Я родился 22 сентября 1957 года в Москве, в Клинике акушерства и гинекологии имени В.Ф. Снегирёва. Почему маму отвезли туда, я не знаю, многие мои сверстники родились у Грауэрмана на Арбате, что среди коренных москвичей сегодня считается высшим шиком. Проезжая по больничному анклаву на Пироговке, я всегда смотрю на здание с колоннами, где впервые увидел свет. Перед ним вальяжно развалился в кресле бородатый основоположник российской гинекологии. Похожий на усталого Деда Мороза Владимир Федорович заслужил вечный отдых перед фасадом своего детища, став бронзовым памятником, каких в этом переполненном больницами районе Москвы больше, чем во всём остальном городе.

Родился я восьмимесячным и подарил маме тромбофлебит, из-за чего нас долго не выписывали, а маме еще и сделали операцию, после которой она какое-то время лежала на спине с подложенными под ноги специальными подушками. Теперь, по прошествии шестидесяти лет, ходить маме всё тяжелее, ноги у нее болят, но, как водится у людей старой закалки, она ни на что не жалуется, таблетки принимает, советуясь с подругой-биологом, а в поликлинику обращается неохотно, только по острой нужде.

Во дворе Третьяковки

После выписки мы укатили на такси в Лаврушинский переулок, где в служебной квартирке в здании Третьяковской галереи (дед и бабка тогда там работали) и жила наша семья. По семейным преданиям, низенькая коляска на маленьких колесиках, похожая на ивовое лукошко-зыбку, с запеленутой мумией внутри выставлялась во двор неподалеку от огромных железных ворот – главного въезда на священную территорию Искусства. Там я мирно спал между кормлениями, опекаемый огромным галерейским котом. Кот залезал в коляску и деликатно устраивался у меня в ногах, подобно египетскому Великому Коту Ра, победившему Апопа, змея тьмы. Он сторожил меня, олицетворяя собой радость, веселье, здоровье и жизнелюбие. К заигрываниям проходивших мимо людей он оставался при этом абсолютно глух, не замечая их вовсе. Но стоило мне обдудониться, Великий Кот высовывал усатую серую голову наружу и начинал настойчиво мяукать, призывая на помощь охранницу из проходной. Скучающая добрая тетка в синей полушерстяной гимнастерке с накладными карманами, стянутой в талии широким кожаным ремнем и перепоясанной слева направо портупеей с блестящими заклепками, ждала этого сигнала. Заметив высунувшуюся из коляски вопящую кошачью голову, она снимала черную карболитовую трубку настенного телефона и набирала “АВ7-58-75” – номер нашей квартиры.

“Ваш мальчик описался, выходите, – сообщала она официальным голосом и добавляла триумфально: – Кот мяучит”.

Меня забирали домой, мыли над тазом теплой водой из высокого синего эмалированного кувшина с широким горлом, долив в водопроводную воду кипятка из чайника и размешав ее рукой, меняли пеленки и “делали гусеничку”, то есть туго запеленывали по самое горло. Затем меня кормили.

Ничего этого я не помню: ни Великого Кота, ни нестарой еще, строгой лишь с виду вохровки, ни житья в Третьяковской галерее, куда меня уже много позже привела моя любимая бабка Наталья Юрьевна Зограф, хранившая коллекцию русского искусства второй половины XIX века и занимавшаяся Николаем Ге. Не помню и переезда на Беговую улицу, в кооператив художников, музыкантов и педагогов, где я живу и сегодня. Перевезли меня туда в возрасте полугода и, по воспоминаниям родных, тут же выставили всё в той же коляске на малюсенький полукруглый балкончик, глядящий на тогда уже шумную Беговую и на московский ипподром, расположившийся за линией домов на противоположной стороне.

Длинная беговая дорожка еще не была наполовину скрыта желтыми шестнадцатиэтажками “улучшенной планировки”, построенными в 1974-м – в год, когда я окончил школу. В детстве я приникал к окну, наблюдая с облепившими забор зеваками, похожими сверху на роящихся мух, как на ежегодном ралли “Русская зима” лихо мчащиеся по льду “жигуленки” и “москвичи” зверски ревут, входя в поворот. Раз в году на трассу ипподрома допускались машины – “Волги”, “жигули” и “москвичи” с форсированными двигателями и усиленными кузовами, с наклеенными по бокам номерами и дополнительными фарами на решетке радиатора, превращавшими обычные легковушки в неземной красоты гоночные аппараты. Каждый из них имел собственное лицо и свой неподражаемый хриплый голос. Посреди поля разбивались походные лагеря – большие армейские палатки, тенты с трепещущими на ветру разноцветными вымпелами, микроавтобусы с яркими логотипами команд, машины сопровождения, зеленые грузовики с запчастями и сменными колесами, красно-белые “рафики” “Скорой помощи”, бежевые “уазики” судейских, бело-синие автомобили гаишников, длинноносые допотопные “зилы” заправщиков с оранжевой цистерной вместо кузова, оливково-желтые грейдеры с широкими лопатами спереди и косыми отвалами посреди тяговой рамы, колесные трактора с прицепленными сзади боронами, готовые причесать разбитое покрытие перед очередным заездом, маленькие тракторишки-“владимирцы” с красными, как у подосиновиков, шляпками-крышами и круглыми вращающимися щетками. И люди, очень много мужчин, работавших на гонках, а еще зеваки, допущенные по блату в самое сердце ипподрома. От этого снующего и колесящего сообщества людей и машин, столь странного на обычно пустом ипподроме, возникало ощущение праздника. Шквалы ветра бросали в форточку обрывки бравурных песен, лившихся из громкоговорителей, расположенных на столбах по всему периметру беговой дорожки. Казалось, к нам в столицу заехал зверинец с гамадрилами и слонами или передвижной цирк лилипутов “Созвездие маленьких звезд”, обычно сторонящийся больших городов, и гонки – лишь затравка, преддверие чего-то грандиозного, доселе невиданного.

Весь день продолжались круговые состязания. Машины пролетали перед моими глазами, обдавая повисших на бетонном заграждении любителей поглазеть на дармовщинку фонтанами снежных брызг. К вечеру забор был залеплен комками снега, как после мощной косой метели, и из унылой бетонной линии превращался в стену волшебного ледяного городка.

После окончания заездов суета спадала. Муравейник пустел на глазах. Словно нехотя, начинали разъезжаться машины. Первой отбывала судейская бригада, за ней тянулись службы – “скорая”, гаишники, грузовики, наспех груженные каким-то скарбом. Вереницы машин ползли по полю к выезду – воротам заднего двора. Они объезжали выводной круг с коромыслами – к ним после скачек привязывали покрытых пеной рысаков, чтобы, поводив их с полчаса, сбить горячку забега и отвести на отдых в теплые стойла, – затем медленно петляли между конюшнями и выруливали к шлагбауму, за которым уже начинался город. На изувеченном колесами снежном поле оставалась только техника ипподрома, выстроившаяся в колонну, как самолеты на летном поле в фильмах про войну. С неба начинал сыпать пушистый снежок, заметая оставленное непотребство. На фонарях вдоль трассы зажигались желтые огни, а на дорожке приступали к вечерней уборке грейдеры и колесные трактора с боронами. Из конюшен выныривали стройные лошадиные упряжки – жокеи спешили совершить вечерний променад. И жокеям, и лошадям нужно было снова утвердиться на родной территории, магической нарезкой бесконечных кругов очистить пространство от железных чужаков.

С дореволюционных времен эта земля на окраине Москвы была отдана во владение древнейшим спутникам человека – лошадям. Изящные беговые рысаки с документально засвидетельствованными родословными вели происхождение от знаменитых предков, выращенных на дворянских конных заводах XIX столетия. Едкий лошадиный пот падал на дорожку, отбивая запахи солярки и бензина, словно кадило, изгоняющее бесовское присутствие духом ладана. Вот уже и следа не осталось от машинного разгуляя. Перед глазами была только тихая пробежка экипажей по огромному полукругу ипподрома, похожая на вечно повторяющуюся литургию, да теплый свет фонарей и мелкий-мелкий снежок, падающий из наползших с холодной Балтики низких туч, запечатавших на ночь московское небо.

Я и сегодня, оторвавшись от компьютера, постоянно смотрю на кусок длинного круга, на привычных лошадок, похожих издалека на изображения с фресок провинциальной римской виллы. Зимой они иногда тянут неустойчивые сани с изящно загнутыми полозьями, между которыми бьется на ветру косой рогожный щиток, уберегающий наездника от летящей из-под копыт грязи и слякоти, но чаще их запрягают в легкие универсальные коляски-качалки. Над качалками видны только меленькие головы в шлемах, похожие на крючки – игрушечные человечки утопают в повозке, непристойно выставив вперед широко разведенные ноги. С рысаком их соединяет тонкая ниточка вожжей и чуть забирающая вверх толстая линия оглобли. Фонари на беговом круге расставлены на определенном расстоянии друг от друга, как верстовые столбы. Некоторые жокеи гонят лошадей что есть мочи, держа в левой руке включенный секундомер, – сверяются с пройденным расстоянием по фонарям. Так замеряется резвость рысака при подготовке к финальному рывку. Но большинство лошадей утомленно передвигают ногами, их головы понуро опущены и чуть подрагивают в такт. На профессиональном жаргоне это называется “работать лошадь”. Глядя на грязь, проступающую на снегу, на сизую полоску льда вдоль беговой полосы, на это ритмичное движение кукольных фигурок, я думаю о том, что без этого унылого и восхитительного пейзажа моя жизнь была бы куда более грустной.

Мой детский балкончик заметно обветшал, бетонная стяжка покрылась глубокими трещинами, и я панически боюсь туда выходить. Сын с дочерью, знающие о моей фобии, не подходят к нему ближе чем на шаг. В советские времена любой балкон, даже такой мизерный и опасный, считался роскошью.

Начиная с поздней весны на балкон переселялся мамин чешский велосипед “Чемпион”, снятый с антресолей. Он дожидался отправки на дачу, которую снимали дед с бабкой, чтобы внук проводил лето на свежем воздухе. Велосипед был огромный, тяжелый, с мужской рамой и разбитым войлочным седлом, замотанным черной изолентой. Ездил я на нем, естественно, “под рамой”, враскорячку, и имел постоянно сбитые коленки, густо замазанные зеленкой – в цвет велосипеда. Как сейчас вижу: “Чемпион” со свернутым набок передним колесом, набычившись, стоит на балконе, перед ним – мешок с картошкой, накрытый старыми газетами и драным плащом, поверх которого лежит тяжелый булыжник.

Но это воспоминание предшкольное, можно сказать, позднее.

Самые ранние картинки похожи на слайды, поочередно вставляемые в проектор. Иногда они идут волнами, одна за другой. Часто эти картинки похожи на старые фотографии – серые кубы и прямоугольники жилых построек, черные параллельные линии троллейбусных проводов, в другой раз возникают скупые цвета: зеленый – цвет окружающих дома деревьев и синий – городское небо, видимое в просветах тяжелых московских облаков.

Физика учит, что волна – явление переноса энергии во времени и пространстве. Она способна удаляться на значительное расстояние от места возникновения. По этой причине ее иногда называют “колебанием, оторвавшимся от излучателя”.

В школе, имея по физике стабильную тройку с минусом, я никогда не задумывался о волновой природе энергии, теперь же не устаю восхищаться сложно настроенным механизмом памяти-излучателя. В том, что всплывающие в сознании “слайды” – это своего рода сгустки энергии, преобразившиеся в зримую картинку, не сомневаюсь ни на йоту. Если всё вокруг – преображенная энергия, тогда понятно, как действует память. Энергия, вложенная в слова, форму, цвет, звук, без сомнения, сохраняется, достигает читающего, смотрящего, слушающего, рождая образы. Образы утраченного рая, бережно хранимые в глубинах мозга, – запахи, цвета, прикосновения, вдруг оживающие в кончиках пальцев, жемчужные узоры на мокрой утренней паутине, показанные тебе отцом, чуть стершийся грифель карандаша над незаконченным любовным посланием, чайная ложечка в банке с пенками от малинового варенья, напомнившая серебряный бочок рыбы в аквариуме парикмахерской, где тебя уродливо стригли “под полубокс” на специальном стульчике, водруженном на никелированные ручки продавленного кресла, ниточки прежних мыслей, не додуманных и затерявшихся по пути, обрывки сладких мечтаний, рожденных под ватным одеялом при оранжевом свете ночника, – эти картинки, столь разные для каждого и столь каждому знакомые, не вызовут ничего, кроме скуки, не будь в них энергии первого переживания, сохраненной на всякий случай где-то в кладовых мозга.

