воспринимал реальность совсем иначе, чем Инени; мир для него не кончался пролетевшей минутой, а был раскрыт во всей своей временной протяженности и глубине. Конечно, он не знал событий завтрашнего дня, но то, что случится за двадцать лет — пусть не в деталях, не в подробностях — не составляло для него секрета.
Он угодил в начало эпохи Нового царства. Лет сорок назад Яхмос, основатель династии, выбил пришельцев из Дельты, покончив с их столетней властью, и это великое свершение еще оставалось не позабытым; еще были живы старые воины и генералы вроде Инхапи, пустившие гиксосам кровь. Они принадлежали к немху,[8] к простонародью, но заслуги перед царем и отечеством возвысили их, сделали новой знатью — тем более что знать родовитая и старая вовсе не склонялась к объединению державы. Владыки сепов, наследственные князья, не желали делиться с фараоном ни властью, ни землями, ни людьми, и это было опасней могущества кочевников-гиксосов. Долгие годы Яхмос сражался на два фронта, и с чужеземцами, и со своими князьями, но оказалось, что справиться с хаку-хесепами трудней, и этих свар хватило лет на двадцать Аменхотепу, его наследнику. Затем к власти пришел Тутмос I, с простой идеей национальной консолидации: если в Та-Кем мало земли для знатного сословия и мало подданных для фараона, то почему не поискать их на востоке? А также на севере и юге… И он поискал, пройдя Синай, Палестину и Сирию вплоть до евфратских мутных вод, а в южных краях, в стране кушитов, добрался до третьего порога. Его царствование было славным, но не очень долгим, наследство — сомнительным: могучая держава и многочисленная армия без крепкой и властной руки. Новый властитель Тутмос II не обладал ни силой духа, ни телесной крепостью и, по прошествии трех лет, переселился в поля Иалу.
Печальное событие! Владыка умер, не дожив до тридцати, и царский титул — жизнь, здоровье, сила! — звучал по отношению к нему как грустная издевка. Рок, тяготевший над династией, впервые проявился столь открыто, хотя и раньше о нем толковали в народе и среди знатных людей. Ведь все властители, считая с Аменхотепа, брали супругами сводных сестер, но не могли породить наследников чистой царской крови; им приносили сыновей младшие жены и наложницы, а это, как заметил Инени, являлось признаком неудовольствия богов. За что и почему, было покрыто мраком и не имело видимой причины; сам Аменхотеп, его сын и внук грешили не больше, чем их благородные предки, а храмы строили с неистощимым усердием.
Судьба!.. — думал Семен, размышляя над этим повествованием. Судьба или роковая случайность! А может, месть Хатор, золотогрудой нильской Афродиты — за брак, свершаемый без любви, за инцест и насилие над человеческим естеством…
Итак, Тутмос — второй Джехутимесу — скончался год назад, оставив сына, прижитого не от супруги и царицы Хатшепсут, а от рабыни, финикиянки или сирийки. Об инородном ее происхождении знали все в Обеих Землях, хотя покойный царь назвал свою наложницу Иси, как принято в Та-Кем; и всем было известно, что ее отпрыск, уже коронованный под именем Мен-хепер-ра, не только наполовину варвар, но к тому же дик, упрям и слишком юн и глуп, чтобы нести нелегкое бремя забот о державе. Кроме него, на это бремя претендовали трое: властный Софра, глава египетских жрецов, военачальник Хоремджет и, разумеется, царица.
Об этих столичных интригах жрец рассказывал шепотом, по вечерам, под завывание шакалов, когда уставшие путники спали, а охранявшие стан часовые бродили вдалеке. Похоже, молодой Тутмос не вызывал у Инени симпатий — хотя бы потому, что этот мальчишка-варвар, увлекшись военным делом, не слишком жаловал жрецов. Впрочем, не это настораживало Инени; сам будучи жрецом, он не являлся ярым поборником корпоративных интересов, а рассматривал коллег только как хранителей мудрости. Юный властитель к ней ухо не склонял и потому был достоин порицания. И мог ввергнуть державу в неисчислимые беды! Ибо, как говорится в пословице, горек плод с гниющей пальмы…
Семен готов был с этим согласиться. «Дик, упрям и слишком юн и глуп! — размышлял он, поглядывая на лицо жреца, озаренное слабым лунным светом. — Ну, этот глупый мальчишка вам еще покажет! Всех согнет в бараний рог! И старую знать, и новую, и вас, жрецов!»
Картины мрачного грядущего рисовались Семену, так как он знал, что юный дикарь станет Тутмосом III, великим завоевателем, деспотом и жестоким ублюдком, залившим кровью Сирию и Палестину. И Египет за это поплатится: сотни тысяч его сыновей умрут в чужих краях на юге и на севере, а сменят их рабы — те же сотни тысяч, но не свободных роме, а подневольных чужаков. И будет у них столько же охоты трудиться, как у него, у Семена Ратайского, в чеченских подвалах, и принесут они с собой столько ненависти и обид, что колесо истории не выдержит, дрогнет, повернется, и страна покатится к упадку.
Однако еще не сейчас, не в ближайшие годы… Двадцать или более лет (в точности он не помнил) власть останется в других руках, и это будет период благоденствия и мира. Древнеегипетский ренессанс! Эпоха дальних экспедиций, время расцвета наук и искусств, прокладки каналов и орошения земель, строительства дворцов и храмов — и самого прекрасного из них, восьмого чуда света… Он помнил этот храм по фотографиям и фильмам, он видел его в воображении: три белоснежные колоннады, что поднимаются уступами к синему небу на фоне медно-красных гор, площадки и аллеи задумчивых сфинксов, широкая, чуть суженная кверху лестница, а перед ней — волшебный сад с плодовыми деревьями, с цветущими сикоморами и тамарисками… Храм богини любви Хатор, возведенный велением Хатшепсут, прекрасной женщины и фараона! Кто будет его строителем? Кажется, доцент Авдеев, читавший историю древнего зодчества, говорил о Сенмуте и называл его гением…
Да, о Сенмуте! Точно, о нем! Если как следует призадуматься, размышлял Семен, на ум приходит кое-что еще. Брат, по словам доцента, многого добьется, очень многого, и не только в строительстве: будет первым министром царицы, правой ее рукой, всевластным повелителем Та-Кем… Однако Инени его переживет. Во всяком случае, так подсказывала память — если он не ошибся, и перед ним тот самый Инени… Великий инженер и зодчий, знаток языков, обычаев и стран, а также ваятель, математик, врач, строитель кораблей… Человек, доживший до глубокой старости, служивший многим фараонам, чье жизнеописание дошло к отдаленным потомкам и было прочитано спустя три с половиною тысячи лет…
«Интересно, — подумал Семен, — напишешь ли ты обо мне, мудрейший? Или не рискнешь упомянуть об этаком чуде? Или я — всего лишь эпизод, который сотрется в твоей памяти? Нельзя ведь помнить всех, кого повстречал за долгую жизнь…»
Но было не похоже, что Инени забудет встречу с ним. Определенно, жрец надеялся, что их отношения будут долгими и плодотворными, а связь — крепкой, точно у двух смоковниц, что выросли рядом и переплелись ветвями и корнями. На одном из привалов, отправив на отдых Пуэмру и То-Мери и дождавшись, когда остальные уснут, Инени придвинулся ближе, всем видом показывая, что предстоит доверительный разговор.
— Ты обещал, сын мой, припомнить, что случится в еще не прожитые нами годы… И что же? Это тебе удалось?
Семен молча кивнул, разглядывая спящих неподалеку спутников. Ночь была прохладной, и большинство из них закутались в плащи, напоминая темных гусениц, разложенных рядом с багровой медузой костра. Длинная гусеница — Техенна, большая и толстая — Ако, поменьше и покороче — юный Пуэмра, совсем маленькая — То-Мери… Сенмута и Мериры среди них не было; брат предпочитал ночевать на корабле, под навесом, а кормчий дремал в обнимку с рулевым веслом — видно, так было ему привычней или казалось, что это вовсе не весло, а стан толстушки Абет с острова Неб.
— Знание грядущего — великая сила… — задумчиво пробормотал Инени. — Многих из высших жрецов называют пророками, но разве мы в силах увидеть скрытое завесой не прожитых лет? Так, осколки и обрывки… И слишком часто мы ошибаемся.
Семен, приподнявшись на локте, продекламировал:
— Не понимаю твой язык, но чувствую, что сказанное — прекрасно, — заметил Инени после недолгого молчания. — Какому мудрецу принадлежат эти слова?
— Его зовут… будут звать… Омар Хайям, и он родится через три тысячелетия. Один из тех людей, которым ведомы пути, недоступные простому смертному…
— Их было много?
— Не очень. Может быть, сотня-другая за всю эту бездну лет.
— Теперь ты к ним принадлежишь, — сказал Инени с железной уверенностью, заставив Семена встрепенуться.
— Я? Помилуй, мудрейший!
— Принадлежишь, сын мой, ибо ты — здесь, и тебе ведомо будущее. А значит, ты можешь его изменить или оставить неизменным… Так, видно, пожелали боги!
Жрец запрокинул голову, и лунный свет, упавший на его лицо, резче подчеркнул морщины, тени под глазами, впалые щеки и виски. Казалось, он колеблется, хочет о чем-то спросить, узнать что-то необычайно важное, но страх перед грядущим сковал его уста.
«Я бы тоже испугался, — подумал Семен с внезапным сочувствием. — Неведомое страшит… Особенно если стоишь на распутье и не знаешь, какую избрать дорогу…»
Подсказать, успокоить? Он сделал бы это с охотой, но так, чтобы ничего не изменилось. Мысль о переменах истории пугала его не меньше, чем страшили Инени опасности еще не прожитых лет. Эти перемены могли его коснуться, перемолоть, как зернышко в жерновах… А изменения идут от слова: скажешь его неосторожно, и что-то сдвинется там и тут, что-то рухнет или воздвигнется, кто-то предаст или примет не то решение, а в результате — прощай, древнеегипетский ренессанс…
И все же он не мог молчать. Придвинувшись поближе к жрецу и не спуская глаз с уснувших воинов, Семен зашептал ему в ухо:
— Слушай меня, Инени, слушай и запоминай… Много веков Та-Кем будет велик, могуч и славен, но ты обладаешь достаточной мудростью, чтобы понять: всякая слава и сила преходящи. Придет им конец и здесь… конец, но не забвение, ибо народ твой сохранится, изменившись и назвав себя другим именем. Не только народ! Останется великий Хапи, и эта земля, и все чудесное, что вы сотворили в ней, все прекрасное, что радует глаз и возвышает душу, все, что удивляет и восхищает неисчислимое количество людей в моем далеком далеке… Ваши усыпальницы и храмы, пирамиды и обелиски, ваши статуи и росписи, царские ладьи и колесницы владык, утварь и украшения, ваши легенды и имена знатных и незнатных — все это дойдет до нас, прославит роме как самый искусный и мудрый народ из всех существовавших на Земле… Не скрою, кое-что будет потеряно, но многое, очень многое дойдет… Дойдет, не сомневайся! Даже папирус, который ты еще не написал…
Он сделал паузу, глубоко втянув прохладный ночной воздух. Показалось ли ему, или в самом деле кто-то из лежавших у костра пошевелился?
Семен понизил голос:
— И еще скажу тебе: держись подальше от молодого Джехутимесу. Его время придет, но не сейчас, не скоро. И пока оно не наступило, служи царице и радуйся жизни.
Лицо Инени, до того застывшее, напряженное, вдруг расслабилось; секунду он сидел с закрытыми глазами, потом, вытянув руку, коснулся груди Семена жестом благодарности.
— Благословен наделяющий, но дважды благословен тот, кто наделяет вовремя! Ты сказал все, в чем я нуждался, и успокоил мою душу. Как я смогу тебе отплатить?
Покосившись на чисто выбритый череп жреца, Семен пощупал свой заросший жесткой щетиной подбородок и ухмыльнулся.
— Подари мне бритву, Инени. Волос колет шею и мешает спать.
— Исида всемогущая! Я подарю тебе лучшую бритву из черной бронзы, какие делают в Мен-Нофре! Но этого слишком мало, Сенмен.
Сенмен, не сын мой! Впервые Инени назвал его так, будто хотел подчеркнуть свое уважение и благодарность.
Улыбка скользнула по губам жреца.
— Ну, с бритвой мы решили… В чем ты еще нуждаешься? Что я могу сделать? Служанку ты уже нашел… Подарить опахало, чтобы она обмахивала тебя в жару?
— Подари мне дружбу, Инени. Дружбу, и больше ничего. Что еще нужно человеку, который имеет брата и друга?
— Многое, Сенмен, многое… Нужен дом, нужны плоды, вино и хлеб, теплый плащ в месяц фармути, прохлада в месяц тот, место для размышлений и, конечно, нужна женщина. А дружба… Могу ли я одарить тебя тем, чем ты и так владеешь?
Инени смолк, и минуту-другую они сидели в тишине, глядя на угасавший костер. Свет его был неярок, но, соединившись с лунным, позволял различить часового, опиравшегося на копье, и неподвижные фигуры спящих. Один из них — кажется, Пуэмра — пошевелился, плотнее кутаясь в плащ.
Они молчали.
Молчание бывает разным, думал Семен; люди молчат, замкнувшись в отчуждении или желая скрыть затаенные мысли, молчат враги, молчат любовники, опостылевшие друг другу, безмолвствуют глупцы, которым нечего сказать, но иногда молчание — иное: знак доверия и разделенных дум и чувств. Такое молчание соединяет незримыми прочными узами на годы и годы, даруя тепло и душевный покой. Благословенное молчание!
Наконец Инени произнес:
— Этот папирус, который я еще не написал… Ты ошибся, друг мой, я уже его пишу. Пишу о жизни, о том, что видел и слышал, чему довелось быть свидетелем… Но я не рискнул бы упомянуть в нем о тебе. Никто не поверит, даже потомки… Или поверят? В твоем далеком далеке?
— Пожалуй, нет, — Семен покачал головой.
— Тогда я напишу другую повесть, тайную, для тех, кто захочет мне верить, — сказал Инени. — Повесть о тебе и загадках времени… Или в твою эпоху время уже не загадка? Может быть, вы покорили его и живете вечно, как боги?
— Нет. Живем мы немного дольше вас, и, сколь ни обширны наши познания, тайн времени не разгадали. Мы можем двигаться с огромной, невообразимой скоростью, но только в пространстве, по суше, морю или в воздухе; что же до времени, оно течет как встарь, не медленней и не быстрее, и увлекает нас с собой. Провалиться в прошлое… Нет, это слишком фантастическая идея! И потому я думаю, что писать обо мне не нужно — это будет лишь поводом к сомнению и обесценит весь твой труд.
— Не весь. То, что будет написано о тебе, я хорошенько спрячу. Но ты, друг мой, упомянул о знании… — Инени смущенно улыбнулся. — Признаюсь, меня снедает любопытство, да покарают его боги! Скажем, ты был солдатом и стал ваятелем, что удивительно — ведь нет более разных путей для человека… Солдат пускает стрелы, колет мечом и копьем, ваятель же должен многое знать, очень многое, Сенмен! Как выбрать камень и как исчислить его вес, сколько людей или быков должны его везти, как его поднять и как разметить, дабы помощник отсек лишнее и не тронул нужного… Ну и другие такие же вещи, которым учат в школе писцов, потом — в каменоломнях и храмовых мастерских. Долго учат! Так долго, что у ваятеля нет времени на ремесло солдата!
Семен поскреб небритый подбородок и усмехнулся.
— Хочешь устроить мне проверку, а? Ну, давай, мой мудрый друг!
Инени быстро произнес:
— В семи домах сидят по семи кошек, и каждая поймала семь мышей. Сколько всего мышей они изловили?[9]
— Двести сорок три, — тут же откликнулся Семен и, глядя в изумленное лицо Инени, повторил каждую цифру: — Сон, туа, хемет.[10]
Брови жреца приподнялись.
— Даже премудрый Тот не смог бы сосчитать быстрее… Ну, попробуем еще раз! Слушай: некий семер решил наградить своих слуг, разделив меж ними овечье стадо в семь сотен и еще четырнадцать голов. Двум слугам он даровал по три доли, пяти — по две доли, и еще пяти — по одной. Сколько овец получит каждый из слуг?
— Семьсот четырнадцать поделить на двадцать один… — пробормотал Семен. — Будет… э-э… тридцать четыре. Это одна доля. Ну, а две и три — шестьдесят восемь и сто две овечки. Щедрый этот семер!
Инени судорожно сглотнул, глаза его закатились, и казалось, что он вот-вот грохнется в обморок.
— Это… это н-не… н-невозможно, клянусь устами Маат! Чтобы решить такую задачу, нужны паа… паа-ппирус, п-палочка для письма, а главное — врр… время! Много времени![11]
— Мир движется вперед, — скромно заметил Семен. — Похоже, у тебя пересохло в горле? Не хочешь глотнуть водички? Или предпочитаешь вино?
Среди лежавших у костра наметилось движение, кто-то из них приподнялся, откинул плащ. Так и есть, Пуэмра! — отметил Семен. И физиономия не слишком заспанная… Подслушивал, что ли?
— Почтенный наставник желает пить? Принести красного из Каэнкема?
— Спи! Спи, юноша, не то проведешь завтрашний день на скамье гребцов! — Инени резко махнул рукой и повернулся к Семену. — Скажи, друг мой, ты одарен особым талантом в обращении с числами? Или у вас это может каждый?
— Каждый. Примерно лет с двенадцати.
Это добило жреца. В возбуждении он приподнялся, схватил Семена за плечо и, едва шевеля губами, прошептал:
— Значит, вы не люди… Хоть век ваш не отличается от нашего, вы все-таки боги, да простит меня Амон! Теперь я понимаю, как ты выдержал транс ичи-ка и не сошел с ума… Твой разум, в сравнении с нашим, подобен факелу средь тлеющих углей!
Частицу истины тут можно усмотреть, решил Семен. Извилин у него имелось ровно столько же, сколько у Инени, но мозг человека двадцатого столетия был лучше тренирован и, вероятно, более восприимчив к запоминанию. Три с половиной тысячи лет отшлифовали его разум, но боги здесь были ни при чем — заслуга принадлежала множеству людей, известных и безымянных гениев, придумавших то и это, пятое и десятое. И набралось того и этого немало, подумал он, качая головой.
— Нет, мой друг, мы вовсе не боги. Я обращаюсь с числами быстрей, чем ты, ибо меня научили несложным правилам, и десять лет, пока я учился в школе, я пересчитывал кошек, мышек, коров и овец. Поверь, это совсем просто!
Глаза Инени блеснули жадным интересом.
— Расскажешь, как?
— Расскажу, однако… — Семен помолчал, соображая, как бы получше сформулировать мысль, — однако и ты поведай мне кое о чем. Мой брат пустился в далекое странствие по воле казначея Нехси, терпел жару и холод, повстречал разбойников и чуть не погиб… Но над тобой ведь Нехси не начальник? А там, на корабле, два дорожных сундука, твой и Сенмутов… Почему?
Жрец смутился. Кажется, вопрос о цели плавания застал его врасплох, что показалось Семену странным. Разве постыдно любопытство, жажда увидеть чужие края, узнать, какие земли лежат за нильскими порогами? Конечно нет! К тому же Инени сам признавался, что любопытен.
— Я мог бы назвать тебе сотню причин, — медленно произнес жрец, — но друзьям не лгут. А истину я не могу поведать, ибо губы мои и язык запечатаны клятвой перед престолом владыки Амона, да и тебе лучше не знать лишнего. Ты ведь сам сказал: кто много знает, долго не живет!
У берега плеснули волны, с реки повеяло прохладой, и Семен, кивнув, завернулся а плащ. Потом лег на циновку, вытянул ноги и пробормотал:
— Правильная мысль. Но знающий мало живет еще меньше.
Друг мой, Явившийся из Тьмы, обладал познаниями и умениями в самых различных областях, и это меня поражало: ведь воин, каменотес или писец учится мастерству годами и редко меняет свое ремело. Но Страж был иным. Камень покорялся ему с той же легкостью, как папирус или боевой топор; он мог ковать оружие, лить стекло и складывать числа, а о плоти человеческой знал больше, чем все целители Обеих Земель. К тому же он умел управлять людьми и воинами столь хитроумно, что знавшим его это искусство казалось чудом…
Пир во дворце Рамери, хранителя Южных Врат и царского сына Куша, был обильным и долгим — таким, каким полагается чтить столичных гостей. Огромные подносы с говядиной и газельими окороками сменялись птицей — утками, гусями, журавлями; к ним подавали лепешки, бобы и овощи, затем тащили рыбу, жареную и отварную, под острым пряным соусом, и снова мясо — печеную на вертеле баранину, телячье рагу, каких-то крохотных птичек, которых полагалось есть с костями, жаркое из черепах, пернатую и четвероногую дичь. В перерывах гости могли освежиться фруктами, гранатами и виноградом, инжиром и финиками, а под конец настала очередь сладких блюд — пирожных, пирогов и пирожков с орехами, медом и фруктовой начинкой. Все это изобилие запивалось десятью сортами вин — вином зеленым и алым, рубиновым и черным, розовым и золотистым; был и местный коктейль — напиток уам, который готовили из смеси белого и красного вина с добавкой мелко нарезанных фруктов.
Кроме почетных гостей, пророка Инени и Уст Фараона с братом, в пиршественном зале было человек двадцать: придворные и высшие чиновники, управитель дома Рамери, начальник его охот, хмурый воин — командир гарнизона, сборщик податей, распорядитель амбаров и житниц, старший над рудниками и каменоломнями, три жреца из святилища Хнума, чей древний храм, находившийся здесь, славился на всю страну. Гости, сидя у невысоких столиков, ели чинно, пили умеренно, если не считать хмурого воина и толстяка, смотрителя каменоломен; ни пьяных выкриков, ни возбужденной жестикуляции Семен не замечал. Сам наместник Рамери, осанистый сорокалетний мужчина в большом парике, при ожерельях и золотых браслетах, расположился на сиденье с подлокотниками в форме львиных лап, позади которого застыли два мускулистых темнокожих маджая — гориллы-телохранители. Зрачки у владыки Южных Врат были как пара стальных шурупов, однако на властном лице играла благожелательная улыбка. Ему, похоже, нравились чудесные истории, а Сенмут оказался превосходным рассказчиком, искусно переплетавшим слова со звоном чаш и переменами блюд. Удивленные возгласы пирующих служили ему наградой; под этот аккомпанемент он говорил о странствиях в крепость за третьим порогом, о брате Сенмене, бежавшем из плена, о битве с нехеси и молоте, дробившем черепа, о происшествии в Шабахи и о целительном искусстве Инени.
Речи его скользили мимо сознания Семена.
Это пиршество с бесконечной чередою вин и яств, этот просторный, убранный коврами и цветами зал, толпы слуг, пышные одеяния придворных, их украшения и парики — все это было таким экзотическим, таким потрясающим зрелищем! Ему казалось, что он погрузился в яркие сны или попал на съемки исторического фильма, где не жалеют средств на реквизит; однако с минуты на минуту декорации будут убраны, со столов исчезнут чаши, миски и кувшины, актеры и статисты сбросят допотопную одежду и, натянув привычное, отправятся пить кофе и курить. Но минута все длилась и длилась, будто убеждая, что перед ним не мираж и не подделка, а настоящая реальность — та, что дана нам в ощущениях.
Быт на корабле казался много проще и привычней, да и Саррас, суровая крепость на южной границе, в которой они ночевали, столь же не удивлял комфортом, как хижина в Шабахи. Но, очевидно, саррасского военачальника и хаке-хесепа Рамери разделяло множество ступеней или даже лестничных пролетов — столько, скольким положено быть между скромным капитаном и наместником обширного и изобильного края. Каждому — свое! — как говорили в Риме. Капитану полагались домик под тростниковой крышей, пара циновок и глиняный кувшин, наместнику — этот дворец и зал с колоннами и сводом, украшенным вязью золотых спиралей, с мягкими коврами, изящными резными сиденьями и ложами, столами из черного дерева и тонкой фаянсовой посудой.
Зал открывался на широкую галерею с лестницей, спускавшейся в парк. Там извивались в зарослях мощеные дорожки, журчали воды, росли неведомых пород деревья и кустарники, а за прохладными прудами высился павильон с приподнятой на деревянных столбах кровлей. Столбы из дерева аш, из дорогого привозного кедра, изображали связки папируса. В Та-Кем папирус символизировал Юг, а лотос — Север, и лишь во дворце фараона, владыки Обеих Земель, считалось уместным объединение этих символов.
За галереей и парком, дремавшим в лучах послеполуденного солнца, лежал город Неб. Тянулись вверх пилоны храма Птаха, сверкали стены, облицованные розовым гранитом, белели сложенные из известняка дома зажиточных и знатных, грудились на окраинах хижины, сновали у пристаней лодки и плоты… За рекой, у подножия утесов, подступавших с востока и запада, зеленели пальмовые рощи, и свежий северный ветер играл среди стройных стволов и перистых крон. Ближе к островам — а тут их, кроме Неба, было еще два или три — Нил, сузившись и разделившись на несколько потоков, таранил гранитный горный щит, рассекал его и изливался в плодородную широкую долину. Она тянулась к морю километров на шестьсот, после чего, став похожей на раскрытый веер, переходила в земли Дельты, орошенные семью речными рукавами и бессчетным множеством протоков. Вроде метлы с искривленной ручкой и редкими прутьями, думал Семен, разглядывая реку, город и причалы. К одному из них неторопливо подгребал корабль с бушпритом, задранным вверх и изогнутым, как рыбий хвост, у другого покачивалась их барка, приплывшая в Неб минувшим днем, когда над западной пустыней уже садилось солнце.
— Велик Амон! — провозгласил Рамери, повернувшись к Сенмуту и поднимая чашу. — Ты, семер, проделал долгий путь ради бредней глупца Туати — да поразит его Сохмет! — и не нашел искомого. Но боги знают, как и куда направить человека… Брат твой с тобой, а это значит, что благосклонны к тебе Амон и Хнум: не мертвым камнем одарили, а жизнью родича.
— Это верно, мой господин, — отозвался Сенмут, с улыбкой глядя на Семена.
— О камне же не беспокойся. К чему искать за третьим порогом то, что есть у первого? Розовый камень ломают в Севене и грузят сейчас на корабли, вместе с медью из Бухена. С ними ты поплывешь в Уасет, так что почтенный Нехси будет доволен.
— И это верно. — Сенмут склонил голову. — Хвала Амону и тебе, сиятельный! Я привезу в Уасет и медь, и камень, и брата.
— Я его помню, — промолвил старший над рудниками, заглатывая пирожок с изюмом. — Помню! Десять разливов назад, проплывая мимо Неба, Сенмен был гостем в моем доме. — Ухватив второй пирожок, он ткнул им в сторону Семена: — Ты изменился, ваятель, и, как сказал мне твой брат, многое тобой забыто по причине болезней и горестей… А помнишь ли вино, которое мы пили? И девушку-ливийку, с которой развлекался ночью?
Семен подмигнул тучному начальнику рудников.
— Вино было сладким, а девушка — еще слаще. Светлокожая, с тонким станом, да?
Ошибиться было трудно — все ливийцы были светлокожими и гибкими.
— Он не болен, он здоров! — Домоправитель звонко хлопнул себя по ляжке. — Если мужчина помнит о вине и девушках, он — здоров! К тому же этот человек не выглядит больным, хоть пережил немало горестей… Нет, не выглядит! Он — как крепостная стена, как гора из меди! Пусть я останусь без погребения, если лгу!
— Ты не лжешь, — заметил бритоголовый старец, первый из пророков Хнума. — Лгали сыновья гиен, жалкие трусы, сбежавшие от кушитов! Те, что бросили господина в беде, сказав, что он погиб! Между прочим, твои солдаты, Пауах! — Жрец покосился на хмурого военачальника, который командовал гарнизоном Южных Врат.
— Тогда — не мои, — буркнул воин и присосался к чаше.
— Пауах прав, — важно кивнул Рамери, — десять разливов назад его здесь не было. Но тех нерадивых корабельщиков и стражей надо сыскать! — Глаза хаке-хесепа расширились и сверкнули, а в голосе прорезался металл. — Найти, зашить в мешки и бросить в Реку!
— Исполню, сиятельный, — пробормотал Пауах, запрокинул голову и вылил вино в необъятную глотку.
Инени, сидевший напротив хранителя Южных Врат, поморщился.
— Всякий проступок требует воздаяния, но оно должно быть скорым. После многих лет не ищи вину на слушающих твой призыв, чтобы не прослыть злопамятным. Амон с них спросит!
Слушающие призыв — так назывались слуги, и этот термин стал уже для Семена привычным, в отличие от другого — секер-анх, живые убитые, или рабы. Кажется, рабов в земле Та-Кем было немного, и он пока что с ними не встречался.
— Говоришь, Амон спросит? — произнес Рамери и поджал губы. — Ну, посмотрим, посмотрим, мудрейший… Обещаю, если за это время Амон спросил хоть с одного, я отменю мешки и ограничусь поркой. — Он откинулся в кресле и щелкнул пальцами.
В зал стайкой ярких мотыльков впорхнули танцовщицы. Это случилось так неожиданно, что чаша в руке Семена дрогнула; застыв с приоткрытым ртом, он глядел, как мечутся цветные прозрачные ткани, колышутся груди и бедра, сияют глаза, как, подчиняясь мерному ритму, переступают ноги, как изгибаются в пляске тела, сливаясь с рокотом барабанов и тихим посвистом флейт. Все вокруг внезапно ожило, пришло в необходимую гармонию: полунагие девушки плясали среди колонн, под золотыми сводами, и это был последний штрих, соединивший Семена с реальным миром и примиривший с ним. Он вдруг осознал, что этот мир, безмерно далекий, сказочный и непривычный, в главном не отличается от того, что еще мнилось настоящим, не выпускавшим память из своих оков: и там, и тут были женщины. Это открытие поразило его.
Конечно, в Шабахи он видел женщин, но эти казались другими, манящими и желанными. И сказочно красивыми! Не потому ли, что он просидел в заточении много месяцев? Или в жилах его играло выпитое вино?
— Похоже, брат твой что-то вспоминает, — усмехнулся Рамери, кивая Сенмуту. — Не ласки ли той девушки-ливийки?
— Неудивительно, мой благородный господин, — заметил смотритель каменоломен, расправившись с последним пирожком. — Я бы лишился не только памяти, но и разума — да сохранит меня Амон! Жить с нехеси, в плену, без приличной еды, без вина и женщин… И так — десять лет!
«Не десять, все-таки поменьше, — мелькнуло в голове Семена, — а вот насчет еды и остального — в самую точку!»
Он жадно уставился на танцовщиц, вдыхая полузабытый аромат разгоряченной женской плоти. Рамери, протянув руку, потрепал его по плечу.
— Ешь и пей, ибо — клянусь пупком Хатор! — эта ночь будет утомительной! Ты похож на оголодавшего льва, ваятель Сенмен… Сколько прислать тебе этих газелей, чтобы ты насытился? Двух или трех?
— Одну, сиятельный, — Семен поднял указательный палец. — Одну — для меня, и другую — для преданного слуги моего брата, корабельщика Мериры.
— Преданный слуга? — Брови Рамери полезли вверх. — Такой преданный, что ты за него просишь? Не много ли чести для простолюдина?
— Мерире не нужна газель, — с улыбкой вмешался Сенмут. — Он хочет взять жену из твоего дома, мой господин, чтобы она покоила его старость. Женщину не слишком молодую и не очень стройную… Кажется, ее имя Абет.
— Кто такая? — Взгляд Рамери остановился на домоправителе.
— Твоя ничтожная служанка, господин. В самом деле, не слишком молодая и не очень стройная… не газель, скорее — самка бегемота… Если бы не искусство печь пироги, цена ей была бы три медных кедета. Странно, что этот корабельщик ее избрал!
— Путь к сердцу мужчины лежит через желудок, — пояснил Семен.
— Какая глубокая мысль! — восхитился рудничный начальник, поедая фаршированные орехом финики.
Хранитель Южных Врат поднялся, махнул танцовщицам, приказывая убираться вон, и подошел к высокой арке, ведущей на террасу. Солнце, склоняясь на запад, озарило Рамери радужным сиянием, какое приличествует в большей мере не человеку, но божеству, бессмертному, непогрешимому, всесильному. Однако Амон-Ра знал, кому отдавать почет; хоть Рамери не являлся бессмертным, но в южных пределах Та-Кем его непогрешимость и сила ничуть не уступали божественным. Помня об этом, гости почтительно смолкли, пока наместник стоял и смотрел на свой город, где все было ему подвластно; он мог прервать любую жизнь, казнить или помиловать, высечь или утопить в реке, сослать в каменоломни или осыпать благодеяниями.
«Серьезный мужчина, — подумал Семен. — Что он там высматривает? Кого бы зашить в мешок?»
Но Рамери, кажется, глядел на корабль с бушпритом в форме рыбьего хвоста. Судно уже ошвартовалось, гребцы складывали весла, крохотные фигурки суетились на палубе и рядом, на берегу, таскали груз или натягивали причальные канаты, издалека было не разобрать. В сравнении с баркой Сенмута, стоявшей неподалеку, корабль выглядел огромным — вдвое шире и раза в три длинней.
Повернувшись к столу и гостям, наместник покосился на Инени и чуть заметно кивнул. Потом привычным жестом вскинул к плечам раскрытые ладони.
— Возблагодарим Амона, владыку престолов Обеих Земель, который властвует над небом, водами и сушей! Пусть будет он благосклонен к Великому Дому Мен-хепер-ра — жизнь, здоровье, сила! — и к нам, его верным слугам, что слушают царский призыв! Пусть не оставит нас своими милостями! — Руки Рамери опустились. — Теперь идите и вкусите отдых, ибо завтрашний день полон забот и трудов. Тот, кто вовремя кончает пир и помнит о предстоящих делах, угоден богам.
— Воистину так! — подтвердил Инени, резво вскочив на ноги. Следом, пошатываясь, встал военачальник Пауах.
— Я п-помню, господин… Н-найти и зашить!
Кланяясь и шепча слова благодарности, гости потянулись к выходу. Рамери благосклонно кивал, касаясь прядей пышного парика, потом, взглянув на Сенмута, произнес:
— Чудесную историю поведал ты мне, и завершилась она счастливо: брат твой спасен, и сам ты жив, и кровь твою не выпили нехеси… Я люблю истории с хорошим концом! И потому не откажу вам с братом в просьбе: ваш корабельщик получит женщину.
— Щедрость твоего сердца безмерна! — Сенмут низко поклонился.
— Теперь отдыхайте! Вино и девушки сделают крепким ваш сон.
Наместник повернулся и, в сопровождении рослых маджаев, вышел на галерею. Служители, бесшумные, как тени, начали прибирать столы, и эта картина снова показалась Семену нереальной, будто он очутился в мире бесплотных духов, скользивших между призрачной мебели, посуды и цветочных гирлянд.
Сенмут, лукаво улыбаясь, потянул его к арке.
— О чем мечтаешь, брат? Не о той ли девушке, что ждет тебя в опочивальне? О газели, чьи груди — как виноградные гроздья? — Понизив голос, он тихо произнес: — Я видел, как ты глядишь на девушек… на тех плясуний… Анубис забрал твою память, но не мужскую силу!
— Да, силы у него хватает, — промолвил Инени. — А раз так, о чем же думать путнику, что возвратился из дальнего, очень дальнего странствия? Конечно, о женщинах и девушках, о бедрах их и животах, губах и грудях… Об этом он и думает, Сенмут, да и ты тоже! Вы еще молоды, дети мои, еще способны послужить Хатор.
— А ты, мудрейший?
Инени легонько похлопал Семена по плечу.
— Нет, друг мой, нет. Хоть я и помню ту девушку, дочь хаке-хесепа Аменти, но глаза мои видели слишком много разливов Реки, смывших суетные желания… Я думаю только о мягком ложе. Как сказал почтенный Рамери, ваш сон будет крепок после женских объятий, а мне, чтобы уснуть, хватает вина. Но я о том не жалею, нет, не жалею! Жалею лишь о сладких снах, которые боги дарят в юности…
Однако сон Семена не был ни крепок, ни сладок.
Снилось ему, будто сидит он в своей мастерской в Озерках, в убогом сыром полуподвальчике, и торгуется с Вадькой Никишиным, пронырой и жмотом, что отирался не первый год в матрешечно-иконном бизнесе. Будто канючит Вадька клинок, прекрасный меч, откованный по образцам нормандских, а цену дает смешную — три медных колечка, с которых пользы — ноль: ни рабыни не купишь, ни даже горсти фиников. А если, грозит, не отдашь, пошлю папирус фараону, и закатают тебя, болезного, в каменоломни за третьим порогом — чтобы, значит, с холодным оружием не баловался. Может, и в мешок зашьют! А не зашьют, так будешь сидеть в кандалах и пепельницы тесать — ровно столько лет, сколько статей в Уголовном кодексе…
И, словно подтверждая эти угрозы, подвал вдруг раздался вширь и вглубь, крыша куда-то отъехала, освобождая место для знойных небес, а стены сменились скалами — но, приглядевшись, Семен догадался, что вовсе это не скалы, а огромные пепельницы да могильные плиты с изображением ощеренных волков. Хитрая Вадькина ряшка тоже переменилась, так что теперь он походил на Баштара, но с примесью других, будто бы знакомых черт — кажется, Иваницкого, владельца сувенирной лавки на Литейном. Ему-то и сдавались пепельницы и прочее каменное художество, и был он жмотом почище Вадьки — снега зимой не выпросишь, не говоря уж об авансе. Но обхождения культурного: денег не даст, зато посочувствует и об искусстве потолкует, а временами угостит чайком — правда, жидковатым и без сахара.
Но в сновидение Семена он влез не чаи распивать — скакал по вершинам утесов, размахивал плетью и вопил: «Амон с тебя спросит, сын гиены! Спросит, и я отменю мешок и ограничусь поркой!»
При мысли, что будут его пороть, Семен заскрипел зубами, дернулся, нашаривая молот или что-нибудь еще потяжелей, но под руками было лишь теплое да мягкое. Тогда, застонав в бессилии и злобе, он проснулся.
Лунный свет, струившийся в окно, падал серебряной пылью на смуглые плечи девушки, скользил по темным ее волосам, гладил висок и осторожно, бережно касался ресниц. Она спала — первая его женщина за много месяцев постылой и позорной жизни; спала, утомленная ласками, и Семен ощущал, как чуть заметно колышется ее грудь, как согревает кожу теплое дыхание. Девушка без имени, без прошлого и без проблем, какие могли подстерегать в его эпоху; просто девушка, не ведавшая, что такое поцелуй, нежность губ, касание языка, но подарившая ему забвение, принявшая частицу его жадной силы. Он был благодарен ей — не только за готовность любить, пусть так, как она умела, но и за эту не требующую продолжения безымянность.
Семен поднялся, обернул вокруг талии кусок полотна, прихватил завязками и вышел из маленькой комнатки. Было часа два или три ночи; перевернутый месяц стоял высоко, будто пряжка из серебра на ленте Млечного Пути, изукрашенной сапфирами и рубинами. Вдруг захотелось курить, и Семен, привычно хлопнув по бедру и не обнаружив кармана, чертыхнулся; потом, вспомнив о сонном кошмаре, пробормотал:
— Приснится же такое! Как с бодуна… А выпил ведь всего ничего…
Он передернул плечами и огляделся.
Парк, дремлющий в лунном сиянии, был сказочно прекрасен и походил сейчас на темное ночное море; дворец наместника высился над ним как белый коралловый риф среди застывшего водоворота крон, ветвей и листьев. В этом дворце и разместили гостей, в покоях первого этажа, в западной части длинного, как футляр для флейты, здания. Дворец, возведенный в самой высокой точке острова Неб, был двухэтажным, и с обеих его сторон шли крытые галереи с лестницами; южная спускалась в сад, тянувшийся по склону холма до городских окраин, а северная — в хозяйственный двор с конюшнями и амбарами, кухнями и помещениями для слуг. Комнаты второго этажа выходили на галерею, а первого — под нее, прячась за строем массивных колонн, что, вероятно, давало защиту от зноя.
А заодно — густую тень, непроницаемую для лунного света. Семен, прижавшийся к теплому камню, будто утонул в ней, впитывая свежие запахи зелени, слушая стрекот цикад и резкие вскрики каких-то ночных птиц. Сна не было ни в одном глазу.
Постояв минуту-другую, он медленно двинулся вперед, к темневшим в отдалении зарослям и мостику над протокой, соединявшей два пруда. Остывший песок дорожки холодил босые ступни, смутные контуры деревьев и кустов скользили мимо; вверху, в разрывах между перистыми листьями пальм, светились звезды, внизу царила глубокая беспросветная тьма. Семен не знал, куда шагает; шел бездумно, поглаживая шерстистые пальмовые стволы, вдыхая аромат цветов и всматриваясь в неяркое зарево, дрожавшее где-то за мостиком и прудами. Этот свет чаровал его, словно пламя свечи — мотылька.
Факелы, подумал он; два или три, и горят в павильоне. В том самом, с колоннами в виде пучков папируса… Интересно, зачем? Может, наместник проголодался и подъедает остатки недавнего пиршества? Или ударился в запой? Сидит, бедолага, и горькую пьет… Хотя какая тут горькая — ни коньяка, ни водки! Тут, чтоб напиться, бочки не хватит! Впрочем, Пауах, бравый солдат, все-таки исхитрился…
Мысли текли сами собой, а ноги, будто отдельные части тела, никак не связанные с головой, несли его к мостику и дальше, в глубокий мрак среди древесных стволов, куда, изгибаясь и виляя, уходила дорожка. Семен ступал бесшумно, втягивая носом воздух и всматриваясь в темноту; вскоре к аромату цветов добавился запах гари, а слабый розоватый ореол распался на три мерцающие точки — там, в павильоне, и правда горели факелы, прикрепленные к столбам-колоннам. Он замер, остановившись в кустах, на самой границе освещенного пространства, в шагах десяти от беседки.
В ней, расположившись на тростниковых циновках и коврах, сидели трое: друг Инени в своем обычном белом одеянии, владыка Южных Врат в домашнем — то есть в полотняной юбке, без парика и ожерелий, но при браслетах, и третий компаньон — старик с хмурой морщинистой рожей, в коричневой тунике, перехваченной ремнями. Плечи его и лысый череп украшали шрамы, левый глаз горел дьявольским огнем, правый — видимо, вытекший — был плотно зажмурен, и на одной руке, как показалось Семену, недоставало пальцев; словом, выглядел этот тип бывалым рубакой, из тех, что за царя и отечество не пожалеют ни жизни, ни крови — особенно чужой. Семен принялся его разглядывать, но тут позади что-то зашуршало, послышалось чье-то шумное дыхание, чья-то лапа опустилась на плечо, а другая потянулась к горлу.
Его реакция была мгновенной: не оборачиваясь, он присел и, захватив шею нападавшего, швырнул тяжелую тушу через голову. Но враг оказался не один — в кустах все еще ворочалось и шебуршилось, и Семен наугад двинул ногой, однако попал не по живому, а по колючей толстой ветке. Скрипнув зубами от боли, он попытался отступить, но тут из зарослей вынеслось нечто темное и смутное, ударило его в живот словно футбольный мяч, и, падая, он ощутил под пальцами короткие курчавые волосы, уши и мускулистую шею.
Упал он по всем правилам, как учили в десантных войсках, сжавшись в комок и подтянув колени к подбородку — не только упал, но ухитрился чуть сместиться в сторону и оттолкнуть противника. В следующий миг он был уже на ногах и разглядел в неярком свете факелов двух нападавших — маджаев-телохранителей Рамери; видно, они стояли на страже, как и положено качкам при тайных встречах крупных шишек. Время, однако, было иным, и ничего смертоносного вроде «узи» или базук у этих парней не оказалось, а были за поясами палки — правда, весьма увесистые, с медными набалдашниками. Вытянув их, маджаи двинулись к Семену с двух сторон.
Он прыгнул к первому из воинов, перехватил его запястье, ударил в пах коленом; тот согнулся, и кулаки Семена чугунными гирями рухнули на курчавый затылок. Об этом можно не беспокоиться, мелькнула мысль, пока он разворачивался к второму нападавшему, рослому детине, летевшему на него будто разъяренный носорог. Мягко повалившись на спину, Семен подхватил его ступнями под ребра и подтолкнул, выпрямив ноги, затем поднялся и стукнул легонько пяткой в висок.
Прогресс в рукопашной налицо, подумал он, наклонившись и оглядывая хрипевших на земле кушитов. Будут жить! Если, конечно, позволит сиятельный Рамери… А это уж дело удачи! Не объяснять же ему, что в грядущих веках безымянные гении придумают искусство драк и доведут его до совершенства, а потому не стоит предкам тягаться с потомками. Нет, не стоит! Особенно с теми, кто отслужил в ВДВ.
Семен выпрямился и посмотрел на троицу в беседке. Битва заняла пару минут, и, кажется, Инени и наместник провели это время в полном ступоре, раскрыв рты и выпучив глаза. Реакция старого воина была совсем другой: этот стучал кулаком по колену, вытягивал шею и гоготал, как целое стадо гусей. Потом ткнул в Семена рукой с обрубками двух пальцев и рявкнул:
— Ты кто такой? Чтобы тебе Анубис кишки вывернул! Ты где научился так драться, шакалья моча?
— Грм… — Инени, наконец, обрел голос. — Это ваятель Сенмен, брат Сенмута, достойнейшего из моих учеников. Он… Видишь ли, славный Инхапи, он сбежал от дикарей страны Иам и до сих пор не в себе. — Жрец поклонился властителю Южных Врат, чье лицо начало наливаться кровью. — Вспомни об этом, сиятельный, и прости его! Я думаю, он погорячился.
— Погорячился! Хоу, погорячился! — Тот, кого назвали Инхапи, захохотал, и смех его был похож на хриплый рев боевой трубы. — Слышал я об этом парне! Все саррасские ремеч меша[12] о нем болтают! Сотню нехеси уложил, так?
— Кажется, их было все-таки поменьше, — сообщил Семен, придвинувшись на пару шагов. — Я их не пересчитывал в темноте.
Маджаи поднялись, задыхаясь и кашляя, а вместе с ними встал наместник, багровый, словно плод граната. Он был разъярен, но гнев его явно не относился к Семену.
— Вы, дети краснозадых павианов! Так вы храните господина? Его покой, его достоинство и честь? Хватаете его гостей, а, схвативши, валитесь от легкого тычка! Смердящие гиены! Недоумки! Чтобы Сетх вырвал ваши трусливые сердца! — Рамери опустился на ковер, провел ладонями по лицу и внезапно молвил спокойным голосом: — Утром явитесь к правителю моего дома. Каждому — пятьдесят палок.
— Десять, — сказал Инени. — Амон милостив! Десяти вполне достаточно.
— Пятьдесят на двоих, — уточнил наместник. — А сейчас — вон!
Телохранители исчезли. Семен двинулся было следом, но Инени окликнул его:
— Постой! Садись ни циновку, если проснулся. Садись и слушай! Вдруг придет к тебе мудрая мысль… что-то скажешь, посоветуешь… или предостережешь…
— Хоу! — Инхапи поскреб шрам на темени. — Кулаки у него, конечно, крепкие, а вот голова… Ты ведь говорил, что он до сих пор не в себе?
— Это так и не так… не совсем так… В одних делах он будто дитя, забывшее путь к родному дому, зато в других мудрее Тота, и речи его направляют разум и примиряют людей — даже столь кровожадных, как дикари-кушиты. И в этом нет ничего удивительного, ничего странного, доблестный Инхапи. Разве можешь ты сказать, куда полетит журавль — в свое гнездо, или кормиться в камышах, или в поля, где тоже довольно пищи? Можешь ли знать, куда поползет муравей — к речному берегу, на виноградник или к пальмам? А люди устроены сложнее журавлей и муравьев! Ибо великий Хнум, когда творил человека…
— Кал гиены! — рявкнул старый воин. — Ты из синего сделаешь красное, и от твоих разговоров темеху почернеет, нехеси побелеет, а пиво скиснет! — Он хлопнул трехпалой ладонью по циновке. — Как тебя?.. Сенмен?.. Иди сюда, садись! Иначе жрец будет болтать до утра!
Семен подошел и сел напротив Рамери. Тот окинул его внимательным взглядом.
— Клянусь пеленами Осириса! Не заметно, чтоб ты утомился, ваятель… Ты бодр! Выходит, девушка ленилась и опозорила мой дом? Придется и ей отведать палок!
— Это только видимость, сиятельный, — пробормотал Семен. — На самом деле я еле держусь на ногах, а то, что между ними, обвисло, как мокрая тряпка. Девушка очень старалась! Пусть мне отрежут нос и уши и сгноят в рудниках, если я лгу!
— Сохрани тебя от этого Амон! — жрец сделал знак, отвращающий несчастье. — Ну, если мы закончили с палками и нерадивыми слугами, то не вернуться ли к делам? — Он дождался кивка наместника и, прикоснувшись к свисавшему с шеи амулету-соколу, нараспев произнес: — Гор слышит, Гор видит, Гор помогает узнать еще неизвестное! Вот вопрос из тех вопросов, какие мирный человек задаст солдату — не просто солдату, а лучшему из лучших, начальнику над колесницами и пешим войском, над копьеносцами и лучниками. Я спрашиваю: может ли корпус Сохмет подняться, сесть на корабли и приплыть от второго порога к острову Неб и Южным Вратам? Хватит ли для этого судов? И хватит ли пропитания для воинов? И можно ли все это сделать за три-четыре дня?
— Зачем? — спросил Инхапи, но жрец, будто не слыша, продолжал:
— Вот другой вопрос из тех же вопросов: могут ли воины добраться в Уасет в начале месори, если прикажут им тронуться в путь в конце эпифи?
— Зачем? — Глаз военачальника блеснул кровавым отсветом пламени. — Зачем, жрец? И кто нам прикажет?
Серьезные завариваются дела! — решил Семен, посматривая из-под опущенных век то на хмурую физиономию Инхапи, то на друга Инени, то на властителя Южных Врат, чье лицо казалось застывшей высокомерной маской. Он уже разбирался в названиях месяцев и городов и мог сообразить, что вопросы жреца носят риторический характер. Все, разумеется, возможно! Вывести корпус Сохмет из южных крепостей, сосредоточить в Небе тысячи воинов и держать их наготове, чтобы в определенный день и час отправить в Уасет. Уасет, или Нут-Амон, а попросту — Город, являлся столицей Та-Кем, которую позже назовут египетскими Фивами, но для Семена это большого значения не имело. Важнее другое: солдаты в столице — жди переворота!
— Кто нам прикажет? — повторил Инхапи, и глаз его вновь загорелся огнем. Не дождавшись ответа и выдержав паузу, он произнес: — Ты звал меня, жрец, и я приехал. Ты отправил послание, и вот я здесь. Но, клянусь секирой Монта, не для того, чтобы слушать пустую болтовню! Скажи мне прямо — кто тебя послал? Зачем ты здесь?
Инени погладил бритый череп и, к удивлению Семена, вдруг подмигнул военачальнику.
— Я совершаю путешествие… так, из любопытства… А заодно доставлю в храм Амона благовония. Ты ведь знаешь, что в южных землях много ароматных смол и зерен? Кифи, мирра, ант и так далее… Нам нужно обновить запасы. Так повелел премудрый Софра.
— Обновить запасы! Видно, храм обезлюдел, третий пророк, если тебя послали за благовониями! Других, выходит, не нашлось? Или не благовония нужны, а корабли с солдатами? Вместо анта — лучники, а вместо кифи — колесницы? — Инхапи откинулся назад, фыркнул и захохотал, разинув пасть с остатками зубов. — В чем тут правда, жрец? — спросил он, отсмеявшись. — В том, что ты послан Софрой?
— Предположим, что так, — кивнул Инени, переглянувшись с наместником. — Наш властитель Мен-хепер-ра — жизнь, здоровье, сила! — слишком молод и нуждается в опоре и наставнике. Наставники есть, и это хорошо, но плохо, когда их в избытке. Премудрый Софра, доблестный Хоремджет… ну, и кое-кто еще. Саанахт, начальник Дома Войны, уже стар и не может согреться даже в месяц месори, а власть над корпусом Амона принадлежит Хоремджету… Так что Софра был бы спокойней, если бы в окрестностях Уасета вдруг появились твои воины — скажем, тысяч пять или шесть. Вес уравновешивают равным весом, понимаешь?
— Равным весом! — Инхапи снова фыркнул, на сей раз — презрительно. — В меше Амона — землепашцы, горшечники да городские щеголи, хуну неферу, которых набрали в Пиоме, Буто и Саи… они как трава, куда помочился шакал! А мои солдаты — менфит, лучшие из лучших! Люди первого Джехутимесу, что шли перед царем как дыхание огненное, львы, что бились на севере и юге, в странах Хару и Джахи и в стране Иам… Чезет моих бойцов против трех чезетов Хоремджета — вот равный вес![13] Но ради спокойствия Софры я не приду в Уасет… Ради него я не пожертвую ногтем с пальцев, отрубленных подлым хик’со! — Он помахал у носа Инени своей искалеченной рукой.
Хранитель Южных Врат, слушая Инхапи, сидел с каменным лицом, но жрец, как показалось Семену, был доволен. Огладив бритый череп, он поинтересовался:
— А ради Великого Дома — придешь?
— Ради щенка сирийской суки? Слишком я стар, чтобы бегать за ним с опахалом! А к тому же… — Военачальник сделал паузу и, бросив взгляд на Рамери, ухмыльнулся. — Я тоже мог бы стать хаке-хесепом, как наш благородный хозяин… Правда, я из немху, но сам Яхмос — да будет он счастлив в полях блаженных! — почтил меня, назвав спутником царей и предводителем войска. Я поднялся из теп-меджет, я слушал его зов и был ему верен, и сыну его Амен-хотпу, и внуку, первому Джехутимесу… Каждый — великий Гор, могучий, как бык Апис, жизнь, здоровье, сила! Воистину, ради них стоило проливать кровь и получать увечья! И чем мне за это отплатили? Второй Джехутимесу сослал меня в Куш! Ему не нужны были воины — ведь он не имел ни силы, ни здоровья, ни долгой жизни… И сына от царицы Исида ему не послала… Послал ублюдка Сетх!
Щека Рамери дрогнула при этом неслыханном богохульстве, и, заерзав на коврах, он пробормотал:
— Потише, Инхапи, потише! Помни: царь есть царь! Он дунет в Уасете, поднимется буря за третьим порогом!
Шрамы Инхапи налились кровью, он стукнул кулаком по колену, будто вгоняя клинок в горло врага, и проревел:
— Поднимется! Непременно поднимется, если я посажу на корабли копьеносцев и лучников и отправлюсь в Уасет. Вот это будет буря, клянусь священной задницей Осириса!
Наклонившись вперед, Инени заглянул в лицо военачальника и медленно, с расстановкой произнес:
— Да будет так! Посадишь, и отправишься, и доберешься в Уасет к третьему дню месори. Царица приказывает тебе и обещает каждому воину кувшин пива, кольцо серебра, почет и усыпальницу в Западных горах. Это ее приказ и ее обещание — не Софры, не Великого Дома! Вот, взгляни на мой амулет… Ты узнаешь его, Инхапи?
Заговор! Эти трое — заговорщики!
Что-то щелкнуло у Семена в голове, сдвинулось, завертелось, распределяя события и факты, слова и недомолвки по своим местам. Места же были очевидными и ясными, как божий день. Истину я не могу поведать, сказал Инени — но вот она, истина! Заговор, переворот, хоть внешне непохожий, но одинаковый по смыслу в любой эпохе, в любых краях и землях! В конце концов, какая разница — танки на московских улицах или лучники на площадях Уасета? Суть едина, только этот путч обязан быть успешным, ибо так гласит история…
Ввязаться в заговор с риском что-то изменить, чем-то напортить? Страшно… А не ввязаться еще страшней — ведь он уже здесь, в далеком прошлом, а это и есть самое главное изменение! Или все-таки нет? Быть может, его перенесли сюда с какой-то тайной целью, и все проистекает так, как и должно проистекать… Значит ли это, что он свободен в своих решениях и действиях, пристрастиях и выборе?
Мысли метались вспугнутыми птицами, глаза следили за жрецом, который, сняв цепочку с золотой головкой сокола, протягивал ее Инхапи. Тот прикоснулся к амулету, осмотрел его, погладил пальцем темный камень, изображающий глаз, и буркнул:
— Уджат[14] владык моих Яхмоса, Амен-хотпа и Джехутимесу… Ты не спешишь, черепаший сын! Мог показать его раньше, а не испытывать меня! — Инхапи сделал знак почтения, потом, запрокинув голову, уставился в звездное небо. Морщины у его губ разгладились, рот приоткрылся, и некая мечтательная тень скользнула по хмурой физиономии. — Царица… Я помню ее… помню пять, и десять, и двадцать разливов назад… дочь царя, сестра царя, великая царская супруга… хотя на царском ложе ей не очень повезло… Ну, пошли Амон ей счастья, а старый Инхапи не подведет! Вот только…
— Только? — Инени приподнял бровь.
— Если я отправлюсь с сотней кораблей на север, такое лишь слепец не разглядит. А зрячих в Та-Кем — как блох в собачьей шкуре… Увидят, донесут! Если Софре, не страшно — подумает, что я спешу к нему на помощь. А если Хоремджету? Плыть от порогов до Города семь дней, и за этот срок всякое может случиться… и с царицей, и с Софрой, и даже с Великим Домом…
«Верная мысль, — решил Семен. — Страна ведь — как сливная труба, шаг влево, шаг вправо — сгоришь в пустыне, а что и зачем по трубе плывет, то каждому заметно. Если корабли с войсками, да еще в столицу, тут уж и гадать-то нечего! Ну, приплывут, столица на месте, да без царицы! А царь — вот он царь, сидит на троне, кушает финик, и при нем — Хоремджет…»
Он прочистил горло, уже не думая о том, куда и во что придется ввязаться и чем грозит ему — а главное, истории! — подобный поворот событий. Сомнения и страхи вдруг покинули Семена, и родилась уверенность, что ниточка его судьбы уже вплетена в некую прочную ткань, связана с ней крепко-накрепко и что бы он ни сделал, какой бы подвиг или глупость ни свершил, нитку из ткани уже не выдернешь. А если так, чего бояться? Трус не играет в хоккей!
Инени кивнул ему:
— Что-то хочешь сказать, Сенмен?
— Не сказать, спросить. — Он повернулся к Инхапи. — Среди твоих солдат, почтенный, есть уроженцы Уасета? А также других городов неподалеку от столицы? — Семен бросил взгляд на жреца, и тот принялся перечислять:
— Южный Он, Танарен, Кебто, Джеме… Да я сам из Кебто, из пятого сепа.
— И много их, этих воинов?
— Две трети, если не больше… К чему ты клонишь, ваятель?
— К тому, что у этих людей есть родичи, которых они захотят навестить. Отпусти их домой, Инхапи. Пусть плывут небольшими группами, спрятав оружие, пусть идут гребцами на грузовые баржи или в конвой. И так — день за днем, постепенно, незаметно… Пусть остановятся в Уасете у своих родичей, сидят тихо, как мыши, не пьянствуют, не бродят по улицам… Ждут!
Инхапи прижмурил на мгновенье здоровый глаз, потом раскрыл его и с удивлением уставился на Семена.
— Хоу! Соображаешь! Тысяч пять так можно перебросить… чезеты Львов, Пантер, Гепардов и Гиен… вот только с колесницами не выйдет…
— А зачем колесницы в городе? Город — не поле, там их не развернуть. Там нужны стрелки и пехота с мечами и топорами… ну, еще копейщики на всякий случай. Нужны хорошие командиры, знающие город, способные быстро собрать людей. Преданные, решительные…
Слушая его, Инхапи покачивал головой как заводная игрушка и, наконец, ухмыльнулся, растянув до ушей щербатый рот.
— Ты и правда ваятель? Хмм… Удивительно, клянусь Сорока Двумя! А повадки такие, будто год за годом лез на стены, разбивал ворота и вспарывал животы! Впрочем, как болтают в Саррасе… — Он замолчал, наклонился к Семену и ткнул его кулаком в грудь. Кажется, это считалось знаком одобрения.