Почему после посещения большого музея часто болит голова? Много излучателей, слишком много для одного приемника.

Энергия искусства, возникающая из взаимодействия его элементов, подобна энергии химического опыта: эксперимент идет своим чередом, и это только кажется, что ты властвуешь над процессом… Никто ни над чем не властен. И сердце сжимается, стучит чуть сильнее, зрачок расширяется, приближаясь к тусклому стеклу. За ним проплывают любимые люди, пейзажи и предметы, без которых тебя просто бы не случилось. Тепло спускается от головы к сердцу и заполняет его целиком – это энергия, хранящаяся в тебе с самого детства, не знаю как, но знаю зачем. Чтобы в нужный момент ты мог ею поделиться.

Река Медведица, приток Волги, течет в Тверской области среди хвойных лесов. Остатки сосновых боров и новые леспромхозовские посадки украшают ее берега. Она не большая, но и не маленькая, вполне себе живописная среднерусская река: рыбная, с заводями и быстринами, с заметным глазу течением, с которым сопутешествуют плывущие по небу облака, сухие ветки и старые листья, упавшие с берегов. На Медведице полно песчаных плесов и маленьких пляжей, окруженных любящими песок соснами. Сюда удобно причалить, завязнув носом на отмели в двух шагах от речной кромки, и, спрыгнув прямо в прохладную воду, вытащить на берег баул с барахлом, оставляя за собой быстро наполняющиеся блестящей влагой следы босых ступней. Расставив удочки и навесив на донки колокольчики, хорошо следить за медленным течением реки, растворяясь в тишине нисходящего вечера.

Я ежегодно по нескольку раз переезжаю Медведицу, перебираясь из калязинской деревни в вышневолоцкую или наоборот. И каждый раз мечтаю съездить в Акатово, где всё для меня начиналось, и каждый раз проезжаю мимо, потому что в Акатове никто меня не ждет. Я даже не представляю, как оно выглядит, это нынешнее Акатово.

Одно из первых воспоминаний: я стою на столбе заплота – изгороди, окружающей деревню, чтобы скот не ушел в лес. Столб кажется мне очень большим и надежным. Я, обутый в резиновые сапожки, стою свободно, чуть расставив ноги, на спиленной макушке еще есть место для двух таких же маленьких ног. Стою высоко надо всем миром, тут весело и легко, день жаркий, ни ветерка. Передо мной скошенный луг и дорога – две пыльные колеи, еще не просохшие от ночной росы. Дорога, почти черная, уходит куда-то вдаль. Я встречаю папу, он должен приехать на смену маме. Мама недавно уехала. Теперь-то я знаю: она уезжала в Чехословакию по турпутевке. Тогда я таких слов не сумел бы выговорить. Мне три года.

В семейном архиве сохранилось письмо маме, записанное красным карандашом с моих слов бабкой Юрьевной. Под текстом каляка-маляка, означающая, вероятно, мою подпись. Текст письма помню наизусть: “Мама дягодяя, бизизи Пети кададасик и мумагу. Я это очинь хочу”. Нормальная семейная транскрипция, к диалектологической записи просторечия отношения не имеющая.

Папа всё не едет. Мне так весело, что я просто поднимаю руки вверх и стою, высоко, выше всех-всех и всего-всего. Кто-то, кажется Вера, стоит за моей спиной, страхует, но мне не страшно, мне легко, словно я совсем ничего не вешу. В тот день, когда я утром чистил зубы, Юрьевна подхватила меня сзади, поднесла поближе к рукомойнику и держала, пока я полоскал рот и мыл лицо, а потом отпустила. Я нарочно приземлился в лужицу под рукомойником и с криком “Опп-ля!” обдал бабку брызгами. Она выдала свое любимое: “Балбес!” – и добавила, смеясь: “Петька, какой ты стал тяжелый!” И я, конечно, переспросил: “Какой?” – но ответа не получил.

А теперь выцветшая фотография. 9×12. Я стою на столбе, чуть подавшись вверх и вперед, сапожки почти не видны, выгорели от времени, осталась лишь тень, бледно-серый абрис. На мне блекло-белое пальтишко, расходящееся книзу колоколом, как девчачье платьице, на голове панамка из трех лепестков, уже точно белая. Вокруг – серый фон, ни облаков, ни полоски земли или макушек деревьев, я словно готовлюсь к взлету.

Кто сделал фото, выбрал ракурс? Отец, мама, дед? Значит, был кто-то рядом, и я всё сочинил про Веру, что меня страховала? Но Вера была с нами, я точно помню.

Потому что там были грибы. Они – мое первое настоящее воспоминание. Нет, такой фотографии с грибами в архиве и быть не может.

Три, нет, четыре, четвертый поменьше и выглядывает из-за спинки третьего, и вот еще – маленький чуть в стороне, пузатый и крепкий, с нераскрывшейся коричневой шляпкой, туго облегающей его туловище, как панамка коротко стриженную детскую голову. Три огромных, увиденных раньше всех, стоят прямо напротив меня, под мохнатой еловой лапищей. Длинные ножки, у самого большого чуть кривоватая, и шляпки… все три сразу не обхватить и не унести! Кажется, мы почти одного роста, я только чуть-чуть выше, поэтому я сажусь на попу, широко расставляю ноги и смотрю на них неотрывно.

Теперь всё по-честному: мы сровнялись, шляпка самого главного больше и тяжелее моей головы. Я в восторге тяну к ним руки, растопырив пальцы, я хочу их и немножко боюсь. Никакой фотограф не сможет так вот, вровень, их снять, получатся просто боровики, как в перекидном календаре грибника. Вера срезает их ножиком, деловито половинит шляпки, отбрасывает две самые большие и червивые, а я всё капризно тяну к ним руки, я настаиваю – взять! Вера радостно смеется.

– Пойдем, надо посмотреть вокруг, тут должны быть еще.

Мы отправляемся в обход опушки. Она тянет меня за руку, в другой ее руке – корзинка с белыми. И, о чудо, буквально в нескольких шагах из прошлогодней хвои выпирают еще и еще – крепко сбитые маслянистые шляпки, красно-коричневые, остро пахнущие тенистой опушкой, особенным лесным запахом, каким и положено пахнуть страшной полутьме, где живут Баба-яга и Серый Волк, в которых я почти не верю. Грибов так много, так много! Корзинка уже полна и пора возвращаться. Деревня совсем рядом, только пройти краем поля с жесткой желтой травой, высокой и колючей. Она называется “хлеба”.

Я плетусь за Верой. Мне тяжело идти под солнцем, мне не хочется уходить от грибов из влажной прохлады, ведь их там еще сотни! В лесу всего всегда много: черники, хвоинок, листьев, веток, муравьев и кусачих комаров, поэтому перед прогулкой Юрьевна всегда мажет меня одеколоном “Гвоздика”, от которого становится тяжело дышать. Но Вера, моя няня, восемнадцатилетней девушкой приехавшая из полтавской деревни на заработки в Москву, Вера, привыкшая шагать без устали, тянет меня домой. Пора есть бульон с противными манными клецками и вкусную вареную курицу с рисом. Я плетусь след в след, закрываю глаза и тайком нюхаю пальцы, они пахнут грибами. Шляпки торчат из корзинки, но они уже другие, вялые, притихшие. Там, один за одним возникая из-под земли, они всё молили: “Сорви меня, сорви меня!”, как в сказке про волшебные яблоки. Так они и появляются передо мной, стоит только закрыть глаза. Я один слышу их молитву, потому что взрослые не умеют слышать грибные голоса. Вот и Вера называет меня фантазером. И тут возникает Верина рука и тянет меня от них настойчиво и бесцеремонно, как она делает всегда, когда ей надоедает меня ждать. Я вздрагиваю, резко открываю глаза, и грибы мгновенно умолкают.

После обеда я ложусь на теплый и пахучий сенной матрас. Я уже пролежал в нем уютную ямку, но матрас всё еще нет-нет да и уколет мне щеку, пощекочет бок или плечо, подобно котенку, живущему с нами в доме. Вера встряхивает клетчатый шерстяной плед и накрывает меня с головой. В щелку, из которой я подглядываю, в косом солнечном луче, бьющем из окошка, летают пылинки. Чуть подрагивая, они кружатся в спекшемся воздухе избы, как ласточки в небе, веселые и беззаботные. Плед, темно-зеленый в черную клетку, с приятно щекочущей лицо бахромой по краям, казался тогда огромным. Укрыв меня, он превращался в волшебную палатку и защищал от страшного немого лунного света и от ворчанья моей полтавской няни, подбиравшей с пола наспех сорванные и брошенные как попало штаны и рубашку. Как же удивительно он съежился и поистерся потом, когда я видел его в последний раз. Бабка посапывала у телевизора после рабочего дня, накинув любимый (а скорее, единственный) плед на плечи, как махровое полотенце после бани.

Спрятавшись в своей палатке, я закрываю глаза, и грибы вырастают передо мной: четыре огромных и маленький, чуть в стороне, и потом на опушке – уже без счету. Они лезут и лезут из земли, такие прекрасные и такие разные: пузатые и кривые, с засохшими листиками на макушках и налипшими на влажные тельца сухими иголками.

Они являются мне до сих пор, приходят иногда в момент перехода от бодрствования ко сну как бессловесная грибная мелодия-молитва, навечно приворожившая меня к той тенистой опушке. Только вот не взглянуть мне уже никогда в лицо огромному боровику, разве что во сне или вот так – на бумаге.

Деревня называлась Старое Акатово. На поезде мы доезжали до Савелова, а потом на пароме перебирались через Волгу в Кимры, отходил катер до Нового Акатова. В нем стоял один-единственный дом, где жила тетка Шура по кличке Шура-Шамура. У нее обосновались Зографы: бабкин брат Дяколя со своей женой Тютюкой (маминой теткой, которую мама же и наградила прозвищем, ставшим семейным именем) и дочкой Олькой. В доме у Шуры-Шамуры было неуютно, грязно и суетно, Зографы там только столовались, если не обедали у нас. Спали они в палатке, поставленной прямо на берегу. Дяколя страдал от сколиоза, ходил, согнувшись клюкой, как деревенские бабки. Таскать байдарку ему было тяжело, поэтому они и поселились прямо у воды. Мы же нашли дом в Старом Акатове – метрах в пятистах, на взгорке. Двое человек легко носили нашу трехместную байдарку на плечах до самого берега. Ничего этого я, конечно, не помню.

Акатово. На околице

Зато помню воротину на околице, на ней было весело кататься туда-сюда, что мне не запрещалось. Едва помню дом, вероятно, всё же Шурин-Шамурин, около него стояла лошадь с телегой ее приятельницы тети Сюты, на которой я иногда подъезжал куда-то, вероятно, домой от Зографов. Тетя Сюта работала почтальоншей и еще развозила хлеб. Каждое утро мне давали бутерброд – ломоть, намазанный маслом, иногда с кусочком сыра. Я вгрызался в него, на масле отпечатывался полукруглый след от зубов. Важно было аккуратно откусить первый большой кусок и потом, жуя, рассматривать четкий отпечаток-подкову. Когда взрослые не видели, Вера посыпала мне масло сахарным песком. Кажется, с тех пор я не ел ничего вкуснее, чем пористый упругий серый хлеб (лучше всего – горбушка) с маслом и крупными кристалликами сахара, приятно поскрипывавшими на зубах. Запивать это простейшее пирожное можно было и молоком, но всего лучше сладким чуть теплым чаем!