— Вот видишь, — заметил жрец, лукаво поблескивая глазами, — я ведь прав, когда рассуждаю о сложной человеческой природе. Он не помнит городов под Уасетом, но знает, как утихомирить разбушевавшихся кушитов, как тайно переправлять солдат и какие воины нужнее на улицах и площадях. А все потому, что Хнум…
— Хнум, Хнум! — бесцеремонно перебил Инхапи. — Хнум вылепил немало глупцов, бездельников и болтунов! Решают же молчащие… Вот, взгляни на нашего хозяина, на благородного Рамери! Он молчит, но встретились мы по его воле и в его доме. Потому что он так решил!
— Еще не решил, — веско произнес властитель Южных Врат. — Я еще раздумываю и решаю. Конечно, Мен-хепер-ра — жизнь, здоровье, сила! — слишком молод, но не годится, чтобы верховный жрец или начальник войск, подобный выскочке Хоремджету, правил вместо него. Конечно, супруга бога Хатшепсут прекрасна и мудра, как знает об этом каждый в Обеих Землях… Все это так! Но женщины не созданы для власти.
— Не забывай о прошлом, сиятельный, о далеком и недавнем прошлом, — возразил Инени. — Разве не правили в древности Обеими Землями Нит-окре и Нефер-сук? Разве Аххотеп и Нефретири, великие жены царей[15], не разбирались в делах правления? И разве наша владычица не превосходит всех их мудростью?
— Превосходит, — согласился наместник, — и потому я готов ей служить. Почти готов! Если узнаю, что получу за это.
При этих словах Инхапи ухмыльнулся, а жрец с кислым видом покачал головой.
— О, люди, люди! Даже самые достойные из вас греховны, ибо в каждом деле ищут выгоду, забыв о краткости жизни и о том, что ждет их суд Осириса! Ну что ж, мой господин, ты не лучше и не хуже прочих… И, как любой из нас, желаешь к собственной выгоде прозреть грядущее… Давай-ка спросим о том Сенмена, и пусть он скажет, что ты получишь.
— Жизнь, здоровье, силу, — перечислил Семен, стараясь скрыть улыбку. — Жизнь твоя продлится до старости, здоровье не потерпит ущерба, а сила, которой тебя наделили боги и пер’о, останется с тобой. Ты все сохранишь, сиятельный, пока живет и правит Хатшепсут. В противном случае…
Он смолк, но Инени пояснил недосказанное:
— Силу твою, богатство и власть сжуют, как финик, тебя же выплюнут, как косточку. Кто ты для великой царицы? Наследственный хаке-хесеп, служивший ее отцу, наполнивший войско людьми, а житницы — хлебом! Кто ты для юнца, который сидит в Великом Доме? Никто! Твои заслуги — пыль в его глазах, и если о них когда-нибудь вспомнят, то через много лет. Когда осел поднимет хвост и капнет золотом, а кошка разродится журавлем… Можно и не дожить, мой господин.
— Определенно, нет, — подвел черту Инхапи. — Определенно! Если в Небе или Севене задержат корабль с моими людьми, или откажут им в пище, или не включат в конвой. Случись такое, я не стану ковырять в ослиной заднице!
Быстро они спелись, решил Семен, посматривая то на жреца, то на мрачно усмехавшегося военачальника. Да и сам он дудел в ту же дуду, к чему имелись веские причины. Хотя бы такая: рыба ищет где глубже, а человек — где лучше! И Рамери, и одноглазый генерал, и даже красотка Хатшепсут были ему безразличны, но о Сенмуте и друге Инени этого не скажешь. Да и о нем самом! Он в точности знал, где будет лучше — и ему, и брату, и девочке То-Мери, и множеству других людей, которые волею судеб стали его современниками. Лучше жить в мирной стране, где правит женщина, а не кровавый деспот!
Рамери вскинул ладони к плечам.
— Велик Амон! Вы меня убедили — ты, ты и ты, — он поочередно ткнул пальцем в Семена, жреца и Инхапи. — Теперь я отправлюсь спать, и сон мой будет спокоен. Надеюсь, я увижу какой-нибудь знак божественного благоволения — полные закрома или девять тучных коров.
— Их будет двадцать, — заметил Семен, подумав о годах правления царицы.
— О большем я не прошу. Пойдем, Инхапи! Клянусь всевидящим Гором, тебе не нужно ковырять в ослиных задницах. Выпьешь на ночь чашу вина и скажешь мне, когда придет твой первый корабль с воинами…
Они удалились, оставив Семена с Инени в беседке. Догоравшие факелы чадили, свет их был тусклым, неровным, но на востоке, за рекой, уже прорезалась первая алая полоска зари. С низовьев потянуло ветерком, предвестником утра, и деревья в саду вдруг ожили, зашелестели, купаясь в прохладных воздушных потоках. Пение цикад сделалось тише, сменяясь робким птичьим щебетом.
— Кажется, ты мечтал о мягком ложе в эту ночь? — произнес Семен, всматриваясь в лицо Инени.
Зевнув, тот улыбнулся.
— И продолжаю мечтать… Но что поделаешь! Нет награды, нет и наказания, как говорят в Уасете… — Инени потер кулаками глаза, потом наклонился к Семену и негромко промолвил: — Теперь ты знаешь все, мой друг, и понимаешь, что мне не хотелось втягивать тебя в опасные дела. Но воля богов превыше моей! Откуда бы ты ни пришел, ты появился вовремя. Ты помог мне решиться.
— Что ты имеешь в виду?
— Вспомни свой совет: держись подальше от молодого Джехутимесу, служи царице и радуйся жизни… Двое послали меня к Южным Вратам, не ведая, но догадываясь о намерениях друг друга: Софра, первый пророк и мой господин, и прекрасноликая владычица. Каждый хотел бы склонить Инхапи в свою пользу и заручиться помощью его и Рамери. Я мог выбирать! Мог бы напомнить им, что Софра далеко не стар и происходит из царского рода, что сердце его склоняется к царице и их союз был бы для Та-Кем благодеянием… Мог бы поведать кое-что еще… Слова у хитроумного жреца всегда найдутся! — Инени с усмешкой коснулся пальцем губ. — Но ты сказал: служи царице! А она не желает пускать мужчин на свое ложе, ни Софру и никого другого. Она хочет править сама! Хочет надеть клафт и корону с уреем, взять плеть и скипетр[16] и сесть на трон владыки Обеих Земель! Такова ее воля, и я, вняв твоему совету, сказал то, что было сказано. И ты это слышал.
— Слышал, — отозвался Семен и кивнул, подтверждая свое участие в заговоре. — Я слышал все, но не увидел среди вас своего брата. Почему?
— Брат твой неглуп и знает: если дерутся быки, достается траве. А он пока что трава, ибо подобных ему писцов и семеров в Та-Кем сотни и тысячи. Конечно, он догадался, что я сопровождаю его не из простого любопытства… Однако держит догадки при себе!
— Мудро, — обронил Семен. — Мой брат и в самом деле человек достойный. Думаю, ждет его великое будущее.
Бровь Инени приподнялась.
— Думаешь или знаешь?
Дьявол! — мелькнуло у Семена в голове. Как ни крути, а шагу не ступишь без пророчеств!
Он закусил губу, уставился на тлеющий факел и буркнул:
— Знаю!
Их барка отплыла после полудня, вслед за большим кораблем Инхапи с бушпритом в форме рыбьего хвоста. На корабле поставили парус, и он медленно двинулся вверх по течению, к далеким крепостям, где воины меша Сохмет хранили покой второго нильского порога. Тоскливая это участь, думал Семен, стоя на корме, рядом с корабельщиком Мерирой и провожая парус взглядом. Тоскливая вдвойне — от скуки гарнизонной жизни и мыслей о былых победах, славных битвах и городах врагов, где каждый дом и двор сулят добычу… Нут-Амон, конечно, нельзя считать вражеским городом, но все же в нем повеселей, чем в цитаделях юга. Столица, как-никак! Храмы, дворцы, усадьбы богатых и знатных! Пиво, девочки, почет, коловращение жизни! Что еще надо ветеранам? Российским, пожалуй, квартиры и пенсии, а этим, местным, — царская ласка да усыпальница в Западных горах… Добавить еще колечко, и вынесут из города хуну неферу вместе с их Хоремджетом… Мудра царица, мудра, ничего не скажешь!
Кормчий прервал его мысли, пробормотав хриплым шепотом:
— Да будет с тобой, семер, и с братом твоим благословение Амона! Вы осчастливили меня! — Он покосился на Абет, дородную женщину лет сорока, сидевшую рядом с То-Мери под стеной каюты. — Вы дали мне больше, чем я просил — и жену, и дочь! Клянусь, я буду верен вам, как парус — мачте, как руки гребца — веслу! Я буду слушать ваш призыв и править вашей лодкой, пока не отойду в царство Осириса. Никто не скажет, что Мерира — неблагодарный пес, не помнящий добра!
— Не торопись благодарить, — вымолвил Семен. — Дочь — это неплохо, но ты еще взял жену, а жены бывают всякие. Есть и такие, что хуже разбойника.
— Это как, мой господин?
— Разбойник хочет твое добро или жизнь, жена — то и другое.
Мерира усмехнулся.
— У меня нет добра. Даже отцовской мумии, ибо я не ведаю, кто был моим отцом. Чтобы на меня Исида помочилась, если лгу! Я ведь родился в Хетуарете, господин, в те времена, когда им владели хик’со.
— И что же?
— Может, один из них — мой отец, да только мать мне об этом не сказала. А может, сказала, да я не помню… — Мерира захихикал. — Я ведь расстался с ней дня через три после рождения и знать не знаю, кем она была — шлюхой или из благородных. Меня нашел жрец на пороге святилища Сетха, а вырастили храмовые прислужницы и поварихи. Но я от них удрал… сначала — к рыбакам, потом — к джахи из Гебала, морским грабителям, а после — на царский корабль. Так что я сам из разбойников, и шкуру мою расписали бич и бронза. Вот, — он продемонстрировал шрам на предплечье, — это от стрелы шерданов, а это — от плетей кефти, а здесь — след от веревки, когда меня хотели повесить шекелеша…[17]
— Богатая у тебя была жизнь, — почтительно сказал Семен. — А говоришь, что не нажил добра! Память — вот твое сокровище, Мерира. — Он помолчал и добавил: — Когда-нибудь расскажешь мне, как тебя вешали шекелеша.
— С удовольствием, господин!
На ночлег в тот день остановились в Севене, городе на восточном берегу, вблизи каменоломен, где добывали прекрасный гранит, розовый, точно утренняя заря, и багряный, подобно финикийскому пурпуру. Здесь, как обещал Рамери, уже дожидался караван из десяти судов, низких, плоских и широких барж, предназначавшихся для перевозки камня и бронзовых слитков, что выплавлялись на рудниках Бухена. При виде массивных плотных глыб руки у Семена зачесались, глаза сощурились, и где-то под сердцем плеснуло теплой волной, как после стакана коньяка. Взять бы отбойник и молот и высечь, вырезать, вырубить! Что? Да все, что видел: девчушку в возрасте То-Мери, глазевшую на корабли, ее отца — рыбака, а может, охотника, женщину, что шла вдоль причалов с корзиной на плече, рослого стражника-маджая, чиновника в паланкине, который тащили восемь кушитов, грациозную девушку с кошкой, прильнувшей к ее ногам, гордого колесничего в громыхающей повозке, мускулистых гребцов и скорохода с выпуклой грудью и длинными, словно у журавля, ногами…
Соблазн! Дьявольский соблазн! Казалось, трех недель не прошло, как потел в баштаровом подвале, ругался и проклинал свое ремесло, а в пальцах снова зуд… Вроде как сам себя хочешь в рабство продать?.. — спросил Семен у Сенмена. Или Сенмен у Семена? Но суть была не в именах и даже не в том, являлись ли они разными личностями или одной и той же, возродившейся через столетия и, по воле загадочных сил, вернувшейся к своему прототипу, прежнему «я», чтобы снова слиться с ним; суть заключалась в их тяге к молоту и камню, в страсти к явлению форм, что скрыты в его глубине, в том даре, благословенном и проклятом, что держит в рабстве всякого творца. Но эта неволя была сладкой.
Они отплыли из Севена в первый день фаменота, который следовал за месяцем мехир. Лучшее время в Обеих Землях! На севере — зима, а тут — весна, воздух прохладен и пахнет свежестью, поля и рощи зеленеют, солнце палит не так яростно, и воды великой реки еще не убыли; послушно несут они суда и плещут у причалов. Погода казалась Семену такой, как в Петербурге в мае, если выдастся месяц теплым и не дождливым — редкость в родных местах, где климат капризен, как избалованная женщина. Но здесь не знали природных капризов, ибо Нил трудился словно отлаженный тысячелетиями агрегат: в должный срок воды его поднимались и в должный — спадали, и, подчиняясь этому вечному ритму, сезоны ша, пер и шему — Половодья, Всходов и Засухи — сменяли друг друга. Чередование их было привычно и знакомо с древности, и потому считалось, что время вовсе не движется вперед, а змеится кругами и всякий раз следует прежней, проторенной в веках тропой. Лишь человек, рождаясь и умирая, свергая и борясь за власть, строя и разрушая, упорно сражался с этой иллюзией неизменности.
Но сейчас время казалось застывшим, точно муха в куске янтаря. Река неторопливо струилась к морю, и караван день за днем плыл между зеленых нильских берегов, мимо полей и пальмовых рощ, мимо богатых усадеб, тонувших в садах, мимо селений, мастерских, каменоломен и гранитных пристаней, за которыми высились то пилоны храма, то стены крепости или военного лагеря, то белые, желтые, красные городские дома, сложенные из песчаника или из обожженных на солнце кирпичей. Ни лесов, ни гор, ни широких степных пространств и других привычных Семену пейзажей тут не наблюдалось; возделанные земли сменялись скалами или болотами, замершими под теплым солнцем, и эти скалы да заболоченные низменности в зарослях тростника были, вероятно, последним оплотом дикой природы. В них водились лягушки, жабы и цапли с изящными гибкими шеями, плавали утки и гуси, плескала рыба, а временами, к радости Семеновых спутников, проносились священные птицы Тота, длинноклювые ибисы, белые, с черной головкой и черным хвостом. Крупных животных Семен не видел, если не считать дремавших на отмелях крокодилов и домашнего скота — коров, ослов, овец и антилоп.
Селения встречались все чаще и чаще, и все больше судов и лодок, тростниковых и деревянных, покачивалось на речной поверхности. Лодки были рыбачьими, а корабли, подгоняемые северным ветром, шли в верховья под парусами, другие спускались на веслах вниз, и царский караван, в котором не было недостатка в гребцах, обгонял их под свист и торжествующие вопли корабельщиков. На шестой день пути, считая от острова Неб и Врат Юга, речная долина резко изогнулась вправо; тут, как объяснил Семену Инени, Великий Хапи, встретив преграду в виде отрогов Ливийских гор, делал огромную петлю шириной в десять сехенов — то есть более ста километров: сначала устремлялся на восток, потом — на север и на запад и, наконец, обогнув горную цепь, возвращался к прежнему своему направлению. У северного изгиба начинался канал, тянувшийся параллельно реке до самой Дельты, а на восток, через пустыню, была проложена дорога до гавани Суу, стоявшей у Лазурных Вод; там находились крепость с гарнизоном, верфи, склады и корабли, плававшие в землю Та-Нутер — не иначе как в легендарный Пунт. Кроме того, петля была обильна городами; здесь стояли Кебто, столица пятого верхнеегипетского сепа, Южный Он, Кенна, Джеме, Танарен — и, разумеется, Уасет, град Амона, который его жители называли просто Нут — Город.
Здесь, у облицованной камнем пристани, и закончился путь каравана. Спрыгнув на причал и прижимая к себе оробевшую То-Мери, Семен огляделся, вздохнул, втянул прохладный свежий воздух и сделал первый шаг. Внезапная мысль пронзила его: земля под ногами, сухая и непривычно красноватая, была землей его новой родины, а город, стоявший на ней, — местом, где он будет жить и где, скорее всего, умрет. А после, отправившись за Реку, ляжет в одной из гробниц Долины Мертвых, среди усыпальниц царей и вельмож, писцов и воинов, немху и другого люда… Ляжет там закутанной в пелены мумией — до тех времен, пока какой-нибудь гробокопатель не извлечет его из склепа и не отправит ценным грузом в Лондон или Петербург. Может быть, в Париж, Берлин или Нью-Йорк, если возникнет там нужда в египетских покойниках…
Семен ухмыльнулся. Странно, но эта перспектива отнюдь не казалась ему мрачной; он думал, что лучше уж расположиться на покой в музейном зале, среди статуэток в стеклянных витринах, чем сгнить под Питером на Южном кладбище. Он даже представил, какую табличку навесят на его саргофаг: «Сенмен, сын Рамоса и Хатнефер, ваятель эпохи Нового царства, предположительно — XVIII династия» — и это было куда солидней и основательней плиты над убогой питерской могилкой. Нет, мысль о том, чтобы лечь в эту землю и перебраться когда-нибудь в Лувр или Британский музей совсем не пугала его!
Пугало другое: возвращение в свой век, столь же внезапное и не зависящее от его желания, как и провал в эту древнюю эпоху.
Возвращаться ему решительно не хотелось.
Есть вещи, что происходят между женщиной и мужчиной, и в них не дано вторгаться никому, ни брату, ни другу, а уж тем более писцам, царапающим палочкой папирус. Желание все описать в подробностях не оправдывает их, а лишь говорит о скудости ума, и этих скудоумных — прости меня Амон! — нынче развелось великое множество. И это в самом деле так — ведь только ленивый в наши времена не пишет повесть о своей никчемной жизни и не рассказывает в ней, скольких женщин он посадил на колени. Я же об этом умолчу…
Каменный молот опустился, брызнули алые искры, заготовка подпрыгнула, едва не свалившись с неуклюжей гранитной наковальни. Семен чертыхнулся, прищурил глаз и ударил снова. Медленно, шаг за шагом, его железная кувалда превращалась в оружие; сейчас он, стараясь приноровиться к неудобному молотку, легкими точными ударами отбивал край будущей секиры.
— Она не такая, как те, что у наших воинов, — произнес Пуэмра за его спиной. — Совсем не такая, учитель! Широкая, тяжелая… Я думаю, кроме тебя, ее никому не поднять.
За месяц, прожитый Семеном в Городе, редкий день он не видел Пуэмры. Парень, напросившись к нему в ученики, торчал в мастерской с рассвета до заката и никакой работы не чурался: глину месил, рубил и резал известняк, изготовлял формочки для бронзовых отливок, а надо — так вставал к мехам и горну. Семен, поощряя его усердие, учил на совесть и учился сам, так как допотопный инструмент требовал иного навыка и ловкости, чем стальные отбойники и резцы. Кроме того, забыв на время о метрах и килограммах, он постарался привыкнуть к новым мерам длины и веса. Длину здесь исчисляли в локтях, и это было еще не самым неприятным — два локтя примерно составляли метр. Для малых длин применялся теб, чуть больше пары сантиметров, а для больших — сехен, в котором почему-то считалось двадцать две тысячи локтей, то есть километров одиннадцать. Мерой веса был дебен, и тут Семену пришлось изрядно попотеть, пока он не выяснил после долгих хитрых опытов, что в этом дебене граммов девяносто, а значит, в кедете, его десятой части, — девять. Для ваятеля храма Амона знание мер было столь же необходимым, как искусство читать иероглифы и скоропись. Но в последнем Семен еще больших успехов не достиг.
— Качай! — Кивнув Пуэмре, он осторожно переправил заготовку в горн.
— Слушаю, учитель!
Взревело пламя, и потемневший металл начал постепенно алеть. Дрова давали слишком низкую температуру, чтобы расплавить сталь или хотя бы размягчить до нужной степени и отковать клинок, да и сталь оказалась неважнецкой — кувалда, она и есть кувалда, что с нее возьмешь? Из этих соображений Семен решил не мучиться с мечом, а изготовить секиру, но не такую легкую, с узким лезвием, как видел у солдат. Его секира будет шириною в три ладони, с крюком на обухе и с пикой — боевой топор, какими бились скандинавы. И воевать каменотесу с ней привычнее; хоть и не молот, а все-таки что-то родное.
Военных действий в скором времени не ожидалось, однако не шла из памяти пословица: кто предупрежден, тот вооружен. Схватку с нехеси можно было счесть предупреждением, напоминанием о том, что этот мир опасен и жесток ничуть не меньше, чем двадцатое столетие. Там, сидя в чеченских подвалах, Семен мечтал об автомате и страшной мести, какую измышляет униженный рабством человек; здесь он был свободен, но жизнь и свобода тоже нуждались в защите — особенно в тот день, когда ветераны Инхапи сцепятся с воинством Хоремджета. Да и в любой другой, поскольку приятных сюрпризов в жизни гораздо меньше, чем наоборот.
Заготовка нагрелась, и Семен вновь поднял свой неуклюжий молоток.
— Небесное железо, — уважительно произнес Пуэмра, глядя, как лезвие секиры обретает форму полумесяца.
— Почему небесное?
Парень смутился; кажется, не хотел говорить о вещах, которых учитель не знает, чтобы слова его не были приняты за хвастовство.
— Давай, телись, — буркнул Семен на русском между двумя ударами и тут же перевел: — Говори. Я преклоняю слух к твоим устам.
— Железо бывает двух родов, небесное и земляное. Небесное посылает людям Ра, и потому оно крепкое и гибкое, а мягкое земляное привозят из страны хатти, но из него отливают лишь украшения. Бронза прочней земляного железа, но уступает небесному, такому, как твое. — Пуэмра покосился на секиру и добавил: — Конечно, ты все это знаешь, учитель. Руки твои искусны, а мудрость столь велика, что…
— Качай! — приказал Семен, выпрямляясь. — Конечно, знаю. Я мог бы даже сделать железо хатти прочным и гибким, построив особую печь и расплавив его в огне горючего черного камня… Вот только камень этот где найти?
— Фу-у… — выдохнул Пуэмра, обливаясь потом у рычага ножных мехов. — Ты… учитель… все найдешь… и все сделаешь… если — фу-у! — захочешь…
Если бы так! — подумал Семен. Увы, из бронзового века не перепрыгнешь в железный ни за год, ни за двадцать лет… Да и надо ли прыгать? Знают в Та-Кем небесное железо, из никелевых метеоритов, и знают земляное, из страны хатти, но не умеют строить сыродутных печей, да и с углем напряженка… Но вряд ли он тут очутился, чтобы налаживать металлургию. Это дело пойдет своим путем, а у него найдутся другие интересы. Правда, какие, он до сих пор не выяснил.
Сменив молоток на более легкий, Семен поправил лезвие и начал осторожно плющить обух, вытягивая его в полосу сантиметровой толщины. Звонкие удары рождали эхо под сводами мастерской, но кроме них да еще гула пламени в горне, не слышалось ничего. Городок ремесленников, примыкавший с севера к Ипет-сут, сегодня опустел; все мастера, подмастерья и ученики были на каком-то торжестве, знаменовавшем то ли первые всходы ячменя, то ли второй урожай бобов и лука. Возможно, смысл церемонии был более глубок и связан с оживлением Осириса, но в местных празднествах Семен пока что плохо разбирался. Неудивительно — как оказалось, этих праздников не перечесть! С началом половодья отмечали Техи, день вина и опьянения, в месяц мехир — праздник Сева, в паини — праздник Долины, а в середине половодья — Опет, посвященный Амону и длившийся целых одиннадцать дней. Были, разумеется, и другие даты, с политическим оттенком, вроде Первого мая или Дня Конституции — скажем, праздник Сед в честь восшествия фараона на престол. Но об этом судьбоносном дне разговоры среди мастеров не велись — или его отмечали не в каждом году, или не было поводов для радости. Что праздновать, если фараон не тот?
На малолетнего Мен-хепер-ра и царских приближенных он поглядел, сопровождая Сенмута во дворец, на прием, устроенный перед нынешними торжествами. Сборище было многолюдное, стояли они в задних рядах, в свите казначея Нехси, и дальность расстояния не позволяла увидеть лиц; однако, как показалось Семену, юный царь сильно проигрывал в сравнении со зрелыми мужами, опорой трона. С Софрой и Хоремджедом, Хапу-сенебом и Пенсебой, градоначальником Нут-Амона, и даже со старым дряхлым Саанахтом, правителем Дома Войны… Они держались независимо, как бы намекая, что отпрыск сирийской рабыни — не истинный царь, воплощение Гора, а нечто преходящее и временное.
Еще раз нагрев секиру, Семен загнул крючок на обухе и вытянул его конец. В общем и целом оружие было готово; теперь молот сменится шлифовальным кругом, дабы снять неровности и окалину, где надо — заточить, где надо — заострить. Топорище из дерева аш, длиною в два локтя, поджидало в углу мастерской, у полок, заставленных фигурками. Они молчаливо намекали, что новый ваятель храма Амона не зря ест финики и кашу из овса; тут, среди глиняных изображений богов и священных животных, блестела бронзовая кошка, изящная и длинноногая, сияли полировкой скарабеи и грозно топорщил рога каменный Апис. Главным же творческим достижением являлся бюст Инени из серого известняка, еще не законченный, но, несомненно, удачный; даже Хапу-сенеб, второй пророк, нагрянул как-то в мастерскую, чтобы им полюбоваться.
Друг Инени был удостоен изваяния не только в силу личных качеств и приязни, которую питал к Семену, но и по житейским причинам. Статус ваятеля и эта просторная мастерская, трое помощников, не считая Пуэмры, материал и инструмент, доступ в книгохранилище храма и масса иных привилегий служили зримым подтверждением влияния и власти Инени. Он стал для Семена не только другом, но и бесспорным покровителем, и этот каменный портрет являлся вполне уместной формой благодарности. Можно сказать, не уступавшей щедрости Инени — ибо, как считалось в Та-Кем, частица души человеческой живет в его изображении, и часть эта тем больше, чем заметней сходство. Разбить статую или стереть имя изображенного — страшная месть, жуткий поступок, что причинит душе непоправимый вред. Своим творением Семен способствовал бессмертию жреца, и труд его рассматривался как священный — ведь первым ваятелем был Хнум, вылепивший людей из глины!
Пуэмра коснулся секиры и тут же отдернул палец — металл еще не остыл. Пламя в горне начало гаснуть, оседая в кучку малиновых углей, ровный гул огня сменился шипением и потрескиванием. Смутные тени, почти незаметные в солнечном свете, метнулись по стенам мастерской.
— Подбросить дров? — спросил Пуэмра.
— Нет. С ковкой все, теперь остались заточка и полировка. Но этим займемся завтра.
Парень, рискуя обжечься, все-таки поднял топор, придерживая за крюк.
— Пятьдесят дебенов, учитель, не меньше… Ну и тяжесть, владыка Амон! А цена!
— Какая же цена? — поинтересовался Семен, споласкивая лицо и руки в горшке с водой.
— Ну, не знаю… Но никак не меньше стада антилоп — большого стада! Или десяти хороших слуг, или жилища с водоемом и садом, или виноградника в десять сата…[18]
С ценами в самом деле была неясность, поскольку деньги — в том смысле, как их понимал Семен, — в Та-Кем отсутствовали. Почему-то в царские головы, как и в мозги советников, джати и казначеев, не приходила мысль наделать металлических кружков со сфинксами, пирамидами или гордым профилем владыки. Цена измерялась в быках и баранах, в мерах зерна и свертках тканей, в кувшинах меда и бычьих шкурах, а также в дебенах и кедетах меди, золота и серебра. Однако кедет — или ките, кольцо — хоть и присутствовал в товарообмене, монетой не являлся, а выполнял лишь номинальную роль: в кольцах, а также в дебенах подсчитывали примерную стоимость, но расплачиваясь затем натурой. Если учесть, что купцов, как и финансовых олигархов, в долине Хапи тоже не водилось, перед Семеном лежал заманчивый путь предпринимателя и спекулянта. Пожалуй, он мог бы выбиться в миллионеры, если бы не глупая местная традиция: в отличие от храмов, мумий, кошек и быков, частная собственность в Та-Кем еще не была священным предметом. Иными словами, боги давали, а фараоны брали.
Завернув топор в холстину, он спрятал его за бюстом Инени и кивнул Пуэмре:
— На сегодня все. Пойдешь со мной?
— Мать и сестра ждут меня, господин. И не хотелось бы беспокоить почтенного Сенмута… вдруг он будет недоволен…
— Ну, смотри! На ужин у нас рыба и лепешки с медом. Ты ведь не откажешься от лепешек Абет?
Парень облизнулся. Как всякий юноша из семьи небогатых писцов, он чаще бывал голоден, чем сыт. К тому же юные годы и хлопоты у горна весьма способствовали аппетиту.
— Моя сестра Аснат тоже обещала приготовить рыбу, — с достоинством сообщил Пуэмра. — Кто же ее съест?
Семен подтолкнул его к выходу.
— Ты! Одну у нас, другую — дома. Запомни, дружище: две рыбины гораздо лучше, чем одна.
Они вышли на улицу, тянувшуюся на тысячу шагов от пальмовой рощицы к реке, причалам и складам. Обычно народу тут было невпроворот, но сейчас лишь у пристани маячила фигура охранника-маджая, в мрачном унынии подпиравшего стену. Ловить ему было некого, так как из жилищ и мастерских в Та-Кем не воровали — в сущности, не воровали вообще, если не считать могил. Однако порядок есть порядок, и строгий Урджеба, помощник Инени, не забывал об охране.
По обе стороны улицы, довольно прямой и широкой, с бороздами от полозьев волокуш, высились квадратные строения из кирпича-сырца, без окон, но с большими сквозными проемами, через которые можно было разглядеть дворы, а в них, сообразно профилю мастерской — гончарные печи, кузнечные горны, столы для резки папируса, ткацкие станы, корыта для вымачивания кож и прочие приспособления. Тут плели канаты и сандалии, сети и циновки, ковры и опахала, изготовляли паруса и мебель, посуду и носилки, резали по дереву, ковали металл, отливали стекло, лепили из глины и обрабатывали камень; тут готовили краски для письма, мяли кожи, шили жреческие одеяния, формовали кирпичи, обжигали керамическую плитку, чеканили драгоценные чаши и подносы, подвески и браслеты. Словом, для Семена здесь был рай — почти что рай, так как нужных инструментов все же не хватало. Зато имелись помощники, и скоро он убедился, что трое с рубилами и ручными сверлами вполне заменяют электродрель.
С севера ремесленный городок граничил с бойнями и загонами для коз, баранов и быков, к которым примыкала хорошо утоптанная площадка. Здесь находилось корыто, а в нем мокли прутья, плети и бичи, служившие к поучению нерадивых. Били в Та-Кем за всякую вину, били часто, крепко и умело, но не калечили — правда не из милосердия, а по практическим соображениям: какой работник из калеки? Били ремесленников и слуг, солдат и крестьян, писцов и писцовых учеников — словом, всех, кроме семеров, людей благородного звания. К счастью, Сенмен, сын Рамоса, был человеком благородным.
С юга над шеренгой мастерских нависала мощная пятиметровая стена, задняя часть ограды святилища Амона, тоже возведенная из больших сырцовых кирпичей. Другие такие же стены тянулись вдоль речного берега и пальмовой рощи, а парадная, выходившая к городу, была облицована камнем и украшена пилонами, между коих, у самых врат, возлежали сфинксы. Само святилище было огромным, и в нем хватало места и для богов, и для людей; кроме храмов Амона, Хонсу и Птаха, тут находились библиотека и священный водоем, Дом Жизни, в котором обучали писцов, целителей, астрономов и зодчих, покои для отдыха, кухни, пекарни, трапезные, кладовые, зал приношений и даже некое подобие больницы. Немного южнее и дальше от реки стоял храм Мут, божественной супруги Амона, владычицы небес; он был не столь гигантским, но тоже впечатляющим сооружением. Весь этот комплекс построек, вместе с причалами, складами, мастерскими и близлежащими угодьями, назывался Ипет-сут и был, собственно, северной частью Уасета. Еще один храм, Ипет-ресит, возвели на юге, около царских дворцов, и между этими святилищами располагались городские кварталы: те, что ближе к реке, — побогаче, а те, что ближе к пустыне, — победней.
Отшагав с треть километра по тропе, пролегавшей между пальмовой рощей и восточной, дальней от нильских вод стеной святилища, Семен с учеником обогнули храмовую ограду и очутились на Царской Дороге. Это была прекрасная широкая аллея длиной в три тысячи шагов, пересекавшая город с севера на юг; по обеим ее сторонам росли деревья и высились шеренги сфинксов, точно таких же, как на гранитном берегу Невы, у Академии художеств. Может быть, по этой причине аллея казалась Семену местом знакомым, едва ли не родным: деревья напоминали о Румянцевском садике, разбросанные среди них дворцы и близкая река — о невской набережной, и если чего не хватало, так только трамвайного звона и грохота да серых облачных небес.
Но в этот день, если не присматриваться к вечно ясным небесам, иллюзия казалась более полной, как раз за счет грохота и звона. Они доносились из храмов, из окружавших дорогу садов и даже с реки, с лодок и кораблей, возвращавшихся из Джеме, с западного берега; тут и там звенели систры, гудели барабаны, а кое-где слышался нежный напев флейт и томная жалоба лютни. Аллея была запружена народом: кто покидал святилище, очистившись в молитве и насладившись зрелищем плясок и пышных представлений, кто торопился к храму, чтоб сбросить тяжесть накопившихся грехов и с чистым сердцем приступить к пирушке, а кто, памятуя, что искупление бесплатным не бывает, тащил гуся или корзинку с виноградом, гнал козу или овцу.
Метрах в четырехстах от святилища Царскую Дорогу рассекала широкая полоса воды — канал Парящего Сокола, посвященный Гору. За ним голубела поверхность большого водоема, обсаженного миртовыми и лавровыми деревьями, а канал тянулся дальше, однако его восточная часть принадлежала Монту, грозному богу сражений и битв. Текущие там воды сливались в ров вокруг казарм меша Амона, но в этом лагере был собран не весь столичный гарнизон, а лишь пехотинцы: педжет — стрелки из лука, а также секироносцы и копейщики. Второй армейский лагерь располагался в южной части города, ближе к дворцам фараона, в конце Восточной улицы — там стояли колесничие, войско привилегированное, нуждавшееся в заботах конюхов и множества ремесленников, изготовлявших и чинивших колесницы.
Над каналом Сокола был проложен широкий мост — целая площадь с галереями, портиками и павильонами, украшенными по случаю праздника букетами цветов, венками из пальмовых листьев и прочей зеленью. Здесь человеческие водовороты и потоки были особенно густыми, а среди них метались водоносы, разносчики сладостей, носильщики и прочий люд, не знавший отдыха даже по праздникам. Семен и Пуэмра чуть не расстались в этой толпе, встретившись минут через десять у изваяния сфинкса с бараньей головой, что охранял дорожку к берегу и кварталам с домами средней руки вельмож-семеров.
Эта прослойка местного общества казалась Семену столь же удивительной, как и отсутствие в Обеих Землях звонкой монеты или купцов. Кем они были — люди, поднявшиеся из немху во время войн с гиксосами, неглупые и энергичные, но не столь родовитые, как старая знать? Чиновниками? Офицерами? Жрецами? Похоже, и тем, и другим, и третьим; каждый семер занимал не одну, а три-четыре должности, нередко совмещая службу гражданскую с военной или — того удивительней! — с религиозной. Так, Кенамун, обитавший напротив Сенмута, был начальником рудников в Восточной пустыне, а еще — помощником управителя царской сокровищницы и главным над житницами Ипет-сут; Пианхи, другой сосед, болтливый и тучный, являлся писцом колесничих в меша Амона, смотрителем царского стола и третьим пророком святилища Мут. Были у них и другие звания, порой совсем загадочные: хранитель царских стрел, носитель опахала, лука или табурета.
И что это значило? Может, семеров слишком мало, а должностей — с избытком? Или же должности — фикция, почетный титул, никак не связанный с реальными трудами? Или вельможи в Та-Кем — титаны резвости и мысли, способные распорядиться царской кухней, амбаром, войском, рудником? А также править службу в храмах и подносить его величеству то табурет, то стрелы? Однако после знакомства с Пианхи и Кенамуном идея насчет титанов казалась весьма сомнительной. Эти двое — как и другие, являвшиеся к Сенмуту, чтобы поздравить его с возвращением и поглядеть на брата, сбежавшего от дикарей, — не отличались светлым разумом Инени, хотя, вполне возможно, каждый из них справлялся со своими обязанностями. Они проходили перед Семеном пестрой чередой — не высшая знать страны, однако люди, причастные к власти, становой хребет Та-Кем, правившие тем и этим, познавшие меру вещей, обученные и обладавшие разнообразными уменьями. Отнюдь не невежды, цвет народа роме…
Боже! Как ограничен и скуден был их мир!
Временами Семену казалось, что он умудренный жизнью старец, попавший к детишкам-несмышленышам. Он долго размышлял над тем, что порождает это чувство, и, наконец, решил, что дело тут не в росте или физической силе, не в знаниях, которыми он владеет, не в тайнах быстрого счета или письма и даже не в предвидении будущего. Вопрос его реальных преимуществ относился скорее к философской, нежели к практической области, и затрагивал такие категории, как пространство и время. Мир роме, даже самых искушенных и мудрых, был трагически узок; понятие о времени исчерпывалось одним-двумя тысячелетиями, понятие о пространстве — Нильской долиной и странами Куш, пустыней Запада и крохотной частью Евразии к востоку от Дельты. За этими границами, не превышавшими полутора тысяч километров в любую сторону света от Нут-Амон, находился край Ойкумены, и там лежали сказочные земли — поля Иалу, Страна Духов Та-Нутер и неведомый край северных варваров, о коих никто не мог сказать с определенностью, люди они или демоны, порождение злобного Сетха. Таким был мир, и таким он будет еще добрую тысячу лет, до эпохи Эллады и Рима, но и в те времена, когда его обширность приоткроется людям, небесные тайны останутся тайнами, а звезды, солнце и месяц — креатурами добрых и злых божеств.
Лишь здесь, в далеком прошлом, в затерянной среди песков речной долине, Семен с пронзительной ясностью осознал, сколь долгий путь прошло человечество и сколь стремительным был шаг прогресса в последние столетия. Он отличался от роме, ибо мог охватить Вселенную в неизмеримо более крупных масштабах; вся планета Земля с ее океанами и континентами, вся ее история за миллионы лет, вся Галактика, звезды, туманности, квазары, не исключая мельчайших частиц вещества, — все это было доступно его внутреннему взгляду, все формировало с детских лет его мировоззрение. Он не знал ни кибернетики, ни атомной физики, ни уравнений движения в небесных сферах, но компьютер, атом и ракета являлись для него понятиями привычными и повседневными, точно такими же, как горы, реки и страны американских материков или научные станции в Антарктиде. Он не смог бы назвать точные даты всех крестовых походов или Пунических войн, но, как человек образованный, владел более ценным качеством — исторической ретроспективой. Его мышление не было стиснуто узкими рамками сиюминутной реальности и религиозных догм, и потому, устроившись в безопасной нише самой цивилизованной державы прошлого, он получал гигантское преимущество в сравнении с новыми соплеменниками. Конечно, стратегическое; но разве верный стратегический подход — не главное в борьбе за выживание?
Очнувшись от дум, он обнаружил, что стоит перед жилищем Сенмута и что привратник, тощий шельмец Сефта, почтительно кланяется ему и приседает, прикрыв ладонью рот, чтоб не дышать на господина пивом. Это было разумной предосторожностью — дух от Сефты шел такой, что с трех шагов свалил бы сфинкса с пьедестала.
Скривившись, Семен поспешно ринулся во двор, довольно просторный, с садиком и небольшим водоемом, окруженный с трех сторон жилыми и хозяйственными постройками; дальний его конец выходил к реке, позволяя любоваться сверкающей голубоватой гладью. Солнце уже низко висело над водами, прохладный северный ветер стих, но один из последних порывов, словно желая изгнать пивные запахи, вдруг наполнил дворик соблазнительным ароматом лепешек и печеной рыбы. Ноздри Пуэмры дрогнули, и Семен подтолкнул его в спину:
— Шагай, ученик! Гость в дом — хозяину радость!
Но Сенмут, поджидавший их у столика под старым развесистым каштаном, заметной радости не проявил, а лишь кивнул Пуэмре на циновку и приказал служанкам, чтобы несли сосуды для омовений. Это настораживало; Семен, уже изучивший привычки брата, не сомневался, что есть причина для подобной сдержанности. Сенмут был холост, общителен, разговорчив и не отказывал себе в тех удовольствиях, какие дозволены благоразумием: любил приятную компанию, гостей, застолье с песнями арфисток, да и самих арфисток тоже. К Пуэмре он относился с особым радушием — кажется, его сестра Аснат пленила сердце Сенмута.
Однако…
— Был ли твой день благополучен, брат?
Семен кивнул, отметив напряжение в голосе Сенмута. Похоже, спросить ему хотелось о другом, да только мешал Пуэмра.
— Вполне. Я сделал нечто полезное. Нечто такое, чем защищают свою честь и жизнь.
— Оружие? Думаешь, нам, писцам и ваятелям, необходимо оружие? Нам, мирным людям?
— Во-первых, хочешь мира, готовься к войне, — заметил Семен, расправляясь с рыбой. — А во-вторых, всегда ли писец или ваятель — мирный человек? Это зависит от обстоятельств. Ты дрался с нехеси — там, у третьего порога, где встретился со мной. Ты защищал свою жизнь не словом, а копьем, кинжалом и секирой. Так что оружие необходимо, брат, — тем более в смутные времена.
Они завершили трапезу в молчании. Заметив, что То-Мери и толстушка Абет глядят на них из-под кухонного навеса, Семен улыбнулся им и похлопал ладонью по животу. Лепешки в этот раз были божественные — впрочем, как и все, что выходило из рук жены Мериры.
Пуэмра, нерешительно покосившись на Сенмута, склонил голову.
— Благодарю за щедрость, господин, и прости, что не могу развлечь тебя беседой. Ум мой затуманен, язык еле ворочается… Сказать по правде, я так наелся и напился, что нуждаюсь в лишней паре ног, чтобы добраться до ложа.
— Милостью Амона, лишние ноги для тебя всегда найдутся. Целых четыре, — молвил Сенмут и, призвав Техенну, повелел, чтобы молодого господина погрузили на осла и отвезли домой, поддерживая с двух сторон — бережно, словно сосуд из драгоценной яшмы.
Когда топот копыт и крики погонщика стихли на улице, Семен повернулся к брату и сказал:
— Что-то невесел наш пир, и кажется мне, что душа твоя в смятении. Дурные вести, брат?
— Просто вести, а какие — не знаю. Может быть, важные, но передали их не мне. — Хмурясь, Сенмут отхлебнул вина. — Утром я отправился в Ипет-ресит на богослужение, потом проверил, как установлен новый обелиск из красного гранита — ты ведь помнишь, что я начальствую над всеми работами в южном святилище… Потом вернулся домой, незадолго до часа вечерней трапезы. — Он щелкнул пальцами, подзывая То-Мери, глядевшую на Семена с обожанием. — Пусть подойдет привратник. И принеси нам, девочка, еще вина… черного, с моих виноградников под Абуджу.
Сефта, хоть и был не слишком трезв, явился раньше То-Мери с кувшином.
— Припадаю к твоим ногам, мой благородный хозяин… Ты звал меня?
Втянув воздух, Сенмут поморщился.
— Пиво и чеснок, чеснок и пиво… Ты пахнешь так, словно печень твоя протухла! Было ведь сказано: пьешь пиво — не ешь чеснока, а ешь чеснок — не пей пива!
— Так ведь… это… — Сефта в притворном смущении переступил с ноги на ногу. — Одно без другого не идет, клянусь пеленами Осириса! Так уж устроен мир, хозяин: пиво без чеснока — словно любовь с чужой женой; хоть и приятно, а все торопишься да озираешься. Чего-то, значит, не хватает!
— Палки, — сообщил Сенмут. — Сейчас позову Ако, и он…
Сефта отработанным движением рухнул на колени, запрокинул голову и запричитал:
— О, высокий господин, прозрачный родник моего сердца, сладкий, как корзина фиников! О, светоч темени ночной, корабль справедливости! Никогда не погаснет твое сияние, никогда не споткнется нога твоя о камень зла, никогда глаз твой не потеряет зоркости, рука — твердости, а слух — остроты! Тысячу раз простираюсь ниц и целую прах под твоими ногами! Скажи, зачем нам Ако, мой господин? Зачем нам палки? Зачем…
— В самом деле, зачем? — прервал его Семен. — Лучше позвать Мериру с веревкой. Пусть вспомнит, чему научился у шекелеша.
— Мерира? Этот разбойник? — Сефта всплеснул руками — то ли в самом деле испугался, то ли продолжал ломать комедию. — О, Амон! О, владыка престолов Обеих Земель! Не думай, что я тебя упрекаю — я всего лишь пыль под твоей божественной стопой! Но почему ты мне внушил такую пагубную страсть? Ты понимаешь, великий, я говорю о чесноке и пиве… Пиво и чеснок! И вот мой господин брезгует мной и обещает палки, а брат господина — веревку! Но чем я виноват? Я таков, каким меня сотворили боги, и я не могу противиться им, ибо, не подчинившись их воле, свершу святотатство!
Взглянув на брата, Семен увидел, что тот усмехается — плут Сефта сумел его развеселить.
— Ну, хватит! Ешь и пей что хочешь, только держись подальше, сын гиены! Встань вон там, у водоема, — Сенмут вытянул руку, — встань там и расскажи моему брату, кто приходил в наш дом в полуденный час.
Сефта тут же перестал вопить, отступил на указанную позицию и деловито произнес:
— Явился человек крепкий и рослый, однако пониже господина Сенмена на шесть теб. В браслетах с бирюзой и в тонком полотне, но не семер, не жрец, а воин — на плечах следы ремней, и руку так держал, будто под пальцами обух секиры. Сказал, что он посланец Великого Дома и что сегодня, когда над Восточной пустыней поднимется месяц, пришлют лодку за господином нашим Сенменом.
— Что еще?
— Еще обругал меня смердящим псом, когда я к нему приблизился, чтобы разглядеть браслеты и отметины на плечах. Камень в браслетах настоящий, из страны Син, клянусь милостью Амона![19] Дорогой камень!
— И что ты подумал?
— Что простые воины не ходят в бирюзе, а чезу, знатный командир над тысячей лучников или копьеносцев, никак не годится в посланцы. Выходит, воин не знатный, но и не простой. Сильный, высокий — такие служат сэтэп-са… Может, в самом деле послан Великим Домом?
— Сэтэп-са… телохранитель… посланец… — задумчиво протянул Сенмут. — Вот только чей? Владыки нашего — жизнь, здоровье, сила! — или царицы? — Он поглядел в чашу с вином, будто в ней скрывался ответ, потом махнул Сефте: — Иди! Ты верен и неглуп и все же не получишь достойного погребения: я прикажу, чтобы тебя похоронили в сосуде с пивом.
— Согласен, хозяин. Лишь бы пиво было не прокисшим…
Посланец… И правда, чей?.. — мелькнуло у Семена в голове. Он вдруг ощутил, как холод подступает к сердцу, напоминая, что он не только ваятель, не только брат сидевшего рядом вельможи. Он — заговорщик! Он — человек, который знает, что свершится в третий день месори! Не об этом ли с ним хотят потолковать? Само собой, не юный фараон, а, предположим, Хоремджет или Софра с Рихмером?
Сомнительно, подумал он. Эти не стали бы слать гонцов в бирюзовых браслетах, а вытащили бы из мастерской по-тихому, прямо сегодня. Кто за него заступится, кто защитит? Инени, конечно, друг, да не заступник — сила не та. К тому же и сам причастен к перевороту… можно сказать, одно из первых лиц…
Будто подслушав эти мысли, Сенмут наклонился к нему и тихо произнес:
— Помнишь, там, у второго порога, ты спрашивал, кому пригодятся твои умения и мудрость? Кто может стать твоим защитником? Кто выше Софры, Хоремджета и даже владыки Обеих Земель? Ты помнишь, что я тебе ответил? — Дождавшись кивка Семена, он снова зашептал: — Царица, великая царица! Я повторю, что только ей доверил бы нашу тайну… Может быть, рассказал бы не все — ведь знание о том, откуда ты пришел, пугает, и ни один из нас не стремится в поля блаженных, не хочет до срока предстать перед судом Осириса, а ты — ты перед ним стоял! И это страшно… Но потерять тебя еще страшнее, брат! А потому молись… молись, чтобы этот посланец был человеком Хатшепсут, нашей прекрасной царицы, любимой Амоном!
Разумная речь, решил Семен и сделал знак, отвращающий беду. Все верно; пожалуй, лишь слухи о красоте царицы слегка преувеличены. Он ее видел — на том же приеме, где выпало счастье полюбоваться на юного Джехутимесу, Софру, Хоремджета и прочих государственных мужей. Правда, не вблизи, а с изрядного расстояния; и она показалась Семену не женщиной, а манекеном в парике, обернутом слоями ткани, увешанном побрякушками, будто рождественская елка, раскрашенном, как голливудские звезды на вручении «Оскара». Что там таилось, под всеми платьями и ожерельями, под париком и макияжем, бог его знает… Но эта раззолоченная скорлупа повергла Семена в уныние; как всякий художник, он поклонялся изысканной простоте.
— Смени одежды и скажи своей служанке, чтобы умастила твое тело благовониями, — сказал Сенмут. — И еще одно… Я не спрашивал у Инени, зачем он отправился со мной и что ему нужно у третьего порога… а может, у второго или первого… Но глаза мои видят, уши слышат, и разумом я не ребенок, готовый поверить всякой сказке. Сегодня ты произнес слова: хочешь мира, готовься к войне… значит, тоже что-то заметил… Так вот, не говори об этом никому. Ты прозреваешь волю богов и вправе открыть ее избранным; если бы боги того не хотели, ты остался бы в полях Иалу. Но лучше умолчать о воле людей и скрытых их желаниях. Люди ревнивей богов; они опасаются тех, кому известны их тайны и секреты.
— Это верно, — согласился Семен, поднимаясь. Он расправил плечи, прищурился, глядя на солнце, опускавшееся за реку, и добавил на русском: — Верно, брат. Восток — дело тонкое…
Лодка, подгоняемая ударами весел, неторопливо скользила вверх по течению под мерный ритм, в котором плеск воды сменялся протяжными выдохами гребцов. Фармути был самым холодным месяцем в Та-Кем; от реки веяло прохладой, а в ее зыбком текучем зеркале отражался небосвод — тысячи мерцающих огней, что складывались в знакомые созвездия с еще непривычными именами: Бычья Нога — Большая Медведица, Бегемотиха — Малая, Сах — Пояс Ориона, Нерушимая звезда — Полярная… Небеса и воды сияли праздничным ночным убранством, а берег был уже темен и тих, только чернели в слабом лунном свете неясные контуры храмов: впереди — Ипет-ресит, а за приподнятой кормой, где устроились Семен и его молчаливый провожатый, — Ипет-сут. Когда-нибудь только они останутся здесь свидетелями прошлого, мелькнула мысль; город исчезнет, стены его зданий из непрочного кирпича рухнут, оплывут и превратятся в пыль, а ветры развеют ее над рекой и пустыней. А то, над чем не властно время, будет называться по-другому: южное святилище — Луксор, северное — Карнак…
Все — иллюзия, все — прах и тлен, и только камень сопротивляется неумолимой поступи тысячелетий. Камень надежен, думал Семен, и только камню можно верить, вложив в него свои чувства и страсть, боль и радость, надежды и помыслы; камень не обманет, не исказит их, как переменчивое слово, но пронесет нетленными сквозь бесконечный хоровод веков. И те, безмерно далекие, еще не родившиеся на свет, увидят запечатленное в камне и молвят: это прекрасно! Камень мертв, однако дарит жизнь или, как минимум, хранит ее мгновение, увековеченное резцом, — что может быть волшебней и чудесней? Лишь вера в то, что в изваянии живет частица человеческой души…
Мысль текла, как плавный неутомимый Хапи, стремящийся к Великой Зелени, пока не проскользнули мимо громада Ипет-ресит, а за нею — деревья и темные стены царской резиденции. Этот дворец Семен узнал даже в бледном свете нарождавшегося месяца: по четырем его углам стояли квадратные башни, увенчанные пилонами и шпилями из азема[20]. Металл облицовки переливался и сиял, будто в ночных небесах вдруг появились еще четыре луны — верный знак для корабельщиков, заметный даже ночью.
Сообразив, что лодка не сворачивает к берегу, Семен покосился на провожатого. Тот сидел, спокойно скрестив руки; голубая бирюза поблескивала на его запястьях.
— Разве мы плывем не сюда?
— Нет.
— Это — Великий Дом, — Семен кивнул в сторону шпилей, сиявших над черными кронами деревьев.
— Да.
— И ты — его посланец?
— Да.
— Но здесь мы не остановимся?
— Нет.
— А где же?
— В Доме Радости, — буркнул воин и запечатал уста, будто сосуд с драгоценным вином из Каэнкема.
Семен глубоко вздохнул. Дом Радости… Кажется, загородный дворец, подальше от Уасета, поближе к Южному Ону… Инени что-то рассказывал о нем… Построен лет десять назад, еще в правление первого Джехутимесу — роскошный сад, пруды, каналы и тростниковые заросли, царский охотничий заповедник… Дар фараона любимой дочери…
К ней, пожалуй, и везут, решил Семен, представив куклу в блистающем золотом платье и пышном парике. Ну что ж! Все-таки лучше, чем свидание с Хоремджетом, Софрой или, тем более, с Рихмером! Закрыв глаза, он постарался не думать, чем вызван визит к столь благородной и важной персоне. Он вспоминал ее будущий храм — белые колоннады, воздушные лестницы, темная зелень древесных крон, горный обрыв, подобный огромному медному слитку… Какой бы ни оказалась сама царица, ее святилище было прекрасным, и за это стоило многое простить.
Двурогий полумесяц поднялся в зенит, когда суденышко ткнулось в камни причала. Двое с факелами поджидали лодку; третий, коренастый седой крепыш в шлеме и кожаном нагруднике, повелительно махнул Семену — выходи! Блики огня отражались в украшениях его доспехов и золотой нагрудной пластине, изображавшей хищную птицу с распростертыми крыльями.
— Я — Хенеб-ка, Страж Великого Дома. Иди за мной!
Не просто страж, а Страж с заглавной буквы, подумал Семен, следуя за коренастым. Во время пирушек, какие случались у брата, он слышал о Хенеб-ка; о нем отзывался с большим уважением даже Пианхи, сплетник и болтун. Хенеб-ка командовал царскими телохранителями, и не нашлось бы богатств — ни в Обеих Землях, ни за их пределами — способных поколебать его верность дому первого Джехутимесу. То есть царице, так как сын рабыни-сириянки был в этом доме незваным гостем.
Освещая дорогу, воин с факелом шел впереди, второй замыкал их маленькую процессию. Они миновали участок, засаженный фруктовыми деревьями — кажется, гранатами, от коих тянуло запахом свежей листвы и цветов. Этот аромат напоминал, что хоть фармути самый суровый месяц, но вовсе не зима, которой в здешних землях просто нет; морозы, снегопад и вьюги здесь заменяли свежий ветер и весеннее благоухание.
За цветущими гранатами стоял дворец, не очень большой и не слишком высокий, однако в полутьме не удавалось охватить его взглядом. Они взошли по лестнице; сверху нависали перекрытия балкона, подпертые каменными изваяниями, внизу нога ощущала ровный, чуть скользкий пол, а впереди, в отблесках масляных светильников, раскрывался обрамленный колоннами вход. Мелькнули кедровые двери, обитые бронзой — а может, золотом? — светильники вспыхнули ярче, и потянулись чертог за чертогом, с потолками, расписанными то под звездные небеса, то под древесные кроны, отягощенные плодами, то под цветочные беседки. Пол из блестящих квадратов, серебряных и золотых, сменялся глубокой тьмой черного дерева или сиянием розовых гранитных плит; тут и там выступали сиденья и ложа, обтянутые леопардовыми шкурами, столы и столики с инкрустацией костью, малахитом и лазуритом, фаянсовые чаши, расписанные синими узорами, и алебастровые сосуды-курильницы — от них тянуло приятным запахом кифи. Массивные колонны поддерживали свод, и их капители были украшены белыми лотосовыми цветами или орнаментом хекер — вырезанными в камне метелками тростника; от ламп, висевших между колонн, распространялись мягкие волны света.
Снова лестница; широкие ступени, светильники, точеные из хрусталя, вместо перил — сфинксы и изваяния богов с головами животных и птиц: льва, барана, шакала, сокола, ибиса… Большая статуя Хатор — женщины в ниспадающих одеждах, в венце с коровьими рогами, скрепленном солнечным диском… Слева и справа от статуи — арки, за ними — вытянутый зал, с тремя расписными стенами и колоннадой, отгораживающей балкон. Шагнув сюда, Семен застыл в изумлении. Под ногами его голубел мозаичный пруд с цветами и листьями лилий, среди которых плавали рыбы и утки; пруд окружали стены папирусов, переходившие в безоблачное небо — и в нем, в верхней части стен и на потолке, кружились птичьи стаи, гуси, цапли и журавли; по правую руку в зарослях плыла лодка с двумя гребцами и стрелком, натягивающим лук, и этот лучник был не из простых — воин с грозным ликом и сдвинутыми бровями, что как бы подчеркивало владевшее им напряжение. С шеи его свисал уджат, символ Гора, виденный Семеном у Инени — явный знак того, что лучник в лодке — сам фараон, Джехутимесу первый. Он выглядел очень представительным мужчиной с суровым нравом; похоже, ни один президент в двадцатом веке с ним потягаться бы не смог, а если бы попробовал, то получил бы промеж глаз стрелу.
Семен замедлил шаги, любуясь великолепным чертогом, но Хенеб-ка, властно подтолкнув его к балкону, произнес:
— Не заставляй царицу ждать, ваятель. Иди и преклони колени перед ее величием! Я останусь тут, с моими сэтэп-са. — И он красноречивым жестом погладил рукоять кинжала.
С трудом оторвавшись от чудесных изображений, Семен направился в дальний конец чертога. Там, за колоннадой, царили полумрак и тишина; крытый балкон выходил к реке и саду и освещался двумя языками пламени, пылавшего в гранитных чашах. Перед светильниками, выпрямившись и опираясь рукой о спинку кресла, стояла женщина, но он не различил ее лица — лишь темный силуэт в розоватом ореоле пляшущих огней.
Приблизившись, Семен опустился на колени, отвесил поклон, стукнувшись лбом о каменный пол, и замер, не поднимая глаз. Согласно придворному этикету ему полагалось сидеть в этой позе и молчать — как долго, зависело от взиравшей на него богини. Ее божественный статус являлся такой же реальностью, как пол под ногами и крыша над головой; по местным понятиям, ее отец был воплощением Гора, благого божества, и от него, естественно, тоже рождались боги, чистопородные или не очень, смотря по тому, кого фараон дарил своими милостями.
Но Хатшепсут была, несомненно, богиней самой чистой крови — не видя ее, Семен ощущал тот упоительный запах, какой возвещает пришествие бога или, как минимум, ангела.
Потом к аромату добавились звуки, хрустальный мелодичный голос, подобный переливам флейты:
— Ты Сенмен, ваятель храма Амона?
— Это так, моя владычица.
Молчание — томительное, недоуменное — и смех, будто перезвон отлитых из серебра колоколов.
— Исида всемогущая! Ты не слишком хорошо воспитан, ваятель Сенмен! Где слова почтения? Где благодарность за счастье припасть к моим ногам? Ну, говори! Я жду!
Семен напрягся, вспоминая недавние речи лукавца Сефты. Сравнить ее с корзиной спелых фиников? Или с прозрачным родником? Пожалуй, это чересчур, решил он и забормотал:
— О, высокая госпожа, светоч темени ночной, корабль справедливости! Пусть никогда не погаснет твой блеск, не споткнется нога о камень зла, глаза не потеряют зоркости, рука — твердости, а слух — остроты! Тысячу раз простираюсь ниц, целую пыль и прах под твоими ногами! Хм-м… — Сделав передышку, Семен почесал в затылке и признался: — Пол очень чистый, моя госпожа. Я не могу найти ни пыли, ни праха, но если ты укажешь, где…
Прервав его, он расхохоталась.
— Ты забавный человек, ваятель! Очень забавный! Мне говорили, что ты был в неволе в стране Иам… еще говорили, как ты разделался с целой шайкой нехеси и как раздобыл служанку, отспорив ее у кушитского колдуна… Так ли это?
— Да. — Снова молчание. Наморщив лоб и не поднимая глаз, Семен повторил: — Да, лучезарная владычица, благословенная… э-э… Амоном. С колдуном все мирно обошлось, а вот с нехеси вышла маленькая неприятность. Им, видишь ли, хотелось…
— Встань! — Кажется, кушитские истории ее не очень волновали. — Встань и подними голову! Я дозволяю тебе глядеть на меня!
Он распрямил колени и прищурился, на миг ослепленный горевшими в чашах огнями. Темный женский силуэт уже не заслонял их; теперь она, вскинув левую руку к лицу, стояла между светильниками, в пятачке мерцающего алого сияния, будто купаясь в нем и в легких своих одеждах, колеблемых движением воздуха. Она была как сказочная фея, явившаяся путнику в ночи; прядь темных, с медным отливом волос падает на грудь, огромные глаза сверкают, трепещут розовые ноздри, и тонкие пальцы у щеки — словно раковина из перламутра. Пляшущие тени делали ее нереальной, эфемерной, и в то же время наполняли жизнью каждую черточку, приковывая взгляд то к маленькому упрямому подбородку, то к губам или ресницам, то к тонкому стану и плавной, подобной амфоре линии бедер. Семен, застывший в восхищении, не смог бы сказать, мила ли она, красива или прекрасна; эти оценки казались бесполезными, ибо она обладала тем, что делает женщину неотразимой, — волшебной, чарующей прелестью.
Царица ветров и тьмы… — всплыло откуда-то полузабытым воспоминанием. Потом другие слова зашептали, зашелестели, зарокотали, словно волны у подножия утеса: «И ни горние ангелы в высях небес, ни демоны в недрах земли не в силах душу мою разлучить с душою Аннабел Ли…»
— Ты очень дерзок, — внезапно раздался тихий голос.
— Ты разрешила смотреть… — Семен запнулся и добавил: — Великая госпожа…
— Ты смотришь, точно леопард на лань! — Она отступила из светового круга и уселась в кресло. — Точно голодный на лепешку с медом!
— Я не голоден, и я не леопард. Я — ваятель, моя прекрасная царица! Мне можно так смотреть.
— Ваятель… всего лишь ваятель… — Ее головка склонилась к плечу, зеленовато-карие глаза смотрели на Семена со странным, почти боязливым выражением. — Инени говорил мне, что ты не просто ваятель! Он говорил, что ты могуч, как бык, бесстрашен, словно лев, стремителен, как сокол… Но запомни: и быков покоряют, и львов укрощают, и соколу связывают крылья!
— Я уже покорен, укрощен и связан.
Слова прозвучали будто удары гонга, разделившие жизнь на две половины: первая была пустой и бесцельной, как мастерская скульптора, где вместо изваяний — могильные надгробья; вторую озаряли жар и свет внезапно взошедшей звезды. «Ни ангелы неба, ни демоны недр теперь не разлучат нас», — чуть слышно прошептал Семен. Тайна случившейся с ним метаморфозы вдруг приоткрылась, башня нелепых гипотез и домыслов рухнула, обнажив фундамент; несомненно, он явился в прошлое, чтобы увидеть эту женщину, встретиться с ней, любить ее, запечатлеть в камне облик царицы ветров и тьмы — во множестве камней, чтобы хоть один не затерялся в бурном потоке времени.
Жизнь обрела цель и смысл.
Он стоял и смотрел, как тени играют на ее лице, как колышется грудь под полупрозрачной тканью, как скользит по губам нерешительная улыбка. Что-то хочет узнать, мелькнула мысль. Шагнув к сидевшей в кресле женщине, Семен наклонился, пытаясь прочесть вопрос в ее глазах.
— Достойный Инени сказал, что ты не только силен и бесстрашен, но и мудр… мудр, как Тот, писец богов… Сказал, что твоему уму открыто многое… что боги наделили тебя искусством прорицать… что ты умеешь видеть скрытое гораздо лучше, чем пророки и жрецы Амона… Так ли это?
— Отчасти, — произнес Семен. — Дар богов не всегда повинуется мне. Я не могу предвидеть ничтожное и мелкое, и я не знаю, что ты съешь с восходом солнца — медовую лепешку или горсть сушеных фруктов.
Он опустил слова почтения, но царица, казалось, этого не заметила.
— Кому интересно ничтожное и мелкое? Лишь тому, кто сам ничтожен… Великий же спрашивает о великом, о жизни, смерти и судьбе. Такие твои предсказания сбываются?
Семен усмехнулся.
— Одно из них — непременно.
— Какое же?
— Все мы умрем, прекрасная царица. Все свидимся с Осирисом в его загробном царстве.
— В том нет сомнений, но до свидания с Осирисом и моими великими предками я хотела бы кое-что свершить. Удастся ли задуманное мной?
Голос ее дрогнул, нотки неуверенности проскользнули в нем. Открыть ей правду? — мелькнуло у Семена в голове. Но не иссякнут ли поводы для встреч? Ваятель — пусть могучий, словно бык, и храбрый, точно лев — не слишком близок к трону; место его в мастерской, и слух его ловит удары молота, а не шепот пленительных уст царицы…
Но глаза ее спрашивали: удастся ли?.. — и он невольно кивнул. Кожа Хатшепсут порозовела, затрепетали тонко вырезанные ноздри; она протянула руку, коснулась браслета на Семеновом запястье и медленно, тихо произнесла:
— Я буду править?
— Да. Будешь править долгие годы.
— Сколько? — Теперь ее голос звучал требовательно, и всякий след колебаний исчез с лица; в его выражении читалось нечто новое — не алчная жажда власти, не самоуверенность и не жестокость, но торжество и сила.
— Ответь мне, сколько? — повторила она.
Семен пожал плечами.
— Стоит ли об этом знать? Не всякое знание полезно; есть такое, что разрушает душу.
Долгие, долгие секунды они смотрели друг другу в глаза, потом царица глубоко вздохнула, и тонкая ткань на ее груди расправилась и напряглась.
— Ты прав, клянусь устами Маат! К чему знать час своей смерти или падения? Это случится, рано или поздно… Как ты сказал, все мы свидимся с Осирисом в его загробном царстве! — Откинувшись на невысокую спинку кресла, она шевельнула рукой, приказывая Семену отступить, и оглядела его с ног до головы. — Ты странный человек, ваятель, странный и непонятный, но я не жалею, что призвала тебя. Так посоветовал Инени, а еще он сказал, что ты умеешь вселять уверенность… И это правда! Лев рычит громче кошки, солнце светит ярче факела, и истинный правитель знает, что ему слушать и куда глядеть… Ты заслужил мое благоволение, ваятель Сенмен! Пожалуй, я возвеличу тебя… — Ее глаза прищурились. — Хочешь стать смотрителем моих конюшен? Или главным над стадами священных быков?
Семен почтительно склонился.
— Прости, великая царица, но я не смыслю ни в быках, ни в лошадях. Молю, чтобы ты даровала эти почетные должности Сенмуту, сыну Рамоса и Хатнефер. Возвеличь его, и он справится с любым делом гораздо лучше меня.
Брови Хатшепсут сдвинулись, на чистом лбу пролегла морщинка.
— Сенмут? Кто он такой?
— Уста Великого Дома и зодчий Ипет-ресит, покорный зову казначея Нехси. Мой брат, красноречивый, умный и преданный тебе слуга. Один из самых преданных! Мудрый Инени знает его. Они…
Семен захлопнул рот. Он собирался сказать, что мудрый жрец и Сенмут пропутешествовали вместе к южным рубежам, но вряд ли это стоило упоминания. Это могло показаться намеком на Рамери, Инхапи и третье месори — намеком, что он из числа посвященных в тайную миссию жреца. Но брат прав; лучше молчать о воле власть имущих и скрытых их желаниях! Лучше молчать — даже провидцу с божественным даром! Ибо пророчество о долгом царствовании — это одно, а точная дата мятежа — совсем другое.
— Они?.. — Бровь царицы вопросительно приподнялась.
— Они давно знакомы. Мудрый жрец был наставником Сенмута и знает о его достоинствах больше меня. Если помнишь, владычица, я много лет провел на чужбине, разлученный с братом…
Она кивнула.
— Я помню. И раз ты просишь, я посоветуюсь с Инени, как наградить твоего родича. Ты доволен?
История должна идти своим путем, подумал Семен и, упав на колени, пробормотал:
— Щедрость твоя подобна разливу Хапи, а месяц атис… Ты даруешь благополучие и счастье, ты — ветер, несущий лодку с милостями всех богов Та-Кем… Тысячу раз припадаю к твоим стопам, целую прах и молю, чтобы Амон даровал тебе…
Маленькая ладонь звонко хлопнула по подлокотнику кресла.
— Хватит! Я уже верю, что ты не забыл слова почтения, хоть прожил много лет с дикарями-нехеси! Встань! Теперь я хочу услышать, чего ты хочешь. Не для брата, который красноречив и умен, а для себя.
Семен поднялся на ноги и бросил взгляд на женщину в кресле между двух пылающих огней. Казалось, она чего-то ждала.
— Я прошу лишь об одном, великая госпожа: позволь мне высечь в камне твой прекрасный лик. В темном граните, который привозят из каменоломен Рахени… Эта работа будет долгой, и время от времени мне надо смотреть на тебя, чтобы каменная царица была похожа на живую. Только смотреть! Если не сочтешь это дерзостью…
— Только смотреть… — повторила царица, пристально глядя на него. Потом махнула рукой в сторону колоннады. — Иди, ваятель Сенмен! Гребцы ждут, и Хенеб-ка проводит тебя к лодке. Может быть, ты еще успеешь выспаться.
Не поворачиваясь к ней спиной, Семен поклонился, отступил на несколько шагов, и когда массивные колонны уже закрыли фигурку женщины, он различил ее слова:
— Только смотреть! Хорошо, ваятель Сенмен, я подумаю.
Хочу, чтобы знали: царице нашей, великой Маат-ка-ра — да будут с ней жизнь, здоровье, сила! — непросто досталась власть. Многие люди, жрецы, семеры и воины, трудились для этого, желая видеть ее на престоле Обеих Земель и пасть к ее ногам. Страж, друг мой, потрудился тоже — я думаю, более прочих, ибо сказал мудрое слово в решающий час и сделал то, что было сказано. Помню, как я пришел к нему — пришел в отчаянии, ведь задуманное нами могло обрушиться и раздавить нас всех, как давит бычье копыто едва взошедшие всходы! Помню тот день…
Шло время, стремительной чередой бежали месяцы; прохладный фармути сменился пахоном, когда собирали первый урожай пшеницы, затем наступил пайни, более жаркий и сухой, знаменовавший начало сезона шему — Засухи. Солнце все щедрей изливало на землю свет и тепло, река немного обмелела и сузилась, зелень уже не радовала глаз весенней свежестью, а стала блекнуть, и казалось, что пески пустыни шаг за шагом приближаются к полям и садам, будто собираясь слизнуть их и перемолоть в желтых клыках дюн. Шло время…
Бывали дни, когда Семен не успевал следить за стремительным бегом минут и часов — работа поглощала его, и, сражаясь с неподатливым гранитом или осторожно шлифуя мягкий известняк, он словно погружался в иное измерение, где не было различий между Та-Кем и Россией, между каменным молотом и стальным, между прошлым и будущим. Время как бы проваливалось куда-то, соединяя утреннюю зарю с вечерней, прыгая, как водопад среди камней, и звон его колоколов, что отмеряли уходившие мгновения, был почти не слышен.
В другие дни, когда работа не ладилась или ее прерывали раздумья, время из водопада превращалось в водоворот, круживший слова и мысли, события и лица; секунды растягивались, капли в стеклянной клепсидре лениво скользили одна за другой, падая в сосуд, и между их ударами, казалось, проходила вечность. В такие моменты Семен вдруг ощущал с особой остротой, что погрузился в прошлое, в седую древность: триста лет до войн троянцев с греками, тысяча — до марафонского сражения, тысяча четыреста — до Мария, Суллы и Юлия Цезаря. Потом еще столько же — до Куликовской битвы, Жанны д’Арк и Тамерлана…
Но время все-таки шло, что-то изменяя в нем, даруя новые привязанности и привычки, обтачивая с тем же усердием, с каким он шлифовал и резал камень. И это давало свои плоды; теперь, когда он провел в долине Хапи почти четыре месяца, новая жизнь уже не казалась ему затянувшимся сном. Скорее, многоцветной мозаикой, сложенной из воспоминаний, фрагментов и осколков.
Ако, телохранитель-кушит, соратник по экспедиции в Шабахи, явился пьяным. Не так чтобы в стельку — все же приковылял домой, вполне ворочая языком, но на ногах держался плохо. Мерира, Сефта и Техенна оттащили его к речному берегу, прополоскали и положили в камышах, подальше от хозяйских глаз — сушиться. Из двух хозяев был в наличии Семен — солнце стояло еще высоко, и брат не вернулся из южного храма Амона.
Мерира ругался. По возрасту и опыту он был старшим среди слуг и правил ими столь же уверенно, как лодкой в бурных водах Хапи.
— Пивной кувшин! Пьешь, а нам таскать такую тушу! Чтобы коршун выклевал твои глаза! Чтобы Сетх проткнул тебя колом от глотки до задницы! Так, чтобы пиво излилось с мочой!
— При чем здесь пиво? — сказал Сефта, принюхавшись. — Вино! Финиковое вино, клянусь золотыми стопами Хатор!
— Финиковое пиво, — возразил рыжеволосый ливиец Техенна, присев на корточки рядом с приятелем. — Что, я не знаю, как оно пахнет?
— П-пиво, — подтвердил кушит, — и в-вино… Н-но финн… финн-ков-вое… Эт т-точно!
— Сын гиены и сам гиена! — рявкнул Мерира. — Чтобы твоя мать под ливийца легла!
— Нужна она ливийцам! — с усмешкой возразил Техенна. — У нас гиен не пользуют. Разве что козочку…
Служанки, что столпились неподалеку, захихикали. Мерира поглядел на них, на любопытные глазки То-Мери, на Абет, скрестившую руки на пышной груди, и обрушился на ливийца:
— Пусть Маат запечатает твою пасть куском дерьма! Поминать такое паскудство при женщинах… Чтобы тебе мужской силы лишиться, козлодер!
Техенна снова ухмыльнулся, глядя на ворочавшегося в камышах Ако.
— Ну, это ты зря! Хорошая козочка ничем не хуже кушитских баб. Шерсть мягче и болтает меньше.
— Ммм… — будто в подтверждение простонал Ако.
— Поистине мерзок человек! Зарождается он между мочой и калом, в дни свои месит ил и навоз, и грешным уходит за горизонты Запада, — произнес красноречивый привратник Сефта. Потом присел рядом с Ако и пощупал его вздувшийся живот. — Значит, пиво и вино… никак не меньше двух кувшинов… три кольца меди, а может, и половина дебена… Откуда взял? Стащил из кладовых? Или пропил мумию отца?
— Порази тебя Сохмет от пупка до колена! — рыкнул Мерира. — Откуда у маджая отцовская мумия? Такой и у меня нет!
— Н-нет, — согласился Ако. — М-мня ухх… ухха-стили…
— Угостили? Кто ж тебя угостил, жабий помет?
— Др-рузья… Ш-шедау и Т-тотнахт… всс… встретил…
Техенна задумчиво поскреб в затылке.
— Это какие Шедау и Тотнахт? Вроде что-то знакомое!
— Кх… кх… кхопейщщики… с юга… п-пантеры…
Тут Семен, отдыхавший под каштаном и слушавший эту беседу в пол-уха, вскочил и направился к тростниковым зарослям. Молодые служанки, боясь хозяйского гнева, прыснули от него в обе стороны, но Абет и не подумала уйти: стояла с прижавшейся к ней То-Мери и глядела на Семена, как мать на любимое дитя. Ей нравились все, кто ел ее стряпню, а тех, кто хвалил, она буквально обожала.
— Ну-ка, окуните его еще раз, — велел Семен, кивнув Мерире. — Чтобы говорил поразборчивей! — Когда приказ исполнили, он наклонился над кушитом. — Копейщики с юга? Кто такие?
— Шедау и Тотнахт, г-господин, — совсем внятно произнес Ако. — Чезет Пантер, с юга… Др-рузья! Вместе ходили в страну Хару… и в Иам…
— Точно, ходили! — ливиец хлопнул себя по бедру. — Эти двое хоть из пантер, а выглядят как носороги. Менфит! Шкуры толстые, копья вместо рогов — и спят с ними, и едят, и пьют…
— Н-не пьют… почти не пьют… — Ако сел и начал тереть кулаками глаза. — Сказали, пить не велено, а потому я пил за троих. Зато колец у каждого!.. — Он в восторге закатил глаза и растопырил пальцы широкой ладони.
— Они из меша Сохмет? — спросил Семен. — Говорили, что делают здесь?
— Верно, господин, люди старого Инхапи. И мы у него служили, наемниками, — Техенна хлопнул кушита по плечу.
— С-служили, — подтвердил Ако, пытаясь встать, — а теперь не с-служим. И Шедау с Тотнахтом не с-служжат, господин! С-сказали, драный пес Инхапи отпустил их. Тотнахт у сестры живет, и Шедау с ним, хоть с-сам не из Города, а из Дельты. Н-не хочет туда! Здесь, говорит, вес-селее!
«Точно, веселее! — подумалось Семену. — А самое веселье будет в третий день месори. Гуляй, пехота!»
Внезапно он понял, что третий день месори выбрали не зря. Самый жаркий месяц, когда от зноя трескается почва, Хапи сужается в берегах, каналы мелеют, пересыхают рвы у лагеря воинов Хоремджета, воздух палит горло, и люди едва шевелятся, как полумертвые лягушки… В такую жару не то что биться — помыслить о битве страшно! Значит, тем неожиданней удар… Солдатам нелегко, но все же ветераны с юга и здесь получат преимущество…
Кто же это придумал, кто рассчитал? Какого генерала выбрать, в какое время подтянуть войска и где их взять — самых умелых, самых верных? Кто? Инени? Софра с его жрецами? Пенсеба, Саанахт и другие вельможи, преданные царице? Или сама владычица ветров и тьмы?
Последнее казалось самым вероятным. Семен готов был утопить в реке свою железную секиру, если дела обстояли иначе.
Хатшепсут… Хат — лучшая, первая; шепсут — благородная дама; вместе получалось — лучшая из женщин… Однако странное имя и не ласкающее слух — слишком много глухих согласных, и к тому же в непривычном сочетании. Про себя он называл ее Меруити, что значило — любимая. Ей было лет двадцать семь, и, несомненно, она считалась бы очень красивой женщиной в любую эпоху и в любой стране, но только ли облик ее чаровал Семена? Или проницательный ум, взгляды и жесты, смех и переливы голоса — то, что помогало сказать гораздо больше сказанного словами? Или блеск величия и власти, что окружал ее незримым ореолом?
Все это было так, и все играло свою роль, но, может быть, второстепенную, служившую необходимым фоном. Главным являлась тайна; тайна пробуждала интерес, притягивала их друг к другу и придавала их отношениям пленительный оттенок романтизма. Конечно, Семен был для нее загадкой, ибо в его речах и суждениях, во взглядах на жизнь и мир и, наконец, в его мастерстве она ощущала нечто чуждое, несовместимое с ее эпохой, но не пугающее, а притягательное — по крайней мере для отважного ума. Но и ему она казалась тайной, неким загадочным феноменом, будто пришелица со звезд, преодолевшая в летающей тарелке неизмеримые пространства космоса. В прошлой жизни он не встречал подобных женщин и сомневался, есть ли такие в его прагматичных временах; может быть, есть, но вряд ли их встретит неудачник-скульптор, ваятель матрешек и пепельниц — а если встретит, то вряд ли удостоится внимания.
Впрочем, все эти мысли о притягательности тайн и столкновении загадок были теоретическими рассуждениями, тогда как реальность подсказывала более сложный и столь же таинственный вывод: кто ведает пути сближения сердец?
Меруити… Царица ветров и тьмы…
Он побывал в ее дворце не раз, но больше его не принимали ночью, при свете звезд и пылающих факелов. Меньше романтики, но есть и преимущество: теперь Семен мог рассмотреть сад и дворец, его убранство, чудные росписи и барельефы, что украшали стены. Особенно балкон, где он побывал — или, скорее, галерею, подпертую шеренгой статуй-кариатид, запечатлевших извечных соперников Египта: темеху — стройных светлокожих ливийцев, аму и хабиру — бородатых семитов-кочевников из пустынь за Лазурными Водами, смуглых обитателей Куша и шерданов, людей из морских племен[21]. Их изобразили согбенными под тяжестью каменных перекрытий; балкон давил на их плечи будто стопа фараона, попирающая врагов. Но таковыми они становились в периоды смуты, тогда как в иные времена им не отказывалось в царских милостях: наемников ливийцев и кушитов было в Та-Кем не меньше, чем рабов, и даже гиксосам, с коими бились десятилетиями, было позволено жить в Восточной Дельте, на земле Гошен.
Но на балконе и в камышовом зале с царственным стрелком Семену больше побывать не довелось. Меруити ждала его на террасе, увитой виноградом и открывавшейся к востоку, а не к речным берегам, или на скамье под древними сикоморами, среди цветов, беседок и воды, журчавшей в оросительных канавках. Здесь, под шелест листьев и пение струй, он делал наброски углем на желтоватых листах папируса — только ее лицо, ибо решил ограничиться портретом. Статуя в полный рост казалась затеей соблазнительной, но слишком опасной; он мог не удержаться и вылепить ее нагой, в стиле роденовской «Весны», что было бы нарушением канонов и существующих традиций. Возможно, святотатством! Вдруг тело великой царицы, дочери бога — табу, в отличие от тел обычных женщин? Но тело ее влекло Семена не меньше, чем лицо, и с каждой встречей все сильнее.
Временами он что-то рисовал для развлечения царицы — иволгу на ветке, куст расцветающих роз, фасад дворца, ее служанок с кувшинами и подносами, девочку-кушитку с опахалом… Временами лепил из глины птиц, животных и людей, воинов на колеснице, газелей и обезьян, кошку, поймавшую мышь, крохотных львов и львиц — их фигурки передвигали с клетки на клетку в игре мехен… Временами они беседовали, больше о искусстве и о ваятелях прежних времен, о легендарных зодчих эпохи Снофру и Хуфу, увековечивших повелителей в каменных громадах пирамид. К счастью или, может, с неким умыслом — она не расспрашивала Семена о годах, которые он будто бы провел в плену. И, к счастью, она не просила новых пророчеств.
Однажды они заговорили о войне.
— Это зло, — сказал Семен. — Человек убивает разбойника, чтобы защитить свою жизнь и жизни близких — вот единственное убийство, какое можно оправдать. Но начинающий войну сам разбойник. Он проливает кровь невинных, и потому достоин наказания богов.
Меруити нахмурилась.
— Предки мои — да будет удел их счастлив в царстве Осириса! — воевали много и воевали успешно. Был ли разбойником мой отец, великий Джехутимесу? Или Амен-хотп, отец моего отца?
— Конечно нет, прекрасная царица. Таких великих людей зовут не разбойниками — завоевателями.
Губы ее сурово сжались, в глазах блеснули зеленые искры — верный признак раздражения. Может быть, гнева, подумал Семен и потянулся за новым листом.
— Ты смеешься надо мной, ваятель?
— Нет, моя госпожа. Я говорю лишь то, что думаю.
— Не всякую мысль нужно облекать в слова, чтобы не лишиться головы. Простая мудрость, клянусь Маат! Разве ты с ней не знаком?
— Знаком, но готов рискнуть, — ответил Семен, быстрыми штрихами набрасывая ее помрачневшее лицо. — Видишь ли, госпожа, чтобы твой портрет был удачен, мне нужно увидеть тебя в горе и радости, страхе и гневе. Я должен узнать, какая ты — но как? В моем распоряжении одни слова — ведь я не могу заставить тебя смеяться или плакать, пощекотав твои пятки или отстегав прутьями. В этом случае я непременно лишусь головы!
Она прикусила губу, потом улыбнулась.
— Ты очень хитер, ваятель! Хитер и коварен! Однако рисуешь ты неплохо, и это значит, что финики с кривой пальмы так же вкусны, как с прямой…
Семен отложил лист с наброском.
— Ну, вот, я лицезрел царицу в гневе и вижу теперь в веселье. И в самом деле, я большой хитрец! — Уголек в его пальцах вновь отправился в путь по папирусному листу. — Но мы говорили о войне, моя прекрасная владычица… И что ты о ней думаешь?
— Что мне придется воевать, если я…
Она оборвала фразу, но Семен ее закончил — разумеется, не вслух. Слова могли быть разными — сяду на трон, приду к власти, — но смысл от этого не менялся: пер’о — неважно, мужчина ли, женщина — обязан воевать. Такая уж судьба у фараонов!
Однако он спросил:
— Ты в этом уверена, госпожа? В том, что придется воевать?
Тень задумчивости легла на ее лицо.
— Говорят, царь дунет в Уасете, поднимется буря за порогами… Это случится, если царь знает, как дуть и в какую сторону. Незнание же грозит бедами… — Пауза. Потом ее голос зазвучал вновь: — Люди из знатных, жрецы и хаке-хесепы не желают воевать. Та-Кем богат, и все в Обеих Землях в их руках и в руке пер’о — люди, поля и сады, птица, скот и даже звери в Западной пустыне… Но мой отец, божественный Гор, оставил сильное войско, грозное и многочисленное, привыкшее к битвам и победам. Знаешь ли ты, сколь оно велико? Меша Амона стоит в Уасете, меша Птаха — в Мен-Нофре, меша Монта и Сетха — в нижних землях, меша Сохмет — в верхних… Кроме того, есть воины, что охраняют берег Уадж-ур, и другие воины, в странах Хару и Джахи, в Вават и Иртег, Сатжу и Иам… есть солдаты в гаванях Лазурных Вод и по другую их сторону, в копях и рудниках… есть лучники в оазисах Западной пустыни и в каменоломнях Восточной… много солдат и много семеров из немху, чьи семьи возвысились в войне с хик’со! Возвысились, но не разбогатели, ибо не имеют земель. А земли в Та-Кем уже поделены, и если делить их снова, начнется великая смута. Чтобы такого не случилось, придется воевать… — Помолчав, царица добавила: — Семеры из немху мечтают о городах и богатствах других стран. Как я могу их остановить? Мой божественный супруг рано умер и не свершил ничего великого… Теперь им нужен другой пер’о — такой, который повел бы их в земли востока и севера…
— Например, Софра или Хоремджет?
— Может быть, Софра или Хоремджет… Но при мысли о них сердце мое сжимается и мрак окутывает душу…
Лицо ее вновь омрачилось. Семен понимал, что она говорит о старой и новой знати и о гражданской войне, которая мнилась неминуемой, если делить уже поделенное. История, в отличие от техники, не признавала поступательных движений, вращаясь будто пес, кусающий себя за ляжку, и потому смутные времена всюду были одинаковы — в Та-Кем и в Датском королевстве, в Поднебесной империи и в перестроечной России. В ней новая знать тоже сцепилась со старой, деля города и веси, и в каждом из этих городов уже сидел хаке-хесеп, готовый ради власти съесть врагов живьем — всех и каждого, не исключая президента-фараона. Кроме того, были святилища и жрецы, не безразличные к земным богатствам, были не менее алчные чиновники, были воинственные генералы, были свои нехеси на мятежном юге и даже имелись рабы, что завершало печальную картину сходства. Чего бесспорно не было, так это пришельцев из будущих времен — к великому счастью, ибо кто ведал, какими монстрами завтрашний день мог поделиться с сегодняшним?
— Ты говоришь, что в Та-Кем не хватает земель, — молвил Семен, не выпуская уголек из пальцев. — Земель, однако, много, и на востоке, и на западе, но к ним не доходят воды Хапи. Стоит ли воевать чужие земли, если можно оросить свои? Канал сделает землю плодородной, ты дашь ее воинам и семерам, и они, получив награду из твоих рук, останутся тебе верны. Те из них, кто не желает растить ячмень, давить виноград и стряхивать финики с пальм, могут заняться другими делами. Ведь земли бывают разными, моя госпожа; те земли, что не годятся для поля и сада, подходят для пастбища, для разведения ослов и лошадей, а это выгодное занятие. Есть и другие промыслы: там, где глина, обжигают кирпичи, там, где деревья, строят суда, там, где песок, плавят стекло. В иных местах можно выпаривать соль, готовить краски, плавить бронзу, ковать и ткать, шить одеяния и делать мебель. Еще…
— Я понимаю, — прервала его царица, разглаживая на колене ткань воздушного льняного платья. — Ты хочешь сказать, что существует много занятий, и каждое позволяет кормиться. Да, это так, но не всякий военачальник склонен к делам мира. Есть люди с волчьими сердцами… такие, как Хоремджет…
— Что ж, эти пусть воюют. Но знай, госпожа: лучше десять мелких войн, чем одна большая.
— Почему?
— По многим причинам. Например, потому, что большая война рождает полководцев с большими армиями, а это — угроза твоей власти.
Он мог бы рассказать ей о владыках, которым даровала власть война — о Сулле и Юлии Цезаре, Наполеоне и Тимуре, Чингисхане и Саладине… Но эти истории были бы странными сказками о людях, которые еще не родились, и государствах, которые еще не существуют. Поэтому Семен заговорил о другом — о тактике локальных войн, о демонстрации силы и устрашении противника, и о ротации подразделений — так, чтобы каждый корпус, навоевавшись всласть, заменялся другим, без создания крупной армии, преданной победоносному вождю. Царица слушала, не спуская с него изумленных глаз; рот ее приоткрылся, брови птичьими крыльями взлетели вверх, и Семен, стараясь уловить это выражение, торопливо чертил угольком на плотных пергаментных листах. Их накопилась целая пачка: Меруити удивленная, Меруити печальная, Меруити с улыбкой на устах… Прекрасная Меруити!
Наконец она промолвила:
— Прав Инени! Ты мудр, Сенмен, и скрытое от моего ума ясно твоему. Ты видишь дальше ночи и дня, дальше Западной пустыни, дальше просторов Уадж-ур… Но скажи мне, чем может прославиться властитель, если он не воюет, не покоряет чужие страны, не разрушает города?
— Лучше строить, чем разрушать, прекрасная царица. Вот великое деяние, ибо камни дворцов и храмов прочней, чем память о битвах, и драгоценней добычи, взятой в разоренных городах.
Он увлекся и стал описывать святилище в Дейр-эль-Бахри, еще не возведенный храм, белоснежную пену над валом зелени, застывшую средь медных гор.
Меруити слушала как зачарованная.
Инени разыскал его в библиотеке — там, где Семен, при помощи Пуэмры, знакомился с книжной премудростью Та-Кем. Или, как считалось, припоминал забытое в неволе искусство чтения и письма.
Это было непростым занятием. К его удивлению, иероглифы передавали и слова, и звуки, причем лишь согласные, и это на первых порах повергало в ужас — ведь их насчитывались тысячи! Но, разумеется, язык Та-Кем не содержал тысяч согласных — только двадцать четыре, а остальные символы обозначали слова и, заодно, двух — или трехбуквенные сочетания. К счастью, иероглифика была письмом особым, для посланий богам в загробный мир, и тексты в этой зубодробительной записи встречались сравнительно редко.
Однако пару-тройку сотен символов все же полагалось запомнить и научиться рисовать. С рисованием проблем у Семена не возникало, но слова, лишенные гласных, казались ему призраками настоящих слов, а еще сбивал порядок записи — то слева направо, то наоборот. К тому же рисование — долгий процесс, и, чтобы его облегчить, в Та-Кем использовали скоропись или обыденное письмо. Писали справа налево, и знаки были не картинками, а почти что буквами, но в таком количестве, что Семен уже подумывал о радикальной реформе алфавита. Смысл в ней был бы немалый — используя русские или латинские буквы, он мог писать гораздо быстрее, чем самый искусный из местных скрибов. Это повергало Пуэмру в шок; ему казалось поразительным, что пленник, позабывший письменность, способен покрывать листы странными значками, причем слева направо и с невероятной скоростью.
Инени сел на циновку напротив Семена и властно повел рукой, повелевая Пуэмре удалиться. Вид его был утомленный, и даже парадное одеяние, белый хитон с накидкой из леопардовой шкуры, не красило жреца.
— Что читаешь, друг мой?
Семен усмехнулся.
— Я памятник себе воздвиг нерукотворный… — пробормотал он на русском, потом его глаза обратились к свитку, лежавшему на коленях. — Здесь написано:
«Имена мудрых пребывают вовеки, хотя они отошли, закончили свои жизни, и неизвестно уже потомство их. А ведь они не возводили себе пирамид из бронзы с надгробными плитами из железа. Они не заботились о том, чтобы оставлять наследниками детей, поминающих их имена, но они сделали своими наследниками писания и поучения, которые они сотворили. Они поставили себе свиток вместо чтеца и письменный прибор вместо любящего сына. Книги поучений стали их пирамидами, тростниковое перо — их дитем, поверхность камня — их женой…»[22]
— Верные слова, — вздохнув, откликнулся Инени. — И мне бы хотелось сидеть в саду, с кувшином прохладного пива, и писать повесть своей жизни, сопровождая ее поучениями…
— Какую из двух? Повесть явную или тайную?
— Ту и другую. Впрочем, я их пишу, но не так быстро, как мне хотелось бы.
— У тебя слишком много других занятий, — посочувствовал Семен. — Ты главный над храмовыми мастерскими, ты наставник дочерей царицы, ты строишь дороги, каналы и корабли и обучаешь молодых писцов… Ты трудишься больше, чем Пианхи, наш сосед, — а должностей у него столько, сколько пальцев на руках.
— Эти дела не утомительны, Сенмен. У каждого из нас есть помощники, которые заняты работой; у меня — Урджеба и другие, а этот Пианхи тоже имеет верных слуг. Совсем нетрудно управлять, если знаешь, с какой стороны у коровы рога, а с какой — хвост.
— Однако выглядишь ты уставшим.
Инени сбросил с плеч накидку из леопардовой шкуры и мрачно уставился на нее.
— Софра, первый пророк, призвал нас на совет. Хапу-сенеба, меня и высших правителей храмов из Танарена, Кебто, Джеме и других окрестных городов… Конечно, и Рихмера, Ухо Амона… Они, Софра и Рихмер, велели проследить, не появятся ли где-то люди, похожие на воинов, а если появятся, то где и сколько. — Помолчав, он наклонился к Семену и шепнул: — Они что-то подозревают, Сенмен… Я знаю, Инхапи и Рамери шлют Софре письма, и, чтобы его успокоить, в письмах тех сказано, что воины меша Сохмет — лучшие из лучших! — ожидают команды за первым порогом. Повелит Софра, и через несколько дней воины будут в Городе… Но отряды Пантер и Львов уже прячутся в Нут-Амон, в Кебто и других местах, а с караванами от Южных Врат плывут Гиены и Гепарды… все, как ты посоветовал Инхапи… Через сорок дней в Городе скопится тысяч пять воинов, мы будем готовы, но я боюсь, что это время нам не продержаться. Если тайное станет явным…
Он смолк, глядя на Семена с каким-то странным ожиданием.
— Надо выиграть время… надо… — пробормотал тот, затем спросил: — Что может сделать Софра?
— Многое, Сенмен, многое! Может сговориться с Хоремджетом, или отправить гонцов к меша Птаха в Мен-Нофр, или подослать убийц к царице, или похитить пер’о… В Та-Кем достаточно храмов, чтобы спрятать хоть сотню таких малолетних царей!
Семен нахмурился.
— Убить царицу… это, наверное, непросто… Хенеб-ка — бдительный страж…
— А Рихмер — Ухо Амона, и соглядатаи его повсюду, ибо всюду есть жрецы. Жрецы — знание, царь — сила и воля, народ — плоть и мышцы, и три эти камня державы скрепляются повиновением. Чтобы оно было прочным, есть тайные наблюдатели и доносчики, есть дознаватели и есть убийцы. А коль они есть, то стоит приглядеть не за одними немху… Может быть, за мной и за тобой, за знатными семерами, а за царицей — наверняка. У нее ведь много слуг и много телохранителей… Как узнать, какой из них добавит яда в кушанье или метнет стрелу?
«Все, как у нас, — подумал Семен, — киллеры, искусствоведы в штатском, бойцы невидимого фронта…» При мысли, что Меруити могут убить, сердце его дрогнуло, затрепетало, но тут же вернулось к прежнему ритму. То, что не случилось, не случится! — мелькнуло в голове, однако вслух он вымолвил:
— Это мне не нравится.
— Мне тоже, но гранат красен, а лотос бел, и с этим ничего не поделаешь. Как не выведешь пятен с боков леопарда. — Инени погладил лежавшую перед ним накидку и спросил: — Что подсказывает твоя мудрость, друг мой? Как отвратить угрозу? Как делают это в твоей стране и в тех далеких временах, откуда ты явился к нам?
Семен обвел взглядом книгохранилище. Оно выполняло функции библиотеки, нотариальной палаты и государственного архива; тут, в сухих подземельях и прохладных залах, пристроенных к Дому Жизни, лежали на полках и в сундуках бесчисленные свитки папируса, пергаменты, сирийские ткани, кедровые доски и глиняные клинописные таблички с евфратских берегов. Дипломатическая переписка, указы и завещания владык, религиозные тексты, перечни трудовых повинностей, даней из покоренных стран и собранных в Та-Кем налогов, списки пожертвований и наград, а также песни, поэмы, сказки, поучения, научные и философские трактаты… Немногое дойдет до будущих времен, но и дошедшего хватит потомкам, чтобы понять: были в Обеих Землях свои Сервантесы и Шекспиры, Пушкины и Байроны, Гомеры и Платоны… Были!
Теперь вот и Маккиавели есть, с угрюмой усмешкой подумал Семен.
— Ты спрашиваешь, как это делают в моей стране? Так же, как всегда и всюду: перекупают людей из противного стана. Не самых главных, но таких, от коих зависят вожди. Вот, скажем, этот Рихмер… Кто он такой? Чего он хочет? К чему стремится?
— Рихмер — тень Софры, — пояснил Инени. — Софра возвысил его из немху, дал ему земли, стада и власть, мед и вино, мясо и хлеб… Все дал! И мы, клянусь Маат, большего не сможем ему предложить!
— Разве? Всякая тень хочет сделаться тем, кто ее отбрасывает, — промолвил Семен. — Но о тенях — как-нибудь попозже, а сейчас скажи мне, Инени: ты знаешь, что я бываю в Доме Радости, у великой царицы?
Жрец кивнул.
— И Рихмер с Софрой тоже об этом знают?
Новый утвердительный кивок.
— Разумеется, друг мой! Известно, что ты рисуешь, лепишь из глины и говоришь с царицей. Я думаю, это хорошо. Время смутное, а речи твои мудры и вселяют в нее уверенность.
— Она сказала тебе об этом?
— Да.
— Но ведь не каждое слово из наших речей передают Рихмеру?
— Надеюсь, не каждое. И от меня он не услышит ничего, Гор тому свидетель! Великий Гор, чьи глаза — луна и солнце, а крылья покоятся по обе стороны небосклона!
— Вот и оставим его в покое. Его, но не Софру с Рихмером. Пусть они узнают от тебя кое-что похожее на правду — например, что я провидец и маг, что царица верит мне, как призраку первого Джехутимесу, и слово мое весит сто дебенов золота: могу склонить ее к Софре или к Хоремджету.
Пару минут Инени сидел в молчании, потирая ястребиный нос и рассматривая Семена маленькими запавшими глазками, будто видел его впервые; затем проговорил:
— Рихмер хитер! Думаешь, поверит?
— Почему бы и нет? Я просил царицу возвысить Сенмута — пусть возвысит! Так возвысит, чтобы Рихмер поверил в цену моих слов! Сотня дебенов золотом, не меньше!
— Вижу, на серебро ты не согласен,[23] — произнес жрец с усмешкой, но тут же погасив ее, добавил: — Опасные игры, очень опасные! Я верю в твой ум и твою мощь, но помни: хоть мал скорпион, да коварен и убивает даже льва. Я не хочу твоей смерти, Сенмен.
— И я не хочу, а значит, попробую договориться с Рихмером.
— Вдруг не договоришься?
Семен хмыкнул и пожал плечами.
— Вернусь в поля блаженных! А ты почтишь меня и сложишь в мой саргофаг столько ушебти, сколько дней в году.
— Я прикажу отлить их из золота — ровно на сто дебенов, — пообещал жрец, поднимаясь.
Он удалился, оставив Семена размышлять над свитком древних поучений. Их автор был, несомненно, мудрецом, верившим в силу и нетленность слова и полагавшим труд рапсодов столь же вечным, как творения ваятелей. «…Они не возводили себе пирамид из бронзы с надгробными плитами из железа… Книги поучений стали их пирамидами, тростниковое перо — их дитем, поверхность камня — их женой… Они ушли, и имена их были бы забыты, но писания заставляют помнить их…» Пожалуй, в этом таилась истина; мудрое слово и в самом деле помнилось, а значит, обладало мощью — такой же, как камень и металл.
Какое же слово он скажет Рихмеру? Чем соблазнит, как пригрозит, чтобы отвести опасность от царицы?
Слово еще не пришло, однако он знал, что не оставит эту женщину и не отдаст ее ни Софре, ни Хоремджету. Не отдаст никому!
Ковры, подушки и циновки разложили под каштаном, зажгли светильники, вытащили лучшую посуду — серебряные блюда для жаркого, фаянсовые чаши для вина и бронзовую лохань для омовений; служанок нарядили в платья из тонкого льна, То-Мери дали корзинку с цветами, Техенну и Ако поставили с факелами у ворот — встречать гостей. У водоема тоже постелили циновки — для шестерых арфисток; в лампы добавили шарики кифи, и над садом поплыл беловатый благовонный дымок.
Брат праздновал великую удачу — его подняли до таких высот, что впору закружиться голове. Правитель дома царицы, наставник ее дочерей… пусть не главный наставник, а заместитель Инени, но все же этот пост делал его одним из важных государственных сановников. Они, подобно шахматным фигурам, располагались в строгой иерархии, и первым в табели о рангах шел ферзь-визирь — или, по-местному, чати; пост еще вакантный, предмет борьбы и споров, так как чати должен был сделаться регентом и наставником юного пер’о. Вторая позиция была за Софрой, предводителем жречества Та-Кем, а за его спиной выстраивались прочие фигуры: Нехси, царский казначей, Исери, главный над житницами Нижнего и Верхнего Египта, и Саанахт, правитель Дома Войны. Три министра — финансов, сельского хозяйства и военный… Место Сенмута теперь находилось в этом ряду — выше, чем у Пенсебы, градоначальника Нут-Амон, и выше, чем у Рамери и трех-четырех знатнейших хаке-хесепов. Выше, чем у Хоремджета… Но под рукой военачальника было много пешек — копейщики и стрелки, секироносцы и колесничие, весь столичный гарнизон, с которым Саанахт, ввиду глубокой старости и дряхлости, управиться не мог. Секиры и копья являлись веским аргументом в пользу Хоремджета, способным продвинуть его в ферзи и даже в короли — пожалуй, с большей вероятностью, чем Софру.
Но эти невеселые раздумья не помешали Семену насладиться пиром. Газель, запеченная на вертеле, оказалась великолепной, как и терпкое вино из-под Абуджу, журавли и гуси, пирожные Абет и томные песни арфисток, которых было столько же, сколько пирующих, и это сулило иные радости, кроме газели. К тому же пир оживлялся беседой, чему способствовали и вино, и созерцание арфисток, и тучный болтливый Пианхи, сын Сенусерта, служитель Мут, писец в чезете колесничих и смотритель царского стола. Все эти должности помогали проникновению в разные жизненные сферы, и Пианхи отнюдь не скрывал, что проник так глубоко, как позволяют чуткий слух и острый глаз. Вдобавок он обладал таинственным искусством чревоугодников и сплетников — есть, пить и говорить в одно и то же время.
— Наш драгоценный друг, — Пианхи кивнул в сторону Сенмута, — сделал выбор, и нам остается молить богов, чтобы выбор этот оказался верен. Что до меня, то я принесу обильные жертвы Амону, Мут и Птаху… — Он ухватил газелью ляжку и оторвал зубами кус. — Завтра же принесу… трех гусей и сосуды с благовониями… умм, какое мясо!.. пожертвую их, чтобы печень Сенмута не высохла в песках пустыни, чтобы руки были полны богатства, как цветочная корзина у этой юной девушки… — писец алчно покосился на То-Мери, — и чтобы он звал друзей к себе — умм! — тысячу раз!
— Не понимаю, о каком выборе ты толкуешь, — сказал изрядно захмелевший Кенамун, начальник рудников. — У нас нет выбора, ибо вершит его Великий Дом — жизнь, здоровье, сила! Он может возвысить нас или низвергнуть, послать на север или юг… Мы не выбираем, Пианхи, мы делаем то, что нам велят.
— Он прав, — заметил Джхути, художник и приятель Сенмута. — Мы — муравьи под стопой владыки, и слушаем его призыв.
— Лукавите! Лукавите, мои бесценные! — Пианхи погрозил им полуобглоданной газельей ляжкой. — А кто у нас теперь владыка? Чей призыв должны мы слушать? — Он слелал паузу, гулко отхлебнул из чаши и закончил: — К тому же вы говорите о внешней стороне служения, а я — о внутренней, о выборе, который делает душа, ибо у нее всегда есть предпочтения. Тайные, но есть!
— Особенно в те дни, когда труба над Великим Домом пониже, и дым — пожиже, — добавил Семен, подмигивая брату, рядом с которым сидел Пуэмра. Как самый младший из гостей, он в разговор не вмешивался, зато посматривал на арфисток и ел с отменным аппетитом, не забывая следить за мудрыми речами старших.
— А? Ты о какой трубе? — Пианхи уставился на Семена, потом, сообразив, выдавил ухмылку и почесал объемистое чрево. — Да, дым не слишком густ, клянусь Исидой всемогущей! И потому мы можем выбирать. Кто за достойного Софру, кто за отважного льва Хоремджета или за великую царицу… и даже за молодого пер’о.
— Сирийский ублюдок! — скрипнул зубами Кенамун, что, однако, не помешало речам Пианхи.
— Человек не обеднеет, если станет говорить учтиво, — произнес он. — Умм! Кажется, эта газель питалась медом и ароматным лотосом! Так вот, о нашем друге и хозяине… Он выбрал служение лучшей из женщин, которую я уподоблю Хатор, но есть и другие любимцы богов… умм… любимцы Гора, Амона или Монта… они спорят, тянутся к священному урею, и кто из них победит? Кто? — Лязгнув зубами, Пианхи содрал остаток мяса с кости. — Но кто бы ни победил, пусть наш хозяин не пожалеет о содеянном. У сына виноградаря рот полон винограда, сын пекаря ест мягкие лепешки… Пусть будет так и с ним!
Чем правим, то имеем, перевел Семен пословицу, прикидывая, что достанется ему. Что он получит, какой виноград, какую лепешку? Мирную жизнь в прекрасной стране? Годы, полные трудов? Друзей, учеников и толпы дам и кавалеров, увековеченных его руками? Почет, достаток, крепкий сон, обильную еду? Газель — на первое, гусь — на второе, ну, а на третье — арфистка… Пожалуй, раньше этих благ ему хватило бы, но все течет, все изменяется в подлунном мире!.. Он представил губы Меруити и, будто ощутив их сладость, глубоко вздохнул.
— Значит, говоришь, у нас есть выбор? — дернул плечом Кенамун, расплескивая вино из чаши. — Кто за Софру, кто за гиену Хоремджета, кто за царицу либо сирийскую вошь… А сам ты за кого?
— Я, мой друг, главный писец колесничих и получаю долю от всего, что жалуется людям Хоремджета. Я жрец Львиноголовой,[24] и мне положена доля из приношений в храм, от благодетеля нашего Софры. Я управитель имений пер’о — жизнь, здоровье, сила! — откуда к царскому столу идут хлеба и овощи, и в них я тоже получаю долю. Царица повелела мне возглавить ловчих — тех, кто охотится на длинногих птиц[25] и добывает перья в Западной пустыне, — и даровала поле, сад и коз, чтобы кормить моих людей… Словом, я тот бык, который пьет из всех ручьев, что попадаются по дороге, не пропуская ни одного.
Сенмут улыбнулся, Джахи захохотал, а Кенамун неодобрительно фыркнул.
— Пьющему из всех ручьев надо знать, какие у них берега, — сказал Семен. — Крутые или пологие, зыбкие или с надежной почвой… Иначе можно поскользнуться.
Одарив его благосклонным взглядом, Пианхи повернулся к Сенмуту.
— Твой брат — мудрец, ибо видит скрытое за светом дня и мраком ночи. Конечно, я знаю эти берега! Знаю и тропинки к ним, те маленькие слабости, какие есть у властных и великих… Наш молодой пер’о — жизнь, здоровье, сила! — не привередлив в пище и украшениям предпочитает оружие, особенно изогнутые сирийские клинки из твердой бронзы или из железа. Нашей великой царице по сердцу, когда одаривают ее дочерей — яркими перьями, цветами или игрушками, чем-то таким, что приносит радость. Хоремджету нравятся лесть и песни о подвигах, которые он совершил в странах Хару и Джахи, а также у Перевернутых Вод. Хуфтор, чезу колесничих, любит выпить. Ну, а Софра… — Пианхи посмотрел на обглоданную кость в своем кулаке, — мудрый Софра считает себя искусным охотником и дважды в месяц отправляется в Западную пустыню с ливийскими проводниками. Клянусь Маат, он в самом деле хороший охотник! Я ел у него жаркое из газели, почти такое же вкусное, как это! — Он потряс костью.
— Ну, а Рихмер, хранитель врат Амона? Говорят, что он — тень Софры… Он тоже любит охотиться? — спросил Семен, неторопливо потягивая вино.
— Любит, только на людей, — ухмыльнулся Пианхи, не замечая, что при имени Рихмера лица у пирующих поскучнели.
— Ты и к нему протоптал тропинку?
— Зачем? Рихмер не делит дары и приношения. Но если бы мне захотелось… — Пианхи бросил кость и потянулся к жареному гусю. — Есть у Рихмера имение за Южным Оном, а в нем — наложницы, три или четыре, но лишь одной щедротами Хатор даровано дитя. Я слышал, девочка… Она для Рихмера — услада сердца, и если бы я топтал к нему тропинку, то подарил бы опахало из птичьих перьев — такое, какое делают лишь для царицы, нашей госпожи.
— Сделай побольше таких опахал и пусть их хранят в твоей гробнице, — посоветовал Семен.
— Для чего? — Оторвавшись от гуся, Пианхи вытер стекающий по подбородку сок.
— Подаришь их судьям Осириса, чтобы пропустили тебя в поля Иалу. Жарковато у них в канцелярии, так что опахала пригодятся.
— Не богохульствуй! Эти судьи неподкупны! — выкрикнул Кенамун.
— Мне лучше знать, — сказал Семен, чувствуя, как в голове шумит хмельной напиток из Абуджу.
Может быть, он произнес бы еще какие-то неосторожные речи, но брат коснулся его запястья и поднял чашу:
— Выпьем за девушку, прекрасную, как цветок лотоса! — Сенмут повернулся к Пуэмре: — За Аснат, твою сестру! Пусть скорей войдет хозяйкой в этот дом!
Они выпили, и Сенмут кивнул арфисткам. Тихая мелодия поплыла над садом, а Джхути, чей голос мог соперничать с томными звуками арф, запел:
О, как я люблю тебя!
Любовная песнь звучала в ушах Семена, когда через четыре дня он шагнул на увитую зеленью террасу Дома Радости. Меруити ждала его, сидя в кресле из черного дерева и слоновьих бивней; две девочки играли у ее ног. Старшей, Нефру-ра, было лет семь, младшей, Мерит-ра — не больше пяти. Семен знал, что одна из этих девчушек станет супругой Джехутимесу, великой царицей Тутмоса III, и родит ему сына. Другая, кажется, умрет — но которая из двух? Этого он не мог припомнить.[26]
— Я пришел, великая царица, и принес вот это…
Раскрыв сумку, от стал выгружать игрушки — деревянных лошадок и осликов, быка с изогнутыми лирой рогами, барана и овцу, гривастого льва и длинноногого гепарда, толстого смешного бегемота, раскрашенные фигурки охотников и пастухов. Глазки у меньшей из девочек округлились, старшая, Нефру-ра, восторженно завизжала, а губы Меруити расцвели улыбкой.
— Ты сумел мне угодить! Или это новая хитрость? Хочешь, чтобы я развеселилась?
— Хочу, — признался Семен. — Но детский смех мне тоже приятен, а слышу его я нечасто. Ты ведь знаешь, госпожа, что нет у меня ни сына, ни дочери, ни жены… нет никого, кроме брата, которого ты возвеличила.
Он сделал жесты благодарности, но казалось, что царица их не замечает.
— Ты мог бы взять жену, — промолвила она. — В Уасете много красивых девушек.
— Много, — кивнул Семен, — но их красота не уживается с умом. Я подожду, поищу. Или не буду искать… Кто знает, вдруг я уже встретил самую умную и прекрасную?
Взгляд Меруити потеплел, губы беззвучно шевельнулись, будто приказывая продолжать, но тут явился, поскрипывая кожаным доспехом, начальник стражей Хенеб-ка. Явился, бросил подозрительный взгляд на Семена, преклонил колени перед царицей и протянул ей свиток. Она развернула зашелестевший папирус, нахмурилась, хлопнула ладонью по подлокотнику кресла; будто из-под земли возникли служанки и увели дочерей. Младшая прижимала к себе лошадку и ослика, старшая, руки которой были полны игрушек, обернулась к Семену с благодарной улыбкой. Кто из них умрет? — снова промелькнуло в голове, и мысль о неизбежном наполнила его печалью.
Он поднял глаза. В кресле перед ним сидела уже не Меруити, а великая царица Хатшепсут, дочь бога и супруга бога. Зрачки ее потемнели, губы сжались, маленький упрямый подбородок будто бы стал тяжелее, в полной гармонии с окаменевшим лицом; оно сейчас казалось маской, к которой в следующий миг приделают недостающие детали — бороду, клафт, парик и двойную корону с уреем. И будет не женщина, а львиноголовая Сохмет, владычица жизни и смерти, готовая карать и устрашать… Но Семен любил ее даже такую.
Черты царицы расслабились, она отбросила свиток, наклонилась к стоявшему на коленях Хенеб-ка и что-то шепнула ему. Он развел руки жестом покорности, поднялся, скрипнув ремнями доспеха, и зашагал к спускавшейся в сад лестнице. Рукоять секиры билась о его бедро.
— Кажется, я пришел в тяжелый день, — молвил Семен, провожая взглядом Хенеб-ка. — Мне надо удалиться, прекрасная госпожа?
— Не надо. Рисуй! — Она потерла лицо ладошками, потом встряхнула их, будто сбрасывая напряжение. — Все дни тяжелы, и я отдыхаю, когда ты здесь. Ты говоришь со мной, и я не думаю о мрачном.
— Таком, как это? — Взгляд Семена скользнул к валявшемуся на полу папирусу.
— Это еще не самое плохое. Это всего лишь знак человеческой жадности, которую может насытить Нехси, мой казначей… Насытить и утолить, ибо не спорят с гребцами, когда лодка попала в водоворот. Все просят… — Меруити презрительно поморщилась. — Знают, что нужны, и просят, просят то и это… просят для себя… Один ты попросил для брата.
— Я тоже жаден, — сказал Семен, копаясь в сумке с рисовальными принадлежностями. — Я хочу видеть тебя и сделать столько твоих изваяний, сколько сфинксов на Царской Дороге. Но разных, моя госпожа, не таких, как сфинксы, которые похожи друг на друга как песчинки. Разных! А это требует времени.
Она улыбнулась.
— Я помню, о чем ты просил, и я подарила тебе время. Может быть, больше, чем нужно? Ты говоришь о сотнях изваяний… Когда же я увижу хоть одно?
— Скоро, моя прекрасная царица, скоро, — пробормотал Семен, бледнея под ее лукавым взглядом.
Похоже, она понимала, отчего работа так затягивается, и не имела ничего против.
К нему в мастерскую явился Софра.
Не чрезвычайное событие; бывало, что верховный жрец заглядывал к художникам — обычно к тем, которые трудились над росписью его гробницы. Он, разумеется, не собирался умирать, но всякий человек — тем более древнего знатного рода — строил загробную обитель еще при жизни и наполнял ее разнообразными предметами, чтобы ожидать суда Осириса в комфорте и уюте. Конечно, многое с собою не возьмешь — ни сад, ни реку с камышами, ни охотничьи угодья, ни толпы верных слуг — но все это можно было нарисовать, дабы усопшая душа не тосковала в одиночестве, а развлекалась с арфистками или, забравшись в колесницу, вершила сафари по Западной пустыне. Чем больше таких картин, тем веселей проходит ожидание; вот почему Софра тщательно просматривал эскизы и требовал, чтобы были в них и антилопы, пораженные стрелами, и танцовщицы дивной красоты, и сцены шествий и пиров, и барка, плывущая по Нилу, и обильный деревьями сад — пальмы, смоковницы и гранаты, а посередине — водоем.
Семен не рисовал ни танцовщиц, ни пальм, ни антилоп и не питал интереса к гробницам, но все-таки Софра к нему заявился. Не один, а с подобающей свитой: с Хапу-сенебом, вторым пророком, с другом Инени и множеством младших жрецов и прислужников, тащивших корзины, табуреты, опахала и прохладительные напитки. Пришел он в рабочую жаркую пору, когда Семен с Пуэмрой размечали камень для изваяния Птаха, два подмастерья трудились над парной статуей Сохмет, а третий, обливаясь потом, полировал бюст Инени.
Ну, босс на то и босс, чтобы приходить не вовремя, решил Семен, откладывая мерные шнурки, отвес и наугольник. Работа замерла, и они, все пятеро, склонились перед важным гостем.
— Ты — Сенмен, ваятель?
Голос у Софры был громкий, гулкий, и выглядел он впечатляюще: солидный муж под пятьдесят, с хмурым высокомерным лицом и бритым черепом; длинные белые одежды, шкура леопарда на плечах и, несмотря на жару, парик, покрытый полосатой тканью. Не клафт, но что-то очень похожее; поверх него так и просилась корона.
— Это я, — пробормотал Семен, не разгибаясь. — Целую прах под твоими ногами, великий господин.
С минуту Софра разглядывал его, словно соображая насчет целования праха, которого в мастерской хватало, потом махнул рукой, и Семен с помощниками разогнули спины.
— Это Пуэмра, господин, — представил он ученика, — а это мои подмастерья: Атау, Сахура и…
— Мне их имена не интересны, — пророкотал верховный жрец. — Молчи, ваятель! Будешь говорить, когда я разрешу.
С этими словами он повернулся к каменной копии Инени и долго глядел то на нее, то на третьего пророка, стоявшего чуть вдалеке, рядом с пожилым благообразным Хапу-сенебом.
— Амон всемогущий! Какое сходство! — Софра покачал головой. — Подобного не достигали даже во времена Снофру и Хуфу!
— Я говорил тебе, достойный брат, что этот ваятель творит чудеса, — произнес Хапу-сенеб, отдуваясь и благожелательно поглядывая на Семена. — Ф-фу… какая жара… — Он кивнул носителям опахал, и те принялись овевать его, разгоняя застоявшийся знойный воздух.
Сделав пару шагов, Инени приблизился к изваянию.
— Я помещу его в своей гробнице, рядом с бронзовым зеркалом. Я буду приходить туда все годы, отпущенные мне Осирисом, смотреться в зеркало, глядеть на этот камень и вспоминать, каким я был. Жаль, Сенмен, что двадцать разливов назад, когда я выглядел помоложе, в Та-Кем не нашлось равных тебе мастеров!