У Шуриного дома случилась моя самовольная поездка на телеге. Почему меня на ней забыли, оставили на короткое время? Отчетливо вижу, как сижу вместо возницы на брошенном на доски клоке сена совершенно один. Рядом огромный серый дом. Жарко. Лошадь прядает ушами, бьет копытом и с характерным свистом отмахивается от оводов хвостом. Вот она дергает телегу. Раз – шажок, два – еще шажок, телега со скрипом продвигается вперед. Я беру в руки вожжи, не натягиваю, не подстегиваю лошадку – мне бы это было не по силам, – просто попугайничаю: все, кто сидит на этом месте, держат в руках вожжи. Умная коняга, почуяв знакомый сигнал, вскидывает голову и начинает медленно идти вперед. Я, как маленький Будда, застыв посреди необъятной телеги, еду за умученной жарой кобылой прямо к воде. Телега заезжает в Медведицу на полколеса, лошадь опускает голову и начинает тянуть губами воду. Она делает это бесшумно, но жадно, я просто сижу и жду. Вскоре взрослые спохватываются, но как меня вывозят из воды и кто это делает, не помню. Зато как лошадь пьет, как шумно вздыхает перед тем, как вновь погрузить морду в воду, как я смотрю на ее вздымающиеся и опадающие бока, вижу воочию. На меня она ни разу не обернулась, напившись, стояла в прохладной воде и смотрела вдаль – на кусты на другом берегу.

“С мамой, Верой и тетей Сютой”. Акатово

Видимо, эта история наделала шуму, потому что я не раз слышал потом рассказы, как Петька укатил в реку на кобыле. Поэтому я и запомнил? Или потому, что сохранилась моя фотография на той телеге? Но помню отчетливо и секущий хвост, и цвет (лошадь была грязно-черная), и раздувавшиеся бока.

Всё, что двигалось, притягивало меня: повозки, машины, лодки, пароходы. Лошадей меня приучили не бояться там, в Акатове. Их влажные губы, аккуратно берущие с ладони краюху, посыпанную каменной солью, я люблю с тех самых пор.

Машины, трактора и мотоциклы издавали поразительные завораживающие звуки. Я всегда бросался к окну и провожал их, пока мог видеть, но, конечно, не в городе, где они были частью привычного пейзажа, а в деревнях, где мы проводили теплые летние месяцы – время семейного отпуска. Вспоминая колесный пароход, я сперва слышу равномерное хлюпанье колесных лопаток чпок-чпок, чпок-чпок, и только затем возникает в памяти пенный след за бортом и закопченная белая труба с идущим из нее грязным дымом. Однажды на реке дед обратил мое внимание на колесное чудище и рассказал о невидимом винте, сменившем громоздкие колеса, которые на заре пароходостроения приспособили к паровой машине, позаимствовав у водяных мельниц. Зачем-то я на всю жизнь запомнил, что первую водяную мельницу построил греческий ученый Перахор в III веке до нашей эры. Мы долго стояли на берегу, провожая прогулочный корабль, пока он не стал маленьким и совсем неинтересным.

Отдыхали мы всегда на воде. А где вода, там и лодки, и конечно же, рыба. В юности дед с бабкой много сплавлялись по рекам, в основном по Волге. Дедов дед (мой прапрадед) гонял по ней бурлацкие баржи, и дед не без гордости рассказывал, что крепостной крестьянин Недошивин сумел выкупиться у помещика, правда, сделал это в 1860 году, за год до отмены крепостного права. Вероятно, любовь к воде передалась деду, а через него и мне.

Перед войной дед с бабкой и их друг, искусствовед Юрий Колпинский, отправляясь в путешествие, покупали задешево у местных мужиков челнок или дощатую лодчонку, грузили в нее палатки и нехитрый скарб и сплавлялись по заранее намеченному маршруту, ночуя на берегах в приглянувшемся месте, купались, ловили рыбу или покупали ее у рыбаков за копейки. В конце маршрута челнок продавали за бесценок или просто бросали на берегу. Так они проплавали несколько лет. Потом всю жизнь я слушал истории о том, что случились с ними по пути, иногда на сон грядущий, иногда просто вспомнившиеся к месту.

Колпинского я не помню, но одну из их коллективных шуток, постоянно повторяемую дедом за столом, когда я начинал артачиться, не желая доедать положенное в тарелку, запомнил: “Хай скопье поганэ панчо, но не сгине буонна паппа”, – приговаривал дед и пояснял: одно слово украинское, другое – итальянское. Так они перевели пословицу “Пусть лопнет проклятое брюхо, но не пропадет хорошая пища”. Колпинский родился в семье дипломатов, в детстве жил в Риме, и итальянский был для него вторым родным языком. Как закончили жизнь его родители, я у деда почему-то не спросил.

Герман Недошивин и Наталья Зограф. Путешествие по Волге. Весна 1931

После войны сплавляться по реке им было уже не по силам, но, сохраняя традицию и селясь у воды, дед завел байдарку. Как сейчас вижу Юрьевну около стоянки такси на Ленинградском вокзале. Она в темно-синем ситцевом платье с коричневыми огурцами и белой вязаной кофточке. Курит сигарету. Я стою рядом. Мы стережем рюкзаки, а дед возвращается с платформы, куда только что отнес огромный заплечный тюк из толстенного брезента и два составных весла, оставив сторожить их мою маму. Перетаскивать байдарку в поездке было муторно, но оно того стоило. У нас была своя лодка, мы были мобильны и ни от кого не зависели.

Процесс сборки мне особо памятен. Я всегда подавал разложенные детали. Дед собирал остов носа и корму, запихивая их в приготовленную резиновую шкуру. Затем составлялся хребет – пол и шпангоуты, и лишь в конце сборки состыковывались борта. Когда лодка была готова, ее переворачивали днищем вверх, чтобы не намочило дождем, и оставляли в тенечке, чтобы резина не перегрелась и не потрескалась. Сидеть в байдарке, вытащенной на берег, категорически запрещалось, можно было сломать легкие соединительные рейки, прочные только на плаву. После завтрака, если была запланирована поездка, мама с дедом взваливали лодку на плечи и переносили ее на берег к зографовской палатке, где лежала их байдарка, точная копия нашей. Байдарки были трехместные. Красные деревянные фальшборты от времени истерлись и утратили первоначально яркий цвет, резина на днище пестрела заплатками. Поэтому аптечка с клеем, наждачной бумагой и кусками велосипедных камер всегда лежала в кармашке рядом с местом рулевого.

Лодку спускали на воду. Дед придерживал ее с кормы, пока женщины усаживались – мама спереди, бабка посередине. Затем залезал я, маме в ноги; последним, выведя просевшую под грузом лодку поглубже, с причитаниями, что вода мокрая и холодная, в байдарку залезал дед. Мама и дед брались за весла и начинали грести – сильно и с удовольствием, мы с Юрьевной обозревали окрестности. Бабка обычно произносила приказным тоном: “Петька, прекрати кричать, ради бога, ведь с ума можно сойти”. Но я отлично знал, что с ума она не сойдет, и продолжал громко вопить или петь сочиняемую по ходу песенку.

Чтобы угомонить меня, мама заводила “Бригантину”. Мы плыли, и вода журчала, обтекая наше суденышко, веселая и темная. Я смотрел на буруны, остающиеся от маминых весел, или вертелся, чтобы увидеть буруны от весел деда, а когда лодка начинала раскачиваться, предупреждая дедов окрик, замирал и следил за режущим воду носом, разглядывая торчащие из воды деревья у затопленных берегов или страшные мохнатые водоросли, если байдарка шла над мелью. Особенно я любил, когда лодка продиралась сквозь заросли тростника. Стоящее стеной зеленое войско рядами ложилось под днище, и за байдаркой оставался просвет, словно его сделало каменное ядро, вылетевшее из старинной пушки. Иногда дед называл мне водные растения, и я научился распознавать трилистник, похожий на обычную траву, чьи стебельки заканчивались неприметными бледно-розовыми, почти белыми цветочками. Еще я любил рвать белые кувшинки на толстых жирных стеблях и выкладывать из них узоры на носу байдарки. Специально для меня и мамы дед заруливал в стоячую воду, темную и плотную, похожую на бесконечное зеркало. Мама прекращала петь, и мы принимались собирать кувшинки, или нимфеи, как полагалось называть их по-научному. Волны от лодки качали маслянистые листья нимфей с сердцевидным вырезом, проходили дрожью по зарослям ряски, преображаясь в мелкую рябь, которую задерживали и глушили ее мелкие зеленые кружочки размером с новогоднее конфетти. Они словно вбирали в себя волны всем своим огромным сообществом, заполонившим безветренные заводи.

Позднее, уже в Москве, мама много раз пела мне “Бригантину” и много раз объясняла непонятные слова типа “грошевой уют”. В нашей семье, привыкшей к сенным матрасам и разборным байдаркам, в этом объяснении не было особой нужды. Но я упрямо пел “грозовой уют”. Так было понятней, красивей и больше соответствовало героическому настрою песни. Может, поэтому дедову мини-лекцию перед сном про медный грош – самую мелкую монетку, от названия которой пошло непонятное мне слово, – я и не забыл – из упрямства и несогласия со взрослыми. Дед, конечно же, объяснил мне выражение “гроша ломаного не стоит” и рассказал, что в копейке было два гроша. За такую маленькую монетку (грош) можно было проехать на телеге всего лишь километр пути или купить пирожок с капустой. Понятно, что на ломаный, помятый, погнутый или истертый за время употребления грош ничего купить было нельзя. Зато когда строили церковь и по дворам ходил пономарь, собирая в шапку монетки на колокола, даже ломаный грош шел в дело, ведь колокола лили из меди. Все древние колокола и даже огромный царь-колокол, который мы видели с мамой в московском Кремле, были сделаны из простых медных денег. Рассказывал и объяснял дед всегда мастерски и так интересно, что я не хотел засыпать.

Еще из Акатово.

Через месяц мне будет пять. Определение времени действия подобно работе историка с текстами: поиски косвенных ссылок – основного датирующего материала. Хорошо помню вечер: солнце заходит или почти зашло, вода блестит, водяная трава стоит не шелохнувшись, как и кусты ивняка, склоненные к реке. Всё зеленое темнеет на глазах, наливается вечерней силой и ползущим по земле холодом. Мы вышли на берег к самой кромке воды. У противоположного берега две смолёные лодки сплавляются по течению, весла брошены и бессильно висят у бортов, словно рукава боярских кафтанов на иллюстрациях Билибина к “Сказке о царе Салтане”. Веселая деревенская компания в лодках гомонит, звуки по воде разносятся далеко. Мужик на носу передней лодки растягивает гармонь во всю ширь. Она издает животный вздох, но все хохочут, отмахиваются от гармониста и не дают ему начать, тогда он обиженно сдувает гармонь, как кузнечный мех, и она обдает загулявших презрительным звуком. Чья-то рука со стаканом замирает на мгновение в воздухе, человек что-то выкрикивает, слов не разобрать, зато ответный рев разлетается по всей округе, как отголосок выстрела. Веселье заполняет пространство, разрывая привычную тишину на клочки.

Акатово, 1960-е

Вечерами дед всегда клал в карман фонарик. Особенный, конечно, как и все его вещи, хранившиеся в большом ящике письменного стола, которые я так любил разглядывать: перочинный ножичек с костяной рукояткой, малюсенькие пасьянсные карты, огромная складная лупа, портмоне со множеством кармашков, набор остро заточенных цветных карандашей, электробритва, которой он гудел по утрам, и всевозможные скрепки, кнопки и старые телефонные книжки – мне казалось, что он никогда ничего не выбрасывает. Там же лежал черный динамо-фонарь “летучая мышь”, который он брал в поездки. Его надо было сжимать в ладони, добывая огонек. Фонарь хрипло жужжал и освещал дорогу под ногами направленным подрагивающим лучом. Мне нравилось с ним играть, но рука быстро уставала, и я терял к нему интерес. Тогда, на берегу, дед зажужжал своей “летучей мышью”, давая знать людям в лодках, что мы за ними следим.

Свет заметили и закричали: “Герман, Герман полетел!” И вся разноголосая компания выдала дружное “ура!”.

Значит, было это 9 августа 1962 года. Всё сходится: отдыхали мы всегда в августе. Через полтора месяца мне должно было исполниться пять лет.

Потом всё же прорезалась гармонь, и женский глубокий голос запел красиво и протяжно. Остальные умолкли. Я спросил, что это там еще за Герман? Для меня это было имя деда и только его. В деревнях дедово имя всегда путали, называя чуть ли не Гермогеном, как позже неправильно произносили мамино отчество в экспедициях, клича Германовной с ударением на “а”, но стоило пояснить: Германовна, как Герман Титов – и больше уже не ошибались. Второго космонавта все знали и очень любили, конечно, чуть меньше, чем первого – народного героя. Кто такой Герман Титов, дед объяснил мне там, на берегу Медведицы, а потом, предупреждая готовые посыпаться вопросы, резко сказал: “Молчи, слушай”. И мы стояли и слушали, пока лодки уносило дальше по течению, и над рекой долго истаивали звуки гармони и женский грудной голос, слившиеся, как две струи, в одну щемящую мелодию.