— Ф-фу… Зато теперь они есть… по крайней мере, один.
В толпе прислужников и жрецов произошло какое-то движение, и из задних шеренг вынырнула личность с непримечательной физиономией и маленькими тусклыми глазками. Этот человек был не тощ и не толст, не высок и не низок, а так, нечто среднее — типичный роме, каких в десятке не меньше дюжины. Если бы не бритый череп и не богатое ожерелье, он выглядел бы как чесальщик льна или пастух, чье место рядом с баранами и быками. Но младшие жрецы почтительно расступились перед ним.
Тусклые зрачки впились в лицо Семена.
— Ваятель Сенмен много лет провел в плену и, кажется, не зря. Древние говорили, что муки тела возвышают душу, страдание делает чутким и искусным, и плеть даже обезьяну заставит танцевать… А ты ведь страдал, ваятель Сенмен! Целых десять разливов, в неволе у нехеси!
Будь осторожен, сказали глаза Инени, и Семен вдруг понял, кто перед ним. Рихмер, Ухо Амона, серый кардинал! Голос его казался таким же невыразительным, как внешность.
— Ты прав, хранитель врат, — Семен склонил голову, — годы плена были тяжелы. Поистине, я узнал вкус смерти на своих губах.
— Зато теперь твои творения прекрасны. Покажешь что-нибудь еще?
Взгляд Рихмера метнулся к полкам, где, задвинутое в дальний угол, закутанное полотном, стояло изваяние Меруити. Хранитель врат определенно знал о нем! И знал, где его прячут! Но от кого? Над этой вещью Семен трудился вечерами, и верный Пуэмра затачивал ему резцы… Возможно, скрип и скрежет, с коим они врезались в камень, дошел до слуха Рихмера?
Семен поклонился.
— Работа над изваянием достойного Инени потребовала много сил. Еще я занимался мелкими поделками, а мои мастера изготовляли статуи для Ипет-сут… Больше мне нечего показать.
— Того, что я видел, хватит, чтоб убедиться в твоем мастерстве, — с важным видом заметил Софра. — Хвалю твои глаза и руки, ваятель! Ты будешь награжден и возвеличен! Ты сделаешь мое изображение и станешь главным над художниками Амон-Ра.
Он развернулся и проследовал к выходу из мастерской. Свита торопливо потянулась за ним, и лишь Инени замедлил шаг, пробормотав:
— Бойся крокодила, когда он разевает пасть, чтобы тебя похвалить.
Помощники вернулись к делу. Стоя среди привычного грохота, шелеста полировочных камней и звона вгрызавшихся в базальт рубил, Семен бросил взгляд на полку, где затаилась головка Меруити. Она была готова, однако кому он рискнул бы ее показать? Признание в любви — не для чужих глаз… Даже не для глаз Меруити — ибо, если работа закончена, то нет и поводов для новых встреч.
Все-таки он показал ее — брату, в самом начале месяца эпифи, когда от зноя пересыхает земля, а Нил сужается и мелеет.
Прекрасный женский облик, запечатленный в гладком темном камне… Она была такой, какой явилась ему впервые звездной ночью, в трепетном свете факелов — царица ветров и тьмы, загадочная, непостижимая, манящая…
Сенмут долго смотрел на каменную женскую головку, потом сказал:
— Память твоя осталась в полях Иалу, однако не обижайся на богов: взамен ты получил чудесный дар. Дар мастерства и дерзости… ты смеешь изображать не человека, а то, что чувствуешь к нему… Ведь так?
— Так, — согласился Семен.
— Любовь к царице — дерзость, — тихо промолвил брат. — Ты можешь лишиться головы, и потому никто не должен видеть твоего творения. Лучше разбей его.
— Я не могу.
Они переглянулись, и Сенмут шепнул:
— Понимаю… Я бы тоже не смог. — Затем, после недолгой паузы, поинтересовался: — Ты будешь изображать ее снова и снова?
— Буду. — Семен окутал головку Меруити полотняным покрывалом, но тут же сбросил ткань и снова всмотрелся в милые черты. — Ты говоришь, брат, что это дерзость… Согласен, дерзость — если ваятель одинок, и нет ни женщины, владеющей его душой, ни девушки, приятной его взору. Но в ином случае и суждение будет иным, не так ли? Если ваятель любит другую и счастлив своей любовью, то это изображение не дерзость, а дань восхищения и жертва — такая, какую смертный приносит богине… Ты понимаешь меня?
На лбу Сенмута прорезалась морщинка.
— Нет. Я чувствую, что в сказанном тобой есть тайный смысл, но не могу его постичь.
— Ты тоже ваятель, брат мой, прекрасный ваятель, и сердцем твоим владеет Аснат. Я сделал много рисунков, запечатлел царицу на папирусе, но этот камень — как и другие камни — могли быть обработаны твоей рукой. Теперь понимаешь? — Он положил ладонь на гладкую холодную поверхность. — Я хочу… я прошу, чтобы здесь стояло твое имя. Сенмут, сын Рамоса, правитель дома царицы, наставник ее дочерей…
Брат неожиданно рассмеялся:
— Хорошая шутка, клянусь Хнумом, покровителем каменотесов! Такого в Обеих Землях не случалось — чтобы статуи изготовлял один, а имя писал другой! Не знаю, что сказать и как назвать подобное деяние! Но если ты хочешь…
— Не только я — так пожелали боги. Не удивляйся, что мне ведома их воля — ты ведь помнишь, откуда я пришел. — Глядя в побледневшее лицо брата, Семен медленно произнес: — Я послан с полей Иалу в помощь тебе и великой царице, чтобы все свершилось так, как должно свершиться, чтобы возвеличились имена одних, другие же остались в безвестности… Как видишь, я не ошибся — твое возвышение началось. Что же касается меня… я, брат, всего лишь скромный страж реальности, которого прислали боги.
В словах его не было лжи — ведь богом являлась история, а он лишь подчинялся ее железной воле. Изображение царицы с именем Сенмута, ваятеля, — столь же реальный факт, как храм в Дейр-эль-Бахри, построенный зодчим Сенмутом, и если ни первое, ни второе еще не существует, то обязательно будет существовать. И совсем неважно, если одни имена возвеличатся, тогда как другие скроет мгла веков…
Сенмут сделал жест покорности.
— Кто я такой, чтобы противиться богам? Разве они не вернули мне брата? И разве старший брат не знает, что лучше для младшего? — Вытянув руку, он прикоснулся к каменной щеке царицы. — Да будет так, как ты сказал! Дань восхищения, жертва и знак благодарности богине от недостойного Сенмута, сына Рамоса… Она ведь возвысила меня!
— Ты ловишь мои мысли на лету, — молвил Семен, окутав Меруити покрывалом.
Что еще сказать о друге моем, Сошедшем с Лестницы Времен? Воистину, он не любил крови и проливал ее лишь тогда, когда бессильно было слово. Как непохож он в этом на нашего нынешнего владыку! На того, чьи кони топчут поля Хару и Джахи и устилают их трупами до самых Перевернутых Вод! Но я не хочу говорить о нем; вместо меня скажут камни разоренных городов и плиты с горделивыми надписями, где перечислены тысячи мертвых и взятых в неволю. Друг же мой был милосерд, и если виделись ему пути к прощению, он вступал на них без колебаний и прощал. Даже предавших его.
Пуэмра исчез.
Он не появлялся ни в мастерской, ни в храме, ни в Доме Жизни, ни в иных местах, какие должен посещать писец и ученик ваятеля; он не шатался по базару и не сидел в книгохранилище над свитками, он не бродил у пристани, разглядывая камни, что привозили по Реке с севера и юга, и он не ночевал в своей постели. Решив, что парень захворал, Семен отправился к нему с Сахурой, подмастерьем, но при виде их мать Пуэмры и Аснат, его сестра, расплакались. Они не ведали, где пропадает их сын и брат, и потому их терзали жуткие догадки: либо он утонул в реке, либо растерзан в пустыне львами. То и другое казалось глупостью Сахуре, считавшему, что парень загулял с арфистками, но в это уж не верилось Семену — арфистки с бедными писцами не гуляли.
Однако ученик пропал.
Случилось это через неделю после визита Софры, и не успел Семен задуматься, где отыскать пропажу и кто посодействует в розысках, как поступь времени ускорилась, пустив события галопом.
Двенадцатый день эпифи выдался на редкость жарким, и он, покинув мастерскую, бродил у храмового бассейна, под стенами святилища. От раскаленных камней веяло жаром, за пилонами с западной стороны высился аккуратный прямоугольник храма Хонсу, а главное строение, Дом Амона, тянулось метров на шестьсот — лес колонн, рассеченный утесами башен и лестниц, будто выросший из опаленной земли. Созерцание этого чуда приводило Семена в восторг; у этих стен он слышал дыхание вечности и чувствовал, как бьется пульс Вселенной.
Однако сегодня мерный ритм вселенской мелодии давал сбои. Может быть потому, что Мирозданием правила не воля богов, а человеческая мысль, заставляя его откликаться на все тревоги и сомнения? Но вряд ли в этой идее крылась истина; тревог и сомнений было столько, что мир, подчинившись им, пришел бы неизбежно к хаосу.
Пуэмра — одна из забот, Меруити — другая, Рихмер — третья… Что их объединяет, размышлял Семен, и где таится ключ ко всем проблемам? Пожалуй, во власти, в сильной власти; она принуждает и карает, она берет свое, но кое-что дает взамен — хотя бы иллюзию справедливости и безопасности. Сильная власть, в его представлении, нуждалась в поддержке масс, в объединяющей нацию идее и руководстве, способном эту идею озвучить и склонить народ к ее осуществлению — желательно, без лишней крови. Универсальной идеей всех народов и эпох являлось благоденствие, и в этом смысле мир, в который он попал, был уникален. Эта страна на берегах реки, не знавшая ни бурь, ни холодов, кормила миллионы — и кормила сытно, даруя в изобилии зерно и скот, плоды и птицу, рыбу и вино. Все остальное, в чем ощущался недостаток — дерево, медь и другие металлы — не составляло труда раздобыть на севере и юге, действуя так или иначе, и выбор этих действий входил в прерогативы власти. Или война, или торговля, захват или обмен — здесь не было иных путей.
Власть в Та-Кем — да и в любой другой стране — подкреплялась традиционным способом, то есть устрашением внешних врагов, искоренением внутренних и пропагандой, которая, в самой эффективной форме, была учением религиозным и опиралась на волю богов или непререкаемый авторитет вождей. Все это вместе считалось политикой, и, осуществляя ее, вожди давили на два рычага, явный и тайный. Явный был связан с судами и тюрьмами, штатными идеологами, СМИ и, наконец, с армией; тайный — с особой структурой, дублировавшей втихомолку функции официальной власти. Сей институт действовал всюду, в любые эпохи, хоть назывался по-разному — секретной полицией, ФБР, Чека или сообществом сикофантов; при всем многообразии имен смысл его был одинаков: бдить и карать.
Конечно, и Та-Кем нуждался в подобной структуре, в законспирированном рычаге, связанном с множеством чутких ушей, покорных рук и острых глаз. Семен, не будучи идеалистом, признавал, что толку от тайных агентов не меньше, чем от жрецов искусства, а может, и больше: последние лишь прославляют державу, тогда как первые ее скрепляют. Таких агентов полагалось завести и здесь, если бы они уже не водились в изобилии — вполне квалифицированный персонал при Рихмере, Ухе Амона. Вторая власть, клан соглядатаев, секретная опора Софры… Мощная опора, если судить по тому, как их боялся Инени!
Схватиться с ними? Уничтожить их? Это, пожалуй, было не легче, чем выловить из нильских вод рыбу определенной породы. Пустая и кровавая затея… Да и зачем ломать полезный инструмент? Клинок, которым режут глотку, не виноват в убийстве, виновны голова и руки. Значит, рассуждал Семен, голову придется снять, с рукой договориться, а клинок оставить. Он уже знал, каким приемом скрутит эту руку, как повернет против господина тень, заставив трепетать от страха… Дело за малым — пора бы этой тени пробудиться! Как-никак, Сенмут назначен правителем дома царицы, наставником царских дочерей… Всем ясно: слово Сенмена, брата его, — не пустой звук, а чистое золото! Сто дебенов, не меньше! Что же ты медлишь, тень?
Он медленно шел вдоль стены храма, когда неприметная дверь внезапно открылась перед ним и сильные руки втащили внутрь.
Квадратная каморка три метра в поперечнике, и в ней — троица бритоголовых жрецов. Не юноши, крепкие мужчины, с кинжалами на перевязях, бычьими шеями и неподвижным взглядом оловянных глаз. У одного — солнечный диск на шнурке, знак Амон-Ра, и плеть за поясом. Видимо, старший, решил Семен и недоуменно уставился на крепыша с плетью:
— Соображаете на троих, святые отцы? А я вам зачем? Вроде бы лишний…
— Молчи и следуй за мной.
Человек повернулся, что-то скрипнуло, растворилась другая дверь, за ней открылся коридор, проложенный в толще стены, узкий, длинный и мрачный, освещавшийся сквозь редкие бойницы у сводчатого потолка. Не коридор, а тараканий лаз или крысиная нора.
— Иди!
Семена подтолкнули в спину, мышцы его напряглись, но он, ссутулив плечи, шагнул куда приказано. Похоже, началось! — мелькнула мысль, и он еще больше согнулся, стараясь казаться не таким огромным — скорее, безобидным и даже испуганным. Он вдруг ощутил, что находится среди врагов, которым нельзя раскрывать ни силу свою, ни другие таланты, ибо внезапность тоже была оружием — возможно, пострашней секиры.
Они повернули в другой коридор — видимо, во внутренней стене; снова что-то скрипнуло, зашелестело, и Семен очутился в глубокой темной нише, будто в каменном ящике, запрятанном среди пьедесталов пятиметровых изваяний. За ними в сумрачном величии застыл огромный зал размером с футбольное поле; подпиравшие свод колонны тянулись вверх, раскрываясь цветочными лепестками или метелками папируса, свет, падавший сквозь окна центрального нефа, озарял потолок, расписанный золотыми звездами, и отражался в мозаике пола — пестрой и будто бы переливавшейся всеми цветами радуги. Дальше стены раздавались распахнутыми вратами, и в их широкий проем Семен увидел лестницу, пилоны с трепещущими на вершинах флагами и часть храмового двора, выходившую к Царской Дороге.
Он был в главном зале святилища. И не один — крепыш с плетью дышал в затылок, а в ярких лучах, что падали в окна нефа, на расстоянии шагов шестидесяти или семидесяти, виднелись четыре фигуры. Софра и Хоремджет — друг против друга; верховный жрец в леопардовой накидке, с длинным изогнутым посохом, военачальник — в шлеме и кожаных доспехах, с кинжалом и секирой на перевязи. За Софрой, чуть отступив, стоял Рихмер, а рядом с Хоремджетом — воин из знатных, тоже в панцире и при оружии. Лицо его было Семену незнакомо.
— Стой здесь, — сказал бритоголовый, не приглушая голоса. — Стой и слушай! Так повелел Рихмер, хранитель врат.
— Не боишься, что и нас услышат? — полюбопытствовал Семен.
— Если не двинешься дальше статуй богов, ни речь, ни крик туда не долетят, — жрец кивнул в сторону нефа. — Но ты различишь каждое слово и каждый вздох. Ты в Ухе Амона, ваятель.
Скрипнула дверь, провожатый исчез, и в огромном зале воцарилась тишина. Четверо под световым потоком не двигались, застыв, как восковые фигуры: две — в белоснежных одеяниях, две — в коричневой коже панцирей и блеске бронзы. Потом рука Софры с длинным изогнутым посохом приподнялась, конец его гулко стукнул о камень, и Семен услышал:
— Так ты согласен, Хоремджет? Согласен с тем, что предлагают тебе боги?
— Боги? Я думал, это твое предложение. — Голос военачальника был громким и хриплым, будто он находился не в храме, а перед шеренгой солдат. — Ну, если боги, то я готов послушать еще раз.
Посох снова стукнул о пол, будто предваряя речи Софры.
— Ты станешь наместником нижних земель и хапу-хесепом в Хетуарете. Получишь право набирать войска. Еще — право воевать с темеху; можешь загнать их в Западную пустыню, сбросить в Великую Зелень или утопить в болотах. Еще получишь шестую часть зерна, собранного в Дельте для пер’о, шестую часть плодов, скота и птицы. Еще — рудники в стране Син и право посылать караваны в Гебал и другие прибрежные города, а также в земли востока и севера. Еще…
— Рудники и караваны! — бесцеремонно прервал Хоремджет. — Шестая часть зерна! И право воевать с темеху! Неплохо, очень неплохо! А что насчет меша Сетха и меша Монта, что в нижних землях, в Хетуарете и Саи?
— Меша Сетха будет под твоей рукой, — произнес верховный жрец после недолгих колебаний. — Меша Монта отправится в верхние земли… скажем, в Санофре или в страну Пиом.
— Ты щедр! — Хоремджет осклабился, и в голосе его послышалась издевка. — Значит, я получу еще корпус Сетха… А что получишь ты?
Софра гордо вскинул голову.
— То, что причитается человеку древнего рода, в котором течет кровь царей! Я стану супругом царицы и повелителем Та-Кем! Однако, — добавил он с меньшей резкостью, — Великий Дом не будет ущемлять твои права. Все обещанное исполнится, клянусь солнцеликим Амоном!
— Ну, что скажешь, Хуфтор? — Хоремджет взглянул на стоявшего рядом воина. — Что скажешь, чезу моих колесничих?
— Кал гиены — вот что я скажу! — рявкнул тот. — И еще скажу: лучше жрать песок, чем соглашаться на подачки!
— Верно, лучше жрать песок, — отозвался Хоремджет, поворачиваясь к Софре. — К чему мне нижние земли, если я стану наместником при молодом пер’о? Зачем мне слать караваны на восток и север — не лучше ли послать солдат? И я еще не лишился разума, чтобы воевать с темеху в Западной пустыне! Что я возьму с этих нищих? Стадо коз? Или пару ослов?
Тут он прав, подумал Семен. Ослы да козы — что еще возьмешь с ливийцев, если воевать? А если с ними миром обойтись, пойдут в наемники и пошагают туда, куда прикажет фюрер. В Сирию, Палестину, Финикию… Словом, дранг нах остен!
— Ты забываешься, немху, — с высокомерным видом молвил жрец. — Ты думаешь, в Та-Кем, кроме твоих солдат, нет воинов? Нет лучников и колесничих? Нет тех, кто носит копье и секиру? И нет у них начальников? Есть! — Посох снова грохнул о камень. — Есть Саанахт, правитель Дома Войны! Есть Инхапи и меша Сохмет! Есть Ранусерт и меша Птаха! Есть Сетна и Рени!
Лицо Хоремджета потемнело, жилы на висках вздулись. Стиснув кулаки, он шагнул к верховному жрецу, заставив того попятиться.
— Саанахт, говоришь? У Саанахта болезнь хесбет,[27] и он испражняется под себя! Инхапи стар и глуп, Ранусерт и Сетна — стары и трусливы! Все они — змеи, пережившие свой яд! Ну, а Рени… с Рени мы договоримся. — Он выпятил грудь, обтянутую ремнями панциря. — Знаешь ли ты, первый пророк, чего хотят воины? Воевать! А кто возглавит их, если не я? Мы пройдем страны Джахи и Хару до самых Перевернутых Вод! А там посмотрим… Конечно, во мне нет царской крови, но есть ли она у сосунка в Великом Доме? — Хоремджет ухмыльнулся и, глядя в лицо Софры, медленно произнес: — Мечтаешь о власти, старый павиан? Думаешь, что заберешься к царице на ложе? А что ты будешь там делать? Петь гимны Амону? Царица молода и жаждет объятий льва, а не лысой обезьяны!
Что-то такое уже было, подумал Семен — в Шабахи, где торговались вождь с колдуном. Правда, эти мерзавцы посерьезней…
В глазах у него потемнело. Сейчас он ненавидел их обоих лютой ненавистью — сильней, чем Баштара, Дукуза, Саламбека и остальных своих хозяев вместе взятых. Мир, доселе огромный, стремительно сузился, явив из всех картин одну, самую мерзкую и страшную: нагая Меруити с застывшим лицом и жадные чужие руки, что мнут и тискают ее грудь. Он прикусил губу до крови; боль заставила прийти в себя.
Не сторгуетесь! — мелькнула злорадная мысль. Зрел виноград, да висит высоко — шакалам не дотянуться!
Щеки Софры стали бледнеть. Нахмурившись, он подался вперед, почти касаясь лбом шлема Хоремджета, и прошипел:
— Амон знает, кто здесь лев, а кто обезьяна! Не боишься, что он разгневается? Что поразит тебя прямо на этих камнях?
Военачальник отшатнулся.
— Я знаю, вы, жрецы, владеете тайной магией… знаю про убийц Рихмера… и знаю, что смерть неугодных будет объявлена волей богов… И потому я здесь не один! — Он сделал знак рукой, и Хуфтор, стоявший рядом, попятился к вратам святилища. Стиснув рукоять секиры и не спуская глаз с Софры и Рихмера, Хоремджет спросил: — Скажи-ка, чезу колесничих, что ты видишь? Может, кто-то прячется за пилонами? Или у подножия стен?
— Прячется, — подтвердил Хуфтор. — Похоже, тут Унофра с тремя сотнями своих лучников.
— А кто такие эти лучники? — снова спросил Хоремджет, отступая к вратам и лестнице.
— Наемники хик’со из Хетуарета. Там поклоняются Сетху и не очень любят Амона и его жрецов. Могут передавить их как блох в собачье шкуре… Если позволишь.
— Не позволю. Пока!
Быстро повернувшись, военачальник, сопровождаемый Хуфтором, сбежал по ступеням и исчез за каменной громадой ближнего пилона.
Софра скрипнул зубами. Несколько секунд он стоял, вытянув шею и запрокинув лицо к потолку, расписанному золотыми звездами, стараясь унять бушевавшую ярость. Постепенно черты его разгладились, исчезли резкие морщины у рта и алые пятна на щеках; теперь у него был вид человека, принявшего важное решение. Голос его тоже звучал почти спокойно.
— Рихмер!
— Слушаю твой зов, великий господин.
— Отправишь гонца с посланием в Дом Радости.
— Как повелишь, господин. И что должно быть сказано в этом послании?
— Время раздумий кончилось, и пора решиться. Только эти слова. Так, чтобы стало ясно: других посланий не будет.
— А если не будет и решения?
— Тогда она умрет, и умрет пер’о. Каждый — своей смертью. Женщины любят лакомства, сладкие пирожки, и потому страдают животом, а пер’о… — Лоб Софры пошел складками, лицо стало задумчивым, словно он выбирал, какой пирог отведать, с изюмом или с орехами. — Сирийскому ублюдку нравится гонять на колеснице. Опасное занятие! Вдруг упадет и сломает шею!
— Вполне возможно, мой господин.
— Ты позаботишься об этом, Рихмер!
— Позабочусь. Но если позволишь сказать…
— Позволю. Говори!
— Я отправлю гонца в Дом Радости, но без послания. Посланием будет сам гонец. Если уж он не убедит… — Рихмер развел куками.
Софра, склонив голову, всмотрелся в невыразительное лицо своей тени.
— Есть такой человек, чьи речи убедительны? Ты уверен? — После утвердительного знака верховный жрец пристукнул посохом. — Ну что ж, тогда подождем! Но недолго, Рихмер, недолго… думаю, три дня. Слишком много в Уасете воинов Инхапи, и игры старого шакала — да проклянет его Амон! — мне непонятны. Но ясно, что стоит поторопиться… Три дня, Рихмер, три дня! Вот твой срок!
Хранитель врат поклонился, сложив ладони перед грудью.
— Из-за Инхапи не тревожься, мой господин. В одном прав Хоремджет: Инхапи стар и глуп, и какую бы ни затеял игру, он непременно проиграет. Проиграет! Ведь я с тобой!
Величественно кивнув, Софра направился к выходу. Леопардовая шкура колыхалась на плечах верховного жреца, будто живой зверь и в самом деле вскочил ему на спину, стиснув шею когтистыми лапами.
Оставшись в одиночестве, Рихмер, опустив голову, некоторое время мерил шагами площадку между колонн, то скрываясь в их тенях, то вновь появляясь в потоке света. Семен многое бы отдал, чтобы узнать, о чем думает хранитель врат, но разглядеть отчетливо его физиономию не удавалось, а попавшее в поле зрения было абсолютно непроницаемым. Точь-в-точь как у сфинкса с бараньим ликом.
Наконец, не поднимая головы, Рихмер произнес:
— Ты здесь, ваятель? Подойди сюда.
Семен приблизился, неслышно ступая по каменным плитам. Их ровные квадраты обрамляли овал напольной мозаики, выложенной под центральным нефом и потому ярко освещенной, игравшей многоцветием красок в падавших из окон солнечных лучах. То была карта; вдоль длинной оси овала змеился синий Нил в зеленых берегах, и в этой зелени виднелись крохотные пальмы, рощи олив, луга и поля, сменявшиеся кое-где белым, розовым и серым — башнями, храмами и домами, изображавшими города. В дальнем конце синий поток разветвлялся на семь рукавов, соединяясь с изумрудным морским пространством, в котором плыли корабли, а с обеих сторон, за границами вытянутого сине-зеленого ковра, лежали желтые и коричневые пустыни с яркими пятнами оазисов. Там, где стоял Семен, Нил изгибался к западу широким лезвием секиры, а берега были покрыты рисунками трав, песчаных холмов и редких деревьев, среди которых бродили слоны и львы, антилопы, носороги и другая живность. Саванна, понял он, третий порог… Место его непостижимого приземления в этом мире.
— Ты все расслышал, ваятель? — произнес Рихмер, буравя Семена маленькими запавшими глазками. — Все расслышал и, надеюсь, все понял?
— Я догадлив, — отозвался Семен и, словно желая подчеркнуть, что знаков почтения от него не дождешься, скрестил руки на груди. — Я догадлив, Рихмер, и расслышал все, за исключением маленькой подробности. Ты понимаешь, какой?
Хранитель врат пожевал сухими губами.
— Да, мне говорили о цене… Кажется, сотня дебенов золота? Огромное богатство! Равное дому с садом и водоемом, с полями, стадами коров и овец, с запряжкой быков и виноградником… Не всякая усадьба столько стоит!
— А твоя? Та, что за Южным Оном? В которой живут твои женщины и дочь? — Семен наклонился и заглянул в тусклые глазки хранителя врат, успев заметить в них проблеск тревоги.
Щека у Рихмера дернулась.
— Откуда ты знаешь про мою усадьбу и мою дочь?
— Если ты слышал о сотне дебенов, то слышал и другое, не так ли? О том, что я провидец, прорицатель… Многое знаю и могу… Больше, чем ты, Ухо Амона! Но помощь моя стоит недешево!
Рихмер с шумом выдохнул воздух.
— Ладно, ты получишь свои дебены, ибо Софра, мой господин, щедрейший из щедрых. Получишь, но не сейчас! Сорок — после успеха дела, а остальное — попозже, когда я увижу, что ты человек полезный и верный. Прорицатель… хм-м… — Он метнул на Семена косой взгляд. — Как знать! Возможно, ты пригодишься для других услуг.
Последняя фраза не допускала сомнений: Рихмер вербовал его в штат соглядатаев. В ином раскладе это было бы неплохо; хорошая возможность проникнуть в организацию изнутри и разглядеть, как она вертится. Но только — в ином раскладе, не за три дня! Нынешний не подходил для долгих игр в шпионов и разведчиков; время поторапливало, а логика напоминала, что есть лишь одно решение: взять вожжи на этой колеснице, перехватить их быстро и на самом высоком уровне.
Семен полагал, что сей маневр ему удастся. Его стратегическое преимущество, носившее характер философский, отчасти неопределенный и расплывчатый, в конкретной тактике сулило выигрыш. В Та-Кем — да и на всей Земле — он был единственным человеком, живущим в мире реальности, во Вселенной шарообразных планет, пылающих звезд, неисчислимых галактик, среди которых не находилось места ни богам, ни демонам. Жизнь остальных людей протекала как бы в другом измерении, где фантазии, рожденные наивным умом, принимались за действительность; их жизнью — особенно жизнью и смертью роме — правили боги. Это порождало суеверия, покорность божественной воле и, в конечном счете, страх. Страх перед неведомым был подсознательной реакцией, настолько острой, что посмертная жизнь заботила больше реальности, и самым зримым и бесспорным знаком этого страха были огромные усыпальницы-пирамиды.
Страх… ужас, подчиняющий всех и каждого… И Рихмер не был исключением; он тоже боялся, так что вопрос состоял лишь в том, чтобы добраться до тайных струн его души и дернуть посильнее.
Однако не сразу, не сразу…
— Говоришь, сорок — после успеха дела, а остальное — потом? Когда убедишься, что я — человек надежный и верный? — Семен усмехнулся, глядя в застывшие зрачки Рихмера. — Нет, так у нас не пойдет! Сто сейчас, а за надежность и верность — отдельная плата. Не скупись, хранитель! Ложе царицы и трон дорогого стоят!
— Но ты получишь кое-что еще. — Рихмер уперся взглядом в мозаику под ногами; пятки его были у третьего порога Нила, носки смотрели в африканскую саванну. — Защита и безопасность тоже недешевы, ваятель. Кажется, царица к тебе благосклонна? А знаешь, что сделает Хоремджет, если получит власть? Сошлет в рудники ее любимцев или перережет им горло — вот так, от уха до уха, — он чиркнул пальцем по тощей шее. — Им и их родичам… твоему брату, например… он ведь тоже в почете у великой царицы? — Тут хранитель врат огладил бритый череп и как бы между делом сообщил: — Но я могу до него добраться раньше Хоремджета, а до тебя — прямо сейчас. Стоит подать знак…
Теперь его взгляд блуждал по темным нишам в стенах святилища, где, судя по всему, прятались охранники. Впрочем, это Семена не волновало; Рихмер был близко, и ни копье, ни стрела не помешают свернуть ему шею.
Но стоит ли сворачивать?
Уставившись в глаза хранителя, он медленно произнес:
— А не боишься, что я доберусь до твоей дочери? Тоже прямо сейчас? А тебя отправлю Сетху в пасть? Не просто отправлю — перенесу твое тело в пустыню, сожгу или брошу без погребения и сделаю так, что ночные демоны будут терзать твое ка… Вечно терзать, хранитель! Клянусь Осирисом, который даровал мне эту власть!
Щеки Рихмера побледнели, он сотворил знак, отвращающий беду, и попытался отступить, но Семен мертвой хваткой стиснул его костлявое плечо.
— Велик Амон! Ты… ты правда можешь это сделать? Ты владеешь тайной ичи-ка?
— И этой тайной, и другими. А знаешь, почему? — Он выдержал паузу, гипнотизируя Рихмера взглядом. — Посмотри вниз, хранитель. Что у тебя под ногами?
Жрец вытер вспотевший лоб и уставился на мозаичную картину.
— Берег Хапи… потом — степь и Западная пустыня…
— Дальше! Что дальше?
— Царство мертвых…[28] — прошептал хранитель, чуть шевельнув бескровными губами.
— Царство мертвых, — эхом откликнулся Семен. — Ну, теперь ты знаешь, откуда я пришел. А может, знал и раньше? Знал — и осмелился торговаться со мной?
— Ходили слухи в южных крепостях… но мало ли что болтают солдаты… я должен был проверить…
Лицо Рихмера казалось уже не белым, а серым, на лбу выступила испарина. Что-то он быстро ломается, мелькнула мысль у Семена. Или друг Инени постарался, запугал вконец?
— Проверить? Как?
Он наклонил голову, вслушиваясь в неразборчивое бормотание жреца.
— Говорили, что ты — Сенмен, брат Сенмута, восставший из мертвых… Я приказал отыскать людей, с которыми Сенмен плавал к порогам… Нашли шемсу,[29] проводника из Куммы, отправились на юг, и он показал то место в скалах, где схоронили Сенмена… Там — кости и его украшения, браслеты, ожерелье… еще — череп, разбитый палицей нехеси… Он в самом деле умер! Но если он умер, то кто же ты? Странно, но человек, следивший за тобой, никак не хотел говорить… Боялся? Пришлось его…
«Ну и ловкач! — подумал Семен, не выпуская плеча хранителя. — Шустрый! Добрался до спутников Сенмена раньше, чем грозный Рамери! И даже косточки нашел! Вместе с разбитым черепом!»
Он не успел додумать эту мысль, как вслед за ней пришла другая, заставившая похолодеть.
— Человек, следивший за мной? Кто он? И что тебе сказал?
— Сказал, что ты явился с полей Иалу… сказал, что боги дали тебе мастерство и дар предвидеть еще не случившееся… сказал, что речь людей была тобою позабыта, и знаки письма, и родичи, и титул Великого Дома… еще сказал, что ты владеешь тайным знанием и можешь сосчитать колосья в поле или звезды в небе быстрей, чем Тот, писец богов… Но мало ли что наговорит человек, если прижечь его факелом!
— Где он? — с угрозой прошипел Семен, склонившись к уху Рихмера. — Где этот соглядатай?
— Здесь. На ложе Сохмет, ибо, забыв о клятве верности, не пожелал говорить по доброй воле.
Семен оттолкнул жреца.
— Ты отведешь меня к нему. И помни о своей душе и жизни дочери! — Он вытянул руку и растопырил пальцы. — Видишь, сердце ее — в моей ладони! Стоит мне сжать кулак…
— Ты не сделаешь этого, господин! — Кажется, Рихмер был близок к истерике. — Она — свет моих глаз, дыхание губ, радость дня и ночи! Не лишай ее жизни!
— Осирис дал мне власть карать и миловать, а все дальнейшее зависит от тебя, — сказал Семен. — Иди, хранитель! И постарайся, чтобы ноги твои не подгибались.
Они направились в глубь святилища, где за колоннами, изваяниями и гранитным жертвенником была лестница, спускавшаяся вниз. Минуя нишу — не ту, что называлась Ухом Амона, а, вероятно, предназначенную для охраны, — Рихмер как-то по-особому щелкнул пальцами, и тут же три молчаливые фигуры возникли из теней, пристроившись к маленькой процессии. Кинжалы, плеть и знак Амона… Бритоголовые. Ну, пусть сопровождают, решил Семен.
Лестница тянулась в полумрак, в котором мерцали алые точки факелов. Еще один был у бритоголовых; державший его жрец выступил вперед, чтобы осветить дорогу, и покосился на Рихмера. «К ложу Сохмет», — буркнул хранитель, и страж, покинув лестницу, свернул направо.
Они миновали обширный мрачный зал, где громоздились статуи богов — не самых главных, но влиявших на человеческие судьбы и потому достойных приношений. Воинственный Монт соседствовал с любвеобильной Хатор; Маат, владычица истины, глядела строгими каменными очами на ибисоголового Тота; разевал зубастую пасть Себек, речное божество, почитавшееся в обличье крокодила; за ним высились изваяния Анубиса и Нейт, богини-защитницы в потустороннем мире. Около статуи Нейт Рихмер замедлил шаги, поклонился и зашептал молитву. «Не поможет, — злорадно подумал Семен. — Эта барышня — в моей команде!»
Дальнейший путь лежал по узким коридорам, впадавшим, словно ручейки, в склепы-озера, то круглые, то квадратные, со сплошными стенами или с проемами, перегороженными где дверью, где прочной деревянной решеткой. В одних из этих камер было тихо, и в свете факела угадывались сундуки да полки с каким-то имуществом, сосудами, небольшими статуэтками, рулонами полотна и шкур; из других тянуло мерзким запашком и слышался шорох, а временами — стон или неясное бормотанье. Камер, склепов и коридоров было не счесть, и, вероятно, этот огромный лабиринт, лежавший под святилищем, использовали с разнообразными целями — и в качестве склада, и как тюрьму, а может, как место для допросов третьей степени. Последнее было вполне реальным — вряд ли на ложе Сохмет вкушали отдых или предавались нежной страсти.
Очередной коридор уперся в дверцу, такую низкую, что Семену, чтобы протиснуться, пришлось сложиться пополам. Камера за дверью освещалась двумя десятками факелов и масляных ламп, горевших ровно в неподвижном воздухе; витавший в нем запах дыма мешался с чем-то еще, мерзким и отвратительным — зловонием экскрементов и сожженной плоти. Посередине этого склепа располагалась квадратная плита с позеленевшими медными кольцами, к которым был привязан голый человек — окровавленный, грязный, незнакомый или неузнаваемый в жутком своем обличье; рядом с ним горела лампа, сидел на пятках писец, стояли сосуды с красками, лежали папирусы, свернутые в тугие свитки. В дальней стене был проем, ведущий во второе помещение — видимо, канцелярию; там на полу виднелись циновки, а дальше — табуреты, низкий столик и сундуки для хранения документов.
Пленник, распростертый на плите, застонал. Голос его показался Семену нечеловеческим — то ли вопль гиены, то ли вой шакала. Он огляделся, чувствуя, как стремительно бьется кровь в висках, и хрипло выдохнул:
— Кто?
— Тот, кто следил за тобой, — проинформировал Рихмер, деликатно подталкивая Семена к плите. — Один из жреческих учеников, поклявшийся в верности Уху Амона… Такую клятву не нарушают! Ну, а если случается… Видишь сам, как боги карают ослушника.
— Вижу, — снова прохрипел Семен и, опершись кулаками о плиту, нагнулся над привязанным к ней человеком. Лицо его, с сомкнутыми веками, покрытое кровью и грязью, казалось изможденным и древним, как у старика, но вот глаза раскрылись — два темных агата, затуманенных болью, — и было в них что-то знакомое, виденное не раз. Потом, ломая корку застывшей с кровью испарины, шевельнулись губы, и Семен услышал:
— Учитель… ты пришел, учитель… прости меня… прости и проводи в луга Иалу…
Перед ним, постаревший на сотню лет, истерзанный и обожженный, лежал Пуэмра.
Семен резко выпрямился, скрипнув зубами. Секунду-другую комната кружилась перед ним, все больше напоминая Баштаров подвал: тот же смрад, каким тянуло от параши, камень стен точно шеренга могильных плит, и те же лица, все пятеро — Дукуз, Саламбек, Хасан, Эрбулат и Баштар, только друга Кеши не хватает. Они подмигивали ему, гримасничали, ухмылялись — мол, видишь, на что мы способны? От нас не сбежишь, не укроешься даже в прошлом! Мы тут, пускай в другом обличье, но с прежним волчьим нравом, не потерявшие ни капли жестокости и злобы! И злобы нашей хватит на все времена, на всех и каждого — на этого замученного парня, на древних и новых пророков, на иудеев, христиан, язычников и мусульман, на правых и виноватых! Хватит, не сомневайся!
Низкий хриплый рык вырвался из горла Семена. Наверное, в эту минуту он был страшен, и виделось ему в тумане бешенства, как отшатнулись трое бритоголовых, как побледнел хранитель врат и сжался рядом с ним писец-допросчик. Этот был ближе всех, и Семен, едва ли сознавая, что творит, ухватил его за плечи и швырнул на каменную стену. Раздался испуганный вопль, потом — хруст черепа, но это не отрезвило его. Он пребывал опять в том же яростном исступлении, как и в момент пришествия в этот мир; мысль, что надо договориться с Рихмером, куда-то испарилась, сменившись желанием бить, ломать и сокрушать. Злая мощь играла в мышцах, мерзкий запах паленого кружил голову; стиснув кулаки, он шагнул к жрецу.
Рихмер, видимо, понял, что сейчас умрет, и с пронзительным визгом метнулся за спины бритоголовых. Они обнажили кинжалы; страх боролся в их душах с верностью хозяину, и лица стражей уже не казались застывшими и безразличными. Как-никак, они были людьми — но был ли человеком тот, с которым им предстояло сразиться? В тесной камере он выглядел огромным, страшным, и мнилось, что сила его чудовищна, как у священного быка, а ярость неисчерпаема, как Хапи.
— Сетх! — произнес один из стражей, вытянув к Семену дрожащую руку. — Сетх явился нам, братья!
— С нами Амон, — ответил старший жрец и метнул кинжал.
Бронзовый клинок распорол кожу на плече Семена, и, вероятно, вид крови показался бритоголовым добрым знаком: оружие смертных не ранит богов. Двое ринулись вперед, выставив кинжалы; Семен метнулся в сторону, перехватил руку с клинком и, согнув запястье, переломил, как сухую ветвь. Затем его кулак опустился на бритый череп, и страж с глухим воплем сполз на пол, цепляясь руками за его колени. Второй охранник уже занес кинжал над лопаткой Семена, и тот, не видя, но словно ощущая стремительное падение лезвия, резко двинул локтем, отшвырнув врага.
Старший, вооруженный плетью, бросился к нему и получил сильный удар под ребра, заставивший бритоголового согнуться. Ничего режущего и колющего у охранника не осталось, и Семен, захватив его шею, начал сдавливать горло, поворачиваясь вместе с ним и наблюдая, как приближается последний страж. Этот, кажется, думал, что коль у противника руки заняты, то он беззащитен, и нарвался на удар ногой. Семен метил в колено, но попал в голень; охнув, бритоголовый отступил, и в этот миг тело старшего жреца обмякло. Бросив его, Семен с гневным криком шагнул к последнему врагу, ударил ребром левой ладони по запястью с кинжалом, а правой — в висок, и отодвинулся, когда бритоголовый рухнул наземь.
В подземелье наступила тишина, прерываемая лишь шумным дыханием Семена да стонами человека со сломанной рукой. Писец-дознаватель был мертв, лежал у стены с раскрытым ртом и изуродованным черепом, двое стражей валялись без чувств, Пуэмра не шевелился на каменном ложе — видимо, был в глубоком обмороке. Рихмер стоял на карачках, вывернув голову и с ужасом глядя на Семена; силы покинули жреца, и он не пытался удрать или хотя бы подползти к двери. Да и куда удерешь от ночных демонов и от гибели, подстерегающей дочь?
Семен отдышался, шагнул к хранителю врат, присел и заглянул ему в глаза.
— П-пощади… Я… я не приказывал этим глупцам нападать… Клянусь Амоном и жизнью дочери!
Кровь текла по плечу Семена. Он стер ее резким движением, вытянул руку к Рихмеру и растопырил окровавленные пальцы. Потом начал медленно сжимать их, будто сдавливал чье-то невидимое трепещущее сердце.
— Не-ет! — От вопля хранителя зазвенело в ушах. — Не-ет! Сожги мое тело, возьми мою душу, и пусть ее терзают демоны! Вечно терзают, ибо я — грешник, и заслужил страшную кару! Но она — она невинна! Она всего лишь моя дочь, которой еще не исполнилось пятнадцати! Она не мучила, не убивала, не богохульствовала! Я повторю это даже перед судом Осириса!
— Суд Осириса уже здесь, — промолвил Семен, не опуская руки. — Скажи, красива ли твоя дочь? Умна ли, добра? Готова ли взойти на ложе мужчины?
— О, она прекрасна, как свежий бутон лотоса! От нее пахнет, как от лугов с медвяными травами, голос ее звонок, глаза ясны, а сердце не ведает зла! Счастлив будет муж, обнявший ее! Пусть она живет, и я отдам ее тебе!
Хоть и мерзавец, а любит свое дитя, подумал Семен и опустил руку.
— Мне она не нужна. Если юноша, которого ты мучил, будет жить, отдашь свою дочь ему. Он станет твоим наследником и преемником на посту Уха Амона.
— Но Софра…
— О Софре не тревожься. Побеспокойся о здоровье своего нового родича. А еще о том, чтобы твои люди не проболтались.
Бритоголовые зашевелились, и Семен поднял их пинками на ноги. Они глядели на него со страхом, будто на воплощение самых ужасных богов, жуткую помесь шакала Анубиса с крокодилом Себеком. Рихмер тоже встал; ноги его тряслись, лицо посерело, но в глазах мелькнула тень облегчения.
— О том, что случилось здесь, молчать! Клянитесь! — Он поднял руку, и трое жрецов послушно забормотали слова священной клятвы. — Хорошо. Теперь слушайте, что скажет господин! Слушайте и повинуйтесь ему, как звукам голоса Амона!
Оглядев жрецов, Семен кивнул на тело дознавателя.
— Труп убрать. Ты это сделаешь, — он ткнул пальцем в стража со сломанной рукой. — А вы двое возьмете юношу и, омыв его раны, положите в носилки. В удобные носилки с подушками и восемью носильщиками! Пусть юношу отнесут в дом Инени, третьего пророка, и пусть один из вас разыщет его и скажет: Сенмен, брат Сенмута, просит поспешить к больному. Это все! Шевелитесь, жабий помет!
С этими словами он шагнул к плите и склонился над Пуэмрой. Кажется, ученик еще дышал; на его губах вздувались кровавые пузыри, пальцы на левой руке были обуглены, но вроде он еще не собирался пуститься в дорогу к полям блаженных.
— Они все сделают, господин, — прошелестел за спиной голос Рихмера. — Все сделают и будут молчать, как гуси со свернутой шеей. А ты… ты не желаешь проследовать в другой покой? — Он кивнул в сторону проема, ведущего в канцелярию.
Оторвавшись от Пуэмры, Семен направился туда и сел на табурет, скрипнувший под его тяжестью. Воздух в этом помещении был таким же затхлым, как в камере пыток, но хоть горелым мясом не воняло, а пахло старым деревом и сухим папирусом. Он бросил взгляд на ровную шеренгу сундуков с бесчисленными свитками. Туда, вероятно, заносились признания и речи тех, кто отдыхал на ложе Сохмет, и на мгновение Семену почудилось, что плотно пригнанные доски истекают кровью.
Рихмер, поджав ноги, опустился на циновку.
— Ты пощадишь мою дочь и меня, господин? Ты не отправишь нас до срока за горизонты Западной пустыни?
С минуту Семен взирал на него, прислушиваясь к шорохам в соседней комнате и тихим стонам Пуэмры. Потом негромко произнес:
— Ты как говоришь со мной, моча гиены? Забыл, как обращаться к посланцу Осириса? К тому, кто держит в руке твою жизнь и смерть?
Хранитель врат ткнулся лицом в его сандалии и забормотал:
— Прости, повелитель! Тысячу раз простираюсь ниц и целую прах под твоими ногами… Прости!
Семен ухватил его за ворот туники и приподнял.
— Так уже лучше, порази тебя Сохмет от пупка до колена! Много лучше! Теперь мы можем поговорить. Слушай и запоминай!
— Я покорен твоему зову, мой господин.
— Дочь свою отправишь в дом Инени, чтобы ухаживала за моим учеником. Хочу убедиться, так ли она прекрасна и добра, как обещалось. — Он сделал паузу, разглядывая бритый череп Рихмера. — Теперь об этом ученике, поклявшемся в верности Уху Амона… Говоришь, что он следил за мной? Это с каких же пор?
— С тех, господин, как ты появился у третьего порога.
Брови Семена взлетели вверх.
— Язык твой лжив, хранитель! Кто знал, где и когда я появлюсь!
— Не гневайся, посланец Осириса, это правда! Конечно, никто тебя не ждал, но этот юноша… он… он просто оказался в нужном месте и в нужное время. Его обет — сообщать о всем увиденном и услышанном, особенно о странных деяниях, опасных речах и даже мыслях, какие не высказывают вслух. С тех пор, как ты появился в Уасете, он рядом с тобой по моему приказу, а до того… видишь ли, он был учеником пророка Инени и присматривал за ним. Так повелел Софра, который мало кому доверяет. А ведь Инени отправился на юг, чтобы…
— Я знаю, что он там делал и с кем встречался, — прервал хранителя Семен. — Я даже знаю, сколько воинов Инхапи прячется по дворам в Нут-Амоне, Кебто и остальных городах! С точностью до одного человека и до последней стрелы в их колчанах… Ты ведь не забыл, хранитель, кто я такой и откуда явился в этот мир?
Он поглядел в помертвевшее лицо Рихмера и медленно, веско промолвил:
— Запомни: я — Страж, посланный сюда богами, и боги желают, чтобы все случилось так, как должно случиться. Амон и все остальные божества благоволят прекрасной дочери Джехутимесу, а это значит, что Софра с Хоремджетом уже покойники. Они мертвее, чем труп осла, обглоданный шакалами, и если ты не желаешь разделить их участь, то должен служить мне.
— Я слушаю твой зов, господин! Слушаю и повинуюсь! Что ты прикажешь?
— Пусть твои люди берегут царицу от слишком сладких пирожков, а юного пер’о — от колесничных гонок. Пусть, заметив людей, похожих на воинов с юга, закроют глаза и сунут голову в песок. Пусть они следят за Хоремджетом, докладывают тебе, а ты обо всем расскажешь Инени и выполнишь любой его приказ. А я прикажу одно насчет Хоремджета: если пискнет в ближайшие двадцать дней, укороти его на голову.
— Но у него в войске — безбожники из Хетуарета, господин… Могут разорить храмы…
— Амон спасет, — пообещал Семен. — Я точно знаю, что с храмами ничего не случится — ничего такого, что нельзя восстановить с помощью камня, глины и краски. — Он приподнялся и заглянул в пыточную — там уже не было ни единой души, живой или мертвой — ни Пуэмры, ни жрецов, ни трупа с разбитой головой. Успокоившись, он сел и хлопнул ладонью по крышке ближайшего сундука. — Ну, теперь поговорим о Софре, бывшем твоем повелителе, и трех отпущенных им днях. Как он их проведет? Будет пускать слюну, мечтая о ложе царицы?
— Нет, мой господин. Сегодня он отплывет в свое имение, а завтра, взяв дротики, лук и стрелы, поедет на охоту. От того и назначены три дня — дольше он не задерживается в Западной пустыне.
— Хмм… Охота — развлечение опасное… еще опаснее, чем колесничные гонки…
— Опасное, если охотиться на львов или ночевать в пустыне, — заметил Рихмер. — Но Софра, мой го… мой бывший господин, стреляет из лука газелей, а ночует в своей усадьбе на левом берегу. Она, эта усадьба, в точности напротив Ипет-сут, над горным обрывом. — Он прикрыл глаза и негромко добавил: — Скалы там приметные, мой господин, цветом похожи на красную медь, а рядом с усадьбой — заросли акации. Слышал я, в них бродят львы… а с Софрой лишь колесничий да трое-четверо проводников-ливийцев…
«Догадливый, поганец! — подумал Семен, вставая. — Догадливый, хоть и пугливый! Ну, пугливость только к пользе… чтобы, значит, не тянуло к опасным догадкам».
Он потрогал слегка саднившее плечо и произнес:
— Хорошо! Я принимаю твою службу, и, может быть, когда ты встанешь перед Сорока Двумя, это тебе зачтется. А сейчас проводишь меня наверх, к незаметному выходу, потом отправишься к Софре и скажешь, что ваятель Сенмен целует его задницу, лижет копчик и все исполнит так, как приказали. В самом лучшем виде! — Злобно усмехнувшись, Семен потер ладони, отшелушивая засохшую кровь, и добавил: — Пусть только как следует подмоется, чтобы лечь в постель к царице! И не забудет плату — сто дебенов!
Рихмер, тоже с поспешностью вскочивший на ноги, недоуменно замер, приоткрыв рот.
— Сто дебенов? Я думал, это шутка, господин… Ты — вершитель судеб, посланец Осириса… Зачем тебе золото?
— Возьмешь его себе, — бросил Семен, направляясь к двери. — Боги ценят полезных и верных слуг. Я следую их примеру.
Хранитель врат склонился и распахнул перед ним дверь.
Я говорил о его милосердии — скажу и о жестокости. Да, он убивал, если надо было убить! Но вершилось это не по велению сердца, склонного к пролитию крови, а в силу необходимости и чаще всего — для защиты других людей, которые были ему близки и дороги. Он охранял их как самый верный сэтэп-са, и потому я называю его Стражем…
Вернувшись в мастерскую, Семен разослал помощников: Сахуру отправил в дом Пуэмры, к его сестре и матери, Атау и Небсехта, третьего из подмастерьев — в Ипет-ресит, приказав им, чтобы разыскали Сенмута. Оставшись в одиночестве, он вытащил из потайного места секиру, завернул ее в старые тряпки и обвязал веревкой, плетенной из тростника. Затем, сдернув полотно, вгляделся в каменные черты Меруити, будто испрашивая у нее совета.
Ему казалось, что царица ветров и тьмы смотрит сейчас не ласково, а повелительно, как бы напоминая: ты должен меня защитить! Должен, ибо затем ты и явился в этот мир, и нет других оправданий твоему присутствию!
— Я уже многих убил, — тихо произнес Семен, баюкая сверток с секирой. — Убил допросчика-писца и тех нехеси… Может, кара была заслуженной, но видишь ли, милая, я не люблю убивать. Прежде я этим не занимался.
«То было прежде, — безмолвно сказали каменные губы. — Теперь обстоятельства изменились. Все меняется, ваятель, — мир, и жизнь, и ты вместе с ней».
— Меняется, — согласился Семен, взвесив в руке секиру. — Увы, не в лучшую сторону!
«Не в лучшую, но и не в худшую — в нужную», — возразила каменная царица, и минут пять они в молчании взирали друг на друга. Потом Семен сказал:
— Пожалуй, ты права. Значит, и это дело с Софрой надо закончить?
«Надо», — подтвердила она. Взор ее был повелительным и строгим.
Семен кивнул, набросил на изваяние покрывало и, взвалив тяжелый сверток на плечо, вышел из мастерской.
Солнце склонялось к западу, но зной был все еще таким, что на камнях, казалось, можно печь лепешки. Все обитатели ремесленного городка попрятались, пережидая жаркое время, и лишь Урджеба, сухопарый бровастый помощник Инени, медленно брел от пальмовой рощи к пристани, заглядывая по дороге то в проемы мастерских, то в опустевшие дворы. Семен заторопился навстречу, потом, замедлив шаг, спросил, не видел ли Урджеба третьего пророка, а если видел, то где, когда и как его найти. Шевельнув бровями, помощник сообщил, что почтенный Инени отправился домой: вызвали к болящему, и, вероятно, тот — персона из самых важных, раз понесли к пророку, а не к целителям в храм. Семен пробормотал слова благодарности и широким шагом направился к роще; Урджеба крикнул вслед, что бегать сейчас не стоит: Ра гневен, ударит по черепу, и не отделишь жизнь от смерти.
И правда, жарковато, мелькнула мысль, когда Семен, утирая пот, добрался до поникших пальм. Тут он свернул, но не направо, к стенам святилища, а налево — усадьба Инени располагалась в двух тысячах локтей от ремесленного городка, среди садов и рощ, тянувшихся километров на тридцать, до южных окраин Кебто. Путь к усадьбе был недолог; к тому же под кронами сикомор и тутовника зной переносился легче, и через четверть часа впереди возникла белая ограда, а за ней — плодовые деревья, обступавшие плотным кольцом жилище Инени.
Пуэмра лежал в дальней, самой прохладной комнате, и над ним хлопотали третий пророк и двое крепких служителей, которых Семен счел санитарами или медбратьями. Юноша был уже омыт, раны смазаны мазью кифи, и теперь служители, осторожно приподняв безвольное тело, закрывали их чистым полотном. Инени склонился над левой рукой Пуэмры, разглядывая три обожженных пальца и сокрушенно покачивая головой: ожоги были слишком глубокими, кое-где до кости, а от ногтей вообще ничего не осталось.
Опустившись рядом, Семен спросил:
— Ну что? Выживет?
— О том спрашивай не у меня, а у Амона, — отозвался жрец. — Душа его у двери царства мертвых, Сенмен; шаг вперед, и вместо лекаря придется приглашать бальзамировщиков.
Бросив взгляд на слуг, Семен склонился к уху Инени.
— Ты знал, что он?..
— Догадывался, но был уверен, что ученик не предаст учителя. Пальцы придется отнять… да, придется… — Лицо целителя стало печальным. Он повернулся к Семену и, не понижая голоса — видно, слуги были людьми доверенными, — произнес: — Если тебя угощают прошлогодними финиками, друг мой, выбери тот, который еще не подгнил. — Затем Инени снова занялся изуродованной ладонью Пуэмры, бормоча: — Лучше уж он, чем другой… у этого юноши было ко мне почтение… что бы он Рихмеру ни доносил, плохого в сказанном им не нашлось… За это, думаю, и поплатился. За меня!
— Не только за тебя, — откликнулся Семен, ощупывая сквозь ткань лезвие секиры. — Знаешь, я ведь встречался с Рихмером. Посидели, потолковали… Больше он не доставит тебе хлопот. Ни он, ни Софра.
— Это хорошо, — пробормотал Инени, думая совсем о другом. — Пальцы… Жалко! Жалко резать! Новых ведь не пришьешь! — Он поднял голову и вдруг спросил: — Скажи, все ли болезни и раны лечат в твоей стране? В тех временах, когда о нас забудут?
— Не все. Могут сердце заменить, а пальцы — вряд ли. Ты режь, иначе он умрет! Парень валялся в грязи, а грязь, когда проникает в рану… — Семен смолк, глядя в бледное лицо Пуэмры; слова «гангрена» в языке Та-Кем не было.
— Я понимаю. — Инени потянулся к раскрытому сундучку с целебными зельями, чистыми тряпками и бронзовыми ножами. — Я видел воинов, которым не промыли небольшой порез… обычно на ноге… туда попадают песок и земля, и плоть гниет… — Не прекращая говорить, он перетягивал пальцы Пуэмры тугими бечевками. — Плоть гниет и распухает, рана становится красной, потом синей… кожа на ощупь горяча, и нет таких лекарств, чтобы вернули душу в тело… если не отсечь — смерть! — Нож сверкнул в его руке, и вслед за этим раздались глухие стоны юноши.
Семен поднялся, прижимая к ребрам сверток с секирой. Он чувствовал себя лишним среды суеты у ложа больного: один из служителей лил в рот Пуэмры вино, другой придерживал его за плечи, а сам целитель копался в сундучке, выискивая нужные лекарства.
— Отправляйся домой, — произнес Инени, не поднимая головы. — Мне интересно послушать о встрече с Рихмером, но не сейчас, а через пару дней, когда я пойму, что скрыто в руке Амона для этого юноши, жизнь или смерть. Главное ты уже сказал: хлопот не будет. Я тебе верю, Сенмен!
Когда Семен вышел в сад, в воротах появился Сахура, а с ним не старая еще женщина и девушка лет шестнадцати с милым личиком и кроткими глазами. Мать Пуэмры и Аснат, его сестра… Видимо, они торопились изо всех сил — ноги в пыли, кожа блестит от пота, волосы растрепаны. Семен кивнул им и вытянул руку к дому.
— Он там. Мудрый Инени врачует его.
— Он жив? — Глаза Аснат наполнились слезами.
— Жив, но… Инени говорит, что жизнь его в руке Амона.
— Как и наши, — прошептала мать Пуэмры и направилась в дом.
Не прошло и пяти минут, как на дороге снова взметнулась пыль — на этот раз под ногами Сенмута, спешившего к усадьбе с целой свитой из стражей, писцов, посыльных и носильщиков. Повинуясь его жесту, люди эти встали в отдалении, а Сенмут, вытерев покрытый испариной лоб, промолвил с облегчением:
— Хвала Амону, ты благополучен, брат мой! Этот Небсехт не самый умный из твоих помощников… Я так и не понял, что случилось. Я думал, что с тобой…
— Со мною все в порядке, — прервал его Семен, — а вот о Пуэмре такого не скажешь. Пальцы сожжены, грудь и спина изрезаны, да и лицо… — Он махнул рукой. — Ну, до языка и глаз, по счастью, не добрались. Целы!
Брат помрачнел.
— Рихмер? Он, клянусь Маат! Но за что?
— За то, что парень не захотел за мной приглядывать. Вернее, приглядывал, а толком ничего не доносил… Пришлось, понимаешь, выпытывать! Откуда я взялся да что умею… вдруг такое смогу, что Софре пригодится!
Кулаки Сенмута сжались, лоб прорезали морщины. Стиснув зубы, он пробормотал:
— Чтобы он лишился погребения, этот Рихмер! Чтобы шакалы сожрали мумию его отца! Чтобы…
— Не проклинай его, — сказал Семен. — Теперь он мой слуга.
— Слуга? — Брат в недоумении уставился на него. — Как — слуга? Он служит только Софре!
— Их обоих отдал мне Осирис — и жизнь их, и смерть. — Семен наклонился к брату и прошептал: — Не удивляйся, Сенмут, и ни о чем не спрашивай. Ты ведь помнишь, кто меня прислал? Осирис, поверь, не возвращает умерших с полей Иалу для собственного развлечения. — Выпрямившись, он подтолкнул Сенмута к дверям. — Иди, брат мой, и сядь около девушки, к которой склонилось твое сердце. Если Пуэмра выживет, разделишь с ней радость, если умрет, разделишь горе. Иначе зачем вас соединили боги?
— Аснат уже там? — Кулаки Сенмута разжались, взгляд метнулся к дому. — Тогда я останусь здесь до рассвета. Ты прав; боги соединяют людей точно колонны под кровлей храма — одна сломается под тяжестью, а две, быть может, выдержат.
— Выдержат. Ты, брат, хороший строитель.
Семен поднял сверток с запрятанной в нем секирой и зашагал по дороге.
Он поужинал в одиночестве и, отправив То-Мери к тетушке Абет, долго сидел под развесистым каштаном у водоема, глядя, как опускается солнце за серые утесы Ливийского нагорья. Оно лежало по другую сторону реки — царство камней и скал, рассеченных ущельями и долинами, земля, мнившаяся бесплодной и безлюдной. Но это было не так; в каменных стенах ущелий таились гробницы, древние и новые, в долинах стояли святилища богов и заупокойные храмы, а между ними — усадьбы, дома и мастерские, в коих трудилась пропасть всякого люда — парасхиты и бальзамировшики, гончары и каменотесы, художники и ювелиры, изготовители красок, статуэток, мебели, стекла и тканей. Все они — так ли, иначе — имели отношение к усыпальницам и погребальным обрядам, все заботились о покойных, и их многочисленные поселки образовали целый город, который в далеком будущем получит имя Долины Царей. Сейчас он назывался по-разному — Джеме, Западным городом или Долиной Мертвых — и, уступая Уасету в красоте, выглядел таким же обширным и населенным. Там был свой градоправитель, носивший титул князя Запада, а при нем — свои чиновники, писцы и стражники, ловившие и каравшие воров, шаривших в гробницах. Кара была незатейливой — дубиной по голове или кинжал в горло.
Налюбовавшись закатом, Семен кликнул Мериру, велел ему сесть на циновку и выпить пива, потом спросил, что с лодкой, имевшейся в хозяйстве Сенмута, — не течет ли, не порвался ли парус и целы ли весла. Мерира, ополовинив кувшин, степенно ответил, что пусть Себек откусит ему то, что болтается под брюхом, ежели с лодкой непорядок. Не течет, и парус не порван, и весла в порядке. А как же иначе? Ведь он, Мерира, не сухопутная вошь, а старый селезень и смотрит за лодкой, как за любимой дочерью. Пусть Амон плюнет ему в пиво, если не так!
После недолгой паузы Семен произнес:
— Когда мы отплыли из Неба, с То-Мери и Абет на нашем корабле, ты говорил, что счастлив. С той поры прошло пять месяцев, Мерира, пять долгих месяцев, как ты — женатый человек, имеющий к тому же дочь. Не померкло ли твое счастье?
— Не померкло, мой господин. То-Мери ласкова и почтительна, а Абет так же хороша, как ее пироги, клянусь в том задницей Хатор! Пусть осчастливит она тебя и благородного Сенмута!
— А помнишь ли другие свои слова? Кажется, ты говорил, что будешь нам верен, как парус — мачте, как руки гребца — веслу?
— Помню, ибо сказанное мной не брошено на ветер. Я буду слушать ваш призыв и править вашей лодкой, пока не переселюсь в царство Осириса! — Корабельщик погладил давний шрам на плече и ухмыльнулся. — Зачем вспоминать об этом, семер? Скажи прямо: встань, Мерира, и иди за мной! Я встану и пойду. Только что с собою взять? Нож, ремень и камни, это понятно. А еще? Дубину, копье или топор?
— Все бери, — промолвил Семен. — Все пригодится.
— Раз так, не прихватить ли нам двух бездельников — Ако, пивной кувшин, и рыжего козлодера Техенну? Тоже с копьями и топорами?
То потирая ладони, то почесывая шрам, Мерира терпеливо ждал ответа хозяина. На его лице вспыхивала и гасла свирепая улыбка; видимо, старый пират стосковался по топору и копью.
Семен вышел из задумчивости.
— Хорошие парни Техенна и Ако, надежные, но болтливые. Лучше было бы обойтись без них.
— Как повелишь, семер. Сколько там будет народу? Ну, этих… — Мерира сделал жест рукой, будто всаживая клинок кому-то под ребро.
— Ливийцы, трое или четверо, загонщики, проводники… еще — охотник на колеснице, а с ним — возница… Вроде бы все.
— Пятеро или шестеро… на колеснице… охотники… с луками, значит… — Мерира прищурился, соображая, поскреб ногтями впалую щеку. — В узком месте надо брать. И хорошо бы в сумерках.
— Это как получится, — сказал Семен. — Может, вернутся они с охоты вечером, а может — при свете дня. — Сделав паузу, он поинтересовался: — Знаешь ли ты высокий обрыв на западном берегу, напротив Ипет-сут? Там, где скалы цвета меди?
— Знаю, господин.
— Наверху — усадьба, вокруг — заросли акации, а через них, я думаю, проложена тропа, чтобы колеснице проехать. Длинная ли, короткая — не ведаю, но ведет она к Западной пустыне. Место надо выбрать такое, чтобы в усадьбе не услышали и чтобы охотник в пустыню не ускакал. Ночью подплывем на лодке, поднимемся, проследим, как уедут, и будем ждать до вечера.
— До вечера… это хорошо… вернутся уставшие… может, и стрел не останется… Не люблю я лук, мой господин, — сообщил Мерира. — Подлое оружие! И дорогое! То ли дело ремень да камень…
Семен кивнул, сообразив, что он говорит о праще. Потом нахмурился, припоминая, о чем еще рассказывал хранитель врат.
— Львы туда забредают… Было бы неплохо, если бы трупы утащили. Знаешь, как это сделать?
— Будут трупы, будут и львы, — Мерира пожал плечами. — Только, семер, ежели хочешь, чтобы львы подкормились, надо их утром встречать.
— Почему?
— А потому, что в усадьбе — слуги. Не дождутся охотников, пойдут по тропе искать. Могут раньше львов найти, если мы припозднимся… А если утром закончим, тела весь день пролежат. Тут до них и доберутся, мой господин — не львы, так гиены с шакалами. Доберутся, чтобы меня Апис лягнул!
— Опытный ты человек, Мерира, — сказал Семен. — Не зря шекелеша хотели тебя повесить, да не смогли. А отчего ж не спрашиваешь, кто тот охотник?
Физиономия Мериры, похожая на боевой топор, вдруг сделалась серьезной; он уже не скалился, не сверкал глазами, не потирал ладоней, а глядел на Семена так, будто сама Сохмет, богиня войн, звала его на славное побоище.
— Инени, жрец, что плавал с братом твоим за пороги, не велел вспоминать… Да что мне его приказы! Обезьяна — и та помнит, кто ей финик дал, а кто — пинок под зад! И я помню… помню, откуда ты пришел, мой господин, чтобы защитить нас от людоедов нехеси… Ты спас мое тело и душу — ведь даже такой нечестивец, как я, желает упокоиться в могиле, а не стать калом, извергнутым задницей дикаря! — Он гулко ударил в грудь кулаком. — Кто я такой, чтобы спрашивать, кого ты покараешь? Хоть самого пер’о, сирийского ублюдка! Прикажи, и я нарежу из него ремней!
Эта слепая вера потрясла Семена. С минуту он сидел, всматриваясь в зрачки Мериры, мерцавшие как пара недогоревших угольков, и думая о том, что нашел здесь не только брата и друга, не только женщину своей мечты, но и соратников, готовых за него на смерть. Таких, как Пуэмра и Мерира… Губы его шевельнулись, и зазвучали слова — те, какими в этой земле выказывали приязнь и благодарность:
— Пусть в награду за верность боги пошлют тебе долгую жизнь и трех сыновей. Пусть обнимешь ты их перед смертью и упокоишься в своей гробнице! А я… я обещаю, что стану твоим заступником перед Осирисом. — Семен оглядел притихший двор, темную реку и небо, на котором зажглись первые звезды, потом наклонился к корабельщику и тихо произнес: — Встань, Мерира, возьми оружие и иди за мной.
Дорога в колючих зарослях акаций была шириною в шесть локтей — двум колесницам не разъехаться. Деревья с обеих сторон оказались плохим укрытием — не то чтобы редко росли, но их запыленные листья, засохшие и омертвевшие от жары, уступали в числе колючкам и сухим ветвям. За стволами тоже не спрячешься — слишком тонкие, узловатые и невысокие, согнувшиеся под ветром, что налетал иногда из пустыни словно дьявол из раскаленной преисподней. Но в земле они держались прочно, пронизывая ее корнями, переплетаясь ими друг с другом, так что закаменевшая почва была похожа на бетон с живой неподатливой арматурой. Словом, без экскаватора окоп не отроешь.
Нашлось, однако, подходящее место, в двух километрах от усадьбы и в половине — от границы зарослей, от рубежа, где они начинали переходить в сухую саванну с редкими пучками травы. Дорога тут изгибалась под прямым углом, и с колесницы не разглядишь ничего, кроме деревьев; к тому же поворот на узкой тропе был операцией непростой и отвлекавшей внимание. Скорость тоже не набрать — бросит колесницу вбок, зацепит о стволы, и прощай колеса. С учетом этих обстоятельств Мерира сунулся в кусты за поворотом, тогда как Семен выбрал позицию дальше, шагах в двадцати. Идея заключалась в том, чтобы ударить по врагам с фронта и с тыла и разобраться с двумя-тремя, пока не очухались от неожиданности.
Ждать в зарослях было неуютно. С запада, из пустынных пространств, слышались пронзительный хохот гиен и завывание шакалов, колючие ветви акации цеплялись за перевязь кинжала, царапали спину, кололи бедра и бока; вдобавок Семен шаркнул впотьмах плечом по стволу, и царапина вскрылась, стала сочиться алыми каплями. Зато не жарко, думал он, сидя на сухой земле с топором на коленях. Лезвие казалось совсем холодным, и Семен приложил его к ранке.
Ослепительный солнечный край уже всплывал над вершинами деревьев, а значит, скоро появятся охотники, чтобы не пропустить рассветную прохладу. В том, что Софра здесь, в своей усадьбе, не приходилось сомневаться — когда Семен с Мерирой добрались до скал, от пристани под ними отчалила барка с горевшими вдоль бортов факелами. Большой корабль, в шестьдесят локтей, достойный верховного жреца и даже фараона… Они подождали, пока судно не удалится на полтысячи локтей, затем, припрятав лодку в камышах и обогнув пристань, полезли на откос. Был он довольно крут, но к плоскогорью и усадьбе вела тропинка, а ночь, по счастью, оказалась лунная. Поднимаясь, Семен то и дело оглядывался через плечо, смотрел на громады храмов за рекой, а временами — на камень под ногами, который в лунном свете напоминал не красную медь, а темную бронзу. По всему выходило, что этот обрыв — то самое место, где встанет лет через шесть или семь святилище Хатшепсут, возлюбленной царицы… Да, то самое! Напротив Карнака, под огромным утесом, похожим на ступенчатую пирамиду…
Ирония судьбы, думал он, взбираясь по тропинке. Явиться бы сюда с угломером и измерительными шнурами, с папирусом и красками, полазить по скалам при солнечном свете, зарисовать их, составить план… А тут приходится красться ночью, не с угломером, а с оружием, ибо пришел не зодчим, не ваятелем, а убийцей. Тоскливое чувство предопределенности пронзило Семена, но он лишь помотал головой и крепче стиснул рукоять секиры. Не хочу быть стражем истории, хочу просто жить! — вертелось у него в голове. Но цепь событий была нерушимой: царица построит храм, если добьется власти, а чтобы это случилось, должны умереть как минимум двое, Софра и Хоремджет. Двумя, к сожалению, не обойдется, мелькнула мысль, но Семен загнал ее подальше, в глубины подсознания.
Тропинка вывела к усадьбе — нескольким хижинам, конюшне и довольно просторному дому за кирпичной стеной. Там царила тишина; слышались лишь фырканье лошадей да звонкий неумолчный стрекот цикад. Перед воротами и стеной лежала площадка в полсотни шагов, а дальше темнели заросли с узкой щелью извилистой дороги. Других путей тут не было, и Семен, бесшумно двигаясь в тенях, отбрасываемых редкими кронами акаций, направился к этому тракту. Мерира на мгновение остановился, ощупал твердую почву ладонью, пробормотал: «Колея, ливийская вошь!» — и тоже нырнул в проход среди деревьев с узловатыми стволами. С плеча корабельщика свисали ремень и сумка с камнями, в руках осиным жалом подрагивало копье.
Они шагали по дороге минут двадцать пять или тридцать, пока Семен не решил, что звуки схватки не долетят к усадьбе, а уж тем более к пристани. Здесь и нашелся подходящий поворот; осталось только ждать, сидеть в кустах и чертыхаться, когда колючие ветви царапали спину.
Солнце на треть показалось из-за деревьев, когда Мерира чуть слышно свистнул. Затем донесся скрип колес, погромыхивание возка и человеческий голос, едва различимый за дальностью расстояния. Семен встал, придвинулся ближе к дороге и озабоченно нахмурился. Хотелось бы прикончить первым Софру, но вот у какого он борта, у левого или у правого? Колесницы на улицах Уасета были редкостью, знать на них не разъезжала, предпочитая носилки, а если кто и ездил, так воин или юный щеголь, правивший повозкой сам. Может, раз-другой и повстречалась колесница с возничим и лучником, но как они стояли, Семен — хоть убей! — припомнить не мог. Он помахал рукой, чтобы привлечь внимание Мериры, но скрип колес сделался совсем уже громким, и возок с двумя лошадьми выкатил из-за поворота.
Слева, ближе к Семену, оказался возница. Софра стоял справа, одной рукой вцепившись в передок, а другой сжимая пару дротиков; рядом с ним, прикрепленные к борту, виднелись два колчана со стрелами и футляр с луком. Кони, повозка и человеческие фигуры скрывали все, что находилось позади, и оставалось лишь гадать, сколько там проводников, трое или четверо. Хоть десяток, но упустить нельзя было ни одного! Мерира знал об этом не хуже Семена. Может, и лучше, если учесть разбойничий опыт корабельщика.
Лошади двигались неторопливой рысцой, но двадцать шагов до Семена преодолели секунды за три — слишком небольшое время, чтобы колесничий или жрец успели что-то предпринять. Возница лишь откинулся назад, натягивая вожжи, а Софра поднял дротик, но в этот момент секира плашмя обрушилась на колесо. Дальше все получилось по плану: мощный удар разнес колесный обод, возок накренился и осел, люди вывалились на дорогу, кони, испуганно заржав, рванули вперед, дергая хлипкий экипаж из стороны в сторону, мотая и разбивая о древесные стволы. Теперь не разберешь, то ли зверь перепугал коней, то ли рук человеческих дело… Все по плану, как и было задумано! Только ливийцев было не трое и не четверо, а пять.
Одного Мерира приласкал камнем из пращи, но дважды фокус не удался — остальные превозмогли оцепенение и с воинственными криками размахивали оружием. Два копья, две дубинки… Возница тоже вырвал клинок из-за пояса и приподнялся на коленях — тянул руку, целил Семену в живот, но дотянуться не успел.
Тяжелая секира взметнулась и рухнула вниз, ломая шейные позвонки. И в этот раз Семен ударил плашмя, чтобы не было резаной раны — львы львами, а множить улики не стоило. Возница — крепкий, с бритым черепом, похоже, из жрецов — выронил кинжал и, захрипев, ткнулся лицом в землю. Перескочив через него, Семен бросился к уже поднявшемуся Софре, и тут услышал крик корабельщика.
Старый пират вовсе не звал на помощь — он дрался с четырьмя ливийцами, отбиваясь копьем и секирой, вопил в боевом задоре и медленно отступал к повороту. Сейчас скроется за деревьями, и там его прикончат, понял Семен. Много ли нужно времени четверым, чтобы заколоть одного? Ровно столько, сколько финик разжевать да косточку выплюнуть…
На мгновение взгляд его встретился с глазами Софры, который пятился вслед за громыхавшей повозкой, раскачивая дротик. Один прыжок — и жрец будет на расстоянии удара… только один прыжок…
Семен прыгнул, но — к Мерире. Его предплечье, как раз под раной от кинжала, царапнул дротик, но он не почувствовал боли; выбросил свое оружие на всю длину, зацепил крюком за шею ближнего ливийца и рванул, отбросив в заросли изуродованный труп. Второго из сражавшихся с Мерирой он сшиб на землю ударом ноги, подпрыгнул и опустился на грудь поверженного, ломая ребра; третий, с окованной бронзой палицей, успел повернуться к нему и тут же рухнул с пробитым виском — еще один удар плашмя, не рассекающий плоть, но сокрушающий кости.
Мерира вышиб копье у последнего проводника и, широко размахнувшись, опустил обух секиры ему на темя. Грудь корабельщика ходила словно кузнечные мехи, он отдувался и потирал кровопотек на боку — то ли дубинкой задели, то ли огрели древком копья. В остальном Мерира выглядел бодро — как волк почтенных лет, задравший пару бодливых баранов.
— Увертливый народ эти темеху, — произнес он, с хрипом втягивая воздух. — Ловкие, быстрые, как песчаные блохи! Ну, ничего! Место тут узкое, а мы их зажали, мой господин, точно мышей промеж двух кошек! — Мерира огляделся и начал пересчитывать трупы, тыкая в них пальцем: — Уа, сон, хемет, туа, сас, сехеф… Сесенну? Где седьмой? Семеро их было, клянусь судом Осириса!
Семен тоже огляделся, мрачно хмуря брови; главная мышка ускользнула, а вокруг, на окровавленной земле, валялись только безвинные и непричастные.
— Седьмой удрал, пока мы с этими возились, — он покосился на мертвых ливийцев.
— Ну, так беги за ним, семер, а я поковыляю следом. Дальше песков не удерет! Гляди только, чтобы лошадей не подманил, до лука не добрался… А так, куда ему деваться? Кроме твоей секиры, некуда!
Кивнув, Семен повернулся, стиснул покрепче топор и побежал по узкой дороге. Над кронами деревьев по-прежнему сияла треть солнечного диска, будто напоминая, что времени прошло всего ничего; земля под подошвами сандалий была твердой, надежной, вполне подходящей для битв и погонь, а с реки тянуло свежим ветром, который приятно холодил жгучие царапины от кинжала и дротика. На бегу, стараясь не споткнуться о валявшиеся кое-где обломки колесницы, Семен размышлял о словах корабельщика, а вот о том, что минут через десять-пятнадцать он догонит Софру и разнесет ему череп секирой, вспоминать совсем не хотелось.
Странный, однако, народ в Та-Кем, и время странное! Гляди, чтобы лошадей не подманил, до лука не добрался, предупредил Мерира… А ведь в другой стране сказали бы: гляди, поймает лошадей — ускачет! Но колесница разбита, и роме — воину, семеру, землепашцу — чужда идея оседлать коня. Чужда! Тут не аравийские просторы, не кочевая вольница, тут во всем — порядок: осел — чтобы ездить и возить поклажу, корова — чтобы тянуть повозку и плуг, а конь годится лишь для колесницы…
Он думал, что есть десятки вещей, которые можно тут сделать — не выплавка стали и не реформа письма, а более простые вещи, вроде седел и стремян или плугов с бронзовым лемехом. Стрелы с трехгранными наконечниками вместо плоских — летят дальше, бьют смертоносней; длинные копья и клинки, чтобы колоть и рубить с коня; арбалеты, баллисты и катапульты, что мечут ядра на тысячи шагов; парусное вооружение на судах, киль, шпангоуты и руль вместо примитивных весел; сигнальные башни и семафорный телеграф, понтоны и наплавные мосты, маяки с горючим маслом и зеркалами, что отражают свет; коляски, в которые можно запрячь лошадей, голубиная почта или хотя бы яблони, неведомые в Та-Кем — яблони, сливы, апельсины из северных заморских стран, лежащих, в сущности, рукой подать от Дельты, в каких-то трехстах километрах… Однако, если не считать колясок, яблонь и плугов, все эти вещи — так ли, иначе — ассоциировались с войной, и потому изобретать их не хотелось. Совсем не хотелось — ведь он отлично знал, кто унаследует державу с такими вот полезными игрушками! Этот мальчишка, сын сириянки, сидевший на троне Та-Кем… Мальчик, который лет через тридцать потопит в крови и Сирию, и Финикию, и Палестину… Дай ему конное войско, баллисты и катапульты, морские суда, горючую смесь, тараны и понтоны — глядишь, он до Индии доберется! А это в планы Семена совсем не входило.
Заросли остались позади, и теперь, когда ничто не закрывало взгляда, он, наконец, увидел Софру. Тот уже не мог бежать; шел, опираясь на дротик, тяжело переставляя ноги, с опаской оглядываясь назад. Заметив погоню, жрец попытался ускорить шаги, потом, вероятно, сообразил, что от преследователя не уйдешь, и замер, раскачивая в поднятой руке свое оружие. Сейчас он был опасен как гиена, которую загнали в угол; зрелый муж, достаточно крепкий и, несомненно, не уступавший любому воину в искусстве метания дротиков. Мысль об этом не устрашила Семена, а будто добавила энергии; его ожидал поединок, не убийство.
Софра расправил плечи, высокомерно откинул голову.
— Во имя Амона! Почему ты убил моих людей? Чего ты хочешь, ваятель? Я ведь не ошибся, ты — ваятель Сенмен из мастерских святилища? Тот, кого я хочу возвеличить и наградить?
— Мне не нужна твоя награда, — молвил Семен, не спуская глаз с лица Софры и острого жала дротика.
— Что же тебе нужно?
— Твоя жизнь.
Жрец неторопливо сдвинулся в сторону — так, чтобы солнце не било в глаза. Дыхание его выровнялось, ноги уже не дрожали.
— Моя жизнь? — Голос Софры обрел былую силу. — Почему? Разве Рихмер не договорился с тобой? Или тебе дали больше? Кто? Хоремджет?
— Он будет следующим. — Семен шагнул поближе, и теперь их разделяли шагов десять-двенадцать. — Он тоже умрет — как всякий, посягнувший на царицу. Это утешит тебя, жрец?
Глаза Софры прищурились, рука напряглась.
— Царица! Вот кто тебя подослал! Теперь я понимаю… Все-таки Рихмер ошибся!
Резко выдохнув, он метнул дротик.
Судьба или боги хранили Семена — он успел присесть, и древко с бронзовым острием свистнуло над головой. Выпрямившись, он бросил секиру и потянул из ножен кинжал — такой же, как у Софры, с лезвием длиною в три ладони. Это будет честный поединок, мелькнула мысль.
И тут же ее догнала другая: может быть, не убивать? Пригрозить загробной карой, запугать и подчинить, как Рихмера?
Не выйдет, понял он, глядя в глаза Софры. Этот человек казался себе самому избранником богов, он был чересчур амбициозен, слишком сильно мечтал о величии и нераздельной власти и, не дрогнув, отдал бы за власть и величие всех дочерей и сыновей в придачу. К тому же, что ему известно о Сенмене, брате Сенмута? Явно поменьше, чем Рихмеру… Он полагает, что перед ним — ваятель, бывший пленник из страны Иам, а не посланец Осириса…
Вдруг ощутив странное головокружение, Семен отвел взгляд от лица Софры. Ичи-ка? Похоже, верховный жрец владел магическим искусством столь же уверенно, как дротиком… Но тут и там — промазал! — мелькнуло у Семена в голове. Перехватив поудобней кинжал, он прыгнул, звонко лязгнули скрестившиеся клинки, Софра покачнулся под его напором, но в последний миг, уже коснувшись острием ямки над ключицей, Семен вспомнил о львах.
Львы не убивают кинжалом…
Мысль не успела завершиться, когда он вогнал кулак под ребра жрецу. Тот согнулся, роняя оружие, и Семен, обхватив руками бритый череп, дернул резко и сильно, вслушиваясь в хруст позвонков и глядя в тускнеющие зрачки. Далекий хриплый рык, внезапно раскатившийся над сухими травами и песками, заставил его выпустить тело жреца и отступить к лежавшей на земле секире.
Он поднял топор и отвернулся от мертвеца. Смотреть на него не хотелось; в мирном покое расцветающей зари смерть была чем-то жутким, неестественным, и было неприятно вспоминать, что сотворил он ее своими собственными руками. Пустыня, лежавшая за полосою трав, выглядела привлекательней смерти. Возможно, она являлась всего лишь одним из ее многообразных обличий, но не сейчас, а в дневное время, когда пугала безводьем, зноем и яростным блеском песков. Утром же она была чарующе прекрасной: первые лучи солнца золотили покатые вершины дюн, чьи подножия еще тонули в фиолетовых тенях, и между этими цветами золота и аметиста светились и пылали все оттенки красного и желтого.
Воздух опять содрогнулся от хриплого рева, и, словно вторя ему, хриплый голос за спиной сказал:
— Пойдем, господин! Еще немного, и они доберутся до трупов.
— Сейчас пойдем, Мерира, — отозвался Семен, чувствуя, что беспредельное пространство ярких красок, песчаных холмов и дрожащего над ними воздуха будто зачаровало его. Наконец он вздохнул, вскинул секиру на плечо и пробормотал на русском: — Могущество наше будет прирастать Сахарой… Надпись на гробнице местного Ломоносова, он же — Сенмен, он же — Семен Ратайский…
— Что ты сказал, господин?
Не ответив, Семен повернулся и зашагал к зарослям. Пустыня глядела ему в спину тысячей глаз, напоминая о своей необъятности, безлюдности, красоте и как бы стараясь удержать его, не отпустить к узким полоскам земли с полями, рощами и городами, тянувшимися вдоль речных берегов. Может быть, в пустынном просторе нашлось бы другое место, еще не занятое и пригодное для человека? Какой-нибудь оазис, три пальмы над ручьем, где можно прожить жизнь с друзьями и любимой женщиной, никого не убивая и никому не угрожая, не вмешиваясь в ход событий, оставив миру самому решать свои дела…
Пустые мечты! Он мрачно усмехнулся. Если бы и нашлось такое тайное убежище и если бы с ним ушла Меруити, ушли Инени и Сенмут, Пуэмра и Аснат, чем бы они занимались в свободное время? Лепили куличики из песка? Устроили блошиный цирк?
Семен обернулся, поглядел на пустыню, на тело мертвого жреца и покачал головой. Все же человек должен не прятаться, а жить с людьми, хоть это и непросто. Временами — неприятно, страшно и даже чудовищно… А иногда — непонятно… Вот хотя бы случай с ним: вдруг его переместили в прошлое некие силы, разумные и не лишенные любопытства, которым интересно знать, чем кончится подобный опыт? Вдруг они, эти силы…
Мерира дернул его за перевязь.
— Чтобы Сетх разодрал мне задницу! У тебя плечо в крови, семер! Этот бритоголовый скорпион поранил?
— Пустяки.
— Перевязать?
— Лишнее, Мерира.
Корабельщик кивнул, потом прищурился на солнце, что-то соображая.
— Время еще есть… А не наведаться ли нам в усадьбу, семер? Думаю, слуг там немного… Заглянем, и того жреца искать будет некому.
— И это лишнее. Слуги ни в чем не провинились, Мерира. Как и убитые нами ливийцы.
— Прости, мой господин, но тут ты не прав. Ливиец всегда виновен. — Мерира поскреб впалую щеку, подумал и объяснил: — Виновен в том, что он — ливиец.
Однажды мы говорили с ним о богах, и Страж сказал, что Богу Истинному не нужны ни храмы, ни жертвы, ни песнопения и что нет обители у него ни в небесах, ни под землею, ни в пустынях Запада. Где же бог? — спросил я его, и он ответил, приложив ладонь к сердцу: единственно тут, в душе человеческой. И я ему поверил.
В этих покоях Семен никогда не был. Три уютные прохладные комнаты на втором этаже тянулись анфиладой, отделенные друг от друга проемами невысоких, но широких арок. Средняя, самая просторная, со стенами, расписанными под цветущий сад, являлась чем-то вроде гостиной или туалетной; здесь стояли сундуки и ларцы, пара сидений без спинок, низкие столики на ножках из слоновьих бивней, а по углам — большие серебряные зеркала, отражавшие пламя свечей созвездием бесчисленных искр, таявших в их смутной глубине. Слева, за проемом арки, была опочивальня: потолок — как звездное небо, ложе с голубой накидкой и синие фаянсовые светильники в форме полураскрывшихся цветов; справа, за таким же широким проемом, занавешенным прозрачной кисеей, виднелся в глубине алтарь с темной фигуркой богини. Обнаженная женщина в рогатом венце с солнечным диском, с коровьими ушами… Хатор, божество любви… Корова была ее священным животным.
Его привели сюда не Хенеб-ка и стражи-телохранители, а две молоденькие служанки; привели в эту комнату-сад с серебряными зеркалами и оставили одного без всяких объяснений. Положив каменную головку Меруити на стол, он приблизился к окну и долго смотрел, как гаснет закат над водами Хапи, как зажигаются в небе звезды и как, приветствуя наступление ночи, вспыхивают огни на западном берегу, в Долине Мертвых.
Куда его привели? Кто объяснит, зачем он здесь? Но, быть может, само его присутствие в этих покоях и было объяснением?
Прошло не меньше часа, когда в молельне, за голубой завесой кисеи, раздался протяжный скрип, а следом за ним — шорох. Повернувшись спиной к окну, Семен увидел, как перед алтарем склоняется женская фигурка; светильники, горевшие у ног Хатор, бросали отблеск на темные волосы с медным отливом, хрупкие плечи и обвивавшее шею ожерелье. Меруити! Кажется, она молилась, но то была странная молитва, беззвучная, без жестов и поклонов, будто таинство, происходившее между царицей и богиней, нуждалось не в словах и почтительных жестах, а в чем-то ином — возможно, в молчаливом и полном слиянии двух сущностей, божественной и человеческой. Сейчас они обе казались Семену единой и нераздельной скульптурной группой: женщина из темного базальта с загадочной улыбкой на устах, и та, другая, застывшая у ее ног словно изваяние из золотисто-розового мрамора.
Но в Та-Кем мрамор не добывали; он помнил об этом и знал, что золотистое и розовое было плотью, телом живым и желанным, но столь же недосягаемым, как Сепдет, звезда Исиды.[30] Или он ошибался?
Семен закрыл глаза, с силой стиснул кулаки — так, что напряглись мышцы на плечах — и замер, будто сам превратился в статую. Что-то переменилось за кисейной занавеской, но он не хотел смотреть, а только слушал — вслушивался в тихий неразборчивый шепот, пока слова, по-прежнему негромкие, не сделались отчетливыми, как голос флейты, манящей из дальнего далека надеждой и обещанием.
— О, золотая Хатор, владычица небес и сердец человеческих! Ты, кто ведет мужчину к женщине и женщину к мужчине! Ты, которой известен тайный путь соединения душ и тел, повелительница радостей и печалей! Ты, благословляющая ложе и лоно, дарующая вино жизни, питающая нас соками любви! Ты, которой ведомы прошлое, будущее и судьбы людские! Не покидай меня, направь и подскажи!
Подскажи… подскажи… — тихо шелестело среди расписанных деревьями стен, ласкало слух, туманило голову… Мнилось, что слова Меруити тысячекратно отражаются в зеркалах, наполняя комнату сладким пьянящим ароматом. Будто сад, изображенный на стенах, вдруг ожил и начал испускать благоухание, плывущее в воздухе Та-Кем в весенний месяц фаменот…
Женский голос смолк. Пришедшая на смену тишина казалась Семену оглушительной, но через мгновение ее прервали слабый шелест и звук взволнованного дыхания. Он стоял, все еще не открывая глаз и стиснув кулаки; ноздри его трепетали, воспоминания о недавнем и жутком, о трупах, брошенных в пустыне львам, о залитом кровью лице Пуэмры, рассеивались точно утренний туман.
— Ты спишь, ваятель? — рука Меруити коснулась его напряженных мышц. — Спишь или заглядываешь в грядущее? И что тебе видится там?
— Ночь, которая еще не прошла, — ответил Семен и опустился на колено.
— Встань! Ночь и в самом деле не прошла, и я не знаю, что случится до рассвета. А ты? Тебе это ведомо?
— Нет. Я говорил тебе, прекрасная госпожа, что прорицание — странный дар: чем дальше, тем лучше видится, но близкое будущее смутно, как в тумане.
— А прошлое? Недавнее прошлое? — Она отступила на пару шагов, посматривая то на Семена, то на столик с каменной головкой, прикрытой полотном. Взгляд ее был спокоен, голос не дрожал, словно Меруити приняла некое решение. Или, возможно, его подсказала царица Хатор.
— Какое прошлое тебя интересует? — спросил Семен, любуясь, как складки тонкого платья падают от ее груди, струятся вдоль бедер и колен до обвитых ремешками сандалий лодыжек.
— Мне донесли, что Софра умер. Кажется, день или два назад… Умер страшной смертью, словно боги его покарали, и к тому же остался без погребения… Поехал охотиться в пустыню, как делал много раз, и львы растерзали его. Ты знаешь, как это случилось?
Семен задумчиво поднял глаза к потолку.
— Не знаю, моя владычица, но выясню, если прикажешь.
— Выяснишь? Как? Спросишь у Амон-Ра, который видит с высоты всю землю?
— Нет. Взгляну на то, что осталось от Софры, на место, где он погиб, поговорю с его людьми… Он ведь охотился не в одиночестве!
— От Софры остались череп и кости, как и от его слуг. Львы утащили тела в пустыню и… — Царица сделала знак, отвращающий беду. — Храни нас Амон от подобной участи! Маджаи правителя Джеме, посланные на розыски, не отыскали даже лошадей. Видно, и они достались львам.
— Что же они нашли?
По губам Меруити скользнула мимолетная улыбка.
— Много песка и немного крови… Еще — обломки колесницы, копья, дротики, кинжал… Это все. Не слишком удачные поиски, верно?
Семен продолжал разглядывать потолок, изображавший бирюзовое небо с крылатым солнечным диском.
— Говорят, царь дунет в Уасете, поднимется буря за порогами… — медленно произнес он. — Это случится, если царь знает, как дуть и в какую сторону.
Тонкие брови царицы приподнялись.
— Я дунула туда, куда нужно?
— Наверное, моя госпожа. Боги освободили тебя от Софры, и теперь, при мысли о нем, сердце твое не будет сжиматься, и мрак не окутает душу. Правда, остался Хоремджет…
— Я не хочу вспоминать о Хоремджете в эту ночь, ваятель. — Она повела рукой, будто отбрасывая что-то лишнее, ненужное, как пыль пустыни. — Но Софры нет, а он был одним из великих мужей в Обеих Землях. Теперь мне надо подумать… Кто унаследует его власть? Кто поднимет его посох, встанет перед богами и вознесет молитвы Амону и Мут, Сохмет и Птаху? Мне надо сделать выбор, и только провидец, подобный тебе, может сказать, будет ли он удачным.
— Выбери Хапу-сенеба, — предложил Семен. — Мудрый человек, богобоязненный и тихий. И молиться будет так, как нужно. О том, чего желаешь ты, — уточнил он, стараясь превозмочь разочарование. Неужели его позвали лишь для того, чтоб посоветоваться о преемнике Софры? Конечно, высокая честь!.. Но он ожидал совсем другого.
— Хапу-сенеб… — протянула царица. — Верно, мудрый человек, но слишком слабый. Боги услышат его молитвы, но будет ли он тверд в земных делах? Все ли жрецы ему покорятся? Ведь есть среди них люди с тайным могуществом, такие, как…
Она замолчала, хмурясь и сжимая губы, будто вспомнила о чем-то неприятном.
— Такие, как Рихмер, — закончил Семен, сообразив, что пауза не случайна. — Рихмер, моя госпожа, тебе хлопот не доставит. Скорее, наоборот.
— Ты уверен? — Меруити прищурила глаза.
— Пусть я останусь без погребения, если лгу!
Она вздохнула, и груди, будто пара птиц, затрепетали под полупрозрачной тканью платья.
— Что ж, я верю тебе… верю, и снова дуну так, как ты советуешь… пусть это будет Хапу-сенеб… А теперь, — взгляд царицы скользнул к изваянию под полотняной накидкой, — теперь, Сенмен, сделай то, за чем тебя позвали. Сбрось ткань! Я хочу увидеть… — Губы ее внезапно дрогнули, опустились веера ресниц, и Семен услышал тихий шепот: — Хочу увидеть и понять, кто из богов направляет твой резец и руки… Хнум, Маат или великий Птах? Или, быть может, сам Амон?
Медленно покачав головой, он сдернул покрывало.
Лицо Меруити вдруг переменилось — порозовели щеки, снова взметнулись и опустились ресницы, пригасив сияние глаз, а кончики бровей будто вспорхнули к вискам, напомнив о распростертых птичьих крыльях. Она молчала; звездное небо заглядывало в окна тысячей мерцающих зрачков, невидимый вселенский маятник отсчитывал минуты, а две женщины взирали друг на друга в счастливом изумлении. «Неужели я такая?..» — читалось в глазах Меруити. «Да, — чуть заметно улыбалось ей каменное изваяние, — да, это ты, это твоя сущность, увиденная неравнодушным взором и воплощенная во мне искусными руками и любящим сердцем. Не твое величие, не твой ум, не твердость, не благородство и даже не красота, но все это вместе, соединенное в твоей душе, в твоих чертах — то, что отличает тебя от прочих женщин, делает неповторимой и желанной… Ты хотела понять, кто стоял за спиной художника, какой из богов ему ворожил? Что же, смотри! Теперь ты знаешь!»
Царица повернулась к молельне, где за голубой завесой сияла улыбка Хатор. Потом губы ее дрогнули:
— Ты… ты великий мастер, ваятель Сенмен… мастер, каких не знали даже во времена Снофру и Хуфу… Правда ли, что ты прозреваешь будущее? Не ведаю, хотя надеюсь, что все твои пророчества исполнятся… Но настоящее ты видишь! Видишь тайное и скрытое от глаз… — Голос ее окреп, набрал силу, и властные нотки зазвенели в нем: — Хвалю твои глаза и руки! Ты будешь…
— …награжден и возвеличен, — закончил Семен. — На этот раз не откажусь от награды, моя госпожа. Какой она будет?
О, золотая Хатор, владычица небес и сердец человеческих! — звучало у него в ушах. Ты, кто ведет мужчину к женщине и женщину к мужчине! Ты, питающая нас соками любви! Направь и подскажи, богиня!
Будто повинуясь его мыслям, Меруити откинула голубоватую занавесь, приблизилась к статуе Хатор, но не склонилась перед ней в молитве, а что-то повернула у подножия. Семен снова услышал негромкий протяжный скрип, словно два полированных камня скользили один по другому, жалуясь, что их заставляют двигаться, тогда как им, камням, положено лежать или стоять. Затем звуки стихли, и женская рука поманила его в молельню.
— Подойди ко мне, ваятель, и ты увидишь свою награду.
«Я уже вижу ее», — подумал Семен, но, как приказали, пересек комнату в пять шагов, пригнулся, проходя под невысокой аркой, и ступил в молельню. Это помещение было вытянутым как пенал писца; алтарь — напротив входа, слева от него — окно, а вдоль длинных стен стояли покрытые львиными шкурами ложа и серебряные светильники в человеческий рост, изображавшие пальмы. От горевших в них свечей тянуло приятным запахом ладана.
— Смотри!
Взгляд Меруити устремился в торец комнаты, где, за сдвинувшейся стеной, было еще одно помещение, совсем небольшое и уставленное сундуками с откинутыми крышками. В них, переливаясь всеми цветами радуги, громоздились серьги, подвески и ожерелья, перстни, браслеты и диадемы, заколки, броши и нагрудные пластины; алый блеск рубинов соседствовал с изумрудной зеленью, голубизна бирюзы скромно тускнела в синем победном сиянии сапфиров, горел золотистым пламенем цитрин, таинственно мерцали аметисты, пестрели халцедон и яшма, струился серебристый свет опалов… В других сундуках, побольше размером, хранились чаши, кубки и кувшины, подносы и драгоценные сосуды для благовоний из серебра, азема и белого, желтого, зеленого и розового золота;[31] в третьих блестели груды колец и слитков, серебряных и золотых, в четвертых — дорогое оружие, железные клинки, отделанные золотом секиры, шлемы, усыпанные самоцветами, жезлы и посохи со вставками из малахита и лазурита, с навершиями из слоновой кости и благородных металлов… Тайная сокровищница! Казна фараонов, а в ней — неимоверные богатства, чей вес нельзя измерить ни в кедетах, ни в дебенах, а только в тоннах!
От изумления лоб Семена пошел морщинами.
— Выбери, что хочешь, — сказала Меруити, пристально глядя на него. — Выбери и возьми столько, сколько унесешь. Ты могуч, ваятель Сенмен… Может быть, поднимешь ларец с кольцами золота? Донесешь до статуи Хатор, и он — твой!
Помрачнев, Семен передернул плечами.
— Смеешься, госпожа?
— Нет, не смеюсь. Стряхни пыль с ресниц, ваятель, и смотри! Здесь, в тайной кладовой, богатства отца моего, великого Джехутимесу… сокровища, каким нет равных в странах юга и севера, каких не видели ни в Джахи, ни в Хару, ни в Митанни… От их созерцания у всякого затмится разум! Тут драгоценные камни шести цветов, тут золото, азем и серебро, небесное железо и…
— Прах пустыни! — пробормотал Семен и добавил на русском: — Хлам, моя красавица, всего лишь хлам. Этим хламом ты не отделаешься, чтобы мне жить на одну зарплату!
Ее глаза сияли и смеялись.
— Что ты сказал, ваятель?
— Сказал, что мне не нужны побрякушки. Твой великий отец может не тревожиться в полях Иалу — я не коснусь его сокровищ!
Он шагнул к ней. Меруити отступила — то ли случайно, то ли намеренно, к ложу, покрытому львиной шкурой. Хороший признак, подумал Семен, протягивая к ней руки.
— Какой же ты хочешь награды? — прошептала она. Ее зрачки потемнели, губы раскрылись, будто в ожидании поцелуя, соски под тонкой тканью напряглись; она была сейчас как молодая пальма, ждущая прохладных струй воды.
— Меруити… Меруити… — шептал Семен в блаженном забытьи, касаясь ее тела. Он видел, как вдруг расширились ее глаза, чувствовал, как трепещут мышцы под тонким полотном, как тепла и нежна ее кожа, как ее бедро касается его бедра. Она откинулась назад, но не пыталась ни крикнуть, ни вырваться из рук, словно лань, смирившаяся с пленом. Ладони Семена скользнули по гибкому стану женщины, поднялись к лопаткам, коснулись лент, державших платье на плечах. Оно было полупрозрачным и невесомым, подобным тающей в воздухе дымке.
Его губы прижались к губам Меруити. Чуть слышно застонав, она оттолкнула Семена; рот ее округлился в изумлении.
— Что ты делаешь, ваятель?
— Это… это… — Он смолк, вспоминая, что роме не ведают поцелуев любви; в Та-Кем целовали прах у ног господина, касались губами амулетов и изваяний богов, и это считалось знаком почтения. Интимная ласка была иной — жест нежности, древний, как сама природа, и, вероятно, существовавший с той поры, когда человек еще не назывался человеком.
Семен осторожно прикоснулся носом к изящному носику Меруити. Почти что пытка — не целовать ее, а выразить т а к свою любовь — но что поделаешь? Многих вещей, простых и естественных в будущем или в других краях, в этой стране не знали; тут не было купцов и денег, весны и лета, осени и зимы, не было туч и дождей, лимонов и яблок, и не было поцелуев. Но что такое любовь, здесь понимали.
О, золотая Хатор, владычица небес и сердец человеческих!
Пальцы Меруити сомкнулись на шее Семена, нежно поглаживали завитки волос, щека приникла к его щеке, запах ее тела кружил голову. Ее лоно и груди напряглись; ощущая их жар, упругость и упоительную тяжесть, он снова начал искать ее губы.
— Это приятно, — вдруг прошептала она. — Ты научился этому у сириянок? Мне говорили… мне рассказывали, что…
— Меруити, Меруити…
Не слушая, он целовал ее с жадностью путника, нашедшего родник среди песков пустыни. Ее ладонь скользнула по плечу Семена, поглаживая бугры мышц, задерживаясь во впадинках и путешествуя по холмам; пальцы ее казались то лепестками роз, то огненными искрами.
— Как ты силен, ваятель… Мощь твоя подобна Реке, заливающей мир в месяц фаофи… Утоли мою жажду… проложи дорогу меж моих бедер…
Она опустила руки, и платье с тихим шелестом заструилось вниз. Семен приподнял ее, лаская языком набухший розовый сосок; она казалась легкой, как пушинка, и в то же время он ощущал желанную сладкую тяжесть ее тела. Страстное нетерпение внезапно охватило его, будто он, познавший не один десяток женщин в той и в этой жизни, вновь встретился с чудом из чудес — с первым объятием любви, первым стоном, первой тайной, которую дарит юноше женская плоть.
Обняв Меруити, он начал опускать ее на ложе, но вдруг ее пальцы впились в плечи Семена, тело выгнулось, как напряженный лук, и, обжигая дыханием его ухо, она зашептала:
— Не так… не так, мой лев пустыни… ведь я — не сирийская женщина… я не должна ложиться… разве ты не знаешь? — Тихий смех, будто перезвон хрустальных колокольчиков. — Не знаешь, я вижу…
Он сел, позволив Меруити опуститься к нему колени. Та девушка, на острове Неб, мелькнула мысль, и остальные, арфистки и танцовщицы, которых брат приводил в их жилище, были другими. Безразличными? Вялыми? Нет, разумеется, нет; одаривая страстью, они умели наслаждаться сами. Покорными? Да, несомненно; они не выбирали поз и не настаивали на своих желаниях, всегда и во всем покоряясь мужчине. В этом была своя прелесть и свой недостаток, ибо покорность не позволяла разобраться в обычаях любви в Та-Кем — той любви, какую дарят не за серебряные кольца, а по сердечной склонности.
Впрочем, он уже нашел наставницу…
Мягкий шелк бедер Меруити под ладонями, запах ее волос, тепло и влажность лона… Внезапно она откинула голову, приподнялась над восставшей плотью, закусила губы, вскрикнула — и началось долгое, бесконечное, плавное скольжение, щека к щеке, грудь к груди; полет в нерасторжимом кольце объятий, в сумрачном воздухе, под любопытными взорами звезд, глядевших в окно. Отблеск свечи в темных ее глазах тоже казался парой лучистых звездочек, манивших и чаровавших Семена, и в этот миг казалось, что нет важней задачи — какую выбрать?.. к какой лететь?.. в какую погрузиться?.. Он не видел ничего, кроме этих сияющих огоньков, но ощущал, как трепещет тело Меруити в его руках, слышал, как ее дыхание становится все более глубоким и частым, прерываясь протяжными долгими стонами.
— О, золотая Хатор! — вдруг вскрикнула она, откинувшись назад, обвивая Семена ногами, вздрагивая в конвульсиях экстаза. — Хатор, владычица! Ты привела меня в поля Иалу!
Склонив голову, Семен начал целовать ее влажные груди, и пот любви был сладок на его губах. Он долетел до звезды, до одной из двух или до обеих вместе, и сладкая истома охватила его; огромный мир с горами и равнинами, океанами и континентами стал ущельем ароматной плоти между трепещущих холмов, и, касаясь их губами, он наслаждался их совершенством. Тут было все — мягкое и твердое, розовое, белое и золотистое, голубоватые ниточки вен, роса на цветах и плодах, и воздух над медвяным лугом и райским садом — воздух, в котором сияла улыбка Хатор.
С глубоким вздохом Меруити прижалась к нему и опустила головку на плечо. Темные пряди волос упали на грудь Семена.
— Ты хотел такой награды? Ты не жалеешь о сундуке с золотыми кольцами?
— Нет, не жалею, моя царица.
— Меруити, — поправила она. — Только Меруити, всегда Меруити! Меня называют прекрасной, великой и мудрой царицей, супругой Гора, владыки Обеих Земель, и первой из женщин в этой стране, но все имена — не мои. Не мои, ваятель Сенмен! Истинное знаешь лишь ты, как и положено провидцу. — Она слизала язычком испарину с верхней губки и улыбнулась. — Ты, наверное, знал многих женщин… сириек, кушиток, темеху и дочерей Та-Кем… Скажи, они такие же разные, как мужчины?
— Все женщины одинаковы, кроме тебя. Ты — как белый лотос среди зеленых тростников… Но почему ты спрашиваешь, Меруити?
Она снова вздохнула.
— То, что по воле Хатор происходит между мужчиной и женщиной… это таинство казалось мне прекрасным, сказочным — в давние годы, что спят под десятью слоями ила, намытого Рекой… Потом, ваятель, я стала супругой брата, чтобы укрепились наш трон и династия, и сказка исчезла. Он предпочитал мне сирийку и… — стон или всхлип вырвался из горла Меруити, — и других женщин. Иногда он приходил ко мне, но это были ночи без радости. Мрачные ночи! Почему? Я не знала других мужчин, кроме него… думала, что Хатор меня карает… Но сейчас, когда я молилась ей, она сказала: попробуй! Попробуй еще раз, и ты познаешь счастье! Она была права. — Уютно свернувшись на коленях Семена, Меруити прижалась щекой к его груди. — И вот я спрашиваю: почему? Почему один мужчина дарует радость, а другой — отчаяние? В чем тут дело? В различиях между женщинами или среди мужчин? Ты мудр, мой провидец… Так объясни же мне!
Вечный вопрос, думал Семен, поглаживая ее волосы. Кто ведает дорогу соединения сердец? Только Хатор, египетская Афродита…
— Ни женщина, ни мужчина не в силах одарить радостью, — медленно произнес он. — Ни один из них, понимаешь? Только вместе… вместе и в том случае, когда их влечет друг к другу. От их влечения рождается любовь, сказка, о которой ты мечтала… — Он помолчал и добавил: — Я счастлив, что это случилось сейчас, с тобой и со мной, но я не знаю, почему супруг не подарил тебе радости. Тебе, самой желанной из женщин!
Тихий воркующий смех был ему наградой. Потом Меруити прошептала:
— Боги не послали мне сына, только дочерей… Может быть, поэтому?
— Может быть. Но если ты родишь мне дочь, моя любовь не станет меньше.
Снова тихий смех, теплое дыхание, щекочущее кожу…
— Ты многого хочешь, ваятель… А ведь теперь ты у меня в долгу! Если полученное тобой стоит ларца с золотом, — она бросила взгляд на сундуки с откинутыми крышками, на груды сверкающих сокровищ, — если ты ценишь меня дороже всех богатств Та-Кем, то в этот час ты — мой должник! И как ты думаешь рассчитаться?
— По воле твоей, моя Меруити. — Семен прижался губами к ее виску. — Назначь цену!
Она задумалась, потом заговорила, и ее голос, еще мгновением раньше ласковый и нежный, был тверд. Прочен, как скала, как слово, изреченное фараоном перед простертыми ниц толпами.
— Я приду к власти — скоро, скоро! — и ты об этом знаешь, мой ваятель. Я желаю разделить ее с тобой. Ты должен быть рядом, на расстоянии теба, так, чтобы уши мои слышали шепот твоих губ, чтобы твоя рука меня охраняла, а разум — направлял, ибо нужны мне опора и защита. Мне, моим дочерям и трону моего отца! Ты скажешь, как укрепить его, когда начать войну, где проложить каналы, какие земли подарить семерам, как сделать, чтобы не голодали немху и чтобы в странах Куш и Джахи не думали о мятеже. Ты сделаешь так, но это еще не все! — Она перевела дыхание, глядя на Семена мерцающими в полутьме глазами. — Я сказала, что мне нужны опора и защита, но это не все, ваятель! Еще я нуждаюсь в любви и не хочу, чтобы годы мои засыхали, как листья на пальме в бесплодных песках. Я — Та-Кем! — Ее ладошка легла у розовых грудей. — Я — воплощение Гора, душа Ра, владычица, любимая Амоном! Если я сильна и счастлива, сила и счастье пребудут в Обеих Землях!
— Верная мысль, — одобрил Семен, любуясь ее лицом, горевшим от возбуждения. — Однако ты женщина, а ваши желания беспредельны… И потому я думаю, что сказано не все. Чего ты хочешь кроме любви и власти, моя Меруити?
— Ты мудр и проницателен, как Тот, и ты хитрее Сетха… — Она улыбнулась, погладив его щеку кончиками пальцев. — Да, есть и другие желания! Я хочу, чтобы ты построил храм… белый храм у скал, подобных меди… тот, о котором рассказывал мне… святилище Хатор, соединившей нас… чтобы милость ее была с тобой и со мной…
— Пусть будет так, — сказал Семен. — Но я, моя милая, вовсе не хитер, а жаден, и я умею хорошо считать — гораздо лучше, чем премудрый Тот. Ты просишь об одном и о другом, о третьем и четвертом… Много, очень много для бедного должника! Впрочем, я сделаю все, и в память об этой ночи построю храм Хатор — построю, если ночь окажется не последней.
Меруити вдруг прижалась к нему всем телом, и он почувствовал, как трепещут у щеки ее губы, как напряглись соски, и как увлажнилось лоно.
— Ночь еще не кончилась, ваятель, — прошептала она. — Ночь не кончилась, рассвет не наступил, и Ра еще плывет в своей ладье в подземном мире… Твой долг успеет вырасти!
Пуэмра очнулся лишь через шесть дней. Когда Семен пришел в дом Инени, его ученика уже перенесли на ложе у окна, что открывалось в сад, и он мог говорить, хотя и не очень разборчиво — порезы на лице еще не зажили. Около Пуэмры хлопотали две девушки — Аснат, его сестра, и другая, незнакомая Семену, тоненькая, будто стебелек папируса, почти девчонка, на пару лет постарше То-Мери. Глаза у нее были темными и нежными, как у олененка, а волосы, шелковистые и на редкость длинные, собраны в три перевитых лентами пучка: два падали на грудь, а средний темной волной змеился по спине. Эта юная красавица сидела у изголовья Пуэмры и отгоняла опахалом мух.
— Кто такая? — спросил Семен, переступив порог комнаты.
Аснат улыбнулась ему, а темноглазая незнакомка, испуганно вздрогнув, сползла с сиденья, рухнула на пол и принялась кланяться.
— Нефертари, великий господин… дочь хранителя врат в святилище Амона… твоя недостойная служанка…
Она в смущении прятала лицо, но Семен осторожно, двумя пальцами, приподнял ей подбородок.
— Откуда ты знаешь, что я — великий господин?
— Отец сказал… сказал, если придет человек, подобный Апису, высокий ростом и грозный видом, то это — великий господин… Еще сказал: ты, Нефертари, должна быть почтительной и угождать ему, как самому пер’о — жизнь, здоровье, сила!
— Хм-м, подобный Апису… — Семен подмигнул Аснат, колдовавшей у чаши с целебным питьем. — Скажи, сестра Пуэмры, разве я похож на быка? Уши и нос вроде нормальные, да и рогов нигде не прячу… может, вырастут, если женюсь… — Он повернулся к Нефертари. — Ты ошиблась, милая; хоть я и высок, но не слишком велик и грозен. Я ваятель Сенмен, брат Сенмута, и там, на ложе, валяется один из моих нерадивых помощников.
Нефертари, однако, продолжала кланяться, опустившись на колени и сгибаясь втрое, так что Семену пришлось прикрикнуть:
— Встань! И не царапай коленки о пол! Они у тебя не для этого, детка.
— А для чего, господин? — робко спросила она, поднимаясь.
— Скоро узнашь… через год-другой, — Семен подошел к изголовью Пуэмры и опустился на сиденье. Аснат хихикнула. Сенмут, наверное, ей уже растолковал, зачем у девушек колени и все остальное, что расположено повыше. «Подожду до фаофи или до атиса, когда наступит покой в державе, — решил Семен, глядя на невесту брата, — и поженю их. В конце концов, таков мой долг как старшего в семье! Хватит братану щупать арфисток… да и мне, пожалуй, тоже».
Он представил на миг губы и груди Меруити, блаженно усмехнулся, потом взглянул на Пуэмру, и улыбка сползла с его лица.
Вид был — краше в гроб кладут. Мумия, да и только! Кожа бледная, тело в полотняных бинтах от подмышек до пояса, бинты на обоих бедрах и левой руке, а на щеках, у губ и ноздрей — алые ниточки шрамов; видно, резали ножом, однако с неторопливостью и осторожно, чтобы прочувствовал боль, но смог говорить. «Может, все и заживет, — горестно размышлял Семен, разглядывая ученика, — может, и беды особой нет — шрамы лишь украшают мужчину, а вот с пальцами Инени прав. Не пришьешь назад, не приставишь! Хорошо, хоть на одной руке… а если бы на двух? Ни писать, ни рисовать, ни девушку погладить…»
Но больше ран и изувеченной ладони его пугали глаза ученика. Было в них что-то тоскливое, безнадежное, будто Пуэмра решил, что жизнь его закончена, фонтаны радостей земных иссякли и что пора переселяться в Джеме, к покойникам на левый берег. Вот только почему? Вид, конечно, неважнецкий, однако жив, раны чистые, не воспалились, кости целы, глаза с языком на месте, как и главнейший орган… Опять же девушка рядом крутится… очень приятная девушка, тут поганец Рихмер не соврал… Одни глазищи да кудри дорогого стоят!
— Он ждал, — тихо промолвила Аснат за спиной Семена, — ждал, когда ты придешь, мой господин. Сказал, что не умрет, не повидавшись с тобой… Но зачем ему умирать? Мы его любим, — она обняла хрупкие плечи Нефертари. — Мы не хотим, чтобы он ушел к Осирису!
— Что-то жарко сегодня, — заметил Семен, посматривая на знойное небо. — Жарко… Вот что, девочки: идите в сад и приготовьте мне уам. Вина поменьше, а сока граната — побольше… И можете не торопиться.
Когда они вышли, он склонился над Пуэмрой.
— Мрачный ты, как я погляжу. С чего бы? Ведь не в постель Сохмет улегся! Ты в доме Инени, и рядом с тобой не дознаватель с ножиком, а молодая красавица с опахалом. Ну, и я, твой учитель… Зачем умирать?
Лицо юноши вдруг стало жалким, рот судорожно скривился, затем хлынул поток отрывистых, почти бессвязных слов:
— Смерть… смерть и наказание… мой удел… ибо я предал… предал двоих… первого своего наставника и второго… Инени, отца мудрости, и тебя, посланца богов… Нет мне прощения — ни в этом, ни в загробном мире! Я скорпион… ядовитый гад… гиена побрезгует трупом моим, шакал помочится на мои кости…
— Во-от в чем дело! — протянул Семен. — Вот оно как! Ну, Инени, отец мудрости, на тебя не в обиде; он знал, что ты не порочишь его — скорее, наоборот. Так что успокойся, парень. Рановато тебе к парасхитам.
— Ты… ты не знал… — дыхание Пуэмры сделалось прерывистым. — Я доносил Уху Амона… мелкое, неважное… а хотелось ему другого… того, о чем Инени запретил говорить… откуда ты явился… что умеешь… прислан ли светлыми богами или Сетхом… Я не сказал бы ничего, но боль… было так больно, учитель! — Он сморщился и всхлипнул. — Когда мы сражались с нехеси — там, у порогов, где встретили тебя, — кровь обагрила мое копье… Я защищался и убил разбойника… но видит Амон, лучше убили бы меня! Предатель и в богатой гробнице предатель, а воин, пусть лишенный погребения, все-таки воин!
«Стыдится, — подумал Семен, — от того и жить не хочет. Вдруг и правда умрет? Совсем ни к чему!»
Он положил ладонь на лоб Пуэмры.
— Слушай, парень… Там, на ложе Сохмет, ты вроде бы просил у меня прощения? Так вот, я тебя не прощаю. Ты скорпион и гад ползучий, и от печенки твоей стошнит гиену, ибо ты предал посланца богов… Но боги милостивы, и я тоже. Я хочу, чтобы ты искупил вину и заслужил прощение, а это никак не получится, ежели сыграешь в саркофаг. Согласен?