Герман Недошивин. 1940-е

В тот вечер я выбежал из дома босой, возвращаться пришлось уже по росе, штаны намокли, ноги заледенели, стали белые и блестящие. Ноги мне отпарили горячей водой из синего эмалированного кувшина прямо над огромным китайским тазом, долго еще жившим в нашем семействе. Штаны бабка повесила на гвоздь в запечке, утром я надел их, сухие и словно пожеванные снизу, но очень скоро складки расправились, и от того вечера не осталось и следа.

Перед сном дед рассказал мне историю. Темной августовской ночью они с Колпинским сидели на берегу Волги возле палатки, жгли костер и кипятили чайник. Луна ныряла в облака, от воды тянуло прохладой. Слышно было, как плещется в воде рыба, на небе проглядывали редкие звезды. Костер потрескивал, освещая маленький пятачок, пламя било по глазам, отчего округа, песчаная коса и вода погружались в черноту. Они о чем-то тихонько говорили, как вдруг отчетливо услышали голоса с воды.

– Степан, – хриплый разбойничий басок прилетел откуда-то со стремнины, – заходи справа, там коряга у берега, к ней приставай.

– Знаю, подойдем по-тихому, – откликнулись со второй лодки так же зловеще.

– Тише ты, греби скорей.

Заговорщики замолчали. Захлюпали весла, лодки забирали лагерь в клещи. Дед с Колпинским решили пока не будить жен, спящих в палатках, но изрядно всполошились. Оружия у них не было, они выбежали на берег, но в кромешной тьме ничего высмотреть не удалось. Тогда Колпинский схватил весло и принялся лязгать уключиной, качая ее взад-вперед.

– Гера, подай-ка патроны, – бодро заявил он во тьму, – сейчас я им покажу.

Он положил весло, как мушкет, на плечо, направив его в темноту и опять лязгнул уключиной.

– Как станут подходить, свети фонарем, нас в темноте видно не будет, – скомандовал он деду.

Наступила тревожная тишина. Обороняющиеся и наступающие затаив дыхание пытались разглядеть друг друга. Наконец с воды послышалось:

– Степан, оружие у них, не зашибли бы, – хриплый голос звучал теперь как-то неуверенно.

– Мужики, побойтесь бога, мы тоню тянем, не застрелите случаем, – взмолился второй плаксиво.

Тут всё и прояснилось: рыбаки из соседней деревни тянули невод, стараясь обложить длинный плес, к которому ночью подходили кормиться судаки. Мужики пристали, сведя лодки у намеченной коряги, и дед с Колпинским помогли им вытянуть сеть на берег. Выбрав рыбу и уложив сети на борт, все пошли к костру. Рыбаки угостили их стерлядкой и судаками, Колпинский разбавил спирт, сварили ухи, разбудили жен и попировали всласть, посмеиваясь и без конца передразнивая друг друга. Просидели у костра почти до утра и разошлись друзьями.

– А потом? – спросил я деда.

– Потом мы пошли спать, и тебе пора.

Очень скоро речные истории закончились, и появился Балумба. О том, что его убили, я услышал по радио и, взволнованный, начал приставать к деду с вопросами. Дед улыбнулся и пообещал рассказать про Балумбу перед сном.

Патрис Лумумба – первый премьер-министр Демократической Республики Конго, поэт и герой современного Заира, деятель левацкого толка и большой друг СССР – был убит в ходе переворота в 1961 году. Об этом много писали газеты, и неизвестного дотоле худощавого и симпатичного африканца в профессорских очках знали все. Лумумба проник в каждый советский дом, хату, юрту, чум и ярангу. Пионеры на линейках клялись в любви к народу далекой африканской страны, отважно борющемуся с кровожадными колонизаторами. Университет Дружбы народов, названный его именем, существует до сих пор, правда, имя африканского лидера теперь утратил как неактуальное. Даже я, четырехлетний, понял, что тот, о котором поют песни и без конца говорят по радио, очень важный человек. А то, что чуть-чуть спутал имя, не беда. Как оказалось, очень кстати.

Вечером дед присел около моей кровати и принялся рассказывать. Его Балумба был совсем не похож на человека из радиопередачи, он был добрый волшебник и жил в той самой Африке, куда доктор Айболит ездил спасать бедных зверей, в стране, где были чудесные леса и горы, страшные болота, кровожадные крокодилы, простодушные слоны и злобные буйволы, хитрые обезьяны и отвратительные гиены. Там было всё, что нужно для сказки на ночь.

Начиналась сказка всегда одинаково: “Однажды Балумба пошел на охоту. Взял с собой что полагается: легкий топорик, кресало для добывания огня, длинное и легкое копье, лук и стрелы, моток конопляной веревки. На пояс он повесил кривой нож, а за плечи закинул джутовый мешок на широких лямках, чтобы было легче нести поклажу”. Дальше разворачивалось действие: “Вот пошел он из деревни по тропинке, что вела в Черный лес, полный высоких деревьев, их кроны сплетались в вышине, образуя сплошную зеленую крышу. Через нее почти не проникало солнце, но и дождь не протекал. А дожди в Африке, если случаются, бывают очень обильные, реки взбухают и выходят из берегов, рыба расходится по ручьям и протокам, поля с просом и кукурузой заливает водой, а в деревни приходит голод.

Поэтому профессия охотника, каким был наш Балумба, а он был лучший охотник из всех, кого знала Африка, считается очень почетной. Итак, Балумба отправился в лес и встретил большую жабу. Она сидела на пне, толстая, вся в бородавках, и жалобно раскрывала широченную пасть. Жабе было больно, ее передняя лапка безвольно свисала, переломанная в двух местах…”

Так Балумба, конечно же, вылечивший жабу, обретал волшебного друга и с его помощью спасал по ходу дела маленькую газель, поросенка-бородавочника, детишек обезьяны-носача и всегда находил выход из хитрой ловушки, устроенной на его пути колдуном из соседнего племени чомбо. Или находил водопад, а под ним пещеру, где хранились алмазы. Их продавали на рынке и строили в деревне большую больницу, где лечили всех жителей от поразившей их вдруг страшной глазной болезни. Чего с ним только не случалось! Понятно, что действие развивалось неспешно, никогда не укладывалось в один вечер, и, что самое интересное, можно и нужно было задавать вопросы, требуя объяснить незнакомые слова. Исчерпывающие ответы зачастую превращались во вставные новеллы. Однажды, когда бравый охотник спас поросенка-бородавочника и сказка должна была закончиться, Балумбе вдруг пришлось еще спасать огромное стадо свиней от охотников-англичан. В благодарность спасенные свиньи вырыли Балумбе огромный гриб трюфель, продав который он смог построить школу для деревенских детей. Так в сказку незатейливо затесался рассказ о трюфелях, которые по пути из Петербурга в Москву любил отведать в гостинице Пожарского в Торжке сам Пушкин, много раз той дорогой путешествовавший. Вернуться к продолжению главной истории порой оказывалось непросто, и мы вместе начинали вспоминать и восстанавливать ход событий, словно распутывали клубок волшебной пряжи.

Я ждал Балумбу как манну небесную, которой он однажды во время засухи накормил сто тысяч соплеменников, подобно богу, накормившему Моисея и его соплеменников во время их сорокалетних скитаний по пустыне. Кстати, рядом с деревней Балумбы тоже была пустыня и там с ним, конечно же, приключались разные истории. Уложить меня в постель не составляло никакого труда. Но вот что я скоро понял – дед тоже ждал этих вечерних сказок. К концу ужина он начинал хитро поглядывать на меня, и я понимал: дед знает – сегодня случится такое, что сразит меня наповал.

– Балумба! – кричал я, выскакивая из-за стола. – Балумба! Балумба! – и, исполняя африканский танец, мчался к тазу мыть ноги. Дед выходил на крылечко покурить, я залезал в постель и ждал его. Настоящая дикая энергия распирала меня изнутри. Я вжимался щекой в подушку, остро пахнувшую вкусным сеном, и потихоньку успокаивался, поджидая рассказчика.

В Заире вряд ли пели наши песни, посвященные убитому премьер-министру и поэту. Взять хотя бы официальную, бравурную, на музыку Дмитрия Покрасса и слова Михаила Вершинина:

Припев:

Скорее всего, именно эта песня меня и напугала, родив вместо “брата нашего боевого” хитроумного и отважного чернокожего охотника.

Некоторое время назад, когда стало принято вспоминать старые советские песни, Алексей Козлов с Андреем Макаревичем спели студенческую пародию на песню про Лумумбу. Песня эта мне хорошо знакома, ее часто пели у нас в археологических экспедициях. Вот она:

Исполнялась она на мотив танго, и хорошо было петь ее в яблоневом саду в Гнездово. Мы собирались там по вечерам после работы, пили портвейн, пели до одури и расходились под утро поспать часок-другой перед завтраком. Утром все залезали в грузовик, где, держась за скамейки, подпрыгивали на ухабах сорок минут до Смоленска или до курганной группы. Отгорланив “Крамбамбули, отцов наследство”, переходили на что-нибудь менее героическое. Часто, переглянувшись, запевали “Лумумбу”. Почему-то тогда я ни разу не вспомнил чудесного Балумбу.

Лумумба был настолько популярен в СССР в 1960-е, что сохранилась и еще одна песня о нем. Приведу это студенческое сочинение, которое припомнил мой ленинградский приятель, археолог Сергей Белецкий, в публикации об археологическом песенном фольклоре:

Но нашим с дедом героем всегда был Балумба, а после дедовой смерти он стал только моим. Он и сейчас собирается на охоту в каком-то африканском Акатово, берет с собой всё необходимое и, осторожно ступая босыми ступнями по мокрой от росы траве, направляется в лес.

А потом пришла скарлатина. У мамы в шкафу, среди папиных рисунков, хранящихся в огромной папке, есть один, который я люблю разглядывать. Угол избы – две сходящиеся бревенчатые стены, на раскладушке лежит мама с выпирающим подбородком и крюкастым носом, похожая на Бабу-ягу. Папа явно подражал экспрессионистам – малиново-фиолетовая женщина с синими пятнами на лице обведена по контуру темно-синей дрожащей линией. Тревожные гангренозные тона подчеркивают неуют и болезнь. Картинка называется “Скарлатина”.

Мама тогда в шутку обижалась, что папа изобразил ее так неприглядно, но он настаивал, что это вовсе не портрет, а только образ болезни, хотя сходство было очевидным. Но заболела тогда вовсе не мама, а я. Температура была под сорок, лоб и щеки пылали, и я ощущал адский жар, который теперь кажется мне малиново-фиолетовым с противными темно-синими пятнами – типичный “грозовой уют”, если чуточку прищурить глаза.

Папа не учился рисованию, но образ болезни сумел передать весьма точно. Дважды в день он садился в байдарку, плыл через реку в соседнее село и привозил оттуда фельдшерицу. Она колола мне пенициллин, от которого остался в памяти только запах спирта на ватке. Попутно я узнал историю о чудесном обретении лекарства из плесени. Оказалось, что плесень – не что иное, как грибы, только не съедобные, а целебные. Антибиотики, как я понял из рассказа, спасли мир от болезней пострашнее скарлатины. До этого плесень я видел на бревнах в сарае, и она не внушала особого доверия, скорее пугала.

В наших августовских поездках хлеб и сыр часто плесневели, мама или бабка аккуратно срезали пораженные участки, стараясь не отрезать лишнего. Заплесневелыми корками сыра кормили деревенских котов, хлебные обрезки доставались скоту, а из оставшегося делали сухари или подавали к столу, если другого хлеба взять было неоткуда.