Глаза Пуэмры закрылись; минуту или две он обдумывал эту идею, потом шевельнул левой, изувеченной рукой. Запястье его было похоже на крабью клешню — из повязок выглядывали только большой палец да указательный.
— Как искупить, учитель? Да и на что я теперь гожусь? Не могу затачивать тебе резцы… не могу держать рубило… камень — и тот поднять не сумею… большой камень, достойный твоих рук… Будь он проклят, этот Рихмер, сын змеи! Чтобы ему остаться без погребения! Сделал калекой и предателем!
— Ты не калека и не предатель, — сказал Семен, — ты грешник, которому надо трудиться и заслужить прощение. И труд твой будет тяжелей, чем камни таскать. Ну, а что до Рихмера… Может, не так он виноват, а? Все же человек подневольный, тень Софры, приказали — сделал… и дочь у него приятная… глаза как у лани… Ты не находишь?
Щеки Пуэмры заалели, и Семен догадался, что, кроме вины перед ним, мучает ученика раздвоенность: с одной стороны, дочь ненавистного, страшного человека тоже бы надо бояться и ненавидеть, а с другой — уж больно хороша и на отца не похожа… Он усмехнулся и сжал здоровую руку Пуэмры.
— Хочешь узнать, в чем будет твое искупление?
— Да, учитель! Клянусь солнцеликим Амоном!
Его зрачки блеснули, лицо озарилось надеждой; он уже не был похож на мумию, а выглядел как человек, нашедший в песках оазис с пальмой, родником и даже с приятной девушкой — с той самой, чьи глазки как у лани.
— Рихмер просит, чтобы ты не таил на него зла, и в знак примирения отдает тебе свою дочь. Единственную и любимую! Возьмешь ее в супруги — если, конечно, пожелаешь. Или не пожелаешь?
Пуэмра закатил глаза — мол, стоит ли сомневаться!
— Значит, возьмешь и станешь наследником Рихмера. Ты ведь, собственно, из его людей? Вот и учись ремеслу у родича… год учись или десять лет — столько, сколько нужно. Будешь потом хранителем врат и Ухом Амона. Уши у тебя ведь целы, так? И, кажется, их два? — Пуэмра, соглашаясь с этим бесспорным фактом, опустил веки. — Вижу, два… Одно ухо повернешь к Амону, другое — к посланцу Осириса, то есть ко мне. Есть вопросы?
— Слушаю твой зов, учитель, — пробормотал Пуэмра, вцепившись в руку Семена, — целую прах под твоими ногами и клянусь, что исполню любое твое повеление… — Он перевел дух и судорожно сглотнул. — Скажи, мой господин… Ты спас меня — но как? Что ты отдал Софре и Рихмеру, чтобы снять меня с ложа Сохмет?
— Ничего. Боги вразумили Рихмера, и он подчинился, ибо воля их священна, а голос слышен всем — особенно Уху Амона. Ухо у него чуткое, парень… каждый шорох ловит, не то что глас богов.
— А Софру? Софру боги тоже вразумили?
— Вразумили. Очень основательно, — сказал Семен, поднимаясь. — Ну, мне пора. Выздоравливай, ученик! Небсехт, Атау и Сахура просили передать, что молятся о твоем здравии.
Он отправился в сад, и там, в беседке среди тамариндовых деревьев, нашел Инени. Рядом с ним, на низком столике, были разложены письменные принадлежности: пенал с запасными палочками, сосуды с красками, чистые листы папируса. Жрец сидел, уставившись в лежавший на коленях свиток; ровные строчки знаков пересекали его словно муравьиное полчище на марше.
— Пишу, — произнес Инени, не глядя на Семена, — пишу о свершившемся, и с каждым словом писать мне все тяжелей. Раньше было не так… раньше мысль моя обгоняла руку. Но теперь я знаю, что одна из повестей моих — а может, и обе — будут прочитаны потомками, и кажется мне, что толпы еще не рожденных стоят за моей спиной и заглядывают через плечо… Могу я надеяться, что они не осудят меня, не скажут, что я был пристрастным и неискренним?
— Можешь, — сказал Семен, присаживаясь напротив. — Мы… они будут читать твою историю с большим почтением и интересом.
— Да благословит тебя Амон! — Инени кивнул, будто клюнув своим ястребиным носом. — Я — счастливейший из смертных, ибо кому из писцов известно, что мысль его сохранится в веках и даже заслужит одобрение? А я об этом знаю! Воистину, боги меня отметили, как и страну Та-Кем!
Семен улыбнулся.
— Тебя, мой друг, несомненно. Что до страны… Хорошая страна, не спорю, но почему она отмечена богами?
Жрец запрокинул голову, всматриваясь в клочки синевы, мерцавшей средь ветвей и листьев.
— Что ты видишь, Сенмен? Там, вверху?
— Небо. — Семен прищурился. — Знойное чистое небо и солнце. Оно похоже на диск из золота.
— Это и есть диск, сияющий над головою Ра. Бог едет в небесах в своей ладье, и все его видят с рассвета до заката, всякий человек в Та-Кем, незнатный или облеченный властью. И Ра нас видит, всех и каждого… Лик его ничто не заслоняет, и наша жизнь раскрыта перед ним; мы помним, что от взгляда божества не скроешься, и потому стараемся не грешить. Во всяком случае, в дневное время… Но в других странах все иначе — там, высоко над землей, плывет туман, и временами он становится плотным, прячет Ра за своей пеленой, и небо, сокрушаясь в горести, начинает плакать. Говорят, есть и такие земли за Уадж-ур, где с небес валится холодный белый пух, а Ра не видно целыми днями… И люди в тех краях не знают благочестия, поклоняясь демонам. — Он помолчал и добавил: — Такого у нас не бывает. Разве это не знак божественной милости? Разве не символ того, что народ Та-Кем избран среди других народов?
В чем-то он прав, подумал Семен, представив серые питерские небеса. С другой стороны, приятно ли знать, что за тобой следит божественное око? Причем не тайно, а открыто; подняв голову, увидишь его гневный глаз, который не заслоняют ни облака, ни тучи…
Инени кивнул, будто подслушав его мысль.
— Ра вечно глядит на нас, и лик его неизменен, и в прошлом, и в будущем. Скажи мне, друг мой, в твои времена люди по-прежнему верят в богов? Возводят храмы, приносят жертвы и тешат их слух песнопениями?
— Да. Не все, но многие.
— А ты? Не сердись, если мой вопрос неприятен, но кажется мне, что ты не боишься богов. Или я ошибаюсь?
— Не ошибаешься. — Семен задумался на миг, потом сказал: — Я не верую в тех богов, в которых веришь ты, и твердо знаю, что истинный бог не нуждается в храмах, жертвах и песнопениях. И обитает он не в небесах, не под землей и не в пустынях Запада.
Рот Инени округлился, глаза раскрылись шире.
— Но где же, Сенмен?
— Единственно в душе человеческой. — Семен приложил ладонь к груди. — Здесь! И потому мой бог всегда со мной.
— Я верю тебе, — медленно произнес жрец. — Верю, ибо вижу, какую силу он тебе дает… Такую, чтобы устрашить Рихмера, или царька дикарей из Шабахи, или справиться с Софрой, бросив его на растерзание львам… такую, чтобы покорить сердце Пуэмры или вложить бессмертную душу в холодный камень… Это все — твой бог?
— Ну… отчасти. Время от времени, скажем так.
Жрец протянул руку и положил ее на колено Семену.
— Я никогда не сомневался, что ты отправлен к нам на помощь этим богом или другими богами. Затем, чтобы все свершилось так, как и должно свершиться… — Погладив бритый череп, он усмехнулся и вдруг, резко меняя тему, зашептал: — Третий день месори близится, друг мой… Великая царица встретит его в большом дворце, что рядом с Ипет-ресит, дабы не медлить и возложить на себя знаки власти. Пусть брат твой будет при ней и охраняет ее вместе с Хенеб-ка, а ты встань на Восточной дороге, перед лагерем колесничих, встань там с лучниками и копьеносцами Усерхета. Инхапи об этом просил. Он уже здесь и утверждает, что так ему будет спокойнее. Он верит в тебя, как в львиноголовую Сохмет.
— Я польщен, — заметил Семен. — А кто такой Усерхет?
— Чезу Пантер, один из военачальников с юга. Я слышал, опытный солдат, но людей у вас будет всего лишь пара сотен — остальные нужны Инхапи у главного лагеря меша Амона. Колесничие же Хоремджета стоят отдельно и могут прорваться к дворцу… Сумеешь их остановить?
— Дело нехитрое. На колесницах в городе не развернешься. — Семен нахмурил брови, чувствуя, как его охватывает возбуждение.
Инени придвинулся ближе к нему и снова зашептал:
— Их триста, и в каждой — два воина… И поведет их Хуфтор, лучший чезу Хоремджета…
— Я его видел. Решительный парень!
— Возможно, с ним будет Хоремджет. Он боится, ночует не в доме своем, а в главном лагере или с колесничими… он в недоумении и страхе… не может понять произошедшего с Софрой — то ли боги ему благоволят, то ли предостерегают…
— Кто тебе это сказал? О Хоремджете?
— Рихмер, по твоему повелению. Его ищейки не спускают с Хоремджета глаз. Погонщики ослов, что доставляют в лагерь пищу, носильщики и водоносы и даже писцы… Они усердны, как стая гиен, почуявших запах падали.
Семен довольно ухмыльнулся.
— Ну, что ж… Придется их наградить и возвеличить! Особенно писцов. Нет ли среди них Пианхи, сына Сенусерта? Толстый такой и болтливый, писец в чезете колесничих…
Инени помотал головой.
— Не знаю. Люди Рихмера — забота Рихмера. А твоя…
— …Хуфтор и колесничие. Я помню, мой мудрый друг.
— Если они захватят дворец, царицу и пер’о… — пальцы Инени шевельнулись, рисуя иероглиф «смерть». — Исида всемогущая! Спаси нас от этого и сохрани!
— Кто не рискует, не ест ветчины, — отозвался Семен, подумал и перевел на язык роме: — Хочешь фиников — не бойся лезть на пальму.
Я видел семьдесят шесть разливов Хапи, я очень стар, но память меня не подводит — она как свежий цветок лотоса в месяц фармути. Я помню… да, помню тот день, когда не мудрые речи, не песни и гимны, а острая бронза вершила праздник. Друг мой тоже был на этом празднестве, и живы мы потому, что он охранил нас, а когда отзвенело оружие, не дал сердцам ожесточиться. Прав ли он? Иногда, взирая на нынешний кровавый пир, я сомневаюсь в этом. Но ему виднее, и виднее тем, кто обитает в тех непостижимых землях, откуда он пришел. Свершившееся должно свершиться…
Вдали, за каналом Монта, слышался грозный гул — стоны боевых рогов, лязг оружия и топот множества ног, перекрываемый временами слитным воплем идущих в атаку воинов. До лагеря корпуса Амона, с которым сражались сейчас ветераны Инхапи, было километра два, но звуки далеко разносились в душном раскаленном воздухе, и город, внимая им, замер в тревожном оцепенении, будто муравейник, рядом с которым сошлась в поединке пара свирепых быков. Не ровен час, затопчут…
Но на Восточной улице, тянувшейся от садов фараона до казарм колесничного войска, пока что царили спокойствие и тишина. Ни храмов, ни жилых строений здесь не было, и тракт, прямой, как древко копья, затеняли лишь огромные каштаны с поникшей от жары листвой. За ними, на юго-западе, ближе к речному берегу, начиналась зона дворцового парка, но крыши и башни большого дворца, как и домов знатнейших вельмож, скрывали завесы зелени, по-прежнему яркой, свежей и густой, ибо работники, качавшие воду из Нила, трудились не покладая рук. Парк простирался до крепких стен Ипет-ресит, южного святилища Амона, благодаря чему подступ к обители пер’о с фланга или с тыла был невозможен для колесниц. Они могли проехать только здесь, по Восточной улице, что отходила от Царской Дороги вблизи огромных пилонов, обозначавших вход на священную царскую землю.
Семен, стоявший рядом с Усерхетом, жилистым сорокалетним чезу Пантер, оглянулся на отряд перегородивших улицу лучников. Солдаты стояли в три шеренги, со стрелами, наложенными на тетиву, и хоть их было всего лишь десятков пять, прорваться сквозь этот барьер не удалось бы ни единой колеснице. Особенно если учесть других стрелков, засевших под деревьями, а также маленький, наспех придуманный, но очень эффектный сюрприз.
Шагах в сорока за лучниками, у поворота к Царской Дороге, потел под солнцем отряд тяжелой пехоты — сотня воинов в кожаных нагрудниках и шлемах, с тяжелыми, закругленными сверху щитами и двухметровыми копьями, под командой знаменосца Хорати. Боевое снаряжение перевозилось в столицу тайным порядком, пряталось по дворам у родичей в Кебто, Джеме, Уасете, и, чтобы собрать своих воинов, вооруженных и готовых к битве, офицеры Инхапи трудились всю прошлую ночь. Старания их были успешными — судя по звукам, что доносились от казарм, и по тому, что Усерхет занял Восточную улицу еще до утренней зари. Но выглядел он измотанным и то и дело прикладывался к фляге с водой.
— Иди в тень, — сказал Семен, — ляг под деревом и закрой глаза. Колесниц пока что не видно. Может быть, они вообще не появятся — Хуфтор ведь не сошел с ума, чтобы бросить их в атаку по улице в двадцать локтей шириной.
— Может, и не появятся, — прохрипел Усерхет, покосившись на стальной топор в руках Семена, — только я должен стоять здесь. Ты, господин, хоть и могучий воин с грозной секирой, а долг военачальника не понимаешь. Тяжкое наше ремесло! Вот я, уставший так, что чувствую вкус смерти на губах, торчу на жаре и буду торчать, потея под ремнями и нагрудником. А почему?
— Да, почему? — полюбопытствовал Семен, глядя в хмурое лицо Усерхета.
— А потому, что люди мои должны меня видеть на этом самом месте. Раз я стою и терплю, значит, и им Амон велел. Не то какая же мне вера? — Он снова приложился к фляге.
— Люди твои не мотались всю ночь по дворам и улицам, не пересчитывали друг друга, не погоняли теп-меджет. Они выглядят свежими и полными сил, а ты — уставшим. Отдохни!
Но Усерхет лишь с упрямым видом помотал головой и буркнул:
— Отдохну в гробнице, а сейчас надо ждать, потеть и драться. Вот только землю полью…
Он отошел к обочине и облегчился под развесистым каштаном. Это дерево — и еще одно, на противоположной стороне — было подрублено и являлось тем самым маленьким сюрпризом, что ожидал колесничих Хуфтора. Если, конечно, он решится атаковать…
Чем черт не шутит, думал Семен, разглядывая терявшуюся вдали дорогу. Как-никак, триста колесниц, шестьсот солдат… Почему бы и не попробовать? Что в лагере сидеть? Тем более что схватка у казарм пехоты может по-всякому обернуться… да, по-всякому… С одной стороны, у Инхапи — менфит, бойцы отборные и злые, напавшие внезапно; с другой — их все-таки поменьше, чем воинов у Хоремджета, да и сидят те за валом и рвом, пусть обмелевшим… Хрен его знает, чья возьмет! И ждать тут вроде не с руки… Действовать надо, действовать! Не то дождешься маджаев с палками и удавками…
Маджаев-полицейских у градоначальника Пенсебы было несколько сот, но в схватке они участия не принимали. Во-первых, по недостатку оружия — у них имелись палки, плети да веревки, а не секиры с копьями; а во-вторых, происходившее к их компетенции не относилось. Не бунт простолюдинов, не драка в кабаке и не грабеж могил — переворот! Когда закончится, тогда и будет дело для маджаев: казнить зачинщиков, вязать повинных и проводить в каменоломню или на рудник. По воле первого министра Хоремджета или царицы Хатшепсут — это как рассудят боги…
На дороге клубом взметнулась пыль, и Усерхет поспешно вернулся, оправляя тунику. Стрелки разом подтянулись, первый ряд рухнул на колено, но копьеносцы все еще стояли «вольно» — похоже, колесница была одна-единственная. Впрочем, Техенна и Ако, болтавшие с приятелем из пантер, тут же ринулись вперед с дротиками и щитами — не иначе как прикрыть хозяина от стрел коварного врага. Мериры с ними не было; его Семен не взял, оставил вместе с Сефтой в доме, чтобы охраняли женщин и добро.
Колесница замедлила ход и развернулась на неширокой дороге, метрах в ста от шеренги лучников. В ней были двое — возничий и знатный военачальник в нагруднике, украшенном бронзой, с кинжалом и секирой на перевязи. Борт колесницы тоже блестел бронзовыми накладками, над лошадьми развевались султаны из перьев, да и кони были отменные — не из Куша, а аравийские скакуны. Только запрягали их по-варварски, цепляя кожаный ремень на шею.
— Хуфтор, — сказал Семен, приглядевшись.
— Он, — со вздохом подтвердил Усерхет. — Двенадцать разливов минуло, как мы сражались рядом в Хару. Много битв и покоренных городов, много вина и женщин, и крови тоже много… Теперь друг с другом будем драться, порази меня Сохмет!
Хуфтор, не спускаясь с колесницы, помахал рукой, потом приставил обе ладони ко рту и заорал зычным голосом:
— Усерхет! Не ты ли передо мной, потомок черепахи?
— Я, — отозвался военачальник, выступив на пару шагов. — А кто там вопит, пугает своих кляч? Похоже, Хуфтор, краснозадый павиан?
Лучники за спиной Семена загоготали, захлопали ладонями по обнаженным бедрам. Теп-меджет, десятник, цыкнул на воинов.
— В плохое дело ты ввязался, Усерхет! — крикнул Хуфтор. — Ра еще не скроется за песками Запада, как твою шкуру бросят в дубильный чан — твою и всех облезлых пантер, которых я вижу подальше твоей задницы.
— В какое же дело я ввязался, Хуфтор? — столь же громким голосом спросил Усерхет. Он уже не выглядел усталым, и казалось, что с каждой секундой в него вливается новый заряд энергии.
— Не строй из себя глупца, кал гиены! Ты, и шелудивый пес Инхапи, и ваши ремеч меша — да проклянет их Амон! — явились в Город без высочайшего повеления, бросив службу в южных крепостях! Вы напали на лагерь столичного гарнизона, а значит, замыслили злое против пер’о — жизнь, здоровье, сила! Теперь твои вонючие шакалы стоят перед Великим Домом, не пропуская к нему преданных воинов! И ты еще спрашиваешь, в какое дело ввязался? Ты — бунтовщик, как и ублюдки за твоей спиной!
— А я вот другое слышал, — запрокинув голову, Усерхет отхлебнул из фляги. — Слышал, что ваши хуну неферу зажрались на медовых лепешках и обнаглели вконец. Слышал, что Хоремджет — пусть Сетх раздерет ему печень! — желает свергнуть дом Джехутимесу. Слышал, что он непочтителен с богами и с великой царицей. Если так, ты повинен в бунте, а не я! Ты, Хоремджет, твой господин, и болваны из ваших чезетов!
Хуфтор прищурился.
— Хочешь узнать, отродье жабы, кто бунтовщик? Ну, давай, я возьму своих воинов, а ты возьмешь своих, и мы отправимся к пер’о, к сыну золотого Гора, и спросим, кто тут ослиная моча, а кто — серебряный дебен. Согласен?
— Спросим, — с бодрым видом отозвался Усерхет. — Когда я привяжу веревку к тому, что у тебя повыше колена, пониже пояса, и притащу к царице. Вот тогда и спросим!
В ответ Хуфтор, повернувшись боком, захохотал, разинув пасть и хлопая себя рукой по заднице. Затем вылил на Усерхета новый ушат древнеегипетских помоев.
Что-то не так, думал Семен, прислушиваясь к перебранке. Подозрительно! Может, древний обычай у них — сперва пооскорблять друг друга, чтобы взвинтиться перед пролитием крови, а может, поганец время тянет… Но почему? Пантер не устрашит и Усершета к измене не подвигнет… Чего же глотку драть? И не пора ли к делу, в топоры и копья?
Он отодвинул Ако вправо, а Техенну — влево, сделал шаг и оказался рядом с Усерхетом. Потом поднял руку, сжав четыре пальца в кулак и выставив средний.
— Эй, вошь на колеснице! Это видишь?
Хуфтор наклонился, уперевшись ладонями в колени и вытянул шею, будто желая разглядеть противника поближе.
— Кто там с тобой, Усерхет? Кто там воет, будто пес в ночи? Или смердящий шакал?
Ну, братец, так меня ты не обложишь!.. — с усмешкой решил Семен. Нет, не обложишь! Да и то сказать, беден у роме язык по этой части, не тянет против великого и могучего… Вот блин! Жаль, не перевести! Разве только попытаться?
— В кал гиены твою мать, в крокодилью мочу! — рявкнул он. — Чтоб ей ноги раскинуть под ливийцем! А тебе — опахало в задницу! Кастрат, недоношенный дранной ослом кобылой! Давно у тебя не стоит? — Семен повертел кулаком с оттопыренным пальцем. — На сириянок не стоит и на кушиток? И на мальчиков тоже? Или мальчиков все-таки пользуешь? А может, зад коням своим подставляешь? Похоже, здоровую дырку тебе провертели… вон, разогнуться не можешь, козел безрогий!
Усерхет онемел, Ако с Техенной и лучники ржали в голос, а Хуфтор, быстро разогнувшись, вырвал из ножен клинок, с бешенством потряс им в воздухе и пихнул возницу локтем. Повозка рванулась, вздымая пыль, и из белесых клубов долетело: «Передавлю!.. Всех передавлю, как блох в собачьей шкуре!..»
К военачальнику вернулся голос.
— Зря ты его мать, — ошеломленно пробормотал он. — Сам Хуфтор — жабий помет, но мать была, возможно, почтенной женщиной, спит сейчас в своей гробнице и ждет суда Осириса.
— Да будет он милостив к ней, — отозвался Семен. — Я только хотел подразнить… жара, понимаешь, рождает гнусные фантазии… Думаю, теперь-то нас атакуют.
Усерхет озабоченно прищурил глаз.
— Ра еще не поднялся в зенит, светит в лицо, стрелять мешает… Ну, тем, кто под деревьями, свет не помеха! — Он повернулся к воинам, отдал команду, а знаменосец Хорати и бравые теп-меджет повторили ее в десять глоток. Послышались пение тетив, скрип кожаных доспехов и лязг оружия, потом шеренги расступились, и Семен с военачальником отошли под защиту стрелков.
Ако, на минуту покинув хозяина, вернулся с двумя мускулистыми копьеносцами.
— Вот, господин… Это — Шедау, а это — Тотнахт… Верные люди. Друзья! Ходили со мной и Техенной в страну Хару и в страну Иам.
— Зачем ты их привел?
— Как зачем? Чтобы тебя охранять. Будет бой, а четыре копья лучше двух.
— Будет не бой, а побоище, — буркнул Семен, оглядывая дорогу.
По ней могли проехать рядом лишь две колесницы, и от того атака Хуфтора казалась ему безумной затеей — если даже не вспоминать о приготовленных сюрпризах. Лучники утыкают стрелами людей и лошадей, две первые повозки рухнут, а остальные врежутся в них — вот и конец сражения. Улица ведь, не поле! В шеренгу не развернешься, упавших не объедешь… Получалось, что Хуфтор должен сидеть в своем лагере как крыса в мышеловке или придумать что-то новенькое. Какой-то тактический ход, оригинальный и внезапный.
Однако в дальнем конце дороги взвихрилась пыль, и вскоре Семен различил переднюю пару повозок. Одновременно послышались звуки — глухой топот копыт, пронзительный визг колесных осей и возгласы погонщиков.
Как они мчались! Сияла бронза, смертельным блеском грозили лезвия у колесных осей, колыхались султаны, грохотали ободья, щелкали бичи, пыль вилась столбом, оседая на крупах лошадей, на оружии и плечах колесничих. Казалось, эта грохочущая колонна накроет лучников горным обвалом, сомнет, разрежет бронзовыми косами, втопчет в землю сотнями копыт и пронесется дальше — неуязвимая, неудержимая, стремительная…
— Видишь такое в первый раз? — спросил Усерхет. — Страшно?
— Нет, красиво, — отозвался Семен и, помолчав, добавил: — Жаль лошадей!
Страха он в самом деле не испытывал. То, что мчалось к нему, было живым и уязвимым, не спрятанным под броней, вооруженным не пушками и ракетами, а остриями из бронзы. На миг перед ним промелькнула картинка прошлого: танковый полигон, снег и холод, терзающие землю гусеницы, рокочущие громады машин, под которые нужно лечь и с замирающим сердцем ждать, пока стальное чудовище не прокатится над тобой, обдавая запахом гари и солярки… Тяжкое испытание! В этот момент ощущаешь себя песчинкой под асфальтовым катком, мышью в лапе дракона…
Мог ли он рассказать об этом Усерхету? Объяснить, что колесницы для него — игрушки, ибо в грядущих веках их сменят железные твари, чья пасть извергает огонь, а шкура неуязвима для стрел и копий?.. Но вряд ли кто-нибудь в Черной Земле поверит в такие чудеса… разве что друг Инени…
Громыхающие повозки надвигались; он уже различал лица колесничих и дротики в их руках. Двести локтей, сто, пятьдесят… Когда осталось двадцать, Усерхет вскинул вверх свой боевой топор, и два огромных дерева по обе стороны дороги рухнули на лошадиные спины. Дальнейшее происходило как во сне: резкие слова команды, слитное и звонкое щелканье тетив, плечи лучников, которые разом то напрягались, то расслаблялись, и свист таранивших воздух стрел. Они взмывали в небо хищной стаей и, замерев на мгновение, падали вниз — туда, где за баррикадой из стволов, ветвей и листьев, что-то ворочалось, стонало и вопило на разные голоса. Зеленый полог был плотным, и Семен видел лишь головы четырех лошадей, умерших почти мгновенно с переломленными хребтами — кровавую пену на их губах, выкаченные глаза, оскаленные в агонии зубы.
— Дурак Хуфтор, — послышался голос Усерхета. Затем он подал команду лучникам: — Вперед! Добейте их кинжалами! Рук не рубить, это вам не шаси![32]
Вслед за военачальником, подпираемый сзади телохранителями, Семен обогнул поваленные деревья. Дорога за ними на протяжении двухсот локтей была завалена телами мертвых и умирающих, а также колесами и обломками колесниц, среди которых бились и пронзительно ржали лошади. В этом хаосе уже мелькали фигуры стрелков, вышедших слева и справа из леса; кто останавливался на обочине и натягивал лук, выискивая цели, кто лез с кинжалом в самую гущу, колоть и добивать. Вид был печальный, а кроме того, имелось в нем что-то несообразное — что именно, Семен сообразил не сразу.
— Нет мира в Датском королевстве… — пробормотал он на русском, и Усерхет, то ли не разобрав, то ли услышав что-то свое, откликнулся:
— Вот и я говорю: дурак Хуфтор!
Но странность зрелища уже была ясна Семену. Вместе с осознанием явился страх — он побледнел, схватил руку Усерхета, стиснул.
— Не такой уж и дурак, клянусь пеленами Осириса! Ну-ка, труби отбой! Собирай воинов, и — к дворцу!
— Зачем?
— Затем, что здесь пятьдесят колесниц, и нет ни Хуфтора, ни Хоремджета! Где они? И где их люди? Еще пятьсот солдат! Сообразил?
— Но в колесницах ко дворцу не подобраться… — начал Усерхет и вдруг стукнул кулаком о нагрудник: — Чтоб мне попасть в красные лапы Сетха! Нас провели! Ложная атака! Здесь! Полсотни колесниц! А остальных он повел в пешем строю!
— Вот именно, — подтвердил Семен. — Каша — отдельно, масло — отдельно.
Он повернулся, махнул телохранителям и, вскинув на плечо топор, зашагал к копейщикам Хорати.
— Бунтовщики во дворце! Бегом! За мной!
Хорати, младший офицерский чин, привык не рассуждать — повиноваться. Вскинув жезл с вымпелом, он выкрикнул:
— Щиты за спину, копья на плечо! За господином, менфит! Шевелитесь, бегемоты беременные! Вперед!
Свернув на Царскую Дорогу, Семен бросился к пилонам у входа в парк. Сфинксы с застывшими в полуулыбке лицами взирали на него с обочин, вдалеке, за каналом Монта, по-прежнему слышался смутный гул, а позади скрипели ремни, топали ноги, и воздух со свистом вырывался из сотни глоток. Солнце стояло почти в зените, и жара усилилась — не то что бегать, ходить казалось пыткой. Пот струился по его лицу, каждый вдох наполнял легкие вязкой тягучей субстанцией, в которой будто не имелось кислорода, а один горячий пар; секира, как живая, подпрыгивала на плече, и крюк царапал кожу. Но это были мелочи — в сравнении с тем, что ожидало впереди.
Проклятье! Его облапошили! Провели, как щенка! Конечно, он человек не военный, всего лишь отставной сержант, но логика — она и в Африке логика! Мог бы сообразить, что колесничие тоже люди, и коль им не заехать в лес, способны и на своих двоих передвигаться… Даже бегом! Сейчас они, пожалуй, во дворце, и с ними — Хоремджет… бьются с воинами Хенеб-ка… Сколько их, телохранителей? Вроде бы сотня или сто двадцать… у Хоремджета четырехкратное превосходство… возьмет заложников, и конец!
При мысли о заложниках Семен стиснул зубы и застонал. Брат, Меруити! Впрочем, Сенмута убьют, а вот царицу… Царица для Хоремджета важней пер’о; при малолетнем фараоне он — министр, ну а с царицей — сам фараон! Спаси и сохрани, Исида! Или Хатор? Кому молиться, кого просить?
Воздух под деревьями парка был чуть прохладнее, но облегчения не принес — на широкой дворцовой лестнице валялись трупы, утыканные стрелами, белый камень ступеней обагряла кровь, и почти на всех телах были одежды царской охраны, белые в синюю полоску. Видно, лучники сняли их залпом, когда десяток сэтэп-са вылез из-под защиты колонн и стен… Значит, вход они не удержали, мелькнуло у Семена в голове. Не прекращая бега, он попытался прислушаться, но уловил лишь одно: дворец гудит, как растревоженный улей.
Он был здесь только один раз, в свите казначея Нехси, во время царского приема, но помнилось, что за входом — крытый перистиль, а дальше — зал приемов с мощными, подпирающими свод колоннами. Дворец был огромен, и у него наверняка имелись другие входы и выходы, сулившие возможность обойти врагов. Не желая снова наделать ошибок, Семен остановился у лестницы, велел солдатам отдышаться и подозвал к себе Хорати.
— Пошлешь по двадцать воинов туда и туда, — он кивнул налево и направо. — Пусть разыщут другие входы и ударят в тыл противнику. Сам бери десяток и оставайся здесь. Когда подойдет Усерхет со стрелками, направь его за мной и передай, чтобы поторапливался. Ясно?
— Да, господин.
Хорати повернулся к воинам и начал зычно выкликать своих теп-меджет, отдавая краткие приказы. Семен встал в строй, довольно хмыкнул, заметив, что с одной стороны у него Ако с Техенной, а с другой — Шедау и Тотнахт, и поднял вверх топор.
— Вперед, пантеры! Львиноголовая с нами!
— Сохмет! — взревели десятки голосов. — Сохмет, Сохмет!
Слитный топот, удары соприкоснувшихся на миг щитов, выкрики десятников… Они взбежали по лестнице и ворвались сквозь широкий проход в перистиль. Там, встревоженные шумом, уже сгрудились люди Хоремджета, тридцать или сорок солдат с секирами и дротиками — то ли охрана, не поспевшая к выходу, то ли бойцы, примчавшиеся из залов и комнат просторного дворца. Встать в шеренгу они не успели, но медлить не собирались: сверкнули в полете дротики, два щита сдвинулись перед Семеном, один из его солдат вскрикнул, другой выругался, третий рухнул на пол. В следующий миг копьеносцы обрушились на противника, прижали к стене и принялись колоть — молча, быстро, сосредоточенно, будто погонщики быков, что тыкают скотину палкой под ребро. Чей-то череп треснул под секирой Семена и разлетелся кровавыми брызгами, крюк вспорол кому-то грудь; он оттолкнул умирающего воина и очутился перед сорванными с петель дверьми зала приемов. За ними, в огромном чертоге, кружились среди колонн, обломков мебели и изваяний сэтэп-са, похожие на бело-синих ос, и воины Хоремджета в коричневых туниках. Колесничих было много, много больше, чем телохранителей, и они постепенно оттесняли стражей дворца к ведущей на галерею лестнице. На верхних ее ступенях стоял Хенеб-ка с десятком своих бойцов и глядел вниз с видом героя, готового к битве и славной смерти.
— Дорогу, хуну неферу! Менфит пришли! — поднялся рык среди копьеносцев. — Дорогу, шакалы! Протухшее мясо! Жабы из Дельты! Сохмет! Сохмет!
Они хлынули в зал, растягиваясь в цепочку, бросая копья и выхватывая секиры — тут, в тесноте, где сгрудились сотен пять сражавшихся, топор и кинжал были надежней копья. Семен шагнул вперед, сбил с ног человека, склонившегося над раненым телохранителем, услышал, как тот вскрикнул под чьим-то ударом, и врезался в толпу рубивших друг друга бойцов. Его секира, описав широкий полукруг, сшибла двоих и с лязгом грохнула о цоколь статуи Анубиса; фонтаном брызнули каменные осколки, кто-то завопил, увидев перед лицом остроконечное навершие, потом умолк, когда трехгранный стержень вонзился ему между ухом и глазом. Семен перепрыгнул через упавших и сделал несколько шагов, размахивая топором, отбивая удары вражеских секир и чувствуя душный мерзкий запах крови. Пол скользил под ногами, его покачивало от своих и чужих ударов, но, отклоняясь влево, он упирался в твердое плечо Тотнахта, а вправо — в край щита в руке Ако. Четыре его воина все еще держались рядом, не отставали ни на шаг, но остальные исчезли в плотной толпе, и только крики, лязг и вой отмечали то место, где менфит-пантера сражался с тремя-четырьмя врагами.
Слишком их много, понял Семен, добравшись до середины зала. Колесничие одолевали, старались пробиться на галерею, к верхним покоям дворца, и бой шел уже на лестнице, где Хенеб-ка оборонялся с остатками царской охраны. Среди них был кто-то еще, какие-то люди в богатых одеяниях — может быть, вельможи или слуги Хатшепсут, взявшиеся за мечи и топоры. Они рубили и кололи, убивали и падали под ударами, и Семену вдруг показалось, что там мелькает стройная фигура брата, а перед ним — в доспехах, с поднятой секирой — маячит Хоремджет. Этот миг тянулся и тянулся, наполняя душу ужасом; сейчас топор опустится, и…
Он заревел, как раненый бык, и в боковых проходах, а также где-то позади отозвалось: «Сохмет! Сохмет!» С двух сторон, следом за группами окровавленных колесничих, в зал ворвались копьеносцы Хорати, а за спиной раздался голос Усерхета: «Руби мятежников, пантеры! С нами Амон и Сохмет! Руби!»
— Лучники, господин, — прохрипел над ухом Техенна. — Может, останемся живы… Если свои не проткнут по ошибке.
Человек в доспехах обернулся, отступил с опущенной секирой, и Семен узнал Хоремджета. Глаза его светились торжеством, движения были уверенными, властными — несмотря на подоспевших лучников, он сохранил преимущество в людях. И дрались его бойцы как дьяволы — видно, понимали, что дело зашло далеко и есть для них одна альтернатива: либо пан, либо пропал. Или, с учетом местного колорита, финик в меду против кайла в каменоломне.
— Туда! — Семен ткнул секирой, показывая на лестницу. Его отделяли от Хоремджета шагов тридцать или тридцать пять и добрая сотня воинов; пробиться через этот заслон казалось невыполнимой задачей. Оттолкнув Ако, прикрывавшего его щитом, он поднял топор на длинной рукояти и закрутил в воздухе. Сверкающая сталь вращалась с хищным свистом, кружилась все стремительней, и колесничие прянули в стороны, пытаясь укрыться среди колонн и статуй. Он быстро продвинулся на три-четыре метра, ломая лезвия подставленных клинков и топорища секир, снес чью-то голову, поскользнулся в лужице крови, но удержал равновесие. Сс-шш… сс-шш… — пела сталь над его головой, и ей аккомпанировали лязг и треск вражеского оружия.
Он преодолел еще несколько метров под крышей смертельного зонтика, вышибая из камня искры, когда топор касался массивных колонн. Сполохи внезапно рожденных огней пугали колесничих; может быть, им чудилось, что этому гиганту помогает бог, бросающий в них пламенные стрелы. Один из обожженных завопил, но голос его перекрыла команда Хоремджета:
— Достаньте его! Дротиками! Скорей!
Семен метнулся за цоколь ближайшей колонны, присел — два дротика скользнули над ним будто змеи с бронзовыми жалами — выпрямился, отбил тянувшийся к груди клинок и обнаружил, что между ним и Хоремджетом легло пустое пространство. Бой на лестнице и в зале прекратился, лязг и шум внезапно стихли, и только хриплое дыхание разгоряченных схваткой людей нарушало тишину. Он поднял лицо к галерее. Там, простирая руки с жезлом и плетью над притихшим залом, стояла Меруити — в длинном, ниспадающем до пола платье и пышном парике, увенчанном двойной короной. Белая, высокая, и красная, широкий обод с коброй-уреем… Символ власти над Верхним и Нижним Египтом…
— Остановитесь! — сказала Меруити громким звенящим голосом. — Я, Маат-ка-ра, золотой Гор, владыка Обеих Земель, а также ваших тел и душ, повелеваю: остановитесь! Верные будут награждены, виновные — наказаны, но я обещаю сохранить им жизнь. Всем, кроме одного человека, лишенного чести!
Ее гневный взгляд упал на Хоремджета, жезл протянулся к нему, и все в огромном зале поняли, кто здесь верные, а кто — виновные.
Лицо царицы застыло, губы сжались, потом между ними блеснула полоска зубов, и два слова, будто два камня, рухнули в зал:
— Убейте его!
Семен шагнул вперед, сжимая секиру и не спуская с Хоремджета глаз. Тот побледнел, но руки его не дрожали, и лезвие окровавленного топора смотрело в грудь противнику.
— Кажется, сегодня не твой день, — произнес Семен. — Лица богов от тебя отвернулись, военачальник.
— Кто знает их волю? — Хоремджет ухмыльнулся краешком рта. — Мы ведь ее не слышали… — Голос его внезапно окреп. — А слышали слабую женщину, для чьей головы корона Та-Кем слишком просторна и тяжела! Место ей — на ложе, и там она будет в грядущую ночь. На мягком пышном ложе!
— Не на твоем, — сквозь зубы пробормотал Семен, поднимая секиру.
Лезвия скрестились с лязгом, и Хоремджет пошатнулся. Щеки его побледнели еще сильней; казалось, он понял в это мгновение, что уступает противнику во всем — в телесной мощи и оружии, в ловкости и быстроте, а главное — в предназначении судеб; боги и правда были не на его стороне.
Но дух его был не сломлен.
— Знаешь, скольких я отправил к Сетху? — прошипел он, впившись в Семена бешеным взглядом. — В стране Хару и в стране Джахи и даже у Перевернутых Вод имя мое вспоминают с ужасом… Я сделаю то же, что делал там: вырву твою печень и скормлю гиенам!
— Не стучи кадыком, фраер, — сказал Семен. — Нынче ваши сидят в глубокой и не пляшут!
Для поношения врагов «великий и могучий» был, разумеется, уместнее языка роме. Жаль, что Хоремджет ничего не понял!
В течение минуты или двух они обменивались сильными ударами, и блеск зарубок на топоре Хоремджета подтверждал, что бронза уступает стали. Лоб военачальника оросился потом, задрожали губы, глаза метались по сторонам, приказывая, умоляя: дротики!.. метните дротики!.. Но ни одна рука не поднялась, ни одно копье не прорезало воздух. Бросив взгляд на галерею, Семен увидел, что Меруити по-прежнему там — стоит в царских регалиях, вздернув маленький упрямый подбородок, тянет плеть и жезл к потолку, напоминая, что в воле ее отныне кары и милости, смерть и жизнь. Пора кончать, подумал он, загнав Хоремджета в угол между стеной и основанием лестницы.
Он подцепил топор противника крюком, дернул, пригибая к полу, и тут же стремительным движением послал секиру, точно копье, вперед и вверх, трехгранным острием под челюсть. Голова Хоремджета откинулась, затылок стукнулся о камень, глаза остекленели; струйки крови хлынули из носа и уголков рта. Он умер мгновенно, не успев ни крикнуть, ни застонать — железный штырь пробил дыхательное горло и впился в мозг. Секунду-другую Семен, стиснув топорище, держал Хоремджета словно жука, приколотого к стене, потом выдернул пику и отступил назад. Мертвое тело качнулось и рухнуло к его ногам.
— Жил, как пес, умер, как крыса, — пробормотал Семен и направился к лестнице.
Они собрались в малом тронном зале — вельможи, военачальники, жрецы, вернейшие из верных, разделившие с царицей надежду, неуверенность и страх — все, что выпало им в это утро. Из нижних покоев дворца еще не убрали погибших, и запах крови пропитывал воздух тяжелыми душными миазмами. Сквозь окна струился полуденный зной и слышались резкие команды Усерхета, Хорати и теп-меджет: одни из них расставляли в парке караульных, другие подгоняли солдат, выносивших мертвые тела, третьи осматривали пленных мятежников, проверяя, крепко ли их повязали и не осталось ли у кого оружия.
Хатшепсут сидела в кресле, все еще в парике и короне, стискивая в тонких пальцах царские регалии. Официальное восшествие на престол, процедура долгая, торжественная, утомительная, была еще впереди, но власть уже принадлежала ей — женщине-фараону с тронным именем Маат-ка-ра, что означало «Богиня истины, душа бога солнца». Власть ее являлась неоспоримым фактом, признанным всеми мужчинами, что столпились у кресла владычицы Та-Кем. Их было полтора десятка: Хапу-сенеб и Инени в белых одеждах и леопардовых шкурах, дряхлый полководец Саанахт, едва державшийся на ногах от волнения, Нехси, царский казначей, Сенмут — еще не смывший кровь, с рукой, обмотанной повязками от локтя до запястья, невозмутимый Хенеб-ка, Нахт, хранитель сокровищницы, хаке-хесеп столичного нома и несколько других вельмож. Ждали Инхапи и градоначальника Пенсебу; первый должен был удостоиться чина правителя Дома Войны, сменив на этом посту Саанахта, второй — доложить, что порядок в Уасете восстановлен, что мятежных чезу удавили, а их солдат лишили чести и ведут к кораблям для отправки на юг.
Семен стоял у окна, считал синяки да ссадины, посматривал в знойное небо цвета поблекшей бирюзы, а на царицу старался не глядеть. Там, в кресле, сидела сейчас не его Меруити, не сказочная фея с гибким станом и бедрами, как греческая амфора, а повелительница самой могучей державы текущих времен. Глаза ее были суровы, локоны спрятаны под париком, тело — под плотной одеждой, а губы — прекрасные, яркие, но изрекавшие лишь приговоры и повеления — сейчас не располагали к поцелуям.
В зал, кланяясь и приседая, вошел управитель дворца, бросил почтительный взгляд на владычицу. Она чуть заметно кивнула, разрешив говорить.
— Великий Дом, дочь Гора…
Брови Хатшепсут гневно сдвинулись, зрачки сверкнули.
— Червь! Ты забыл, перед кем преклоняешь колени? Забыл, как обращаются к пер’о? Нужно напомнить? — Она наклонилась вперед, сжимая плеть и изогнутый скипетр. — Начни снова! Я слушаю!
«Вот так-то! — подумал Семен, глядя на побледневшего управителя. — Не слышал про женскую эмансипацию? Ну, еще услышишь!»
— Великий Дом, сын Гора, благой бог… Тысячу раз простираюсь ниц и целую прах под твоими стопами — да будет с тобою жизнь, здоровье, сила! Трапезную привели в порядок. Там вино, напитки, фрукты и еда. Если соизволишь…
Лицо царицы смягчилось, она махнула рукой.
— Саанахт и Хапу-сенеб, идите… и другие тоже… Вам надо подкрепиться, ибо день сегодня будет долгим и потребует много сил.
Хорошая мысль, решил Семен, направляясь вслед за вельможами к выходу. Он вдруг почувствовал, как пересохло в горле, как пусто в животе и как ему хочется сесть на скамью рядом с братом и другом Инени, заглянуть им в глаза и сказать…
Сильные пальцы стиснули его плечо.
— Останься, господин. Великий Дом — жизнь, здоровье, сила! — желает говорить с тобой.
Он обернулся и увидел бесстрастную физиономию Хенеб-ка. Еще увидел кресло, сидевшую в нем женщину и двух мужчин по обе стороны. Один — с бритым черепом, в белых жреческих одеждах и леопардовой шкуре, свисавшей с узких плеч; другой — с пятнами крови на тунике и полотняной повязке, с мечом у пояса.
Инени и Сенмут…
Брат улыбнулся ему и поманил рукой. Улыбка эта была странной, будто выдавленной через силу — да и на лице Инени Семен не заметил большого счастья. Царица тоже помрачнела.
Он подошел, преклонил колено и заметил, что Хенеб-ка исчез. Только они четверо остались в зале — Великий Дом, сын Гора, в обличье прекрасной женщины и три его — ее?.. — советника.
Хатшепсут долго смотрела на жезл и плеть в своих руках. Потом произнесла:
— Надо решить. Что решить, вы знаете. Вы посланы Амоном мне на помощь: ты, мой будущий чати,[33] — она посмотрела на Сенмута, — ты, мудрейший из жрецов, и ты, провидец. — Взгляд ее потеплел, скользнув по лицу Семена. — Так дайте же совет!
Наступила пауза, затем Инени спросил:
— Где он, владычица?
— В своих покоях. Шакалы Хоремджета убили слуг и трех защищавших его сэтэп-са, но двое телохранителей остались. Они сейчас с ним.
— Верные люди, госпожа? — Этот вопрос задал Сенмут.
— Столь же верные, как Хенеб-ка. Если я прикажу ему, они… — Царица глядела на Семена в странном ожидании, но он еще не понял, о чем ведется речь, и потому молчал.
Сенмут поклонился.
— Можно думать, что Хоремджетом руководили боги, великая госпожа. Он оказал нам большую услугу.
Царица еще больше помрачнела.
— Да, я понимаю, чати. Многие погибли во дворце — семеры, воины и верные служители… Мог быть и еще один убитый… не мной, шакалами Хоремджета… случайно или намеренно, кто знает?
— Боги знают, — произнес Инени, с неодобрением качая головой. — Богам известно все, великая царица. Ты можешь отдать приказ, его убьют, и ни один человек в Та-Кем не усомнится, что виноваты колесничие… те, которых привел Хоремджет… Люди поверят, но боги! Богов не обманешь, моя госпожа!
— Он — вечная угроза, — возразил Сенмут.
— Пути пер’о прямы, — ответил Инени. — Жизнь и смерть — в руке владыки Та-Кем, но он не казнит безвинного.
— Безвинного? — Сенмут задел перебинтованным запястьем о рукоять меча и сморщился. — Безвинного сейчас! А в будущем?
— Твой брат — провидец, и будущее перед ним открыто… ему решать… Но я полагаю, что утром не казнят за то, что свершится вечером. — Инени взглянул на Семена, усмехнулся и перевел взгляд на Сенмута. — А в чем сейчас его вина? В том, что он необуздан и дик? Или в том, что родился от сириянки? Если ты считаешь это винами, то к чему приказывать Хенеб-ка? Вот меч на поясе твоем — иди и убей мальчишку!
Это они о Тутмосе, вдруг догадался Семен, о юном Джехутимесу! О будущем деспоте, завоевателе, оросившем кровью земли от четвертого порога до евфратских вод! Устлавшем их костями и трупами! О том, чьи воины творили еще не виданное в Та-Кем — резали, жгли и вспарывали животы, не щадя ни женщин, ни детей! Но сейчас он не деспот, не завоеватель, а мальчишка тринадцати лет… Судить ли его, карать ли за еще не свершенное? И если карать, то как? Вычеркнуть из истории?
Эта мысль повергла Семена в ужас. Перемещение в прошлое — чудо, свершившееся с ним, — было свидетельством того, что время — субстрат подвижный и, быть может, непостоянный, подверженный переменам. Иначе как он очутился здесь? И почему? Не затем ли, чтобы принять решение в некий ключевой момент, не допустить изменений истории, дабы все свершилось так, как и положено свершиться?
Этот мальчишка Тутмос, который трясется от страха в одном из дворцовых чертогов… этот подросток, чью жизнь можно с легкостью прервать… Да, он принесет ужас и горе сотням тысяч — и в своей стране, и за ее пределами! Но их страдания неизбежны, как ежегодные разливы Хапи, ибо история безжалостна. И ни одну из ее страниц, даже самую жуткую, мерзкую, нельзя переписать, или добавить к ней слово, или хотя бы знак пунктуации. Казнить нельзя помиловать… Только история знает, где в этой фразе запятая.
«Из песни слова не выбросишь, — со вздохом подумал Семен, — хоть и не песня нас ждет, а похоронный плач…»
Внезапно он заметил, что в комнате наступило молчание; царица, Инени и Сенмут глядели на него, явно ожидая слов провидца. Понурив голову и ощущая вдруг навалившуюся неимоверную усталость, Семен выдохнул:
— Его нельзя убивать… нельзя, что бы он ни содеял в будущем. Никто из нас не властен над его жизнью и смертью. То и другое — в руках богов!
Ему показалось, что все трое облегченно вздохнули, выслушав этот приговор. Тень сожаления промелькнула на лице царицы, потом она, соединив ладони перед грудью, кивнула головой:
— Да будет так! Царь не спорит с богами… Теперь идите и вкусите отдых. Ты, мудрый Инени, и ты, Сенмут… Я хочу поговорить с провидцем.
Когда брат и жрец вышли, Семен опустился на пол у кресла, обнял ее колени и прижался к ним щекой. Ладонь царицы коснулась его волос, с бережной лаской скользнула по щеке, и он понял, что Меруити снова рядом. Пальцы, которые он целовал, струили прохладу, покой и нежность.
— Ты говоришь, что его нельзя убивать, — послышался тихий голос, — и я принимаю твое решение. Но… — пальцы ее дрогнули, — боюсь, мой любимый, мы пожалеем об этом… через десять или двадцать лет… Придет пора раскаяться в своем милосердии.
— Верь мне, — шепнул Семен, — верь и помни о сказанном тобой. — Он поднял голову, всмотрелся в ее бездонные глаза и медленно произнес: — Я должен быть рядом, так, чтоб уши мои слышали шепот твоих губ, чтобы твоя рука меня охраняла, а разум — направлял… И вот я — рядом! И говорю, что дело не в сожалениях, не в милосердии, а в том, чтобы будущее осталось неизменным — таким, каким его видят боги и позволяют иногда увидеть мне. Этот мальчик, почти чужеземец по крови, дикарь, как вы его называете… он… он принесет много горя людям… Но одна из твоих дочерей станет его супругой, и род отца твоего продлится. Ты ведь не хочешь, чтобы он закончился на тебе?
Она кивнула.
— Нет. Дочери мои малы, и рано думать об их супружестве. А я… Я еще молода и, возможно, могла бы найти кого-то из знатных семеров с каплей царской крови, кого-нибудь вроде покойного Софры, чтобы родить наследника… Но не хочу! — Руки ее обхватили шею Семена. — Не хочу!
— Ты даришь меня радостью, Меруити. — Он помолчал и спросил: — Что будет с ним? Не через десять или двадцать лет, а в ближайшие годы? Как ты поступишь?
Лоб ее пересекла морщинка.
— Я прикажу, чтобы его воспитали как царя и чтобы он жил, ни в чем не испытывая недостатка, как царский наследник. Но не здесь, в Уасете, не в Мен-Нофре или других великих городах… в каком-нибудь другом месте, где не найдется у него сторонников… в святилище Птаха, что за Южным Оном… Уединенный храм, место близкое и почти безлюдное. Инени присмотрит за ним.
И Рихмер, добавил про себя Семен. В этом уединенном храме сторонников, может, и не найдется, а вот пара-другая соглядатаев — наверняка!
— Верно ли я решила? — Меруити склонилась над ним.
— Верно, моя прекрасная царица. Довольно крови!
Она улыбнулась, будто сбрасывая с плеч непомерную тяжесть.
— Ты прав, довольно крови… Не будем гневить Амона и Хатор, ибо они даровали мне больше, чем я просила — трон, и власть, и счастье любви… Так стоит ли отнимать последнее у мальчишки? Его жизнь?
— Не стоит, — сказал Семен, целуя ее руки.
Он, знавший столь многое, был не в силах объяснить, как очутился в Та-Кем, в благословенной долине Хапи. Когда я спрашивал его об этом, он погружался в глубокую задумчивость, а после говорил, что объяснение есть, однако не у него. У кого же? — спрашивал я, и он отвечал с улыбкой:
— У тех, кто придет после.
Ночью к нему пришла То-Мери.
Груди ее были тяжелы и прохладны, бедра — широки, кожа пахла мускусом, и в свои семнадцать лет она казалась сочным плодом граната: нажмешь, сдавишь слегка — и брызнет сладкий живительный сок.
В скромном домике Тотнахта ложа не нашлось, и Семен устроился на спальной циновке под покрывалом, ибо в месяц фармути ночи бывали холодными — даже здесь, в стране Пиом, напоминавшей райский сад. Тотнахт, получивший землю на вновь орошенных территориях, на запад от Озера и городка Хененсу, трудился вместе с братом в полях и лугах, а строительству жилищ внимания не уделял: стояли у него пять хижин из тростника, для супруги, детишек, всяческой утвари и запасов, и самую просторную из них он предоставил Семену. Ако с Техенной и остальная свита расположились у соседей, ну а То-Мери, служанка, ведавшая пищей и одеждой господина, была, разумеется, при нем. И в эту ночь — совсем близко…
Ближе некуда! — думал Семен, чувствуя, как прижимается к нему юное сильное тело. Девочка из Шабахи, дочь Хо, охотника на слонов, выросла красавицей, и все мужчины в доме, начиная от Ако и Техенны и кончая учениками из мастерской, уже пару лет посматривали на нее с плотоядным интересом. Но она избегала мужского внимания, и это казалось Семену вполне понятным: слишком ранний сексуальный опыт и насильник Икеда могли отбить всякую тягу к плотской любви. Что же касается чувств платонических, то этого простой народ в Та-Кем не понимал. Да и какие платонические чувства? Она была высока и стройна, с бархатистой шоколадной кожей, гибкой талией и длинными ногами, с грудью, как две виноградные грозди, и милым улыбчивым личиком; всякому роме было понятно, что боги создали ее не для бесплодных мечтаний, а для любви.
Однако к мужскому роду-племени То-Мери относилась с недоверием. За двумя исключениями: старый Мерира был ей приемным отцом, тогда как Семен — разумеется, господином, но еще и кем-то вроде дядюшки, богатого, доброго и щедрого. Он обучал ее счету, чтению и письму, водил в святилища и мастерскую, рассказывал о царских дворцах и своих путешествиях, следил, чтобы к праздникам ей приготовили подарок — нитку бус, зеркальце из полированной бронзы, тонкое полотно на платье. Как-то так получалось, что дома она всегда была поблизости, и ее присутствие, почти незаметное, не тяготило Семена — наоборот, казалось чем-то естественным и даже приятным. Повзрослев, она мало-помалу оттеснила других служанок, не позволяя ни одной из них касаться одежды господина, чистить его украшения или прислуживать во время трапез. Возможно, тут не обошлось без девичьих разборок, но То-Мери в пятнадцать лет была сильней и выше хрупких дочерей Египта, и кулачок у нее был тяжеловат. Ну, а там, где она не справлялась, помогала Абет, с палкой для раскатывания теста.
Последние годы То-Мери сопровождала Семена во всех его странствиях — в каменоломни у острова Неб, и в рудники Долины Рахени,[34] и в города Мен-Нофр и Пермеджет, и в земли Дельты, что превращались во время половодья в архипелаг окруженных водой островов. Она побывала с ним на побережье Уадж-ур, в Буто, Саи и Хетуарете, у канала Та-тенат и в стране Гошен, граничившей с бесплодным Синаем; и во всех этих местах, изобильных или пустынных, к услугам Семена были чистые одеяния, накрытый стол и чаша с водой для омовений — а в чаше плавали лепестки роз или иных цветов, смотря по сезону. В общем, сплошная идиллия, как и положено между заботливой племянницей и добрым дядюшкой.
Но, как выяснилось в эту ночь, одних идиллий для То-Мери было маловато.
Семен уже дремал, когда она пришла, откинула покрывало и по-хозяйски, будто супруга с десятилетним стажем, расположилась рядом. Ее теплое бедро легло на его живот, шевельнулось туда-сюда, а через мгновение, убедившись в неизбежном результате, она наклонилась над ним, крепко обхватив коленями и прижимая к лицу нежные полные груди. Семен не успел и слова молвить, как его ладони оказались у нее на бедрах, и началось плавное скольжение — то вверх-вниз, то вперед-назад, и получалось это у нее отнюдь не хуже, чем у арфисток, и даже чем у возлюбленной Меруити. Эта неожиданная опытность ошеломила его — вряд ли толстяк Икеда мог обучить ее любви за ту неделю, когда насиловал малышку в своей хижине. Выходит, надоумили служанки… объяснили, что господину надо пребывать в покое, вкушая наслаждение, а девушка должна трудиться, работать одним местом — вот так, вверх-вниз, вперед-назад…
Он попытался высвободиться, но То-Мери держала крепко, уперевшись в его плечи ладошками, и в лунных лучах, едва озарявших хижину, Семен видел, как поблескивают ее глаза и зубы и мерно колышется грудь. Сопротивление могло привести к нешуточной схватке — в этой девчонке текла кровь охотников на слонов, и она умела добиваться своего! Подумав об этом, он рассмеялся, обхватил ее плечи и стан, прижал к себе покорное тело и слегка ей помог — так, что она всхлипнула и застонала, обдавая его шею теплым дыханием. Вскоре стоны сделались частыми, мышцы под бархатной кожей напряглись, и Семен ощутил, что сам улетает куда-то — быть может, в те волшебные края, какие он посещал доселе лишь с одной Меруити. Он прикоснулся к губам То-Мери — они были жаркими, сухими, как ветер ее родной саванны, пьянящими и сладкими, будто перебродивший мед.
Наконец девушка судорожно вздохнула и вытянулась в блаженной истоме, все еще стискивая его бедрами, приникнув влажным лоном к его животу. Семен лежал, поглаживая пышные пряди ее волос, чувствуя, как в бешеном ритме бьется сердце То-Мери, и размышляя, как понимать случившееся. Каприз? Позыв физиологии? Желание услужить господину? Может быть, подольститься к нему?
Однако блаженная улыбка на губах То-Мери доказывала, что все не так-то просто.
— Господин был щедр к своей служанке и могуч, словно Амон на ложе Мут, — отдышавшись, промурлыкала она. — Господин доволен?
— Господин желает знать, как пришла тебе эта идея. Сама додумалась или подсказали?
— Ну-у… — она куснула зубками ухо Семена. — Может, сама додумалась… а может, кто подсказал…
Семен шлепнул ее по упругой ягодице, и То-Мери взвизгнула.
— Отвечай, когда я спрашиваю! И без уверток! Ты в моем доме пять лет, и этот дом к тебе добрей, чем родичи в Шабахи… Ты решила отблагодарить меня? Или чего-то хочешь? Или замуж тебе пора? Или…
Ладошка То-Мери прижалась к его рту.
— Мой господин очень мудр… знает причины всякого дела — целых семь, и ни одной истинной… Как глуп мой господин!
— Но-но! — строгим голосом сказал Семен. — Не забывайся, женщина! Выпорю или продам в Гебал[35] длиннобородым джахи!
— Выпори, но никому не отдавай, ни в Та-Кем, ни за его пределами, — шепнула она. — Я хочу остаться с тобой, господин, ибо ты дорог сердцу моему… давно, очень давно… Маат видит, что это — истина!
Семен замер, боясь вздохнуть, а она все шептала и шептала, обжигая горячим дыханием его щеку.
— Я знаю о великой госпоже, чье имя нельзя произносить… знаю, что душа твоя — в ее ладонях… но мне, мой господин, надо совсем немножко места… вот здесь, у твоей груди… Я знаю, великая госпожа не станет гневаться… она понимает: ты — мужчина, сильный муж в этой стране, и если, ради любви к ней, ты не берешь жену, то должен взять наложницу… взять себе девушку, чтобы ночи, когда ты не с великой госпожой, не были пустыми и тоскливыми… А какая девушка подойдет тебе лучше меня? Какая, скажи?
Конечно, она была права — случались ночи пустые и тоскливые, ибо владычица Та-Кем — не из обычных женщин, чья жизнь вращается между постелью супруга и кухонной плитой. Они с Меруити виделись реже, чем хотелось бы, трижды или четырежды в месяц, и царица не раз намекала, что склонность души и потребности тела — вещи разные, и их не стоит смешивать. К таким вопросам в Обеих Землях относились проще, чем в грядущие века, но в этой простоте была несомненная мудрость, утерянная в христианскую эпоху. Если мужчине хватает сил на нескольких женщин, то что в этом грешного? Скорее, наоборот: много женщин — много детей, а дети угодны богам. Мужчина может взять супругу или не взять, а без наложницы ему не обойтись, и дело его, чем станет эта наложница — телесной усладой или отрадой сердца.
Говорила Меруити и о другом — о том, что зримые черты могущества необходимы людям, приближенным к власти и разделяющим ее с пер’о. Этот намек касался простых одеяний Семена и скромных украшений, а также упорного нежелания расстаться с домом на нильском берегу. Его, вместе со слугами, он унаследовал от Сенмута, живущего теперь во дворце, в царских садах, как и положено чати. И для Семена был приготовлен дворец с обслугой по категории VIP, но он предпочитал свою усадьбу и прежних слуг, в чьей верности не приходилось сомневаться.
Не только в верности — в любви…
Гладкая щечка То-Мери прижалась к его щеке, и нежный голосок проворковал:
— Не слишком ли долго мой господин отдыхает?
— Послушай, девочка, — сказал Семен, — тебе семнадцать лет, а господину — сорок. В сравнении с тобой я — дряхлая развалин!
Фыркнув, она ткнула его кулачком в мускулистое плечо.
— Лоно мое говорит, что это не так. Определенно не так! Я чувствую… О-о-о!..
Грудь ее стала вздыматься и опадать, бедра задвигались в мерном ритме, и скоро в тростниковой хижине слышались лишь учащенное дыхание и вскрики. Поза была прежней, ибо в Обеих Землях имелись свои понятия о таинствах любви; это искусство не исключало разнообразия, однако в определенных пределах. Так, считалось грубым и даже непристойным наваливаться на женщину, как принято в варварских землях Хару и Джахи, или, уподобляясь животному, изображать быка. Зато и женщины были активней, в чем Семен убедился на собственном опыте. Прожив в Та-Кем пять лет, он уловил различие между египтянками и своими современницами: первые просто любили, тогда как вторые занимались любовью.
То-Мери глубоко вздохнула и прилегла рядом, положив ладонь Семену на грудь. Глаза ее закрылись, тело блаженно расслабилось, и через пару минут дыхание стало тихим, как у спящего ребенка. Но ребенком она не была — в этих краях, под щедрым африканским солнцем, взрослели рано. Семен встал, зажег светильник и долго глядел на нее, вспоминая свой давний сон в Шабахи и сказанные отцом слова: сегодня, мол, не родная, а завтра, глядишь, и станет родной. Такой родной, что ближе некуда! Еще, боясь себе в том признаться, он любовался юным сильным телом девушки, совсем не таким, как у Меруити. Его царица была загадочной, изящной, хрупкой, сотканной из лунных и звездных лучей, а плоть лежавшей перед ним красавицы вышла из иного горнила. Из знойных саванн, жарких ветров и солнечного света…
Он покачал головой, усмехнулся и сел на пороге хижины. Поросший травою берег плавно стекал к воде с серебрившейся лунной дорожкой, а в конце ее мелькали огоньки — может быть, рыбачьи челны плыли в огромном Озере или отражались в нем звезды. Слева, в загоне, огороженном жердями, дремало стадо антилоп-ориксов, а в других загонах, разбросанных вдоль берега среди крестьянских хижин, спали журавли и гуси, утки и перепела, овцы, коровы и козы. Угодья в этих краях, на самой границе пустыни, считались более подходящими для скотоводства, ибо землю лишь недавно отвоевали у песков, расширив каналы и увеличив сброс воды в Меридское озеро. Правда, так оно еще не называлось, и весь Фаюмский оазис на его берегах носил еще другое имя — страна Пиом, западный форпост цивилизации в шестидесяти километрах от Нила и в ста сорока — от морского побережья. Дабы форпост был крепок и мог отразить набеги грабителей-ливийцев, земли тут выделялись ветеранам Инхапи и прочим заслуженным воинам, отлично знавшим, где у секиры рукоять, а у копья — наконечник.
За пять минувших лет Семен привык думать об этой земле — да и о других краях Та-Кем — как о своей родной и единственно близкой. Это не было изменой России, так как еще не существующее умирает в сердце — или, скорее, гаснет, отодвигается в дальние уголки памяти, сменившись чем-то новым, что видят глаза и слышат уши. Конечно, он не забывал о прошлом, о серых питерских туманах, о детстве и матери с отцом, об академии и солдатской службе, и это были дорогие воспоминания. Но помнилось и другое: жалкие поделки в жалкой мастерской, несбывшиеся надежды, одиночество, предательство и рабство… Об этом он не хотел вспоминать, как сильный и прекрасный лебедь не вспоминает о временах, когда считался гадким утенком. В новой своей ипостаси он чувствовал себя уже привычно и полагал, что судьба — или воля загадочной силы — осыпала его дарами. Все он имел, о чем мечталось, все! Брата и друга, почет и власть, дом и работу, и самый драгоценный дар — любовь… пусть не жену, не венчанную супругу, зато — любимую женщину…
Теперь еще и это!
«Ну, — подумал Семен, оглядываясь на спящую То-Мери, — вот я и наложницей обзавелся! Может, замахнуться на гарем? Зарина, Саида, Гюзель… кто там еще? Уже и не вспомнить… Ну, ничего! Гюльчетай с Катериной Матвеевной у меня уже есть».
Чертова девчонка! Ведь не заметил, как выросла! И речи научилась гладко излагать… «Мой господин очень мудр и знает причины всякого дела, но ни одной истинной… Как глуп мой господин!» Или вот это: «Ты дорог сердцу моему…»
Его собственное сердце вдруг начало биться сильнее и чаще, и минуту-другую Семен размышлял, можно ли любить двух женщин — скажем, Клеопатру и ту же Гюльчетай. Ничего противоестественного в этом не нашлось, если учесть местный обычай и желания самой То-Мери, что были изложены ясно и прямо: ты дорог сердцу моему… А сердцу, как известно, не прикажешь!
Еще один дар Та-Кем, мелькнула мысль, еще одна ниточка, что привязала его к новой родине… Может, не ниточка — канат! Он вдруг почувствовал, что за минувшие годы эта земля, ее жизнь и тревоги, ее обычаи и верования, ее города и народ — все это медленно, неудержимо просачивалось в его душу, оттесняя прошлое сначала в сны, а после — в смутные видения, которые и сном не назовешь — так, проблеск молнии на фоне пальм и пирамид… Во всяком случае, сны о прошлом стали теперь редкими, и больше он не боялся проснуться и обнаружить, что валяется в Баштаровом подвале, на грязном тюфяке, рядом с вонючей парашей. Пять лет — изрядный срок, вполне достаточный, чтоб убедиться: возврата к прошлому не будет.
Прошлое не беспокоило его, но между ним и настоящим существовала тайна, некая загадочная связь, лишавшая по временам покоя. Как он попал сюда? Зачем? С какой-то неведомой целью или случайно? Божьим соизволением или по воле сил, что подчинялись логике и разуму?.. Хорошие вопросы! Если вдуматься, они могли свести с ума!
Он размышлял на эту тему непрерывно, пока не понял, что должен так ли, иначе выбрать одно из объяснений и убедить себя в том, что достучался до истины. Мысль о божьем вмешательстве, переселении душ и кознях инопланетных пришельцев Семену не импонировала; он, дитя двадцатого века, был чересчур рационален для измышлений в сфере мистики. Природный катаклизм казался более приемлемой гипотезой — хотя бы потому, что тайн и загадок в природе не счесть, и если бывают черные дыры, дыры в бюджете и дыры в карманах, то значит, и время не застраховано от дыр. Возможно, эти дыры мелкие, величиной с песчинку, размышлял Семен, и мы их попросту не замечаем, хотя Вселенная ими кишмя-кишит; а вот дырища покрупнее — редкость. И уж совсем невероятный случай, чтобы она накрыла какой-то объект, и он в нее благополучно провалился… Факты? Доказательства? Прямых доказательств нет, а косвенные, может быть, найдутся… Положишь на стол карандаш или, к примеру, очки, а через день глядишь — исчезли! Твердо помнишь, куда положил, когда положил, зачем положил, однако предмета нет, будто корова языком слизнула. А все потому, что провалился! И ходит в этих очках Ван Гог, а карандаш мусолит Рембранд…
Но более всего Семена привлекала мысль о некоем эксперименте с незапланированными последствиями. Представим, думал он, что в будущем изобретут машину времени; весьма вероятно, что хронавты отправятся в Древний Египет, перемещаясь к тому же в пространстве, и траектория полета пройдет через Чечню. Конкретно — через подвал Баштара… Еще представим, что машина, погружаясь в прошлое, рождает темпоральный вихрь — то есть дыру, в которую он провалился; смерч времени всосал его и выбросил на нильский берег, и все это — дело случайное, а потому вопросы «для чего?», «зачем?» снимаются с повестки дня. Он всего лишь затерянный в чужой эпохе путник, а не блюститель истории, чья миссия — стоять на стреме в ключевой момент… Провались они к дьяволу, эти моменты! Он предпочел бы просто жить, не беспокоясь о том, чтобы не удавили Тутмоса, и не заботясь об иных событиях — экспедиции в Пунт, строительстве храма, трактатах, которые пишет Инени, и возвышении Сенмута… Если бы он только знал, что все это случится так или иначе, с его участием или без оного!..
Гипотеза о машине времени и путешествующих в ней хронавтах была соблазнительной, ибо давала Семену полную свободу действий. Он постарался поверить в нее — или, во всяком случае, считать рабочим предположением; он даже решил отыскать кое-какие факты в ее пользу. Строительство храма Хатор уже началось и двигалось в хорошем темпе, а для него были нужны камень, металл, орудия, канаты, краски и стекло, еда и жилища для мастеров, быки, древесина, повозки, корабли и тысяча других вещей, которые изготовлялись тут и там в Обеих Землях, от Дельты и до первого порога. За этим добром отправляли помощников, каменотесов, строителей либо писцов, но и Семену поездки были не в тягость — многое в древней земле Та-Кем казалось достойным изучения и удивления. Однако, кроме любопытства, был у него еще один резон.
Хронавты! Путники из будущего! Вдруг и в самом деле они пребывают в этой эпохе, и вдруг — чем черт не шутит! — пути их пересекутся? Где-нибудь в Мен-Нофре, Пермеджеде, Абуджу или в Саи… А если он их не встретит, то, может быть, найдет какие-то следы? Сам лично или его осведомители из Братства Сохмет… Рассказы о странных людях, пришельцах из пустоты, могущественных колдунах… повествования о загадочном, необъяснимом, легенды о богах в сверкающих хрустальных колесницах… что-нибудь такое-этакое — о полетах в небе, о рукотворных молниях и слугах из железа с четырьмя руками…
Он встретил многих странных людей и выслушал массу странных рассказов, ибо обитатели Та-Кем не жаловались на отсутствие фантазии. Увы! Следов хронавтов не нашлось… Что, впрочем, не опровергло его гипотезу — Та-Кем являлся страной с тысячелетней историей, и были в ней периоды поинтереснее нынешних. Скажем, эпоха Снофру и Хуфу, время строителей пирамид… Может, туда и отправились хронавты?
Но в ту эпоху, хоть любопытную, но очень далекую, Семена совсем не тянуло, так как не было в ней ни брата Сенмута, ни друга Инени, ни прекрасной Меруити. И не было То-Мери.
Та-Кем, однако, существовал — и пятьсот, и тысячу лет, и полтора тысячелетия тому назад.
Пожалуй, не леса Амазонки, не подпирающие небо вершины Гималаев, не великая азиатская степь, не гигантские водопады и разломы земной коры, а именно это место являлось самым необычным, самым уникальным на планете. Во всяком случае — самым щедрым и благоприятным для жизни. Длинные узкие полосы плодородных земель по обеим речным берегам — будто зеленая лента с голубой прошивкой водной нити, брошенная среди желтых, оранжевых, бурых песков. Раз в год, когда в экваториальном африканском небе растворялись шлюзы, знаменуя начало сезона дождей, Нил переполнялся ливневыми водами, затоплял берега и большую часть поймы, которая в этот период превращалась в озерный край. Селения и города, лежавшие на возвышенностях, становились отрезанными друг от друга островами, сухопутные дороги исчезали, и лодка да плот были единственным средством передвижения. Затем воды начинали убывать, оставляя на полях плодородный ил, и это естественное удобрение давало жизнь злакам, травам и деревьям. Давало щедро — в год снимали по два-три урожая зерна, овощей и фруктов.
Великий Хапи трудился как хорошо отлаженный механизм, год за годом, столетие за столетием, и жизнь страны определялась подъемом и спадом речных вод. Здесь не было весны и осени, зимы и лета, и год состоял из трех сезонов — Половодья, Всходов и Жатвы или Засухи. Половодье длилось с середины июля по середину ноября, включая месяцы фаофи, атис, хойяк и тиби; Всходы — с конца ноября по середину марта, с месяцами мехир, фаменот, фармути и пахон; Засуха — с конца марта по середину июля, и месяцы этого сезона назывались пайни, эпифи, месори и тот.
Тот был первым месяцем года и начинался он тогда, когда звезда Сопдет — Сириус, самая яркая из звезд, — появляется на небе перед солнечным восходом после двухмесячного отсутствия. Этот день примерно совпадал с началом разлива и летним солнцестоянием, и его определяли астрономически, наблюдая за небесной сферой. Имелся еще один способ: колодец-нилометр в городе Неб, у первого порога, соединенный с речными водами и позволявший следить за началом и высотой их подъема.
В следующем месяце, фаофи, воды Хапи ощутимо прибывали, меняли цвет, превращаясь из зеленоватых в белесые, а затем краснели, будто ливень, питающий истоки великой реки, разражался кровью. Вода затопляла низины и прибрежные террасы, с более высоких мест убирали лен и созревший виноград, а в Дельте чинили старые лодки и готовили новые. Затем, в атис, вода достигала самого высокого уровня, Нил становился бурым, и в этот период открывали шлюзы, чтобы пустить потоки влаги на поля и в оросительные каналы; в Дельте плавали на лодках и повсюду начинали убирать урожай фруктов.
В месяц хойяк Хапи постепенно убывал, а в тиби воды спадали, обнажая землю, покрытую темным плодородным илом. В этот период снимали финики и оливки, в садах расцветали фруктовые деревья, а землепашцы устремлялись на поля, вскапывая их и засеивая пшеницей.
Мехир являлся знамением сезона Всходов, лучшего, самого приятного времени в долине Хапи. Вода убыла, луга и пашни одеты свежей зеленью, всюду появляются цветы, нарциссы и фиалки, жара спадает, и кажется, что пришел май — как где-нибудь в средней полосе России. Следующие месяцы, фаменот и фармути — самые холодные; с наступлением фаменота над речными берегами разливается аромат гранатовых деревьев, цветущих во второй раз, землепашцы сеют лен, ячмень, фасоль и овощи; фаменот — начало местной весны, когда вся страна зеленеет всходами пшеницы.
В месяц фармути дни прохладны, воздух живителен и свеж, грудь дышит легко, а глаз радуется, любуясь свежей листвой. Хапи торжественно катит волны к морю Уадж-ур, Великой Зелени, а на речных берегах кивают верхушками пальмы, трепещут под северным ветром кроны каштанов, орешника и сикомор, тянутся вверх колосья пшеницы и плети виноградников, а в садах наливаются сладким соком плоды граната. В фармути и наступающем за ним пахоне начинают убирать урожай пшеницы, а также фруктов и овощей.
Пайни — начало засухи и жары; зной достигает апогея в месяцы эпифи и месори, и это тяжкое время — и для людей, и для животных, и для растений. В этот период звезда Сопдет, будто устрашившись зноя, исчезает с ночных небес, почва пересыхает и трескается, река мелеет и сужается, воды едва покрывают дно каналов и водохранилищ, стены домов, дворцов и храмов, сложенные из камня или кирпича, раскаляются так, что к ним не приложишь руку. В эти месяцы трудно странствовать, воевать и строить, но землю не оставишь без забот: все, что выросло, должно быть убрано, пересчитано и свезено в житницы.
А затем, знаменуя конец жары и засухи, приходит месяц тот, и все начинается снова…
Семен наблюдал за этими переменами в пятый раз, и были они для него уже привычны. Жизнь его вошла в определенное русло и как бы разделилась на два потока, явный и тайный, текущие один подле другого, не смешиваясь, не пересекаясь и не испытывая тех приливов и отливов, каким подвержен Хапи. Это было похоже на день и ночь, которые сосуществуют рядом, в двух различных измерениях, причем по воле своей он мог мгновенно переходить из одного в другое и возвращаться обратно. В дневном измерении он был вельможей и господином, удостоенным титула Друга Царя, звучавшего слегка двусмысленно — что, впрочем, Меруити не смущало. Еще он был первым из царских ваятелей, строителем храма Хатор, главой над тысячами работников; еще — хозяином мастерской и школы с семьюдесятью учениками и помощниками; были у него усадьба в Уасете, жилища в других городах, поместья под Нехеном и в земле Гошен; как полагалось, были телохранители, писцы и слуги, носители табуретов и опахал.
Ночное измерение выглядело интересней. Не потому лишь, что в его тенях Семен являлся возлюбленным царицы, первым и тайным ее советником, серым кардиналом у трона Маат-ка-ра, чей голос был негромок, но решения — неоспоримы и тверды. Любовь, связавшая его с Меруити, была лишь камнем в фундаменте власти, которой он обладал, важным камешком, но не единственным и даже не краеугольным, ибо ему претило использовать женщину — любимую женщину! — как пешку в политической игре. Зачем, если имеется Сенмут, первый министр, правитель страны? Если Инхапи, главный над войском и всеми его командирами, еще здоров и бодр? Если Хапу-сенеб, возглавляющий жреческое сословие, миролюбив, разумен и готов прислушаться к дельному совету — как и Инени, верный друг? Для этих людей, опоры Великого Дома, авторитет Семена был непререкаем, хотя и по разным причинам: брат по-прежнему считал его посланцем Осириса, Инхапи — прирожденным полководцем, Хапу-сенеб полагал, что великий ваятель одарен к тому же светлым разумом. И только Инени была известна истина.
Но все же, несмотря на их поддержку — даже благоговение и любовь, — Семен не обладал бы тем влиянием, какого добился в эти годы. Главным, краеугольным камнем являлось тайное ведомство, которое он себе подчинил, — наследство Рихмера, очищенное от ненадежных, пополненное людьми достойными и осторожно выведенное из-под эгиды жрецов, хотя они еще составляли большую часть осведомителей и сикофантов. Эта организация теперь называлась не Ухо Амона, а Братство Сохмет, с явным намеком, что ее задача — не только слушать и следить, но и карать. Карать временами приходилось, чтобы избавиться от обильных кровопусканий; так, хаке-хесеб страны Гошен, подстрекавший к бунту сторонников мрачного Сетха, случайно утонул в Половодье, а толпа озверевших граждан гиксосского происхождения разгромила святилище Сетха в Хетуарете и перерезала его жрецов. За что их примерно наказали, сослав в каменоломни — но только немногим было известно, что не камень они ломают, а стоят гарнизоном в крепости Чару, защищавшей Та-тенат.
Бывали и другие случаи, но в общем и целом Семен кровавых разборок не поощрял, предпочитая меры превентивного свойства. Он был осведомленнее всех вельмож, стоявших у государственного руля; знал, к примеру, что подают на завтрак хаке-хесепу в Заячьем номе, каких наложниц предпочитает Ранусерт, командующий меша Птаха, сколько ворует Нехси, царский казначей, и кого — поименно и с указанием вин — зашил в мешок и утопил преславный Рамери, хранитель Южных Врат. Как в прошлом, так и в будущем информация была оружием более грозным и смертоносным, чем копья и ракеты, колесницы и танки, но в настоящем лишь он один понимал ее силу и цену. Может быть, и Пуэмра поймет — когда-нибудь, со временем… лучший из его учеников, верный помощник, возглавляющий Братство Сохмет…
Пуэмра находился в этой должности уже два года, и минуло четыре, как Нефертари вошла в его дом, благословив его рождением наследников. Их было уже трое, и, кажется, Пуэмра не собирался останавливаться на достигнутом. Рихмера он сильно не любил, однако не препятствовал ему возиться с детьми, ибо других занятий, если не считать молитв, у бывшего Уха Амона не осталось. Рихмер был уже не тот; видимо, испытанное потрясение, страх за дочь и собственную посмертную судьбу что-то надломили в нем — да так, что больше он не оправился. Он быстро одряхлел, лишился прежней ясности ума и, при виде Семена, покрывался смертельной бледностью. Он был уничтожен, убит разящим словом, что придавило его будто пирамида Хуфу. Семену не хотелось вспоминать о нем.
Сидя на пороге хижины, любуясь сонным Озером и звездными небесами, он думал о минувших годах, о своей жизни и о том новом, возбуждающе-приятном, что принесет в нее То-Мери. О делах, а тем более — о неприятностях и тревогах — вспоминать не хотелось. Ни о Рихмере, ни о Тутмосе, сирийском волчонке, взрослеющем наследнике Меруити, ни о ее дочери, которая скоро умрет — видимо, через пару разливов. Он гнал эти мысли. Он был тут в гостях у Тотнахта и Шедау, у старых приятелей и сподвижников, что прикрывали спину его в бою, и думать ему хотелось о них, о чистом широком Озере, об этой земле и внезапном подарке, который он здесь получил.
Семен оглянулся. Луч лунного света скользил по лицу То-Мери, и он увидел, что девушка улыбается во сне.
Утром его разбудила песня. То-Мери, суетясь у корзин с провизией, собирала завтрак на циновке: финики, сухие лепешки, мед, масло и кувшинчик с пивом. Чаша для омовений уже полнилась озерной водой, в которой плавали пахучие травинки, а рядом лежали перевязь с коротким клинком, браслет, ожерелье и свежая туника. Сама То-Мери тоже была свежа, как роза цвета кофе с молоком; глаза ее сияли, улыбка не сходила с губ, а к волосам, над левым ухом, был приколот цветок граната.
Она пела…
Семен сел, дослушал до конца и молча кивнул — можно сказать, с одобрением. Голос у То-Мери был неплохой, сильный и звонкий.
— Ра уже на небосводе, — сообщила она, — но твои ленивые слуги все еще спят. Видно, утомились, пока прошли два сехена от Хененсу! Желаешь ли, господин, съесть лепешку с медом или сначала разбудишь их палками?
— Желаю одеться, — сказал Семен, окунул голову в сосуд с озерной водой, фыркнул и позволил ей вытереть свое лицо. Тунику он надел сам и сам зашнуровал сандалии, но украшения и перевязь пришлось доверить То-Мери. Она вертелась перед ним втрое дольше обычного, пока он не поймал ее за руку, не притянул к себе и не прижался губами и носом к шее. Смуглые щеки То-Мери вспыхнули, а Семен вздохнул. Что поделаешь! Нельзя же притворяться, что ночь его прошла в обнимку с покрывалом!
— Господин сядет есть или… — Лукавые глазки То-Мери стрельнули в сторону спальной циновки.
— С «или» мы подождем и с завтраком тоже. Не забыла, что мы в гостях? Тотнахт будет обижен… А вот и он!
Бывший копьеносец Пантер неторопливо шествовал к дому, держа блюдо с дымящимся печеным журавлем, а сзади торжественно вышагивали его молодой братец с огромным кувшином и супруга с корзинкой свежих смокв.
— Был ли сладок твой сон, господин? — произнес Тотнахт, опуская тяжелое блюдо на циновку.
— Словно за пазухой у Хатор, — отозвался Семен, подмигивая То-Мери.
Копьеносец кивнул жене и брату, потом неодобрительно покосился на финики, лепешки и мед.
— Вели своей служанке, господин, чтобы убрала все это. Ты — мой гость! Как-нибудь мы уж тебя накормим!
Это было явным посягательством на права То-Мери, и она тут же заняла боевую стойку: выпятила грудь, стиснула кулачки и показала Тотнахту язык.
— Строптивая, — заметил он, ухмыляясь, — однако красивая. И поет хорошо, громко! Не отдашь ли ее моему брату, господин? Нарожает кучу солдат, а между этим делом будет доить антилоп и выгребать навоз. Занятие лучше некуда!
— Боюсь я за твоего брата, а больше того — за антилоп, — сказал Семен. — Глаз у этой красавицы как наконечник копья, разом двух быков свалил. А было ей тогда всего двенадцать лет… Теперь, думаю, она и с бегемотом справится.
Тотнахт захохотал, а девушка, возмущенно фыркнув, выскочила из хижины, чуть не опрокинув наземь Тотнахова брата.
Семен сел с края циновки.
— Раздели со мною трапезу, и ничего убирать не придется. Здесь всего-то на двоих.
— Благодарю за честь, господин. Ты, как всегда, прав… Уберем, только вот в это место! — Тотнахт похлопал себя по мускулистому животу.
Посмеиваясь и перешучиваясь, они расправились с журавлем, лепешками, медом, фруктами и пивом. Над соседними хижинами, здесь и там, взметнулся в небо дымок — видно, и в них кормили столичных гостей, свиту знатного вельможи, почтившего визитом копьеносца Тотнахта. Вскоре появились Ако и Техенна, с довольным видом вытирая рты, с ними пришел молчаливый поджарый Шедау, и все впятером отправились осматривать хозяйство.
Благодатный луг на озерном берегу, с пышной травой, с выпасами для скота и птицы, с редкими еще гранатовыми деревьями и смоковницами, мог считаться, в определенном смысле, творением Семена. Чтобы давать советы Меруити и прочим власть имущим, он разработал некую систему, проистекавшую из исторического опыта, в том числе — российского, которая, как ему казалось, гарантирует успешное правление. Ее составляли несколько законов — например, такие: ухо и глаз царя должны быть всюду, и между ним и богами не должно иметься разногласий; армию тешат маленькими, но победоносными войнами, а чтобы иностранцы уважали, их послов стоит вывозить на маневры; оказывать милости необходимо прилюдно, а карать — тайно. Но первый и самый важный из этих законов гласил, что народ должен быть сыт и доволен, причем источником довольства пусть будут не подачки знатных, а возможность трудиться и зарабатывать.
Во исполнение этого тезиса в течение трех лет в державе не строили храмов и дворцов, а копали каналы, благоустраивали шлюзы и дороги и возводили механизмы для подъема воды. Главной заботой в этих мероприятиях являлся Великий Канал, протянувшийся вдоль западного нильского берега на шестьсот километров, от южного города Кенне почти до Саи, что в Дельте. Это гигантское древнее сооружение, включавшее шлюзы, арыки, водохранилища и соединяющие их каналы, располагалось в четырех-пяти часах пешего хода от Нила и как бы удваивало его. Орошенные Каналом территории годились для пахоты, овощеводства и скотоводства, особенно в районе Озера — крупнейшего водохранилища в естественной впадине, заполненной водами Канала. В эпоху процветания державы эта ирригационная система увеличивала площадь полезных земель в Верхнем Египте раза в полтора, а Озеро, достигавшее пятидесяти километров в длину, казалось настояшим морем.
Однако лишь единое, мощное и монолитное государство могло поддерживать в порядке столь огромный комплекс, следить за распределением вод, чинить и обновлять ветшающие сооружения. В эпоху гиксосских войн, тянувшихся целое столетие, страна была раздроблена, власть фараона ослабела, и в результате Канал почти забросили. Кое-где его поглотили пески, шлюзы разрушились, водохранилища обмелели, а площадь Озера сократилась вдвое — и вдвое уменьшились земли страны Пиом. Это являлось настоящей трагедией для густонаселенного Та-Кем, в котором всегда недоставало пахотных земель. Как-никак в этой неширокой речной долине проживали восемь миллионов человек — двенадцатая часть всего земного человечества!
Поэтому правление Маат-ка-ра началось с восстановительных работ, и вскоре поглощенные пустыней земли были отвоеваны обратно. Озеро вернулось в прежние свои границы, на южном и северном его берегах, в кольце полей и рощ, расцветали древние города — Хененсу, Пи-Мут, Каза, Ит-Тауи, Нефер-Пиом, а на западном раскинулись обширные пастбища. Это было торжеством политики Семена: воины-ветераны, простые немху и новая знать получили угодья и усадьбы, кому сколько положено по заслугам и званию, и свершилось это без войн, без передела земель и ущемления родовитых хаке-хесепов. Эти земли раздавал Великий Дом, и потому молитвы за пер’о, что возносились людьми в святилищах, были вполне искренними. Так ли уж важно, что пер’о — женщина? Главное, что рука ее не скудеет! К тому же в торжественных случаях ее не отличить от мужчины: в богатых одеяниях, с короной и клафтом на голове, с привязанным футляром для бороды, с плетью и скипетром в руках она выглядела как положено — сыном, а не дочерью Гора.
Наступала эпоха новых свершений, и три из них были особенно дороги сердцу Семена. Во-первых, конечно, храм, для коего уже расчистили площадку под скалами цвета меди, напротив Ипет-сут, и приступили к закладке фундамента. Сюда свозился строительный материал, а в десятках городов и сотнях мастерских изготовляли украшения — статуи и кованые решетки, резные двери и эскизы росписей, светильники, курительницы и жаровни, сосуды для благовоний и сундуки, в которых хранятся священные облачения. Собственно, ради этих финтифлюшек и прибабахов Семен и отправился на озерные берега, ибо здесь, в городе Пи-Мут, с особым искусством производили глазурованные плитки различных цветов, с рисунками и без оных, и хотелось ему убедиться, что местные мастера сумеют придать им серебристый и золотистый оттенки. Такими плитками предполагалось выложить пол в главном зале, сэкономив драгоценный металл и обеспечив большую долговечность напольного покрытия.
Но, добравшись до Пи-Мута, мог ли он пренебречь Хененсу, который лежал всего в пятнадцати километрах западнее? А от Хененсу было всего километров двадцать до пастбищ и лугов, где жили Шедау, Тотнахт и другие пантеры. Мог ли он не навестить их? Разумеется, нет; и Семен отправился к ним нежданным, но драгоценным гостем. Прибыл он вчерашним вечером, вместе с Ако, Техенной и То-Мери, с писцами и трубачами, глашатаями и слугами, носильщиками и погонщиками ослов; всего при нем ошивалось семнадцать бездельников, и эта свита была весьма скромной для знатного вельможи.
Помимо храма, второй его заботой была экспедиция в Пунт, в легендарные земли за Африканским Рогом, которые не посещались уже несколько столетий. Дорогу туда, однако, не позабыли — описание пути хранилось в государственном архиве, и там же имелись сведения о сокровищах Пунта — о золоте и серебре, слоновой кости и благовониях, невиданных в Та-Кем животных и деревьях. Деревьями Меруити желала украсить сад, что создавали у подножия храма, а история экспедиции должна была запечатлеться на стенах святилища — в виде живописных фресок, повествующих о славном и дальнем походе. Этот поход готовили многие — Сенмут и Нехси, царский казначей, Инени и ваятель Джхути, тогда как Семен их вдохновлял и помогал советами. Разумеется, не из-за деревьев, не ради золота и даже не потому, что было у него намерение лично прогуляться в Пунт — он помнил, что такая экспедиция свершилась и стала великим деянием, возвеличившим царицу. К тому же дремала в нем еще одна, тайная мысль. Для похода строились особые корабли, прочные и вместительные, каких в Та-Кем до этих пор не знали, и думал он, что вдруг пригодятся эти суда — или новые, сделанные по их подобию. Время шло, век Тутмоса-завоевателя близился, а значит, стоило подумать, что ожидает дорогих ему людей в годину бедствий. Возможно, бегство? Или, вернее, переселение? Хорошие корабли в такой ситуации очень могли пригодиться.
Обычно суда для дальних экспедиций строились на верфях в Уасете, а затем их перетаскивали на катках в красноморскую гавань Суу. Это был адский труд — протащить Долиной Рахени огромные корабли, сто пятьдесят километров под палящим солнцем! Кроме того, по возвращении из странствий их, разумеется, не волочили назад, а бросали в Суу — гнить, рассыхаться или идти на слом, поскольку дерево все-таки было немалой ценностью. Такой подход казался Семену неделовым, а потому он озаботился третьей проблемой: построить канал вроде Суэцкого, чтоб корабли проходили из Хапи в Лазурные Воды — то бишь в Красное море. Впрочем, такой канал под именем Та-тенат[37] уже имелся — сооружение почтенной древности, которое надлежало привести в порядок, оросив заодно пустынные земли и взяв их под защиту цитадели Чару.
Дела, труды, заботы! Но в этот день прохладного месяца фармути Семен отдыхал душой и телом. Душа его радовалась, ибо земли вокруг были прекрасны, стада — упитанны и обильны, люди — веселы, и значит, благосостояние Тотнахта и остального пантерьего племени росло и множилось от года к году. Что же касается тела, то оно услаждалось прогулкой, купанием в Озере, вечерним пиром, а также ожиданием ночи. И ночь его не обманула — оказалась жаркой и почти бессонной, полной вскриков и лепета, страстных объятий и нежных лобзаний. Чего же еще ожидать от девушки семнадцати лет, познавшей первую любовь? От дочери охотника на слонов, чьи бедра крепки, живот упруг, а лоно ненасытно?
Утром Семен собрал своих людей, наделил Тотнахта и Шедау подарками и отправился в обратный путь к городку Хененсу, где предполагалось пообедать и двинуться дальше, в Пи-Мут, — там готовили к транспортировке образчики плиток, золотых и серебристых. На прощание Тотнахт сказал:
— Да пребудут с тобой Амон и Сохмет, мой господин, и пусть пошлют они тебе удачу и столько побед над врагами, чтобы их отрубленные кисти покрыли пирамиду Хуфу! Мы тебя не забудем. Может, еще и свидемся через пять или десять разливов…
Но Тотнахт был плохим пророком — свиделись они гораздо раньше.
Мы видели вместе двадцать разливов, потом расстались, но я об этом не жалею, ибо мы встретимся вновь в тростниковых полях, чей аромат уже преследует меня, и чудится, что с каждым днем он все сильнее и сильнее. Там, в царстве Осириса, я буду ждать моего друга, и мою царицу, и всех, кто ушел с ними в неведомую Землю Запада. Осталось уже недолго, совсем недолго…
В отличие от Пи-Мута, города просторного, многолюдного, с причалами, мастерскими и храмом Себека, где имелся водоем со священными крокодилами, Хененсу был поселением небольшим — собственно, даже не город и не деревня, а пограничный форт, окруженный стеной из обожженных на солнце кирпичей, за которой торчал десяток пальм и стояли казарма, хижины для семейных воинов, склады и дом коменданта. Тем не менее в последние годы Хененсу процветал, внезапно сделавшись центром двух прибрежных районов — западного, скотоводческого, и восточного, земледельческого. Что ни день, тут собиралось множество людей, менявших скот на зерно, птицу на фрукты, мясо и шкуры — на овощи и пиво; ну, а где люди, там появляются дома, улицы и переулки, базары и кабаки. Вот только хороших мастерских в Хененсу еще не было, и потому за тканями, кожаной упряжью, горшками, ножами из бронзы и стеклянными ожерельями приходилось отправляться в Пи-Мут.
За стенами форта стоял отряд Стражей Песков, особой воинской части, разбросанной вдоль западной границы Та-Кем и охранявшей державу от набегов ливийских разбойников. Среди ливийцев — или темеху, как называли их в Обеих Землях, — насчитывалось множество племен, больших и малых, богатых и нищих, но неизменно воинственных. Правда, те, что побогаче, были и поспокойнее — как, например, племя мешвеш, весьма не бедные скотоводы, обитавшие на побережье Уадж-ур к западу от Дельты. Но мешвеш повезло, так как в прибрежных низинах были вода и пышная растительность, с моря дул влажный бриз, а с юга, отгораживая пустыню, возвышались горы. Конечно, и в их земле случались неприятности — землетрясения и моретрясения, изменяющие береговую линию, сильные ветры с гор — рагис, вроде новороссийской боры, и морские ураганы, что нагоняли воды на берег — по-местному шаркийя, а по-египетски — кардим.
Но все же мешвеш могли считать себя счастливыми, так как другим темеху, обитающим в песках, приходилось много хуже. Пословица Та-Кем гласила: когда начнет дуть ветер пустыни, познаешь вкус смерти на своих губах — и ливийцы чувствовали этот вкус всю жизнь, день изо дня, из года в год. Селились они в оазисах, и чем оазис был крупней, тем больше и богаче племя. В мелких оазисах жили самые отъявленные разбойники, коим глотку человеку перерезать — что козу подоить. Одни уходили на восток, служить фараону, другие предпочитали грабить, по природной склонности и потому, что всего у них не хватало — земли и воды, проса и фиников, украшений и одеяний, а больше всего — скота и женщин, до коих были они весьма охочи. Вот этих-то мародеров и укрощали Стражи Песков.
Отряд в Хененсу был невелик, всего полсотни лучников под командой младшего офицера-знаменосца по имени Нехси. С царским казначеем, своим могущественным тезкой, он в родстве не состоял, а являлся младшим сыном мелкого чиновника из сепа Аменти, и за душой у него были три медных кольца, лук, секира да гиксосская наложница. Годами и опытом он тоже похвастать не мог, так как видел двадцать два разлива Хапи, а в битвах и вовсе не участвовал ни разу. Тем не менее Семен, познакомившись с ним, решил, что юноша подает надежды — у женщин гиксосов характер был скверный, а Нехси все-таки уживался со своей наложницей и колотил ее древком лука всего лишь дважды в день, утром и вечером.
Итак, свита Семена плюс четыре осла с поклажей двигались по дороге, наслаждаясь теплым, но не жарким днем и свежим ветром, налетавшим с Озера. Шли они часа четыре, время близилось к полудню, и до Хененсу оставалась пятая часть сехена, то есть километра два. Местность была ровной, пустынной, лишь кое-где торчали деревья да бродила по лугам скотина — антилопы трех пород, козы с овцами, ослы и небольшие упитанные коровы. Мирный день, мирный пейзаж…
Вдали уже завиднелась стена с надвратной башней, когда с нее затрубил сигнальщик, и резкие пронзительные звуки понеслись над берегом. Семен приставил ладонь ко лбу, всмотрелся и различил, как из ворот выбегают крохотные фигурки, забрасывают за спину луки с колчанами и строятся в походную колонну. Сперва у него мелькнула мысль, что Нехси решил оказать ему честь — встретить с помпой, под гром барабанов, с салютом и почетным караулом. Однако звук рожка становился все тревожнее, и люди в Семеновой свите заволновались, зашумели, а кое-кто, нарушив чинный порядок шествия, остановился и заорал, тыкая пальцем назад.
Семен обернулся. Западный горизонт был затянут дымом; клубы его, сначала легкие, белесые, похожие на облака, становились с каждым мгновением все гуще, все темнее, а под ними поблескивало алым, будто там, на границе лугов и пустыни, поднималось второе солнце. Но для великого Ра место было неподходящее, как и время, и потому Семен не сомневался, что видит дым пожарища.
— Ливийцы! — завопил кто-то из слуг. — Ливийцы, да проклянет их Амон! Грабители!
— Погибель наша! — отозвался погонщик, падая в дорожную пыль на колени. — Спаси нас, мать Изида!
— Они далеко! — крикнул Семен, метнувшись к ослу, тащившему в поклаже его секиру. — Без паники! Слушать господина! — Он поднял оружие и потряс им в воздухе.
— Слушать господина! — разом проревели Техенна и Ако. — Всем молчать! Слушать!
Крики стихли, и Семен, поглядывая на приближавшихся воинов Нехси, приказал:
— Ослов разгрузить, корзины и мешки взять на плечи и двигаться в Пи-Мут, не останавливаясь в Хененсу. Там ожидать меня. Ты, Пиопи, — он повернулся к старшему из писцов, — проследишь, чтобы никто не потерялся и не отстал, а еще ты примешь плитку у мастеров и рассчитаешься с ними.
— Да, господин. Слушаю твой зов, господин.
— Ты, То-Мери, позаботишься о поклаже, папирусах с записями, моих одеяниях и мешке с серебряными кольцами. Дашь почтенному Пиопи столько, сколько он скажет.
— Но, господин, я хочу…
— Забыла, как надо сказать? — рявкнул Семен. — Поучись у Пиопи!
Девушка потупила взгляд.
— Да, господин. Слушаю твой зов, мой господин.
— Вот так-то лучше. Идите!
Процессия торопливо двинулась к Хененсу, а он остался на дороге со своей секирой, с Ако, Техенной и четырьмя ослами. Лучники приблизились, и Семен отметил, что юный Нехси, кажется, бледноват, как и большая часть его воинства. Из пятидесяти человек только два теп-меджет и дюжина солдат были в возрасте за тридцать, а значит, успели понюхать ливийских клинков; все остальные — молодежь, хуну неферу. Под стрелами не стояли, щит под секиру не подставляли, а главное, сами глоток не резали…
Он поднял руку и велел подбежавшему Нехси:
— Одного теп-меджет и двадцать лучников, самых неопытных, отправь обратно — нельзя крепость оставлять без защиты. Прикажи гонцов разослать — в Пи-Мут и по деревням, чтобы люди вместе собрались и скотину в луга не гнали. Прочие солдаты пусть грузят оружие на ослов. Быстрее пойдем! Даже побежим!
Нехси сразу приободрился, порозовел, вскинул жезл с флажком и принялся распоряжаться. Трех минут не прошло, как ослы были навьючены, отряд разделен, и люди, готовые к походу, построены колонной. Они тоже повеселели, услышав командирский голос и почувствовав твердую руку знатного семера. «Чтобы вас Амон квартирой и пенсией одарил», — подумалось Семену, вспомнившему своих начальников из ВДВ.
— За мной, бегом! Теп-меджет, ты — сзади… Будешь подгонять отстающих!
Они помчались по дороге, вздымая клубы пыли и нахлестывая ревущих ослов.
Пара сехенов — изрядное расстояние, и пешему человеку одолеть его быстрее, чем за три часа, никак не под силу. Поэтому когда Семен и солдаты добрались до угодий Тотнахта, все было кончено: горевшее — догорело, мертвое — лежало и не двигалось, живое — ругалось и шевелилось, а уворованное исчезло вместе с ворами. Пропало в пустыне, бескрайней, как океан…
К счастью, Шедау, Тотнахт и большинство пантер не пострадали, ибо налетчики, увидев их топоры и копья и получив в подарок тучу дротиков, откатились на исходные рубежи — то есть к самой западной части побережья. Здесь картина была жуткая: полсотни сожженных хижин, пустые загоны для скота и трупы хозяев — мужчин, женщин постарше и детей. Девочки и девушки исчезли вместе с антилопами и козами, и след их заметали ветры пустыни.
Пустыня…
Повернувшись к ней, Семен замер на границе страны Пиом, где, среди зелени трав, чернели остатки сгоревших хижин, валялись мертвые тела, разбитые горшки, рассыпанное второпях зерно. Мрачный пейзаж, но вид перед ним был еще страшнее: желто-серое необозримое пространство, сначала ровное, а затем дыбившееся горами песка, что достигали пятисот локтей в высоту. Небо густой сапфировой синевы, прозрачный жаркий воздух, гряда тянувшихся к горизонту серых скал, будто разделявших край жизни и край смерти… За ним — прохлада Озера, журчание вод в бесчисленных канавках, трава, деревья; впереди — пылающие под солнцем дюны, будто часовые, стерегущие от живых загробное царство, сказочные поля Иалу… Однако он знал, что на самом деле пустыня не мертва, что есть оазисы жизни в этом знойном море, и там обитают убийцы и воры, дети песка. Добраться бы до них!..
За его спиной ругался Тотнахт:
— Песчаные вши, пропившие мумии отцов! Чтобы пиво у них кисло во всякий день! Чтобы красные лапы Сетха разодрали им задницы! Чтобы…
— Сколько их было? — спросил Семен, обернувшись.
Бывший копьеносец замолчал с открытым ртом, затем нахмурился и вымолвил:
— Сотни две… может, побольше… Ну, двоих я наладил к Сетху! Одного секирой, другого дротиком!
— Наших побили, — буркнул молчальник Шедау, — много… Молодых увели. Еще побьют и уведут. Если вернутся.
Нехси, знаменосец, понурил голову, чувствуя себя виноватым — не спас, не защитил… Его помрачневшие стрелки бродили вместе с пантерами, их женами и сыновьями по пепелищам, разыскивали мертвых, переносили, укладывали в ряд. Никого нельзя позабыть, оставить без погребения, лишить загробной жизни… Шеренга трупов все росла и росла; другая, куда стаскивали убитых ливийцев, была много, много короче. Может, десяток разбойников, может — полтора… Ако и Техенна склонялись над ними, рассматривали одежду, изучали лица и обломки оружия.
Семен снова бросил взгляд на оранжево-желтые пески. В душе его ярость сражалась с печалью.
— Мы можем их догнать, — то ли спрашивая, то ли утверждая, произнес он. — Они гонят скот и ведут девушек, а потому двигаются не слишком быстро.
— Мы можем их догнать, но не найти, господин, — угрюмо возразил Нехси. — Куда мы пойдем — в ту сторону, в эту или в другую? — Он показал на север, запад и юг. — Ветер заметает следы, а к тому же презренные темеху умеют их прятать… Клянусь Амоном, десяток из них идет сейчас позади стада и подметает песок древесными ветвями! Как мы их найдем?
Это было правдой, и потому Семен молчал, кусая губы. Ему, умевшему и знавшему так много, было трудно смириться с поражением, признать, что пустыня сильнее его. Но с очевидным не поспоришь!
Он повернулся к Тотнахту.
— Если я придумаю, как их найти, ты пойдешь со мной? Ты и другие поселенцы?
— Пойду! Все пойдут! Мы — пантеры! — Презрительно покосившись на Нехси, Тотнахт ударил себя в грудь кулаком. — Мы пойдем с тобой, господин, и вырвем их поганые сердца! Ты только приведи нас, куда надо!
— А ты, Нехси, пойдешь?
Знаменосец прятал глаза.
— Зачем, господин? Чтобы погибнуть, блуждая в песках? Мертвых ведь этим не воскресишь, свершившегося не изменишь… Зачем?
— Я объясню тебе, зачем, — сказал Семен, наливаясь злой кровью. — Всякий, свершивший грабеж и убийство, должен нести наказание. Кару, понимаешь? Разбойных главарей — удавить тетивами луков, воров — стегать, пока не посинеют, скот — вернуть… Кроме того, не брошу девушек. Они их сделают…
Он хотел сказать — рабынями, но такого слова в языке Та-Кем пока что не было. Понятие о рабстве возникнет позже, когда Тутмос, великий завоеватель и преступник, пригонит толпы невольников из Куша, Хару и Джахи, и, чтобы назвать этих людей, в Обеих Землях придумают нужные слова. Впрочем, их недостаток суть дела не менял.
— Они возьмут их на спальные циновки, — яростно прошипел Тотнахт. — Они заставят их рожать, и через двадцать разливов Хапи их сыновья будут красть дочерей, которых мне пошлет Амон! И моих антилоп! Моих журавлей и гусей! А я буду слишком стар, чтобы поднять копье и метнуть дротик! Ты понимаешь это, хуну неферу?
От такого оскорбления Нехси побледнел и оглянулся на своих солдат. Потом пробормотал, не глядя на Семена и бывшего копьеносца:
— Я повинуюсь твоей воле, господин… я пойду, и люди мои тоже… Но куда?
Наступила тишина, прерванная шелестом травы под сандалиями Техенны. Он подошел к Семену и, переминаясь с ноги на ногу, бросил на него вопросительный взгляд.
— Хочешь что-то сказать?
— Да, семер. Эти люди, — ливиец махнул в сторону мертвых разбойников, — пришли из оазиса Уит-Мехе. Они из племени Гибли… из моего племени. Я узнал троих — с одним мы даже стерегли коз в пустыне, когда были мальчишками. Давно… Не хватит пальцев рук и ног, чтобы пересчитать минувшие разливы.
Глаза Семена вспыхнули.
— Ты знаешь, где этот Уит-Мехе?
— Конечно, господин. Если идти отсюда, из страны Пиом, уложимся в пять дней… сначала — на закат солнца до Скалы Черепов, потом — четыре сехена к югу… Да, пять дней, если не помешает ветер.
— И ты готов нас проводить?
— Ты — мой господин!
Брови Техенны приподнялись, рот приоткрылся — казалось, вопрос поверг его в изумление. «Это он для меня ливиец, — подумал Семен, — но для себя самого и всех остальных — житель Та-Кем, мой воин и слуга. Я — его вождь, а его семья — Ако, Мерира и остальные мои домочадцы». Темеху в самом деле не считали себя единым народом, да и чувство принадлежности к племени было не столь уж глубоким, гораздо слабее, чем верность вождю. Разумеется, победоносному и сильному — неудачников ливийцы скармливали псам.
Техенна пригладил рыжие волосы, втянул носом воздух, поглядел на небо, на песчаные дюны.
— Большого ветра не будет… пока…
— Значит, можем выступать?
— Нет, господин. Ра высоко, а в пустыне зной даже в месяц фармути. Лучше идти по ночам. Нам будут нужны ослы, по меху с водой на каждых двух человек, пища и плотные накидки.
— Не мало ли воды? — усомнился Нехси.
— Нет. Я знаю источники, места для водопоя… Неужели ты думаешь, что Гибли угнал антилоп и коз, чтобы они передохли в пустыне?
— Но…
Семен стукнул кулаком о ладонь, прекращая споры.
— Готовьтесь! Вы слышали, что нужно! Тотнахт, собирай людей, Шедау пусть позаботится об ослах, воде и пище, а ты, Нехси, пошли людей в Хененсу — пусть привезут накидки, стрелы, дротики, запасные сандалии и не забудут веревки. Еще — большой кувшин с оливковым маслом и связку тростника. Сухого, чтобы хорошо горел.
— Зачем, господин?
— Костер разложим, финики будем жарить, — пообещал Семен, отвернулся и зашагал к трупам ливийцев — взглянуть на будущего противника.
Вышли они на вечерней заре и двигались всю ночь и первые утренние часы, пока песок не раскалился, добираясь нестерпимым жаром до подошв сквозь кожаные подметки сандалий. Ночью пустыня выглядела еще огромнее и страшнее; полосы белевшего в лунном свете песка чередовались с тенями, падавшими от барханов, и каждая такая тень, черная и глубокая, мнилась входом в подземное царство, где обитают чудища-кровопийцы, жуткие демоны и прочая нечисть, которой только и место, как за границами Та-Кем. Небосвод медленно вращался, звезды равнодушно взирали на цепочку людей, ползущую среди песчаных гор, и только их тяжелое дыхание, фырканье ослов да шорох осыпавшегося песка нарушали тишину. Ноги вязли, идти было трудно, но к середине ночи почва стала твердой, каменистой, и отряд зашагал быстрее.
Их было побольше семидесяти, считая с Семеном, Техенной и Ако: тридцать Стражей Песков под водительством Нехси и около сорока поселенцев из бывших пантер, вооруженных копьями, дротиками и секирами. Ослы тащили воду, сухие лепешки и фрукты, а также запас стрел и мешки с сандалиями. Днем без обуви в этих местах шага не сделать: плюнешь на камень — шипит, бросишь кусок лепешки — поднимешь уголь.
Однако ночью жара не донимала, и, выбравшись на плотную почву, люди слегка расслабились. Техенна неутомимо шагал вперед и как будто с успехом ориентировался в этих каменистых пространствах, одинаковых в любую сторону; пантеры и солдаты постарше успевали за ним без труда, а молодых подгоняли собственное упрямство и теп-меджет, хмурый коренастый ветеран с тростью в увесистом кулаке. Семен не испытывал усталости до самого утра; он был массивнее и тяжелее роме, зато и ноги у него были подлинней.
Он шел, размышляя о временах столь давних, что срок цивилизации Та-Кем казался в сравнении с ними холмом у подножия гор. Когда-то — десять, двадцать тысяч лет назад? — вместо пустыни тут простирались леса и степи, текли полноводные реки, журчали ручьи, и стада быков, слонов, жирафов и антилоп казались неисчислимыми. Благословенный край, одна из прародин человечества… Вдоволь воды и дичи, меда и фруктов, простор от моря до океана… Но вот, повинуясь космической силе, равнина стала пересыхать, потоки обмелели, зеленый покров сделался скудным, и люди двинулись на восток, к самой большой, последней реке, пренебрегавшей гневом пустыни, ибо тянулась она до тропиков и полнилась дождями. Тем, кто явился к ней первыми, повезло: повоевав друг с другом пару тысяч лет, они объединились, назвали себя роме, изобрели письменность, религию, светскую власть и начали сеять пшеницу и возводить пирамиды. Опоздавшим пришлось туго — место занято, и бывшие родичи не желают делиться и признавать родства. Земля опоздавшим досталась просторная, по-прежнему от океана до моря, но что за мерзкая земля! В лучшем случае, сухая степь, а в худшем — песок да раскаленные камни…
Что будет с ними, с опоздавшими? Что от них останется? Этого Семен не знал, ибо в курсе по истории искусств, да и в прочих подобных курсах о ливийцах ни сном, ни духом не поминалось. Роме выживут; хлынут на них ассирийцы и персы, потом уйдут, заявятся греки и римляне, покорят арабы, навяжут язык свой и новую религию, но народ не исчезнет, не растворится среди победителей, а лишь изменит свой облик, обычаи и имя. Темеху же преданы забвению… Судьба их Семену была неизвестна; всплывали лишь какие-то смутные воспоминания о Карфагене, сражавшемся с ливийцами и нанимавшем их в свои войска — лет этак через тысячу.
Взошло солнце, камень под ногами стал нагреваться, но впереди уже маячили утесы — руины древних гор, торчавших как скелет огромного поверженного дракона. Здесь нашлась тень, а в кольце скал — истоптанная плошадка с кустами, выщипанной под корень травой и лужицей жидкой грязи. Листья, кора и тонкие ветви на кустах были объедены козами, и всюду валялись кучки свежего помета.
— Они тут останавливались, — сказал Техенна, — и потому для наших животных корма не будет. Разгрузите ослов, ешьте и пейте, затем ложитесь в тень и спите. К вечеру наберется вода, — он кивнул на лужу, — и ослы напьются. Но травы для них не будет до самой Скалы Черепов.
День тянулся бесконечно. Ослы с унылым видом бродили вокруг лужицы, люди дремали, иногда просыпаясь и следуя за перемещавшейся тенью, а Семену приснился сон из прошлого, что было случаем редким — даже, можно сказать, невероятным. Привиделся первый его парашютный прыжок, только во сне он сверзился с небес с оружием, рюкзаком, но в древнеегипетском переднике, сандалиях и без парашюта. Потом автомат и рюкзак куда-то исчезли, и он очутился в знакомом академическом классе профессора Громова, который вел занятия по обнаженной натуре; профессор — сухонький, язвительный — подкатился к нему и подмигнул: «Ну-с, батенька мой, кого решили рисовать?» «Девушку, — ответил Семен, — но выбрать надо одну из двоих — Меруити или То-Мери. Посоветуйте, Петр Нилыч!» «Вам, молодым, все девушек подавай, — нахмурился профессор. — Еще и совета спрашивает, юный наглец! А не хотите запечатлеть ливийца? Очень полезно в плане анатомической подготовки!» Он кивнул на помост для натурщиков, где были разложены трупы с разбитыми головами и дротиками, торчавшими в ребрах. «Не хочу!» — выкрикнул Семен, схватил подставку с бумагой и ринулся из класса, но налетел на запертую дверь и вдруг заплакал. Странный то был плач: рыданий не слышно, и слезы из глаз не текут, а щеки мокрые.
Он очнулся. Техенна лил ему воду на лицо тонкой струйкой, Ако придерживал за плечи.
— Не лежи на солнце, господин, — ливиец помог ему встать. — Гнев Ра ужасен… Это в Та-Кем он бог, а здесь — демон, не ведающий пощады, как судьи загробного царства… Да и царство само неподалеку — прогуляйся днем в любую сторону, как раз и доберешься.
— Не богохульствуй! — прохрипел Нехси, приподнимаясь на локте. — Ра — благой бог, податель жизни!
Техенна лишь усмехнулся. Семен подошел к командиру стрелков, присел рядом под защитой большого валуна и бросил взгляд на небо — до заката оставалось часа четыре, но зной был все еще жесток.
— Ты веришь этому ливийцу, господин? — шепнул Нехси. — Не бросит ли он нас в песках? Не оставит ли на поживу змеям?
— Он не просто ливиец, а мой ливиец. К тому же Гибли, вождь племени, нанес ему обиду — что-то отнял, козу или жену. Поверь, Техенна этого не забыл.
С минуту Нехси размышлял, верить или нет. Потом зашептал снова:
— А что случится, когда мы придем в оазис?.. в этот… как его… Уит-Мехе?.. У нас семь десятков воинов, господин, а этих вшей — две сотни… а может, больше вдвое и втрое… не все ведь мужчины пошли в набег…
— Не числом воюют, а уменьем, — сказал Семен. — Справимся! Не будь пессимистом, начальник!
— Пеззи… кто? — не понял Нехси. — Кто такой пе-зи-ми, господин?
— Пессимист — тот, кто не оптимист. Один — как недозревший финик, другой — как перезревший.
— И в этом вся разница между ними?
— Не только. — Семен прищурился, размышляя, потом объяснил: — Ходит слух, что непотребства людские когда-нибудь разгневают богов, и они призовут живых и мертвых на Страшный Суд. Попугают нас, пожурят и скажут: попробуйте снова, живите, но не грешите. Для оптимистов это будет еще одна божественная милость, а по мнению пессимистов — милость последняя. Улавливаешь разницу?
Нехси погрузился в глубокую задумчивость, а Семен закрыл глаза и проспал до вечера.
Ночью они совершили короткий переход в два с половиной сехена, сначала — вдоль скального гребня, потом — по дюнам и песку и, наконец, по каменистому плато, которое, понижаясь, привело их в глубокую сыроватую котловину. Здесь был колодец с солоноватой водой и несколько пальм, кривых и хилых, но травы по-прежнему не нашлось, и вопли голодных ослов тревожили путников весь день. В дорогу выступили до заката — Техенна предупредил, что третий переход самый тяжелый и долгий, и к тому же придется идти по мелким острым камням, а затем — ущельем, прорезанным в скалах давно пересохшей рекой.
В этом извилистом каньоне пали два осла, а люди допили последнюю воду. Поднялось солнце, а они все шли и шли, закутавшись в накидки, петляя между известняковых стен, прорезанных трещинами, перебираясь через осыпи, подгоняя ревущих животных, спугивая змей и ящериц. Ра палил огнем, волны раскаленного воздуха накатывались на них, иссушая горло, выжимая последние капли влаги из обессилевших тел; поистине, они ощущали вкус смерти на своих губах. Семен двигался вслед за Техенной, шагал будто во сне, упрямо переставляя ноги, и десятки знакомых ликов кружились и маячили перед ним, выступая из скал, подбадривая или насмешливо гримасничая: Баштар с кривой ухмылкой на губах, бледный Рихмер, мертвец Софра, брат, простирающий к нему руки, Инени, творящий заклятья над статуэткой Тота, лица отца и матери, петербургских знакомых, Пуэмры с окровавленной щекой, Рамери, Хоремджета и одноглазого лысого Инхапи. Видения? Фантомы? Миражи? Чтобы прогнать их, он мотал головой, и перед ним появлялись Меруити и То-Мери — стояли обнявшись, как две сестры, глядели на него с любовью, манили к себе, подбадривали, улыбались…
Семен очнулся, споткнувшись о коровий череп. Кости и черепа животных, а иногда и людей, стали попадаться все чаще — белые, недавние, или посеревшие и почти незаметные среди камней. Под ногами раздавался хруст, ухмылялись оскаленные рты и пасти, с бессильной яростью топорщились рога, а за поворотом ущелья валялись две мертвые антилопы-орикса, раздувшиеся, как бочки.