Что уж говорить о рокфоре! Этот сыр, почитаемый в нашей семье, продавался тогда почти в каждом столичном гастрономе. Делали его в Старой Руссе на еще дореволюционном заводе-сыроварне, основанном, по преданию, одним из великих князей. Большие головы закатывали в красивую блестящую фольгу, но, даже украшенный таким способом, особым спросом у населения “испорченный” сыр не пользовался. Стоил рокфор дорого, его у нас подавали по воскресеньям, когда вся семья вместе с тетками Айзенштадт собиралась за большим столом. Рокфором, или килькой, или маринованным грибом, или редиской с кусочком масла, посоленной сверху, полагалось закусывать первую рюмку водки, настоянной на лимонной цедре, чтобы отбить мерзотный запах советского “сучка” за два восемьдесят семь. Мне, конечно, водка не полагалась, но граненые рюмочки с желтым, резко пахнувшим напитком были запретно прекрасны. Я получал бутерброд – черный хлеб с маслом и рокфором, и сидящий рядом чокался с моим носом.

Скарлатина, возможно, мне бы и не запомнилась, если бы не картинка в папке. Это свойство моей памяти: я не помню номера телефонов и адреса, путаю имена и отчества, зато хорошо запоминаю образы. Вдруг, по смутной ассоциации, перед глазами встают дерево с обломанной веткой, облака над прудом или рекой, аллея, обрамленная большими старыми липами. Стоит только проявиться образу, как возникают цвета – дорога-аллея уходит прямо в разноцветный луг с пышными травами: изумрудный и оливково-зеленый, серый, чуть подкрашенный коричневым, блекло-белый и ярко-белый, лимонно-желтый, жаркий оранжевый, васильково-голубой, и надо всем – фиолетовые головки колючих репейников. Один образ тянет за собой другой, более конкретный, полный мелких деталей. Вот я различаю кружева резных наличников или ржавые потеки на давно не латанной городской крыше, вижу, как воочию, жестяную водосточную трубу, у которой не хватает двух звеньев между вторым и третьим этажами, разглядываю крапчатого, как леопард, пса на кожаном поводке, смотрю сквозь ряды темных елок, за которыми, как огромная буква “А”, вылезает опора линии электропередачи, или считаю пакетики с содой: выстроившиеся длинной чередой в “Бакалее” на Красноармейской, они похожи на произведение поп-арта. Если сосредоточиться и отдаться грезе целиком, она длится довольно долго и обрастает всё новыми подробностями. Недавно, например, мне привиделся большой дуб под Касимовом. По коре была протоптана муравьиная тропа: муравьи шли вверх к кроне легко, как по ровной поверхности, один за другим, бесконечным живым ручейком, а другие, спускавшиеся вниз, иногда останавливались, чтобы передать сообщение собрату, и исполняли головными антеннами нечто вроде фехтовального упражнения. Но вот стихи, которые близкие знают наизусть, не держатся в моей памяти, я не запоминаю их, но стоит кому-то произнести вслух несколько строк, и я понимаю, что это стихотворение когда-то читал.

Итак, картинка в папке с папиными рисунками, щелчок – и я вижу, как издалека, от противоположного берега, отплывает наша низко посаженная широкобедрая байдарка. Я стою на берегу, укутанный в шарф, в вязаной шапке – встречаю фельдшерицу и папу. Видимо, это последние уколы, и меня выгуливают на свежем воздухе. Над рекой бегут облака с рваными подбрюшиями, вода в реке тяжелая, темно-серая, с разгулявшимися косыми волнами. Ветер дует мне в лицо, а значит, помогает папе – гонит лодку вперед. Он несет мелкие-мелкие, почти невидимые капельки. Время от времени я вытираю лицо рукавом, но не отвожу взгляда, мне нравится смотреть, как байдарка приближается, всё увеличиваясь в размерах, на ловкие взмахи папиного весла: справа-слева, справа-слева. Он гребет изо всех сил. Я вижу нос лодки, обшитый толстой резиной, который то зарывается в волну, то подлетает вверх, приоткрывая темное днище. Вижу грузную фигуру фельдшерицы на переднем сиденьи в тяжелом брезентовом плаще, защищающем ее от летящих брызг. Женщина вцепилась в борта, а папа что-то рассказывает ей и смеется. К песчаному берегу прибились клочья грязной пены. Очень громко шуршит камыш, сгибаясь на ветру, кусты в воде ходят ходуном и дрожат в ознобе, как еще недавно дрожал я от высокой температуры.

Обратный путь папа проделывает в темноте под дождем. Он возвращается в избу насквозь промокшим, но почему-то веселым. Около пышущей жаром печки мама сдирает с него набухшую от воды клетчатую рубашку. Я лежу в своем углу возле окошка под ватным одеялом, мне тепло и уютно, и укол на попе уже совсем не болит.

Вскоре я выздоровел, и мы поехали в Москву. Вез нас на своей “Победе” Аркадий Анастасьев – дедов друг, которого попросили забрать нас из деревни. Машина была забита тюками, а на верхнем багажнике ехала упакованная в брезентовый чехол байдарка. После долгой отлучки город неузнаваемо изменился. Дома стремительно вырастали впереди, увеличивались в размерах, тянулись ввысь, как живые, – знакомые и незнакомые одновременно. Это было, как в сказке.

– Они растут, смотри! – закричал я.

Юрьевна, ехавшая со мной на заднем сиденье, отмахнулась.

– Ну тебя, Петька, прекрати фантазировать!

Я неотрывно смотрел в окно, а дома вырастали, как лес из волшебного гребня, брошенного через плечо убегающим от ведьмы героем. Те, что оставались сзади, уже замерли, достигнув исполинских размеров, а бегущие навстречу всё росли и росли.

На следующий день я проснулся в красной сыпи. Мама сказала, что это леопардовая болезнь, и мы с ней посмотрели леопарда в какой-то книжке. Потом поднялась температура, опять под сорок. Врач из поликлиники сказал, что это корь. От нее осталось в памяти пятнистое лицо в овальном зеркале и тело, обсыпанное красными, противно чешущимися прыщиками. А еще липкая постель, и жаркое одеяло, и окно, в которое смотришь-смотришь на лошадок, бегающих по кругу, и ждешь, когда кто-нибудь придет и расскажет сказку или почитает книжку. Но никто не приходит, а Вера пичкает меня опротивевшим бульоном и обещает нажаловаться, если я не буду есть. Я знаю, что не нажалуется. Она боится строгой Юрьевны, боится, что ей достанется, ведь это она меня плохо кормила. Чтобы подлизаться, я говорю: “Отведешь меня к бабушке с борщом?”

– Съешь бульон, выздоровеешь, отведу, – торгуясь, заявляет Вера.

Что поделать, я вздыхаю, доедаю бульон и бреду в свою комнату. Забираюсь с коленями на стул у окна, кладу голову на ладони и снова смотрю на лошадок. Похоже, им никогда не надоедает бегать по кругу.

К бабушке с борщом мы ходили много раз, и это была наша с Верой тайна. Почему-то она не хотела, чтобы бабка узнала, что вместо прогулки мы отправляемся туда. Выходим из дома, огибаем кинотеатр “Темп”, переходим улицу Поликарпова и заходим в мои любимые дворы. Дома здесь низенькие, вытянутые, на два-три подъезда, они стоят каре, закрывая внутренние дворики с песочницами и качелями от шумной Беговой с ее грохочущими трамваями. Асфальтированная дорожка ведет в глубь этого городка в городе, мимо четырехэтажной школы, в которой я буду учиться, когда подрасту, мимо железных гаражей к кругу с огромной клумбой. Вокруг клумбы стоят шесть двухэтажных домов, серых, с высокими дверями, ведущими в темные и глубокие подъезды. Дома называются “немецкими”. В школе я узнаю, что весь этот мини-квартал строили пленные немцы, как, впрочем, и другие подобные городки-кварталы, еще сохранившиеся кое-где в нашем районе.

Здесь, в одном из домов, жил писатель Гроссман, внучка которого училась со мной – в параллельном классе “Б”, но ничего этого во время наших с Верой прогулок я знать не мог. Мы огибали клумбу и шли по косой тропинке к длинному дому с малюсенькой пристройкой в одно окошко, словно приклеенной к основному зданию. Три ступеньки вели к обитой дерматином двери. Ручка на двери тяжелая, прибитая чуть вкось, дерматин за ней протерт до грязной фанеры, из дыры торчат клоки ваты. Если большая накидная петля открыта, значит бабушка в своем домике и поджидает нас. Вера трижды стучит в дверь, голос изнутри приглашает: “Входытэ” – бабушка говорит с певучим украинским акцентом.

В домике очень мало места: топчан в углу, стул, прямоугольный фанерный столик в изголовье. На столе роскошная электрическая плитка – два кирпича с фигурными желобами внутри, по которым протянута алая спираль. Кирпичи скреплены жестяной окантовкой и лежат на толстой, вырезанной под размер мраморной плите. Эту плитку я рассматривал каждый раз, горящая спираль притягивала меня, как мотылька. В домике очень жарко, жар расходится от плитки – единственного источника тепла. Ботинки тут снимать не принято: “По нохам дуэ”. Бабушка ходит в растоптанных валенках с галошами. “Никак нэ привыкну к тутошней походэ, – улыбаясь, жалуется она Вере. – Чого тэбе, борща налити?” Всегда она задавала этот вопрос и всегда жаловалась на погоду. В первый раз я побоялся отказаться, зная, что если тебе предлагают еду, надо есть, чтобы не обидеть хозяина. Так меня научил дед еще в деревне. Бабушка открыла дверцу шкафчика под столом и извлекла оттуда большущую сильно закопченную алюминиевую кастрюлю. Сняла с полки на стене вместительную зеленую эмалированную миску, протерла ее полотенцем и огромным половником принялась накладывать туда фиолетовое варево – тонко нашинкованную капусту вперемешку с нарезанной свеклой, крупные розовые столбики картошки и большие куски темного мяса с белыми костями. Навалив всё это с горкой, поставила миску прямо на плитку. Борщ быстро закипел, миска перекочевала на стол, на деревянную, видавшую виды подставку, а на плитку взгромоздился зеленый же эмалированный чайник с носиком, похожим на слоновий хобот. Нам с Верой было выдано по алюминиевой ложке. Бабушка достала круглую буханку черного, прижала ее к своему ватнику (в другой одежде я ее никогда не видал) и сильно сточенным ножом отрезала огромную горбушку. Поделив ее прямо на столе пополам, смахнула крошки в ладонь и отправила их в рот. “Кушайтэ наздоровьичко”, – сказала она и присела у входа на низенькую табуретку.

Мы с Верой пристроились у стола: я на топчане, она – на единственном стуле. Вера принялась за еду, а я всё дул на ложку, суп оказался обжигающе горячим. Есть из одной миски мне еще не доводилось и казалось привлекательным. Я знал, что так принято в деревнях. Борщ оказался очень вкусным и очень сладким, даже свекла и капуста в нем были совсем не такие противные, как в маминых щах. А посоленная крупной солью горбушка размером в два моих кулака – просто замечательной, от такой бы и Сютина лошадь не отказалась!

Всё здесь было не как у нас, на Беговой, – и хлеб, и суп из огромной кастрюли, и сказочный домик, с трудом вместивший нас троих, и полки с банками и старыми жестянками от чая и монпансье, в каждой – крупы, сушеные травки, семена, болтики, гвозди и гвоздочки, блестящие новые и покрытые черной патиной выпрямленные старые. И бидон с водой, в который залезают специальным жестяным ковшиком на длинной рукоятке с крючком на конце, и телевизор КВН – гордость бабушки, маленький деревянный ящик с огромной линзой, прикрепленной к экрану, и черной ручкой-тумблером для переключения программ. Дома у нас телевизора не было и заводить его не собирались, сколько я ни просил. Считалось, что если будет телевизор, я не стану читать книги. Книги зато были везде, а тут, у бабушки, ни одной, только журнал, а на нем толстые очки с резинкой вместо дужек, зато – телевизор! Мне его включают, и мир вокруг перестает существовать.

Дожидаясь кино или мультиков, я мог смотреть и слушать любую передачу, хоть вести с полей, хоть репортаж с завода, хоть лекцию о международном положении, хоть оперу. Вера поворачивалась к бабушке, та доставала откуда-то белый, очень чистый холщовый мешочек с семечками, ставила в ноги “поганое” ведро, и они принимались ловко лузгать семечки, сплевывая в него шелуху и ведя какую-то бесконечную беседу. Обе были из одного села, и это бабушка вытащила Веру на заработки в Москву.

Говорили они меж собой на суржике – помеси украинского и русского. Постоянно мелькали имена и фамилии – Тарасенки, Панасенки. Помню, как Вера кипятилась, защищая какую-то Оксанку, которую бабушка обвиняла в сглазе поросенка. “Глаз у ее черный”. – “Да нет же – карий, я с ней в школе за одной партой сидела!” – настаивала Вера. “Карий, да дурной, не спорь”, – глядя куда-то в сторону, заявляла бабушка и сплевывала в ведро шелуху. Так они могли беседовать долго и при этом никогда не ссорились, просто каждая упрямо стояла на своем. Когда же я спросил, какое отношение имеет цвет Оксанкиных глаз к поросенку, бабушка посмотрела на меня с прищуром и вздохнула: “Смотри свои мультики, деточка, у тобе-то глаз хитрюшший да веселый”. Хитрющий глаз был у нее самой и горел как уголек, а второй она и вовсе закрыла. Я понял, что она всё равно ничего мне не расскажет, но не обиделся, обижаться на нее почему-то совсем не хотелось. Так мы проводили время, я – общаясь с телевизором, они – друг с другом.

Юрьевна строго-настрого запретила Вере грызть семечки у нас дома. Вера подчинилась, но на прогулках во дворе, сойдясь с няней из первого подъезда, доставала их из кармана и, поделив с подругой, давала немножко и мне – так она покупала мое молчание.

Как-то я услышал, что Вера жалуется на Юрьевну: “То ей не так, это не эдак”. – “Барынька. Слухай ее, а делай по-своему, – посоветовала бабушка и, весело глянув на меня, спросила: – Борща-то ще нагреть?” Я поблагодарил и уставился в телевизор, словно ничего не слышал.

Бабушка с борщом была, конечно, ведьма. Маленькая, сгорбленная, всё лицо в морщинах. Она носила старый ватник, лоснящийся на локтях, и розовый некогда платок, из-под которого торчали седые космы. Скрюченными пальцами, похожими на птичьи когти, бабушка заталкивала космы под платок, но вскоре они опять вылезали, и всё повторялось по новой. В ее маленьком домике, похожем на домик в лесу, куда забрели Ганс и Гретель, всегда пахло варевом. Стол без скатерти. Острый сточенный нож с подгоревшей рукояткой. Огромный амбарный замок на двери, когда, случалось, мы приходили, а ее не было дома. И ведьминский голос, хрипловатый, истертый от времени, как тот самый нож, слишком сладкий, слишком дружелюбный, будто завлекающий тебя куда-то – в совсем нехорошее место. Но телевизор и вкуснейший борщ, всегда стоявший в кастрюле под столом, и то, как по-своему ее любила Вера, прогнали мои подозрения. Вслед за Верой и я тянулся в эту жаркую до духоты комнатку, с незнакомыми словами диктора и украинской речью, тоже не до конца понятной, но певучей, полной застарелых обид и бесконечных жалоб. Обглоданные кости на кусочке газеты, миска с остатками борща, краюха черного хлеба, стаканы в подстаканниках с чаем и липовым медом, банки и баночки с лесными травами, бидон, плитка с алым огоньком – всё здесь было необычно, вкусно и интересно. Как и полагается ведьме, у нее даже была черная кошка, стройная и ловкая. Стоило открыть дверь, как она стрелой вылетала на улицу и при нас в домик не возвращалась.

– Боиться вас, а мы с ей вдвоем – душа в душу.

Что это значит, я не понял, шел домой и повторял про себя “душа-в-душу, душавдушу, ду-ша в ду-шу”, в зависимости от того, как перешагивал через трещины на асфальте – быстро или аккуратно, словно шел по хрусткому льду дворовой лужи.

“Делай всё по-своему” – этот совет мне понравился. В маленьком домике всё разрешалось, и тут я никому не мешал. Старая добрая ведьма, провожая меня, всегда давала на прощанье пряник или конфетку и просила навещать почаще. Нет, бабушку с борщом я нисколечко не боялся.

Вера так всё и делала – по-своему. Бывало, они шепотом, чтобы я не услышал, переругивались на кухне с Юрьевной. Иногда Вера обижалась и хлопала дверьми, тогда в дело вступал дед, шел за ней, и вскоре Вера возвращалась на кухню с красными глазами, но заметно повеселевшая.

Меня она по-своему любила, рассказывала, как качала люльку, нянча крикливую соседскую девочку у себя в селе, но толком про ее родных, да и про само село, я ничего не узнал. Она никогда меня не шлепала, но, если взрослых не было дома, могла на меня прикрикнуть, а будучи в хорошем расположении духа, и жестоко подшутить. Одну из таких шуток я запомнил на всю жизнь. Вера сидит на кровати в моей комнате, я играю на полу. Она что-то пришивает, наверное пуговицу, к моей рубашке. Вдруг, поднатужившись, она пускает газы с громким характерным звуком и тут же со смешком подзывает меня. Я подхожу, не подозревая подвоха, смотрю ей прямо в глаза. Вера машет руками, разгоняя смрад, и говорит с ехидцей: “Ой, Петька, как ты тут нафунял!”

Меня словно бьет током, ужасно обидно. Вдобавок в комнате отвратительно пахнет.

– Это ты! – кричу я в сердцах, срываюсь и бегу вон из комнаты.

– Да ладно! – жеманно произносит Вера. – Сам нафунял, а на меня сваливаешь.

Я убегаю в ванную, слезы текут из глаз. Понимаю: мне не доказать, что это не я. Сижу на краю ванны в темноте и начинаю раскачиваться. Вот сейчас упаду назад, разобью голову, и Вере крепко достанется. Раскачиваюсь и раскачиваюсь, но падать назад страшно. Я перестаю качаться, просто сижу, не хочу к ней выходить. Сижу долго, мне уже надоело, но я всё сижу. Наконец дверь открывается, на пороге стоит Вера.

– Вот ты где спрятался. Пойдем, я компот сварила.

Так она просит прощения. Самого прощения от нее не добьешься.

Вечером она укладывает меня спать, нежно целует в лоб, гладит по голове и напевает какую-то песенку. Мама с папой и дед с бабкой куда-то ушли, сегодня со мной осталась только няня.

Своей деревенской жизни Вера стеснялась. Няней, живущей в семье до смерти, этакой добровольной крепостной, каких я в Москве еще знавал, она, слава богу, не стала.

Вера мечтала выйти в Москве замуж и остаться тут навсегда. Так и вышло, она нашла молодого инженера, сменила одну птичью фамилию на другую, став из Дроздовой Соколовой, и родила двоих сыновей. Муж ее строил плотины или электростанции в братских странах, кажется где-то в Африке, и прилично зарабатывал. На чеки они купили “Волгу” – мечту советского человека. На “Волге” они однажды приезжали навестить няню из первого подъезда, с которой Вера крепко подружилась, через нее и передала нам приветы, но зайти в гости или не захотела, или постеснялась. Уверен, время, проведенное бок о бок с бабкой, она вспоминала без особой радости, характер у Юрьевны был генеральский и взбалмошный. Вера от нее наверняка страдала, как и сама бабка, в глубине души стеснявшаяся чужих людей в доме. Юрьевна предпочитала жить в своем мирке.

Во дворе. Март 1961

Позднее до нас дошла страшная весть – муж Веры разбился насмерть на своей “Волге”. Что стало с Верой и ее сыновьями, я не знаю и, видимо, не узнаю уже никогда.

Вера ушла от нас незадолго до того, как я пошел в школу. Точнее, она уходила дважды. После первого ее ухода меня отдали в детский сад. В сад в нашем дворе почему-то устроиться не удалось, и меня возили на автобусе к Белорусскому вокзалу. Автобус останавливался на конечной, прямо перед вокзалом, высаживал пассажиров и, постояв немного, проезжал чуть вперед, чтобы забрать желающих ехать на Силикатный завод – так было написано на табличке, выставленной в окне у задней двери. Что такое Силикатный завод, где он находился и находится ли до сих пор, я не знаю, но название врезалось в память и звучит как что-то очень знакомое и родное.

Мы выходили из автобуса и шли в обратную сторону, к железной сетке, отделявшей садик от Ленинградского шоссе. За ней была клетка, в которой выгуливали детей. Помню стенные шкафы в большой комнате, откуда доставали раскладушки и постельное белье для дневного сна, и горшки, на которые обязательно надо было садиться, проснувшись, – каждому около своей кровати. Не забыть и отвратительную комковатую манную кашу – ее надо было съесть, несмотря на то что полчаса назад я уже позавтракал дома. Съесть полагалось всю порцию, а потом еще показать воспитательнице чистую тарелку. Та же процедура повторялась и в обед.

О, как прав был дед, когда поутру, намазывая маслом кусок белого хлеба, смотрел в мою тарелку с манной кашей и, улыбаясь одними глазами, декламировал стишок собственного сочинения: “Ваши каши очень гадки, даже если каши сладки. Мы ж, гурманы, очень падки на филе из куропатки”. Странно, но после этого каша становилась вкуснее. Но в саду деда не было, были только незнакомые дети и тетки с равнодушными глазами и огромными лапищами, такими распухшими и красными, словно они всю ночь стирали белье в тазу. Этими лапами они хватали нас, вытаскивали из кроватей и усаживали на горшок или громко хлопали, заставляя скакать поочередно то на правой, то на левой ноге, “как зайки”. Это называлось “сделать упражнение”. Тех, кто не хотел, выводили из строя и ставили лицом к шеренге – “зайка” переминался с ноги на ногу, стыдливо глядел в пол и начинал прыгать под резкие хлопки стоявшей за спиной воспитательницы.

Выходить гулять полагалось только строем, разбившись на пары. В саду я так ни с кем и не успел подружиться. В ожидании мамы я два дня простоял у сетки, провожая глазами проезжавшие машины, автобусы и троллейбусы и глотая горькие слезы, а потом сбежал. Это оказалось проще простого.

Воспитательницы садились на скамеечку под центральным грибком и руководили прогулкой оттуда, подзывая не поделивших совок или ведерко, подравшихся или испачкавших колготки и отчитывая их противными голосами. О, я это запомнил отлично. За два дня меня дважды ставили в угол, и оба раза за то, что я отказывался скакать зайцем. На прогулке в первый день я стоял и выглядывал маму в уличной толпе, чтобы пожаловаться на воспитательниц. Но выслушав мои сетования, мама только покачала головой и сказала, что я привыкну.

А на второй день я заметил в сетке дыру, внизу, у самой земли, и, когда тетки отвернулись, пролез в нее и спокойно пошел по улице. Сел в автобус, доехал до нашей остановки, она была пятой по счету, пришел домой, поднялся на лифте на десятый этаж и принялся колотить в дверь, дотянуться до звонка я еще не мог. К счастью, дед оказался дома. Увидев меня, он сразу всё понял, раздел, напоил чаем с вареньем и смеялся, слушая рассказ о моем побеге. Но прежде всего позвонил маме на работу и всё ей рассказал. Мама перезвонила в детский сад и сказала, что мы больше не придем. Всё было решено в один миг, похоже, я здорово напугал своих родных. За побег меня не ругали и, главное, не обсуждали его за столом – удрал и удрал. Сегодня я абсолютно уверен, что тактиком тогда выступил дед. Он меня всегда хорошо понимал.

Поэтому-то снова и появилась Вера, но ненадолго, только до лета перед школой. Как взрослые справлялись, когда я пошел в школу, не помню, но, кажется, меня провожали и встречали по очереди. К слову, младший брат (у нас с ним восемь лет разницы) познал все прелести советского дошкольного воспитания. Он ходил в ясли, в детский сад, оставался в школе на продленку. Но тогда мы уже переехали на Красноармейскую и зажили своей семьей. Там и сейчас живет мама, одна в большой трехкомнатной квартире. Главное в квартире – книги, полки с ними закрывают почти все стены, а у окон стоят письменные столы. В маминой комнате еще есть большой обеденный, за которым изредка собирается наша семья, точнее, то, что от нее осталось. В нише у стола стоит диванчик красного дерева, перевезенный с Беговой, и посудный шкаф-монашка, видавший еще Гоголя, – оставшийся от моей прабабки, он заботливо восстановлен и отреставрирован Юрьевной.