— Откуда тут… это… — пробормотал Семен, едва ворочая распухшим языком.
— Тяжелый переход, семер, — отозвался Техенна. — Многие не выдерживают, умирают — и люди, и скотина. А если ветер налетит, всем конец. Ветер пощады не знает…
Он говорил не о том жарком и довольно сильном ветре, который дул сейчас, а о сокрушительных смерчах, несущх песок пустыни и убивающих все живое на своем пути. Роме называли такой смерч хамсином, а ливийцы — гибли, и вспомнив, что так же зовут ливийского вождя, Семен спросил:
— Скажи, этот вождь оазиса Уит-Мехе… Гибли, да?.. Что у тебя с ним вышло? Поссорились из-за женщины? Или впрямь козу не поделили?
Техенна мрачно усмехнулся.
— Все это враки, господин. Какие козы? Какая женщина? Мне ведь всего шестнадцать стукнуло… Отец мой Такелот был вождем, старшие братья нашли смерть, кто в бою, кто в пустыне, и Гибли решил, что миг подходящий — вождь старится, а наследник — сосунок… По обычаю они с Такелотом дрались на палицах, и Гибли раздробил отцу плечо. Тут я с ним и сцепился… и он меня отделал так, что я чуть не попал в поля Иалу. Но все же очухался и решил, что надо уходить — не к Осирису, а в Черные Земли.
— Почему?
— Гордость взыграла. Мой отец был великий вождь, странствовал по четырем сторонам света, брал добычу в любом оазисе, в Та-Кем и на морском берегу, и мне тоже хотелось стать вождем. Тоже великим… Или вождь, или изгнанник — другого пути я не видел.
— А сейчас видишь? — спросил Семен, помолчав.
— Вижу. Мир велик, мой господин, и любопытно на него смотреть, а что увидишь из оазиса? Гораздо меньше, чем в войске пер’о или на службе у человека знатного и отважного, вроде тебя! Да и женщины в Обеих Землях приятней, чем в Уит-Мехе… Нет, там я не останусь! Повидать бы только Такелота, если он жив…
— С Гибли что сделаешь? Вызовешь на поединок?
— Поединок? Хоу! — Техенна хищно ощерился и хлопнул себя по ляжке. — Я твой воин, а не темеху, и мне их обычаи — не указ! Встречусь с Гибли, проткну глотку дротиком… Вот и весь поединок!
Сзади раздался предсмертный вопль осла и проклятия солдат. Ущелье снова повернуло, расширилось, обтекая утес с раздвоенной вершиной и превращаясь в дно пересохшего озера. Из подножья скалы бил родник, и тут была зелень, много зелени — целая рощица пальм, кусты и травы, частично вытоптанные и обглоданные. Но кое-что осталось и для ослов, которые с ревом устремились к маленькому оазису.
— Скала Черепов, — хрипло пробормотал Техенна. — Тут будем отдыхать до заката, а ночью отправимся к Горьким источникам. Тоже неплохая стоянка… Шестьдесят тысяч локтей до нее, а от Горьких до Уит-Мехе чуть больше сехена. Переждем день у источников, и к середине ночи будем на месте.
— Добро! — откликнулся Семен, с наслаждением вдыхая свежий влажный воздух. Стараясь ступать твердо и выглядеть уверенно, он направился к потоку живительной влаги, струившейся из трещин в скале, смочил руку и лизнул ладонь. Вода была вкуснее и слаще напитка уам.
Оазис Уит-Мехе оказался довольно велик, не меньше двадцати километров в окружности. Тут, среди скал, покрытых мхом, журчали ручьи, струившиеся в травянистую низину, сверкали в лунном свете небольшие озера, а между ними росли пальмы, акации и еще какие-то деревья с густой листвой, незнакомые Семену. Большая часть этой земли предназначалась для стад, дремавших сейчас в загонах, тогда как поселок занимал сравнительно немного места — сотни две хижин, сгрудившихся левее скал. Они не походили на круглые жилища кушитов Шабахи с плетеными стенами; это были скорее палатки из шкур, вытянутые наподобие корабля, с кровлями из пальмовых листьев. Две хижины, стоявшие особняком, на утоптанной площадке перед скалами, были заметно больше остальных, и Техенна, протянув к ним руку, пояснил:
— Дом Войны и жилище вождя. Там я вырос… и там сейчас живет Гибли, если его не прикончил кто-то из молодых шакалов.
С вершины утеса, где собрался отряд, оазис был как на ладони, и самый неопытный из лучников добросил бы стрелу до палатки вождя. Впрочем, двух самых неопытных и юных оставили у Горьких источников присматривать за ослами. Ослы — они и есть ослы; заревут не вовремя, всполошат поселок — какая тут внезапная атака?
Скала была низкой, вытянутой, будто застывший в спячке крокодил, с плоской вершиной, усеянной пятнами сухого ломкого мха. Он чуть слышно потрескивал под ногами переминавшихся за спиной Семена людей. Кроме Техенны, главного эксперта по ливийцам, тут находились Тотнахт, Шедау, Ако, Нехси и его сержант — теп-меджет, имя которого Семен так и не удосужился узнать. Стрелки и поселенцы-пантеры стояли ниже, на склоне, обращенном к пескам; кто отдыхал, кто проверял оружие, готовясь к бою, и до предводителей долетали негромкое пение тетив, скрип кожаных ремней и звон бронзы.
— Что будем делать, господин? — спросил Нехси, осматривая поселок, дремлющий в тенях скал и пальм. — Ждем рассвета, а дальше?
— Зачем ждать? Атакуем!
Глаза молодого знаменосца раскрылись в изумлении.
— Но ночью не воюют! Я не увижу своих людей, они не увидят друг друга и не поймут, где свой, где враг… Слишком темно, мой господин!
Сражаются только при свете дня — это являлось для Нехси и полководцев Та-Кем любого ранга одной из прописных аксиом. Стремительные ночные вылазки были им неведомы, как и фланговый обход, окружение, ложная атака, маневрирование на местности, засады стрелков, каре пехотинцев, отражающих конницу, и остальные изыски военного искусства. Все было просто: пехота билась грудь о грудь, чтобы раздавить ее, пускали колесницы, а лучники метали стрелы во все, что движется. В этом мире Семен мог стать Наполеоном, Ганнибалом и Юлием Цезарем одновременно.
Повернувшись к своим соратникам, он объяснил:
— Мы нападем сейчас, когда противник нас не ждет. Нас семеро, и каждый возьмет себе отряд по девять-десять воинов. Мы окружим поселок, причем три отряда стрелков — твой, Нехси, а еще — теп-меджета и Ако — двинутся к селению с возвышенности. Я поведу свой отряд вон с того места — две пальмы у пруда, видите? Я зажгу факел и буду махать им, а лучники по этому сигналу должны привязать к стрелам сухой тростник, смочить его в масле, поджечь и выпустить по десять горящих стрел. Твои люди, Нехси, будут стрелять в жилище вождя и большую хижину рядом с ним, лучники Ако — в ближние хижины, а теп-меджета — в дальние, и поэтому надо дать ему лучших стрелков. Все понятно?
— Да, господин! — Тотнахт в восторге подбросил копье. — Их норы запылают и станет светло, как днем!
— Мы всех сожжем? — спросил Нехси, в волнении облизывая губы.
— Нет. Жилища легкие, темеху успеют из них выскочить. Они будут перепуганы, и как только обстрел прекратится, семь наших отрядов войдут в поселок. Наша задача: женщин, детей и стариков не трогать, мужчин сгонять к площади перед Домом Войны. Убивать тех, кто сопротивляется! Следить, чтобы шли безоружными! Когда достигнем площади, пантеры окружат пленных, а Стражи Песков развернутся к поселку. Мы не сможем пленить всех — вдруг кто-то из темеху ускользнет и попытается напасть на нас. Стрелки их отразят.
— Ты хитроумней Монта и Тота вместе взятых, господин! — сказал Нехси. — Никто не умеет так воевать! Ночью, против врага, трижды и четырежды большего!
Семен усмехнулся.
— Учись — и станешь из знаменосца чезу. Только запомни, парень: умный чезу бьется не с женщинами и детьми, а с воинами.
— Они наших женщин не щадили, — буркнул Шедау. — Не худо бы приколоть одну-другую… да и щенков тоже…
— Мы — не дикари Девяти Луков, и нам Амон такое не простит. Начнем, во славу его!
Стальная секира взлетела в воздух, и восемь голосов отозвались:
— Да будет с нами его милость! Пусть пошлет нам жизнь, а смерть — врагам!
Через полчаса четыре группы воинов спустились с утеса и разошлись, окружая селение. Чтобы не потревожить собак, встали в сотне шагов от околицы, затаившись в кустах и среди деревьев. Здесь царили тьма и тишина; в поселке тоже было тихо, и походил он сейчас на странное кладбище кораблей, брошенных в беспорядке на суше и перевернутых кверху днищами.
Оглядев пруд и две пальмы на его берегу, Семен довольно кивнул: позиция выбрана правильно. Факел — сухая ветвь, обмотанная тростником — уже покачивался в его руке. Он протянул его одному из своих бойцов:
— Поджигай!
Стебли тростника, пропитанные маслом, занялись от первой искры и запылали сворачиваясь тонкими черными спиралями. Дав разгореться дереву, Семен поднял повыше огненный знак и помахал им в воздухе. Пламя чертило дуги над его головой — одну, другую, третью…
Утес, темневший напротив, вдруг расцветился крохотными яркими точками; они вспорхнули со скалы как птичья стая, понеслись вверх, к звездному небу, и внезапно рухнули вниз, подобные уже не птицам, а крохотным пламенеющим метеорам. Они еще не достигли цели, когда с утеса ринулся еще один поток огненных стрел, затем — следующий… Семен отсчитывал их появление по ударам пульса; обычно лучники Та-Кем метали стрелу каждые пятнадцать секунд, но в неярком лунном свете целиться было трудней, и обстрел закончился лишь на шестой минуте. Он не мог сказать, сколько горящих снарядов воткнулось в землю, но в крыши попала изрядная часть — пальмовые листья уже пылали, алая подкова вокруг деревни ширилась, смыкалась, а подле утесов, на площади, пламя било столбом.
— Стрельба в цель упражняет руку и причиняет верность глазу, — пробормотал Семен, снова помахал факелом и бросил его в воду. — Ну, двинулись! Бегом!
Когда они ворвались в проходы среди хижин, поселок уже гудел, полнился людскими криками, паническим воем собак, блеянием коз, треском и смрадом горящих шкур. Ущерб от пламени был невелик — постройки не имели тяжелых перекрытий, сверху сыпался пепел от прогоравших листьев, а шкуры больше воняли, чем горели. Страху, однако, хватало. Самой правильной была реакция женщин: подхватив детей, они ринулись прочь из деревни, и их исход, несмотря на вопли и метания, был стремителен, как водный поток, хлынувший из растворенного шлюза. Козы и псы тоже не задержались — ими руководил инстинкт, столь же безошибочный, как у женщин, гнавший их дальше от едкого дыма и обжигающих искр. Мужчины вели себя глупее — или разумней, но на свой мужской лад: выскочив наружу и оглядевшись, они бросались в горящие палатки за копьями и дубинками. Но было поздно; семьдесят с лишним воинов роме вступили в поселок словно мстительные ночные духи.
— Вперед! Бросить оружие, песчаные вши! Не поднимать голов! Пошевеливайся, кал гиены! Нож на землю! Руки прочь от палицы! Не понимаешь? Получай!
Свист летящего дротика, треск черепа под секирой, предсмертный вопль, шум от падения тела… Но большинство понимали, так как язык нападавших был им знаком и, не считая ругани, слова употреблялись несложные, какими сгоняют в толпу побежденных: брось оружие да шагай вперед. Проделав путь в триста локтей до площади, Семен лишь дважды был атакован: напал на него мужчина с топором, а после — юнец лет пятнадцати. Воина он убил, парнишку стукнул кулаком в поддых и оставил корчиться на земле, рядом с догоравшей палаткой. Вероятно, его бойцы тоже не встретили сопротивления; цепь, охватившая деревню, вскоре приблизилась к площади, и каждый роме гнал перед собой трех-четырех безоружных ливийцев. Их сбили в толпу, окружили копьями, оттеснили к еще пылавшим Дому Войны и жилищу вождя.
Между этими двумя пожарищами метались люди — пять или шесть женщин, подростки — видимо, из семейства Гибли — и несколько воинов, успевших схватить кто копье, кто палицу или пращу. Над головой Семена свистнул камень, и он, шагнув в освещенное огнем пространство, поднял секиру и, перекрыв глухой ропот пленников, закричал:
— Гибли! Ты слышишь меня, Гибли? Пусть твои люди бросят оружие, иначе мы их перебьем! А ты, клянусь Амоном, повиснешь на дереве вниз головой и будешь зажарен, как антилопа! Оружие на землю!
Дюжина стрел, воткнувшихся у ног ливийцев, подкрепила эти слова: оставив мысль о сопротивлении, воины смешались с пленниками, притиснувшими их к скале. Тут было человек двести пятьдесят, но, плотно сбитые в кучу, они казались совсем небольшой толпой, бессильной и не страшной; трудно было поверить, что не прошло и недели, как эта орда лютовала в Пиоме. Вокруг нее сейчас стояли пантеры с копьями наперевес, с горящими яростью глазами, и ждали приказа: колоть или вязать.
— Тотнахт, Техенна, Нехси, ко мне! — выкрикнул Семен.
Они примчались — возбужденные, торжествующие. Молодой знаменосец плюнул на землю, с презрением оглядывая пленных:
— Живущие луком![38] Черви, дикари! Гнев Амона на вас! Гнев бога и смерть!
Семен дернул его за перевязь:
— Молчать! Докладывай: оцепление расставлено?
Нехси увял.
— Да, господин. Мои лучники между домами… Огонь гаснет, но скоро ладья Ра поднимется в небеса… Наши стрелы даром не пропадут!
— Потери есть?
— Нет, господин. Пара синяков да царапины.
Вопросительный взгляд Семена обратился к двум другим командирам, и те кивнули.
— То же самое, семер, царапины да синяки, — сказал Техенна, поглаживая прядь длинных рыжих волос. — Мы взяли их без крови.
— Без нашей крови, — уточнил Тотнахт с ухмылкой.
— Вяжите пленников, — распорядился Семен. — Детей и женщин отпустить, Гибли — ко мне! — Он поглядел на Техенну, терзавшего свои волосы: — Найдешь отца и мать, можешь быть свободен. Весь день, до самого заката.
— Мать не найду, господин. Мать убили, когда я был меньше древка секиры.
Он повернулся и вместе с Тотнахтом пошел к толпе бывших сородичей. Пока их обыскивали, вязали, усаживали на землю, Семен пил воду из принесенного Ако бурдюка и жевал финики. Тем временем звезды в вышине погасли, небо начало сереть, а потом посветлело, и золотистый солнечный диск стал подниматься над пустыней. С места на краю оазиса, где находился поселок, было видно, что к западу лежат не столь уж гибельные земли — скорей, не мертвые пески, а сухая саванна с пучками невысоких трав и низкорослыми зарослями. Тут можно прокормиться, думал Семен, глядя на мелькавших вдали газелей и слушая отрывистый лай шакалов. Конечно, тут не поля с плодородным илом, как в Та-Кем, зато территория большая, а людей — горстка… Паси коз, стреляй зверье и не лезь к соседу! А если уж полез, так хотя бы не убивай…
Оглядев ораву пленников, сидевших на земле со скрученными за спиной руками, он поразился, как отличается этот народ от роме. Конечно, он видел Техенну всякий день, встречал и других ливийцев, но никогда — в таком числе; количество зримо выставляло напоказ их странность и особость. У роме кожа была смугловатой, волосы — темными, глаза — карими, телосложение — худощавым, хотя встречались и плотные, коренастые люди. Темеху выглядели более стройными, гибкими, с шевелюрами цвета огня или красной меди; длинные волосы слегка вились, и одни заплетали их в косы, а другие просто перевязывали ремешком будто лошадиный хвост. Глаза казались очень большими, зрачки — непривычно светлыми, но не серыми, не голубыми, как у россиян, а сине-зелеными, аквамаринового оттенка; кожа была бледна, и Семен припомнил, что ливийцы, как объяснял когда-то Инени, не загорают даже под самым ярким солнцем — в отличие от ханебу, северян.
Странное племя, загадочное… Жаль, что все загадки они унесут с собой, ничего не оставив для археологов будущего — ни изделий, ни построек, ни языка, ни письменности.
Подошел Техенна, волоча на веревке мужчину за сорок, с могучими мускулами и старым побледневшим шрамом поперек груди. В копне его рыжих волос колыхались страусиные перья, лицо было мрачным, и только в глазах горели неукротимые разбойничьи огоньки.
— Гибли, вождь, — промолвил Техенна. — Велик Амон! Я дожил до дня мести! Как и этот шакал! Ты отдашь его мне, господин?
— Отдам. Но сначала… — Семен намотал на кулак веревку и потянул вождя к пленникам.
Он возвышался над ними будто утес над холмами песка, и голос его был уверенным, сильным, громким. Слова падали в толпу сидевших на корточках людей, разили, как камни из пращи, и улетали в небо с дымом, курившимся над развалинами. Кроме этих слов для побежденных сейчас не существовало ничего; они означали смерть или жизнь.
— Я — Сенмен, сын Рамоса, семер из Обеих Земель, и я не принес вам ничего такого, чем вы не наделили бы наших людей. Смерть, огонь, разорение… Что дали нам, то и получите обратно! Но Амон милостив, и я не стану убивать вас всех, не уничтожу ваших детей и женщин и не возьму вашу землю. Живите! Приходите в Та-Кем на службу пер’о, приносите шкуры для обмена, приводите ослов и коз… Но если явитесь с оружием, конец будет таков!
Он кивнул Техенне, и тот, вытащив кинжал, ударом кулака сшиб Гибли на колени. Левой рукой ливиец вцепился вождю в волосы, дернул, заставив откинуть голову, и наклонился над ним с хищной ухмылкой. Сверкнуло бронзовое лезвие, хлынула кровь, Гибли захрипел, дергаясь всем телом, и повалился на пыльную землю. Пронзительный женский вопль донесся из толпы и тут же смолк, будто у кричавшей перехватило горло.
Семен хмуро оглядел пленников.
— Нехси, Тотнахт! Выставить стражу — десять лучников, десять копейщиков! Остальные пусть отдыхают, а эти, — он кивнул на ливийцев, — будут сидеть здесь день, ночь и следующий день, пока мы не уйдем. Кроме вождя, у этого племени есть старейшины?
— Да, господин, — сказал Техенна, вытирая кровь с ладоней пучком травы. — Иапет, Шилкани и еще трое.
— Пусть их освободят. Пусть один из них пойдет за женщинами, прикажет им возвратиться в поселок и приготовить пищу для наших воинов. Другой пусть найдет наших девушек. Я хочу их видеть и говорить с ними! А прочие старейшины пойдут с Шедау осматривать стада. Мы возьмем вдвое больше животных, чем угнано из Пиома.
— Большое стадо… не справиться… — буркнул Шедау.
— Не мы его погоним, они, — Семен покосился на пленников. — Человек тридцать-сорок хватит. Отпустим их, когда доберемся домой. — Он бросил взгляд на Техенну: — Ты нашел отца?
— Нашел, господин. Второй подарок Амона… — Ливиец плюнул на труп Гибли. — Дом Такелота, моего отца, в сохранности, и он просит, чтобы ты, господин, разделил с ним трапезу и отдохнул в знойное время. Козленок уже жарится!
— Хорошо. Пойдем!
Они зашагали к краю площади, и там их нагнал Тотнахт.
— Господин…
Семен повернулся. Лицо копьеносца было багровым, губы подергивались.
— Господин, ты приказал не убивать детей и женщин, и мы повиновались. Но эти… — Тотнахт метнул яростный взгляд на толпу ливийцев, — эти… Они-то не щадили ни женщин, ни детей! И ты даруешь им жизнь? Ты не позволишь нам смочить свои копья их поганой кровью?
— Позволю. Но не сейчас. — Семен положил руку на плечо Тотнахта. — Ты ведь слышал, что было сказано? Я хочу говорить с девушками. Потом буду судить и карать виноватых. Возьми точильный камень, Тотнахт, и постарайся, чтобы твое копье стало острым!
Копьеносец свирепо ощерился и повернул назад. Минуты три-четыре Семен и Техенна шагали в молчании, огибая уцелевшие палатки, колья, к которым привязывали коз, разбросанную утварь и грубые, сложенные из камней очаги. Потом провожатый Семена бросил на него пристальный взгляд и с непривычной робостью осведомился:
— Скажи, мой господин, ты многих еще убьешь? Конечно, они грабители и воры, но все же…
— Все же — твой народ, — закончил Семен. — Я обещаю, Техенна, и клянусь клювом Гора, клыками Сохмет и копытами Аписа, что будут наказаны только виновные. — Он помолчал и добавил: — Не потому, что ливийцы, а потому, что разбойники.
Ты, читающий эту летопись, можешь спросить: отчего я не последовал за Стражем, другом моим, Сошедшим с Лестницы Времен? Но если ты умен, ты не задашь такого вопроса. Без пояснений моих тебе будет ясно, что старость не должна мешать молодости, что дряхлому и бессильному не место в дальнем походе на корабле и что ему самый прекрасный западный край чужд, ибо уже построена гробница в Городе Мертвых, готовая принять его останки… Кроме того, я намерен закончить две свои повести, явную и тайную, и желаю, чтобы хранились они в священной земле Та-Кем.
Такелоту, отцу Техенны, было порядком за семьдесят; видимо, он, как и одноглазый генерал Инхапи, помнил времена Яхмоса и Аменхотпа, не говоря уж о славном правлении первого Джехутимесу. Волосы Такелота поседели, зрачки стали тусклыми, как покрытый пылью аквамарин, но голос не дрожал и память не ослабела. Он вполне прилично изъяснялся на языке Та-Кем и вызывал у Семена искренние симпатии, так как, несмотря на разницу в годах и внешности, чем-то неуловимым напоминал Мериру. Чем именно, стоило поразмыслить, и Семен, слушая речи старого ливийца и всматриваясь в его лицо, наконец доискался причины сходства: один — пират, другой — разбойник. Но очень почтенный, словно доживший до пенсии Робин Гуд.
— Благодарю тебя, вождь, за милость к моему недостойному племени, — говорил Такелот, отрезая гостю ногу козленка. — Что за беда, если ты перебьешь половину этих бездельников и воров! Женщины новых нарожают, ибо они плодовиты, как козы. Главное — вот это! — Он вытянул руку к саванне и пасущимся в ней стадам. — Другой забрал бы наших быков, овец, ослов и коз, а всех мужчин и женщин переселил в болота Дельты или, хуже того, в бесплодные скалы к востоку от устья вашей Реки. Я там бывал… давно, когда мои волосы были не пеплом, а огнем… Гиблое место! Подходит лишь для тех людей, которых вы называете хабиру.
Он протянул Семену мясо на кончике кинжала и сделал знак стоявшей за спиной Техенны девочке. Та проворно наполнила чаши козьим молоком из расписного глиняного кувшина. Такие кувшины делали в Саи, а чаши голубоватого фаянса — в Хай-Санофре. Поясок, подвеска и браслеты на девочке явно происходили из Буто, ковер, расстеленный на полу хижины, — из Мен-Нофра, а нож, которым Такелот пластал козленка — из Кебто или Танарена. Все ценное, что виделось в доме взгляду, пришло с востока, из долины Хапи, однако появилось не само собой — ведь у ковров, кувшинов, чаш и прочего имущества ног не имеется, как и желания переместиться из Та-Кем в Ливийскую пустыню. Но вещи не выбирают хозяев, а лишь покорствуют желаниям людей. Одни их делают, другие приобретают, дабы порадовать себя и близких, но служат они третьим — тем, у кого в руке топор, а за плечами — связка дротиков.
— Еще благодарю тебя за сына, — старый ливиец повернулся к Техенне, и глаза его блеснули. — Владыка Песков послал мне сегодня три радости: я видел труп врага, я встретился с сыном, и я понял, что вождь его — могущественный воин, великий, как горы Того-Занг. С таким вождем становишься достойнейшим из людей, украшенным перьями, браслетами и остальным богатством. Но главное сокровище — память! Память о тех, кто пожелал тебя убить и кого ты сам убил, насладившись треском их костей и видом крови, что хлещет из перерезанной глотки!
Прекратив жевать, Семен поглядел на старого разбойника, соображая, сколько глоток тот перерезал на своем веку и сколько разбил черепов. Тянуло на высшую меру или на три пожизненных, если вспомнить, что расстрел в России отменили. Он пробормотал на русском: «С волками жить, по-волчьи выть…» — рванул зубами сочное мясо с кости, проглотил и с важным видом произнес:
— Пять лет твой сын со мной, почтенный Такелот, и не было дня, чтобы кровь не обагрила его оружие. Он убивал нехеси у каждого из трех речных порогов, он убивал воинов-роме, восставших против пер’о, и если в какой-то из дней ему не попадался человек, которого стоит проткнуть копьем, он шел в пустыню и убивал там льва. Нынче львы в окрестностях Уасета перевелись, и он рубит головы журавлям и гусям для вечерних трапез, чтобы не потерять сноровки. А сноровка ему нужна, очень нужна! Ведь он держит щит передо мной и отражает врагов, целящих в мою печень!
— Да пожрет их Владыка Песков! — провозгласил Такелот, раздувшись от гордости за сына.
— Да пожрет, — согласился Семен, обгладывая кость и подмигивая Техенне. Тот тоже работал челюстями, усмехался, а еще помалкивал с достойной похвалы скромностью.
Девчушке, которая прислуживала им, исполнилось лет одиннадцать, и, кроме пояска, браслетов и малахитовой подвески, на ней не было ровным счетом ничего. Груди ее уже начали наливаться, бедра округлились, а огромные зеленоватые глаза то и дело с явным интересом обращались к гостю. Заметив, что Семен тоже поглядывает на девочку, Такелот сказал:
— Хочешь ее? Она — дочь младшей дочери моей умершей сестры и еще не знала мужчин. Большая честь для нее, если ты станешь первым.
Девочка хихикнула, а Семен поперхнулся молоком, побагровел и буркнул:
— Вряд ли это хорошая мысль, отец мой. Видишь ли, я человек рослый и предпочитаю крупных женщин. Иногда мелких, но уж, во всяком случае, не детей.
— Тогда, быть может, ты примешь ее в подарок? Она подрастет и, думаю, будет такой же, как моя сестра. А та была женщиной высокой и сильной и обращалась с оружием не хуже воина. Помню, была у нее дубинка, окованная медью… С этой дубинкой и с котлом, в котором варят мясо, познакомились все ее мужчины.
— И много их было?
Такелот впал в глубокую задумчивость, беззвучно шевеля губами и пересчитывая пальцы, которых явно не хватало. Наконец он произнес:
— Десять и еще четыре, если вспомнить человека из племени мешвеш, который ее украл. Сестра зарезала его во сне, отрубила ухо и детородный орган и вернулась в Уит-Мехе. Очень достойная женщина! И эта, — он похлопал девчушку по ягодицам, — похожа на нее, как один наконечник стрелы на другой.
— Тогда я лучше воздержусь, — сказал Семен, прикидывая, что с двумя наложницами, кушиткой и ливийкой, ему, пожалуй, не справиться. В постели еще туда-сюда, а вот в иное время… Не будет спокойствия в доме! Девчонка подрастет, и либо То-Мери скормит ее крокодилам, либо она пырнет То-Мери ножиком. Нехорошо!
— Но я должен чем-то тебя одарить, господин! — воскликнул Такелот. — Я был вождем, и я не беден, но думаю, что в доме твоем хватает оружия и чаш, а в загонах — овец и коров. Какой же дар наилучший, если не женщина? Та, чье тело прохладно в жару и греет в холод?
Семен потер щеку с недельной щетиной.
— Мне есть с кем согреться, почтенный Такелот. Что до подарков, то я буду счастлив, если ты одаришь меня воспоминаниями. Ты ведь сам сказал, что главное сокровище — память!
Старый разбойник приободрился и вроде бы даже помолодел.
— Хочешь, чтобы я перечислил убитых врагов?
— Нет. Но слышал я от сына твоего, что в молодые годы ты странствовал по четырем сторонам света и брал добычу в любом оазисе, в Обеих Землях и на морском берегу. Расскажи мне об этих походах и дальних краях. Например, о горах Того-Занг… Никогда о них не слышал.
— Ах-ха! — Такелот сморщился, припоминая, отставил чашу. — Давно это было! Когда же?
Он бросил взгляд на Техенну, и тот подсказал:
— После набега людей из Каттара. Когда смерть коснулась моих братьев и матери, да будет к ним милостив Осирис!
— Верно! Моя женщина погибла, и погибли мои сыновья, когда шакалы из Каттара явились в Уит-Мехе… Мы вырезали их сердца, но не у всех — многие утекли в пустыню, и я собрал отряд, чтобы догнать их и бросить в пасть Владыке Песков с отрезанными ступнями. Каттар, мой господин, это большой оазис в пятнадцати днях пути к заходу солнца, и лежит он в глубокой котловине, где травы обильны, воды сладки, а скот тучен. Но мы, люди из Уит-Мехе, плохо знаем те места, и потому шелудивые псы, за коими мы гнались, пришли в оазис раньше нас, забрали свои стада и женщин и покинули Каттар, опасаясь нашего возмездия. Добравшись туда, я увидел, что пастбища и палатки пусты, что нет для нас ни врагов, ни добычи, а значит, зря мы терпели жару и голод в песках и утоляли жажду протухшей водой. Сердце мое огорчилось, и я сказал себе…
Такелот хрипло закашлялся, приник к чаше с молоком, потом, отдышавшись, хлопнул костистыми ладонями по коленям:
— Я сказал, что буду преследовать каттарских псов, как гиена преследует лань, долго и терпеливо, пока не увижу их кровь на своем клинке. Не ради поживы, а ради мести, ибо они убили двух моих сыновей и мать последнего сына, Техенны, который в те годы был слишком мал, чтобы пронзить врага дротиком. Воистину, жажда мести обуревала меня, и я поклялся Владыке Песков страшной клятвой, и в знак ее спалил свои волосы над огнем. А после двинулся через пустыню на запад, и через двадцать дней все мы — я, мои воины и ослы — увидели море…
Это какое же море? — подумал Семен. Если отправиться из Уит-Мехе и идти на запад больше месяца, то одолеешь километров восемьсот… самое большее — девятьсот… Значит, не до Атлантики добрались, а до Средиземного моря, до залива Большой Сирт, который врезается в Африку будто след лошадиного копыта… Тоже немалое путешествие! Через пустыню и сухую степь!
Он решил, что нанесет этот маршрут на карту. Карты у Семена были — и получше той мозаики с росписью, что украшала пол в святилище Ипет-сут. Его память художника хранила очертания земных континентов, самых крупных островов, озер и рек, в нужном месте и нужных пропорций, и если он и ошибся в чем-то, то не больше чем на сотню-другую километров. Еще в первый год своей жизни в Та-Кем он начертил эти карты на листах папируса, изобразив с особой тщательностью Средиземное море, Красное, Черное и Персидский залив, а также территории, лежавшие на их берегах. Этот атлас являлся его величайшим сокровищем — тем более что на одной из карт были помечены уже существующие и еще не выстроенный города: Кносс, Афины, Коринф, Микены, Рим, Ниневия, Вавилон и Карфаген.
— Мы увидели море, — продолжал Такелот, — но не увидели врагов. В тех местах живут люди нашего языка, с которыми у нас, за дальностью расстояния, нет ни споров, ни счетов. Они сказали, что каттарские псы идут вдоль побережья и что мы нагоним их через несколько дней, ибо стада их истощены, а люди сбили ступни в кровь. За нами тоже оставались следы крови — ведь переход через пустыню нелегок, и трое из наших стали жертвой Владыки Песков. Но все же мы могли двигаться быстрее, так как не было с нами ни женщин, ни детей, ни стариков, а одни лишь сильные воины числом двадцать и шесть десятков. Мы направились в солнечную сторону, а потом берег опять повернул на закат, и вскоре увидели мы вражеский стан, и напали, и убили всех, кроме ослов, овец и коз. Сердце мое успокоилось, и я уже подсчитывал добычу, но тут явились к нам люди той земли, за своей половиной, ибо битва была в их краях и хотелось им поучаствовать в дележе. Я дал, что они просили, и они сказали: теперь дай все, раз перебил женщин этого племени, которые были нам нужны! И я дал остальное, ибо явились они в великом множестве… Вор у вора скотину украл, мелькнуло у Семена в голове. Впрочем, у Такелота имелось на этот счет иное мнение.
— Я дал, так как животные были и вправду истощены и гнать их по пустыне сорок дней казалось немыслимым. Отдав же, решил, что забрался далеко и стоит посмотреть другие земли на западе, и воины мои с тем согласились; каждый думал, что найдет другую добычу, легче весом, дороже ценой. И тогда мы встали, подняли оружие и ушли от трупов наших врагов и двигались еще сорок дней вдоль берега, ни в чем не испытывая нужды — охота в тех краях обильная, вода сладкая, а люди, одаренные мной, позволяли нам пить ее и стрелять антилоп без числа. Так мы шли на восход солнца, потом свернули к северу, снова на восход и опять на север, пока не добрались до широкой равнины, лежавшей между горами Того-Занг и морем…
Семен встрепенулся. На восток, затем — на север, снова на восток и снова на север… Так и есть, очертания залива Большой Сирт, берегов Ливии и Туниса! За сорок дней можно преодолеть больше тысячи километров, и тогда… Тогда окажешься в краях изобильных и плодородных, где в будущем встанет Карфаген! В землях, текущих молоком и медом, если верить римским историкам… И земли эти свободны, и будут такими еще лет пятьсот… Почти свободны, разумеется, если не считать немногочисленных племен, у которых сто охламонов с палками — целое войско, а тысяча — огромная армия!
Он сел, резким движением отбросил прядь со лба и наклонился к Такелоту.
— Скажи мне, почтенный, что за люди живут на той равнине между горами и морем?
— Земля богатая, но пустая, — ответил ливиец, — и мы, не найдя там добычи, повернули назад. Воины были недовольны… — Он поднял чашу из голубого фаянса, взвесил ее в ладони и произнес: — Зато я убедился, что нет места лучше Уит-Мехе, господин! А знаешь, что самое лучшее в этом месте?
— Да?
— Та-Кем поблизости! — Он поглядел на чашу с хищной улыбкой. — Но возвратимся к той равнине… Видишь ли, мой господин, живущие к восходу солнца от нее подобны нам с Техенной, а те, кто живет к закату — совсем иные люди: кожа у них темная, темные волосы и глаза, и этим они похожи на кушитов. Одни из них охотятся в степи на длинноногих птиц, другие обитают на деревьях, растущих так близко, что человек между ними не пройдет… Странные люди, и странное рассказывали мне о них! Но сам я их не видел; они боятся моря и гор и не заходят на ту равнину.
«Нумидийцы? — подумал Семен. — Или такой народ, который еще и имени-то не имеет?.. Впрочем, какая разница! Не любят моря и гор, вот и ладушки!»
Он прикрыл глаза, чтобы обдумать некую мысль, вертевшуюся в голове, но тут перед жилищем Такелота послышались стоны, шум и плач. Затем раздался голос Тотнахта, непривычно тихий и даже с нежными нотками — кого-то он успокаивал, кому-то советовал не рыдать, ибо хотя господин не в силах возвратить убитых к жизни, но уж обидчикам воздаст по справедливости. Подвесит за ноги, располосует сверху донизу, вывалит кишки, а внизу разожжет огонь!
— Я скоро вернусь, и мы еще поговорим об этой равнине у гор Того-Занг, — сказал Семен Такелоту. — А ты останься здесь, почтенный, пей молоко, ешь мясо и разговаривай с сыном. Нос не высовывай! Иначе, боюсь, и тебя подвесят за ноги.
Он поднял секиру, лежавшую рядом с ковром, приосанился и вышел во двор. Девушки, недавние пленницы, которых Тотнахт построил в шеренгу, сразу замолчали и повалились на колени; было их двадцать семь, и ни одной старше семнадцати лет. Все — растрепанные, грязные, в рваных одеждах, со следами веревок на запястьях. Однако после блужданий в пустыне, побоев и неизбежного насилия, они не казались раздавленными; дочери пахарей и скотоводов, они привыкли к тяжелой работе, невзгодам и лишениям. Что, разумеется, не извиняло насильников.
— Встаньте! — приказал Семен.
Они поднялись, глядя на него покорными карими глазами. Он заметил, что самые младшие, по виду совсем девчонки, жмутся к девушке постарше, невысокой, но крепкой, с гривой волос, падавших на плечи. Она не плакала — глаза ее были сухими и смотрели на Семена с каким-то странным, почти тоскливым выражением.
— Как твое имя? — спросил он.
— Аменет, мой господин. Целую прах под твоими ногами…
— С целованием праха мы подождем. Слушай меня, Аменет, и слушайте все! Нам предстоит тяжелый переход через пустыню, и потому сегодня и завтра вы будете отдыхать. Ты, Аменет, старшая; ты проследишь, чтобы девушки вымылись, поели, починили одежду, взяли накидки и сандалии. Люди Тотнахта, ваши соседи, тебе помогут. Но перед тем все вы пойдете с Тотнахтом на площадь, где сидят пленные, и покажете тех, кто убивал в Пиоме и творил насилие над вами. — Семен повернулся к бывшему копьеносцу. — Ты поразишь их ударом дротика или секиры, как захочешь, но я запрещаю мучить пленников. Убей, но быстро!
— Слушаю твой зов, господин! — Тотнахт, мрачно сверкнув глазами, погладил рукоять топора.
Аменет поклонилась, сложив ладони перед грудью.
— Что будет с нами, мой благородный господин?
— Вы вернетесь в Пиом, и каждая получит вдвое больше коз, овец и ослов, чем было у погибших родителей. Их земли станут вашими; я прослежу, чтобы управитель в Пи-Муте переписал эти земли на вас и чтобы вам не чинили никакой обиды. Это правильно, Аменет?
— Правильно, господин, но этого мало. — Руки Аменет вдруг взлетели кверху, лицо застыло в маске страдания. — Где наши добрые отцы, мой господин? Скосили их клинками, будто колосья в поле… Где заботливые матери? Лежат, пронзенные копьями, и нет в их груди дыхания и света нет в очах… Где наши сильные братья, опора и защита? Стрелы в сердце их, камни в их ребрах, и ни один не поднимет руки, не шевельнет губами, не спросит: что с сестрой моей? Скажи, господин, заменят ли земля и скот потерянное нами?
— Не заменят, — ответил Семен. — Но вижу я, что ты, Аменет — девушка умная, красноречивая, и потому должна понять: жизнь — череда потерь и череда находок. Вы потеряли многое, но, быть может, что-то найдете? — Он повернулся к Тотнахту. — Кажется, твой брат не имеет ни хозяйства, ни жены? А есть ли еще младшие братья у воинов, пришедших с тобой? И много ли их?
— Хватит всем, — буркнул копьеносец, довольно усмехнувшись. — Идите, девушки, и поразмыслите о словах господина. Устами его говорит Маат, а значит, сказанное им — истина: не потерявши, не найдешь.
Они ушли, но Аменет осталась.
— Чего ты хочешь? — спросил Семен.
— Прости, мой повелитель, правильней будет так: чего я не хочу. — Она судорожно сглотнула, стискивая руки. — Меня поймал темеху… молодой темеху… В пустыне, в первую нашу ночь, он сказал, что я — его женщина, и он дрался с другими темеху, не допуская их ко мне… и не пустил. Все ночи принадлежали ему.
— Что дальше?
— Ради Хатор, господин! Я не хочу, чтобы Тотнахт пронзил его дротиком или разрубил секирой! — Губы ее дрожали, слезы выступили на глазах. — Не хочу! Пусть он живет! Пощади его, господин мой!
Владычица любовь, ты правишь миром! — мелькнуло у Семена в голове. Правишь ныне, присно и во веки веков!
Приподняв подбородок девушки, он тихо произнес:
— Я не могу его помиловать, но подарю его жизнь тебе. Иди, Аменет, найди его и скажи ему: или дротик Тотнахта, или спальная циновка в моем доме! В доме, который ты должен построить на наших землях, у большого Озера в стране Пиом. И если он выберет тебя, а не смерть из рук Тотнахта, запомни: ты — его женщина, но он — твой мужчина, и ты за него отвечаешь. Если он причинит кому-то обиду… — Семен смолк, потом махнул рукой: — Словом, дротики у Тотнахта всегда найдутся!
Он вернулся в палатку, сел на ковер и знаком велел нагой девчушке наполнить чашу. Она улыбалась, лукаво щурила зеленоватые глаза, и Семен улыбнулся ей в ответ, слушая вполуха, как Техенна болтает с отцом на резком гортанном ливийском наречии. Дела судебные завершились, ларец казней и милостей опустел, козленок тоже был съеден, и только приятная тяжесть в желудке напоминала о нем. Семена клонило в сон. Он прилег, вытянулся, всмотрелся в маячивший перед ним мираж: высокие горы Того-Занг — не иначе, как хребет Атласа, хрустальные реки и водопады, бегущие с них, широкая, в сто километров, равнина, синее море, просторные бухты и небо с солнечным диском, недреманным оком Ра… Западный край, безлюдный, изобильный и столь далекий, как легендарная Та-Нутер… Безопасное убежище, ибо кто в Обеих Землях рискнет отправиться на Запад? Туда, в Страну Заката, уходят только мертвые…
«Что-то я должен спросить», — вспомнил он и приоткрыл глаза.
— Скажи мне, Такелот… темеху, что обитают восточней той равнины, не говорили о заморских землях? Об острове, лежащем за Уадж-ур? Огромном острове, большем, чем Кефтиу и Иси?[39]
В выцветших глазах Такелота мелькнуло удивление.
— Откуда ты знаешь, господин? Там и правда есть остров… Люди нашего языка узнали о нем от мореходов, что приплывают с севера… редко, очень редко — корабли их малы, и лишь немногие рискуют пересечь то море, которое вы зовете Уадж-ур. Остров… да, говорили, что они приплывают с острова, большого острова с высокой дымящейся горой. Но я не знаю, как называется та земля.
«И я не знаю, — думал Семен, уплывая в царство сна и сновидений. — Не знаю, какое имя носит этот остров в годы правления Меруити, как назовут его в эпоху Рамсеса и в век Гомера. Потом… наверное, потом он станет Сицилией».
С этой мыслью он уснул.
Большой корабль неторопливо скользил по водной протоке, соединявшей Озеро с Великим Хапи. Это было грузовое судно, широкое и плоское, с мачтой и свернутым парусом; сейчас его гнали сорок гребцов, мерно сгибавших и выпрямлявших нагие загорелые спины. В корабельном трюме хранилась серебряная и золотистая плитка из Пи-Мута, на носу, корме и мачте развевались пестрые флаги, посередине, меж двух кают-надстроек, был растянут полосатый тент, а под тентом, в кресле из черного дерева и слоновьих клыков, сидел Сенмен, сын Рамоса, царский ваятель, носивший титул Друга и Советника пер’о — да будут с ним жизнь, здоровье и сила! Он был облачен в белоснежный передник, собранный мелкими складками, руки его украшали браслеты, талию — пояс с кинжалом и бронзовой пряжкой, а на могучих плечах сверкал воротник-ожерелье, вещь искуснейшей работы из золотистых нитей, бирюзы и лазуритовых камней. Он расположился в своем кресле будто фараон на троне и озирал свой корабль, свой груз и своих людей — гребцов и писцов, мастеров и помощников, носителей опахал, сандалий и табуретов, своих телохранителей и свою наложницу.
Она сидела у его ног, прижавшись головкой с длинными темными локонами к колену повелителя и улыбаясь, когда он касался ее волос или щеки. Прочий народ, не столь близкий к телу господина и не занятый греблей, бездельничал или искал полезных занятий по собственному разумению. Носильщики спали или услаждались пивом; мастера прикидывали, как вымостить плитками храмовый пол и не пустить ли бордюр по стенам; Пиопи, старший писец, в двадцатый раз пересчитывал плитки, отдельно серебряные и золотые, и сверялся со своим папирусом; два молодых писца, потея от натуги, лазали в трюм, снабжая Пиопи данными для вычислений; повар, готовя напиток уам, смешивал белое вино с красным и выжимал гранатовый сок; Техенна и Ако играли в «большого змея»,[40] передвигая по доске фигурки красных и белых львов. За спиной Ако устроился Тотнахт; стоял, опираясь на копье, почесывал грудь, поглядывал на доску и мурлыкал древнюю боевую песню. Мирная, спокойная картина! Песенка, правда, была жутковатой:
Тотнахт решил навестить сестру в Уасете и, если будет на то ее желание, привезти вместе с чадами и домочадцами в Пиом, на свадьбу их младшего родича. Вид у Тотнахта был довольный, как у пантеры, что проглотила двух поросят: во-первых, он размялся в стране песков, а во-вторых, нашел жену для брата. И не какую-нибудь бесприданницу, а девушку со стадом коз, с бараном, десятком овец и четырьмя ослами! Как тут не радоваться? Вот вернулось наше войско, принесло оно добычу и скот…
— Скоро мы увидим Реку, — сказала То-Мери и потерлась щекой о колено Семена. — Увидим Реку и поплывем под парусом вверх, мой господин. Домой, в Уасет! Я уже соскучилась по дому.
— И я, — отозвался Семен, гладя ее волосы. «По Уасету и по Меруити», — подумал он, невольно усмехаясь. Дом был связан с городом, город — с Рекой, Река — с привычным уже миром, с улыбкой любимой, с голосом брата, с мудрыми глазами Инени; и все это так прикипело к его сердцу, будто он родился на этих речных берегах и в самом деле был Сенменом, старшим сыном Рамоса и Хатнефер.
Игра воображения? Иллюзия? Но разве мир не соткан из иллюзий? Одни из них прекрасны, другие внушают страх; чарует обличье женщины, запечатленное в камне, чуден вид на медные скалы и белоснежный храм, великолепен скользящий по водам корабль, но… Но! Ужасны машины смерти, терзают слух разрывы бомб, унылы серые города, чадят зловонием свалки на месте погубленных лесов и страшен океан под нефтяным саваном… Иллюзия — и в той реальности, и в этой… Но в зыбком ее тумане есть опора — не то, что видишь, слышишь и ощущаешь на запах и вкус, а то, что чувствуешь сердцем: любовь, приязнь, вера, радость от творчества и сотворенного тобою блага. Там, где нашелся этот фундамент жизни, там и родина, думал Семен, любуясь зелеными берегами.
Под бесконечную песню Тотнахта и резкие выдохи гребцов корабль плыл среди земель, изрезанных арыками, покрытых всходами пшеницы и ячменя, лугами и цветущими садами. Канал тянулся от Казы, самого восточного из поселений страны Пиом, до левого берега Нила, соединяясь с рекой между великим городом Мен-Нофр и городком поменьше, Хай-Санофре Северным. На берегах его было множество чудес, приятных взору и поучительных для ума: храмы и обелиски, массивные башни шлюзов, летний дворец местного хаке-хесепа, царский заповедник, где охотились на водоплавающую дичь, стелы древних фараонов и другие камни, обработанные человеческой рукой, но с именами, стертыми временем. Сейчас за нефритовой зеленью рощ вставало титаническое здание; арки, мощные колонны, горизонтальная протяженность и закругленные стены делали его похожим на стадион или гигантский цирк, а потемневшая, иссеченная ветрами поверхность известняка свидетельствовала о почтенной древности. Загадка, каменное чудо земли египетской, которому греки через двенадцать столетий присвоят имя «Лабиринт»… Семен не знал, в чем назначение этой постройки; может быть, в нем когда-то размещалось казнохранилище владык, заупокойный храм или огромный арсенал и оружейные мастерские.
В данный момент эта тайна его не волновала. Не думал он и о покинутой земле Пиом, о тяжком походе в пустыню, о плитке, которую вез корабль, и даже о белокаменном храме у медных утесов; мысль его улетала в будущее, смутное, как мираж над раскаленными песками. Что его ждет? И что ожидает других людей, ставших родными и близкими? Он не хотел их потерять; все они были его опорой, якорем, который держал его в этой реальности, и казалось, что пока этот якорь прочен, никакие силы, земные или космические, не вырвут его из земли Та-Кем.
Пока этот якорь прочен… Но годы шли, новый властитель мужал и рос в святилище Птаха за Южным Оном, а это значило, что близится время перемен. Страшное, кровавое, когда накопленная мощь неудержимо хлынет из долины Хапи, срывая якоря и изменяя человеческие судьбы… Семен не знал, что случится в этот период, ибо подробности свершившегося и жизненный путь отдельных людей, даже самых великих, были неведомы в его эпоху. Пропасть, разделившая две его жизни, прошлых и нынешних его современников, была необъятной, и ни один ученый муж в двадцатом веке не мог с определенностью сказать, как кончилось правление царицы и что случилось с каждой из приближенных к ней персон. Кроме, пожалуй, Инени… Хоть он уже немолод, но будет жить и при Тутмосе, закончит свою повесть — ту, явную, дошедшую до потомков — однако не напишет в ней ни слова о судьбах Сенмута и Хатшепсут. Отчего? Побоится, что его труд уничтожат — так же, как стесали имя Маат-ка-ра со множества статуй и обелисков?
Помнилось Семену, что Меруити будет править лет двадцать, достигнув, как минимум, 45-летия. Вовсе не старческий возраст… И что с ней случится потом? Умрет от внезапной болезни? Иных причин Семен не видел; властвуя над тайным Братством Сохмет, он мог охранить ее от яда и от любого недоброго умысла. Да что там умыслы и яды! Стоило пальцем пошевелить, и волчонок в храме Птаха не прожил бы и дня! Даже четырех часов… Но поступь истории неумолима, и на ее пути не нужно строить баррикад — во всяком случае, так представлялось Семену.
Судьба его брата была еще загадочней, чем у Меруити: Сенмут, всемогущий министр, правивший страной, вдруг исчезал с политической сцены лет за пять до Тутмосовых времен. Конец его жизни скрывала тайна; то ли он умер от неизлечимого недуга, то ли лишился благоволения царицы и был сослан, или казнен, или бежал за пределы Та-Кем. Все это, кроме гипотезы о бегстве, казалось маловероятным; брат не жаловался на здоровье, а поддержка Семена была гарантией от остальных невзгод.
Бегство!.. — думал он. Не в этом ли выход? Но почему обязательно бегство, когда есть иные слова: исход, переселение?.. Внезапно он вздрогнул: до него дошло, что неясность судеб Меруити, Сенмута и остальных, близких и дорогих ему, является не бедствием, а благом. Здесь таился определенный шанс, возможность обмануть веления рока, коль были они туманными и неизвестными! Вернее, не обмануть, а следовать своим путем, не допуская, однако, противоречий с известными фактами… В конце концов, что знают о Сенмуте и Меруити в двадцатом веке? Лишь то, что они исчезли, один — пораньше, другая — позже… Но исчезновение не означает, что они погибли, совсем наоборот! Они могли…
Пальцы Семена стиснули руку То-Мери, девушка вскрикнула, и он, улыбнувшись ей, пробормотал: «Прости, малышка…» Странное видение вдруг посетило его: корабли, плывущие в западный край, к равнине между горами и морем, целый караван судов, и на первом — Сенмут… уходит со многими людьми в другую землю, чтобы никогда не вернуться в Та-Кем, выстроить на новой родине селения и город, развести сады, вспахать поля, поставить крепости на побережье… Пожалуй, пятилетия на это хватит! Потом… Потом отправится новый флот, а с ним исчезнут все, кому положено исчезнуть. Меруити, То-Мери и Пуэмра, Мерира, Ако и Техенна, и он сам… Все, кому царствие Тутмоса грозит несчастьями и гибелью! Почему бы и нет?
Он заглянул в глаза То-Мери и спросил:
— Скажи мне, девочка, хотела бы ты постранствовать со мной на корабле? Не на этом, который плавает лишь в водах Хапи, а на большом судне, какие ходят в Уадж-ур?
Счастливая улыбка озарила ее лицо.
— О, мой господин! Я слышала о кораблях, что выстроены для похода в Пунт… отец Мерира говорил об этих сказочных южных землях… И еще я слышала, что ты желаешь сам отправиться туда… Но разве я могла надеяться! Рассчитывать, что ты возьмешь меня с собой!..
— В Пунт, быть может, не возьму, — сказал Семен. — Но после этого похода я собираюсь плыть на запад, в далекие края, где нет реки, подобной Хапи, но есть другие речки и ручьи, трава и деревья, горы и море… Ты поплывешь со мной, То-Мери?
Она боязливо поежилась.
— В западный край, мой господин? Но все ведь знают, что там — Страна Заката, царство мертвых, где правит Осирис… Можно ли плавать в ту сторону?
— Нельзя. Никому нельзя, кто не знаком с Осирисом и не имеет его благословения. Но, видишь ли…
Глаза То-Мери сделались огромными, пухлые губы задрожали.
— Значит, это правда… — прошептала она, — правда то, о чем сказал мне отец Мерира… что ты — не обычный человек, а странник, вернувшийся с полей Иалу… что ты смотрел в глаза Осирису и говорил с ним так, как я говорю с тобой… Это правда, мой господин?
— Правда. До некоторой степени… — Семен погладил ее волосы. — Но ты не ответила на мой вопрос. Ты поплывешь со мной на запад, в поля блаженных? Не сейчас, а лет через пятнадцать, когда зрелость укрепит твой дух и плоть?
Девушка долго молчала, опустив голову, и тени длинных ресниц лежали на ее щеках, делая смуглую кожу совсем темной. Потом ресницы вспорхнули вверх, взгляд ее встретился с ласковым взглядом Семена, и То-Мери решительно промолвила:
— Я поплыву. Прямо сейчас или когда ты захочешь, и я не буду спрашивать, есть ли у тебя благословение Осириса. Я поплыву — ведь ты водитель сердца моего! И мне не нужно дожидаться зрелых лет, чтобы укрепиться в этом. — Она смолкла; затем, положив ладонь на колено Семена, подняла к нему задумчивое личико: — Скажи, отец Мерира и мать Абет тоже поплывут с тобой? И твой высокородный брат? И Ако с Техенной? Может быть, даже великая госпожа?
— Может быть, То-Мери. Не знаю. Но я надеюсь…
Канал расширился, и на востоке, за полями и рощами пальм, уже виднелись правобережные города — Хай-Санофре Северный, Хай-Санофре Южный и прекрасный древний Ненинесуте. С другой стороны, за окраиной великого Мен-Нофра, простиралось каменистое плато на рубеже пустыни и плодородных нильских земель, оставленное в первозданном виде из уважения к предкам, а также по практическим резонам: здесь стояли гигантские пирамиды, и здесь, в древних каменоломнях, добывался мягкий известняк. Огромный сфинкс с лицом давно почившего владыки проводил корабль равнодушным взглядом; за ним, на фоне голубых небес, сияли белые грани пирамид и скалы, розовеющие под лучами солнца, иссеченные трещинами и ущельями, утопавшими в тенях и мраке.
Эта картина, виденная не раз, всегда чаровала Семена. Он поднялся, сделал несколько шагов по обшитой кедровыми досками палубе и встал рядом с изогнутым бушпритом, любуясь рукотворными горами, склонами ливийского хребта и пышной зеленью, над которой уже просвечивала серебристая полоска Реки. В тех, западных краях, подобных чудес не увидишь… — мелькнула мысль, вызвав краткий всплеск сожаления. Но путь туда являлся делом будущего, и свершится он не скоро, через долгие-долгие годы, пусть беспокойные, но счастливые, полные любви, работы и забот. Сейчас он возвращался домой, на берега Великого Хапи, плыл с близкими людьми к другим таким же близким людям, и ожидание встречи наполняло его радостью.
Серебристая полоска речного потока становилась все ближе, делалась все шире и ярче, свежий воздух вливался в легкие, прохладные ветры месяца фармути играли с прядями волос. Сделав глубокий вдох, Семен улыбнулся и зашептал слова, какими странник-роме приветствует родную землю:
— Вот достигли мы родины; спущен парус, сложены весла, вбит причальный столб и брошен носовой канат. Скоро, о, скоро увидим мы тебя, благословенный берег Хапи!
Он поднял голову. В небе, высоко над ним, уплывала в западный край золотая ладья солнечного бога.
Примерная датировка — Эпохи и события:
Название
Начало года — день, когда Сириус, самая яркая из звезд, появляется на небе перед солнечным восходом после более чем двухмесячного отсутствия. Этот день примерно совпадал с началом разлива Нила (15–18 июня) и летним солнцестоянием (22 июня). Продолжительность года — 365 суток; он состоял из 12 месяцев по 30 дней плюс пять добавочных суток.
…
локоть = 52 см
теб = 1/24 локтя = 2, 2 см
хет = 100 локтей = 52 м
сехен = 22 000 локтей = 11 км
сата = 2700 кв м
дебен = 91 грамм
кедет (кольцо) = 9 граммов
Великий Дом, или пер’о на древнеегипетском, — так почтительно титуловали владыку Нижнего и Верхнего Египта. Греческое слово «фараон» происходит от «пер’о».
«Гимн Солнцу», перевод с древнеегипетского В. Потаповой.
Белый камень, в котором рождается золото, — кварц.
Одна из подлинных древнеегипетских задач.
Древнеегипетские названия цифр:
В Древнем Египте использовалась десятичная система счисления и были известны два арифметических действия — сложение и вычитание. Таблицы умножения египтяне не знали; умножение сводилось к многократному сложению, а деление — к подбору числа, которое, будучи умножено на делитель, дает делимое. Столь же длительными и неуклюжими были действия с дробями, причем использовались большей частью основные дроби, имеющие в числителе единицу — 1/2, 1/3, 1/4 и так далее.
Бирюзу называли также камнем из страны Син (с Синайского полуострова), где производилась ее добыча.
Подлинный текст времен Древнего Царства в переводе М. Матье.
На протяжении полутора тысяч лет, в эпохи Древнего и Среднего царств, серебро ценилось в Египте больше золота, так как золото добывали в рудниках Куша, а серебро поступало извне, в основном из Сирии. Но в описываемую эпоху, как результат развития внешней торговли, цена серебра была уже в полтора-два раза меньше, чем золота. Медь стоила примерно в сотню раз дешевле серебра.
Богиня Мут, супруга Амона, изображалась, подобно Сохмет, с головой львицы.
Пианхи имеет в виду страусов.
Супругой Тутмоса III стала Мерит-ра, младшая из дочерей Хатшепсут, родившая ему наследника — будущего Аменхотепа II. Нефру-ра умерла в юном возрасте.
Болезнь
Согласно верованиям древних египтян, царство мертвых находилось на западе.
В Древнем Египте различали по цвету разные виды золота, в зависимости от примеси серебра, меди и некоторых других металлов.
Канал Та-тенат, или просто Тенат, что означает «пролом», «брешь», был проложен между восточным рукавом Нила (примерно от города Бубастиса в Дельте) и Суэцким заливом Красного моря. Длина канала составляла 100–120 км, суда одолевали его в четыре дня пути, а ширина была такой, что два корабля могли плыть рядом.
Автор напоминает смысл этого выражения: «живущие луком» — то есть презренные варвары, живущие охотой, а не земледелием.
У египтян было множество игр, которые пользовались большой популярностью. Внешний вид многих из них — игральные доски и фишки — был установлен в результате изучения росписей, но правила этих игр неизвестны.