За год до школы я уже умел читать и перед сном канючил “еще чуть-чуточку” или “мне только дочитать”. Это срабатывало лишь раз, по второму заходу книжку отбирали со словами: “Она никуда не убежит”. Мама была строга и непреклонна, а вот дед, забирая книгу, всегда шутил. Я, например, принимался его уговаривать: “А если ты уйдешь в свою комнату и как будто забудешь”, на что тут же следовал ответ: “Ах, если бы минога была б она двунога, была б тогда минога миногой лишь немного”. Мне нравились его присказки, шуточные стишки, он знал их очень много. Я понимал – книгу так или иначе придется отдать, но теперь, засыпая, я бормотал стишок про миногу и представлял, какой бы она стала, если бы у нее выросли две ноги, и забывал про книжку.

Читал я всё, что мне подсовывали: сказки народов мира и сказки Пушкина, “Почемучку” Бориса Житкова, “Доктора Айболита” Чуковского, “Дама сдавала в багаж” Маршака, “Маугли”, “Винни Пуха”, “Приключения барона Мюнхгаузена” в пересказе для детей, “Сказки дядюшки Римуса” (где братец Черепаха, опускаясь на дно пруда, сказал “думеркер-кумеркер”, а братец Кролик молил братца Лиса не бросать его в терновый куст и, будучи брошен, закричал: “Терновый куст – мой дом родной!”), то есть весь стандартный набор советского ребенка.

В изголовье моей кровати стояла полка, набитая книгами. С раннего детства я не помню на полках пустых мест, их просто не было. Мне непонятно, куда девались новые книги. Сейчас, положим, я отдаю книги в библиотеки или увожу на дачу. А тогда я видел только, как взрослые приносили книги домой. Кажется, приходя с работы, они каждый раз выкладывали из портфелей и сумок книги, книги и снова книги. Правда, время от времени, например в коридоре, появлялись новые полки, сужая и без того узкое пространство. В дедовом кабинете они однажды загнулись буквой “Г”, сцепившись намертво крюками из толстой проволоки, и отгородили закуток, где он спал. Теперь там сплю я, так что эту закорючку не разогнуть и по сей день.

Над моей кроватью стоял Бальзак – шеренга томов в красных переплетах. Я никак не мог взять в толк, зачем их так много, если все жалуются, что ставить книги некуда, и предложил оставить только одного. Тогда мне объяснили, что такое собрание сочинений, и я тут же нашел и другие: Толстого и Достоевского, любимого дедом Лескова, Куприна и Чехова, Томаса Манна, а еще “Очерки по истории и теории советского искусствознания” и зеленые пухлые тома “Истории русского искусства”, за ненадобностью перекочевавшие в книжный шкаф дома под Калязином.

Много позже я узнал, что собрание сочинений Бальзака – едва ли не единственное, что уцелело от папиной первой библиотеки. Он покупал книги, экономя деньги, выдаваемые на школьные обеды. Папа собирал библиотеку, а его старший брат, дядя Юз, их тырил из дома и продавал букинистам, а после кутил на вырученные деньги с уличной шпаной, с которой он тогда водился. Дядя в молодости был enfant terrible: он стащил и продал бабушкину пишущую машинку и вообще творил невесть что. Недаром спустя много лет после смерти папы, зайдя со мной на Красноармейскую и сняв с полки старую Библию, Юз сказал: “Моя. Пусть здесь стоит, я у братца много книг потаскал”. Поставил книгу на полку и деланно рассмеялся, скрывая за смехом позднее раскаяние. Бальзак и теперь стоит на Красноармейской, занимая больше половины полки, но не помню, чтобы кто-то его открывал. Я его так и не осилил.

Самая загадочная книга стояла прямо у меня над головой. Засыпая, я всегда читал название, хотя знал его наизусть, и иногда даже нашептывал: “хаволс о оволс” – словосочетание, похожее на заклинания из арабских сказок. Чего только я не нафантазировал про эту книгу, пока по прошествии, наверное, года, а может, и двух не потрудился достать ее с полки. Это оказалось “Слово о словах”, читаемое наоборот. Я полистал его, понял, что написанное там – для взрослых, и затолкал назад. И всё равно шептал перед сном “хаволс о оволс” – мою волшебную мантру.

Кроме книг, помню бесконечные игры и слоняния из комнаты в комнату. Я умудрился так всем надоесть, что мой гениальный дед придумал корабль. Маленький, но крепкий журнальный столик, живущий со мной и сегодня, переворачивался вверх ногами. К одной из ножек привязывалась швабра, к другой – черенок от лопаты. Между ножками навешивалось ограждение из веревок, чтобы не упасть за борт при сильной волне. Внутрь помещалась табуретка, а то и две, к ним приделывались мачты с флагами и парусами из полотенец. Между передними ножками, на носу, прикреплялся штурвал – крышка большой кастрюли. На корабле были фонарик, моток веревки, спасательный круг – хула-хуп, якорь, молоток с гвоздями (на всякий случай) и еще много всего полезного, что иногда улетало за борт при качке, но потом отыскивалось в разных концах комнаты и возвращалось на свои места. Корабль развлекал меня всю зиму перед школой. В нем были подушки и плед-палатка, тот самый, уже поминавшийся, зеленый в черную клетку. Случалось, я засыпал на нижней палубе, уютно устроившись под табуретками. Когда я слишком громко кричал, отдавая команды, чья-то рука закрывала дверь, но я не обращал на это внимания, комната была моим морем, где взрослым не было места. Когда играть в одиночку надоедало, я приставал к деду. Он приходил, и мы придумывали что-то новое в конструкции корабля – он был то пиратским бригом, то подводной лодкой, то эсминцем, то ледоколом, спасавшим с дрейфующей льдины папанинцев, о которых дед же мне и рассказал. Но чаще всё-таки он был парусником – читать про пиратов и играть в них я любил больше всего. Признаюсь, страсть эта осталась у меня до сих пор. Замечательную азиатскую сагу Клавелла, начиная с “Сёгуна” и “Тай-Пэна”, я перечитываю регулярно во время долгих простуд, гриппа или затяжных депрессий. Она пришла на смену выученным наизусть “Трем мушкетерам” Дюма – наверное, самой читаемой в Советском Союзе книге.

Корабль в конце концов мне надоел, но разбирать его взрослым не позволялось еще долго, пока наконец, вернувшись со двора, я не обнаружил почти забытый стол, нагруженный папиными книгами, трогать которые строго-настрого запрещалось. “Корабль пошел ко дну”, – сказал папа, и мне пришлось с этим смириться.

Из дошкольных игр во дворе особо запомнились “секретики”. Обычно нас отправляли гулять по утрам и после обеда. Асфальтовые дорожки были расчерчены классиками, девчонки скакали по квадратам, но мы, мальчики, эту ерунду игнорировали. Как и скакалки. В штандер и вышибалы мы с девчонками вместе играли до одурения. Еще мы играли в солдатики – рыли ходы сообщения, строили оборону, упорно подготавливали плацдарм для битвы. Затем – трах-ба-бах! – летели куски мокрой грязи, солдатики падали навзничь, а проигравшая сторона с криками бросалась на окопы противника и жестоко месила их ногами. Чаще всего победившие присоединялись к побежденным. Поле боя, на которое было потрачено столько сил, уничтожалось за несколько минут, после чего каждый собирал своих воинов, ставил их на бордюрный камень для просушки, а сам садился рядом, как купец в лавке, нахваливая свой товар. Наступало время менки. За понравившегося солдатика, например пограничника с собакой, можно было выменять двух-трех рядовых. Я не умел торговаться, чем пользовались более хитрые и умелые менялы. Мне обычно доставались солдатики с облетевшей краской, в основном рядовые. Зато у меня был американский солдат с гранатой в правой руке. Левую он где-то потерял, но этот однорукий ветеран был настоящим героем и всегда стоял на бруствере в первом ряду. Чего только мне за него не предлагали, даже двух пулеметчиков и одного рыцаря, но было ясно: отдай я его, и войско мое лишится предводителя, а я – своего неповторимого солдатика. Безрукого я променял уже позже, на даче, и это была обидная история, о которой и рассказывать-то не хочется.

Наигравшись в менку и рассовав по карманам обновленное войско, мы начинали ходить по двору и приставать к девчонкам. Тут-то Милка из второго подъезда и отвела меня в сторону и поделилась тайной. Мы незаметно пробрались к одиноко стоявшему большому дереву, росшему в самом неприметном месте двора, Милка опустилась на корточки и сперва палочкой, а потом и ладошками расчистила невероятную красоту. Под осколком оконного стекла лежали: фантик от конфеты “Маска”, стеклянная голубая бусина, красный камешек и что-то еще, уже и не припомню что. Сверкающая подложка из фольги усиливала эффект от зарытых в тайник драгоценностей.

– Это мой секретик, – гордо заявила Милка. – У Каринки и Наташки тоже есть, но я не знаю где. Будешь делать свой?

Конечно, я помчался домой, стащил, как помню, пуговицы, кусок фольги и остатки новогоднего дождя (это я, я придумал дождь в “секретиках”!) и был пойман бабкой, когда начал рыться в горстке иностранных монет, лежавших в коробочке в дедовом столе. Еще я хотел утащить медаль с Юрием Долгоруким, но бабка не разрешила, зато выдала мне разноцветную бумагу для аппликаций, а я еще выпросил у нее блестящий медный крючок. На помойке нашелся подходящий кусок стекла. Было уже часов семь, ребят во дворе почти не осталось, так что свой “секретик” мне удалось незаметно зарыть под большим тополем около деревянного сарая, в котором, как говорили, одну ночь ночевал убийца Ионесян по кличке Мосгаз, терроризировавший тогда всю Москву. Я очень старался: нити дождя переливались в темноте, крючок, обложенный разноцветными пуговицами и кусочками бумаги, таинственно блестел, а две болгарские монетки по двадцать стотинок (умудрился-таки стащить) придавали “секретику” вид пиратского клада. Перед сном я ворочался и предвкушал, как покажу его Милке, а назавтра поджидал ее во дворе и весь извелся, пока она не вышла.

“Секретик” Милка оценила. Мы тут же продемонстрировали его Каринке и Наташке, а те в ответ показали нам свои. На следующий день двор поразила эпидемия – все разбредались по углам и закапывали сокровища, чтобы потом, подойдя к приятелю, прошептать таинственно: “Айда, посмотрим”. Взрослые тоже включились в игру и принялись разыскивать в домашнем барахле блестящее и замысловатое. Мы сновали по двору подобно сорокам, высматривая всё, что могло пойти в дело: медную заклепку, донышко от бутылки из-под шампанского, моток алюминиевой проволоки. Особо ценились матросские “ушки” – блестящие пуговицы с якорем, за одну такую давали три солдатские со звездой, звездочки и эмблемы от погон и петлиц. Высшим шиком были монетки и “ушки”, расплющенные на трамвайных рельсах, – тонюсенькие медальки, похожие на старые монеты. Важно было подложить их под трамвай и не попасться на глаза взрослым. Поймай они нас за этим делом, влетело бы изрядно. Менки теперь стали куда круче: меняли кусочек свинца на окатанный голыш, привезенный с Черного моря, брошку с цветными стеклышками на бронзовую накладку от замка старинного шкафа, старый часовой механизм с шестеренками на граненую “под хрусталь” пробку с отбитой верхушкой, ценные стеклышки из разобранного калейдоскопа на не менее ценную жестяную розу. Елочные украшения, тайно добытые с антресолей, перекочевывали под землю, а осколков стекла во дворе скоро стало не найти. Потом начались кражи. Кто-то принялся целенаправленно разорять “секретики”, крал и затаптывал подстекольные клады. Мы терялись в догадках, прятались, долго поджидая вора, но так и не нашли его. Наверное, к счастью, ведь он явно жил среди нас. Подозрительность и недоверие ненадолго сплотили нас с девчонками, но вскоре нам надоело сидеть в засадах, да и сами “секретики” вдруг всем прискучили. Эпидемия закончилась так же неожиданно, как и началась. Никто толком не поссорился, тайна грабителя осталась неразгаданной. Знаю только, что некоторые, и я в том числе, перепрятали свои “секретики” и уже не показывали их никому. Вряд ли они сохранились, двор с тех пор много раз перекапывали, закатали в асфальт дорожки и соорудили огромную клумбу, которой в мои детские годы там не было.

Папина мама Вера Абрамовна, или просто Абрамовна, моя вторая бабушка, жила в огромном довоенном доме на Ленинском проспекте, “на Калужской”, как она говорила. Там, в большой коммунальной квартире, у нее была двадцатиметровая комната. Комната казалось мне пустой: стол, подзеркальник, гардероб и кровать жались по углам, а так как у Абрамовны не было ни книг, ни игрушек, я терялся и не знал, чем себя занять. На стене висела фотография деда Ефима, умершего за два года до моего рождения. Легкая улыбка, во рту – трубка, как у Вождя народов, которому он верно служил. Дед Ефим прошел все войны советской страны. В гражданскую скакал по казахским степям, от тех времен сохранился расплывчатый групповой снимок красноармейцев, картинно расположившихся вокруг телеги. От белофинской осталась фуражка-амулет, простреленная навылет снайпером-кукушкой. Папа рассказывал, что она долго висела на стене, но я ее уже не застал. Отечественную дед закончил в Маньчжурии, проехав туда через полмира из завоеванной Германии в вагоне-теплушке. Из Маньчжурии он вернулся, отбив жене краткую телеграмму: “Приезжаю такого-то, встречайте Белорусском. Ефим”.

Папа вспоминал, как они спешили на вокзал, как стояли на перроне, провожая глазами катящиеся вагоны и выискивая отца. Наконец он появился, странно мрачный, со сжатыми губами, напряженный, в чистой военной форме с большой звездой на погонах. Он стоял в дверях вагона, положив руки на два высоченных мешка. Ни улыбки, ни приветственного слова. Наконец по вагонам пробежала дрожь, и состав, лязгнув буферами, встал. Дед сперва подал тяжелые мешки, затем спустился к онемевшим от счастья жене и сыновьям, вдруг раскрыл объятия и оскалил зубы, заливаясь смехом: “Вот он я!” Зубы все до одного были золотыми и сияли, как начищенная солдатская пряжка. Сюрприз удался. Вера Абрамовна запричитала, дети повисли на полузабытом отце. “Рис, рис не просыпьте”, – командовал отвоевавший майор, придерживая драгоценные мешки. По опыту предыдущих войн он был убежден, что в Москве голод, и привез из Китая рис.

Ефим Иосифович Алешковский. После войны

Ефим Алешковский с красными товарищами устанавливает советскую власть где-то в степях

Голода в Москве уже не было, рис раздавали всем подряд, пока последние его остатки не сожрали долгоносики, приехавшие в мешках из Маньчжурии. Золотые зубы и рис были платой за спасение еврейской семьи дантистов в Харбине. Что там случилось, история умалчивает, но золотые зубы через два месяца окислились и почернели, оказавшись простыми медными фиксами. Их, вместе с зубами, без сожаления выдрали в московской клинике, заменив вставными челюстями на присосках.

Потом семья переехала в Литву. Тут дед не выдержал и сказал, что больше носить сапоги не в силах – он не снимал их долгие тридцать лет. Офицеры-однополчане уговаривали дождаться второй звезды и уйти полковником с соответствующей званию пенсией, но дед был непреклонен. Семья собрала манатки и отбыла в Москву. Через несколько дней почти весь гарнизон был вырезан лесными братьями. Дед, хохим (“дурачок”, “простофиля” на идиш), имел мощного ангела-хранителя и, как и в случае с промазавшим снайпером-кукушкой, выжил только по счастливой случайности. До самой смерти он работал директором “Кишсырья”, небольшого заводика, заготавливавшего кишки для производства колбас, и тихо попивал водку. Всё это я узнал много-много позже от дяди Юза. Отец никогда об их послевоенной жизни не рассказывал, то ли стесняясь, то ли просто не считая нужным. Всё детство я сочинял истории про деда Ефима, наградами которого всегда играл, приезжая к бабушке на Калужскую. Среди них был орден Боевого Красного Знамени, кажется, за гражданскую, и большое количество медалей, хранившихся в жестяной коробке из-под китайского чая. Сама Абрамовна проработала всю жизнь в глазной больнице бухгалтером. Она поступила на мехмат МГУ, но не проучилась там и года: родив первенца, ушла из университета и пошла зарабатывать деньги.

Калужская была скучным местом, поездки туда я не любил. Помню только поход с Абрамовной в магазин. Всюду лежала кукуруза, обильно насаждаемая Хрущёвым по всей стране, но нужных бабушке продуктов в магазине не оказалось. Несколько початков Абрамовна сварила в глубокой кастрюле, и я съел их все, блестящие от сливочного масла и посыпанные крупной солью, благодаря про себя незнакомого дядю Хрущёва, который привез в гастроном такую вкуснятину.

С Калужской всё было ясно, другое дело – Мамонтовка. Туда, на бабушкину дачу, меня однажды отвезли на целый летний месяц, и там добрейшая Абрамовна разрешала мне делать всё что угодно. Варений и компотов у нее было наготовлено на полк солдат, на грядках было полно клубники. Я ползал по грядкам и ел ягоды прямо с куста, Юрьевна мне такого восхитительного свинства никогда бы не позволила. В огороде росло большое дерево с дуплом, в котором поселился удод – странная птица с хохолком. Удод ко мне привык и не улетал – сидел на ветке и приглядывал за мной, пока я объедался клубникой.

Мы жили в половине дома, принадлежавшей Абрамовне, а в дальнем углу участка, в маленьком летнем домике, работал дядя Юз. Он приезжал на грузовой машине, оборудованной телескопической ногой и люлькой-стаканом для ремонта проводов на электрических столбах. Юз сидел в темной комнатенке за столом и что-то писал перьевой ручкой с черными чернилами. Это было мне привычно, все мужчины вокруг работали за столом. Видимо, я ему надоедал, и, чтобы отделаться от назойливого племянника, он нарисовал вокруг моих сосков на груди две пятиконечные звезды. Я ими гордился, пока не приехала мама и не подняла шум. Почему-то оказалось, что это позор, о чем я не догадывался, щеголяя звездами целых два дня и категорически отказываясь их смывать. Дяде, впрочем, не досталось, он своевременно укатил на своем грузовичке. Удар приняла Абрамовна, она долго извинялась перед мамой, потом они обнялись, и меня повели в летний душ оттирать звезды пемзой.

Дача в Мамонтовке казалась мне огромной. Дед как офицер-ветеран получил землю, построил на ней дом, но вдруг решил продать половину своему бывшему начальнику, который долго его упрашивал. Ефим хотел сделать жене сюрприз – купить ей меховую шубу. На сделку он взял с собой папу, вероятно, как свидетеля. Был открыт большой, окованный железом сундук. “Столько денег я не видел больше никогда в жизни”, – рассказывал мне папа. Начальник отсчитал нужную сумму и вступил в законное владение половиной земли и половиной дома, тут же построив между участками забор. Несколько дней дед Ефим выбирал шубу, но купить ее не успел: грянула денежная реформа, и деньги полностью обесценились. Папа сказал, что Абрамовна и дед пережили финансовый крах стоически и никогда об этом случае не вспоминали. Бабушка, насколько я помню, дружила с вдовой начальника, заходила к ней в гости, а если шла за хлебом, всегда покупала батон и половину черного на ее долю. Когда лет двадцать назад мне случилось оказаться в Мамонтовке, я подошел к нашему бывшему участку: он сжался до таких крошечных размеров, что заходить внутрь мне расхотелось.

Семейную байку про шубу я узнал много позже, а тогда ходил с мамой и папой купаться на очень холодную Клязьму, через поле, поросшее васильками и ромашками, объедался вареньем, блинчиками и всякими вкусностями, какими принято потчевать внуков в приличном еврейском семействе, где бульон с клецками и сладости были, наверное, единственной данью еврейской традиции. Абрамовну я помню плохо. Помню только, что она всегда улыбалась, но это было так давно, что, кажется, вижу саму улыбку, но вот лицо, как ни стараюсь, припомнить не могу. Зато не забыть мне ее челюсти, которые она вынимала изо рта и клала перед сном в банку с водой. Сперва я их боялся, но потом привык и всякий раз пытался разглядеть из ее рук: трогать их не разрешалось. Я строил планы похитить челюсти и наиграться всласть, но мне всё не удавалось встать раньше бабушки. Просыпалась она чуть свет и тут же бралась за дела: полола грядки, носила воду, штопала мои носки или зашивала рубашки, суетилась на кухоньке среди чадящих керосинок, палила курицу, варила варенье, укладывала в поленницу дрова или отправлялась в магазин. Перед сном она читала мне “Чука и Гека”, “Каштанку”, над которой я горько плакал, и сказки Андерсена, но точно не “Русалочку”, ее я прочитал уже сам на Беговой и ревел так, что мама и Юрьевна долго меня успокаивали, а я только громче плакал и успокаиваться не желал.

Чтобы закончить с папиной родней, следует рассказать еще о моем знаменитом дяде Юзе и его героических подвигах. Юз якшался со шпаной с Калужской заставы. Однажды его подрезали ножом, и он, истекая кровью, добежал до дома, откуда немедленно был доставлен в Первую Градскую. Вызванный милиционер пытал дядю, но тот, блюдя уличный кодекс, имя нападавшего не выдал. Во время войны, лет четырнадцати от роду, Юз сбежал на фронт и каким-то чудом нашел воинскую часть отца. Скорее всего, это случилось еще на территории России, хотя точного расположения подразделения, где служил дед, история не сохранила. Позднее Юз смеялся над моими фантазиями: я почему-то был уверен, что дед служил в дальней артиллерии. Оказалось, Ефим, провоевавший всю юность, к последней войне поумнел и устроился в интендантскую службу, чем, вероятно, и спас свою жизнь.

Итак, четырнадцатилетнего приблатненного и рвущегося в бой дядю привели к отцу. “Накормить, помыть и отправить в Москву!” – приказал майор Алешковский ординарцу, что и было незамедлительно исполнено.

Второй подвиг Юз совершил уже после войны. Тетя Аля из Свердловска, врач и какая-то довольно близкая наша родственница, прошла всю войну вместе с легендарным генералом Доватором. Все эти годы она состояла в близкой связи с начальником его штаба, которого сильно любила и которому осталась верна навсегда. После победы стало понятно, что ее боевой друг возвращается в лоно семьи. На прощание он подарил ей пистолет “ТТ” с дарственной надписью от Доватора, именное оружие заменяло у партизан боевые награды. Тетя Аля никогда с пистолетом не расставалась и носила с собой в сумочке. Юз засек вожделенный пистолет и, воспользовавшись случаем, его выкрал, дождался, пока все уйдут на работу, лег на пол в кухне и через открытую дверь принялся расстреливать водосточную трубу. После второго выстрела пистолет намертво заклинило. Дядя тут же отнес его на улицу и поделился проблемой со старшими товарищами из калужской шпаны. Его поблагодарили, взяли оружие, пообещав починить и вернуть, и той же ночью вломились к вдове какого-то адмирала. В ходе налета бедную адмиральшу застрелили из этого “ТТ” насмерть. На другой день налетчики были пойманы, Юз оказался в кутузке и вскоре предстал перед судом, гордо отказавшись от адвоката.

– Представьте себе мальчика, всю жизнь мечтавшего о боевом пистолете, – начал свою речь дядя Юз. – Когда я его увидел, я просто не смог удержаться и решил пострелять в окно по водосточной трубе…

Марк Алешковский и Герман Фёдоров-Давыдов после заседания научного студенческого общества

И далее и далее – с напором и слезой в голосе. На прошедших недавнюю войну судейских его честное признание произвело впечатление. Случилось невероятное: советский суд оправдал дядю Юза, отобрал “ТТ” у безутешной тети Али, а “калужских” налетчиков и убийц отправил надолго в места не столь отдаленные. Тетя Аля больше с Юзом никогда не разговаривала, сосредоточив всю родственную любовь на моем безопасном папе. Юз, впрочем, “свое отсидел”, как он заявил в одном из интервью, честно добавив, что угодил в лагеря не по политической статье, а за хулиганку. Энергия и задор, сохранившиеся в нем и сегодня, толкали его по молодости на приключения и разрывали сердце тихой любящей матери. Мой законопослушный отец, наоборот, всегда избегал улицы, в дружбе со шпаной замечен не был и знания предпочитал черпать из книг.

Дед Герман с бабкой Юрьевной до войны не только сплавлялись по Волге, но и вообще много путешествовали по центральной России, смотрели памятники архитектуры, что важно для всех ценителей изящного, а для искусствоведов особенно. Помню, как они взахлеб рассказывали о новгородских церквях – на Нередице, на Волотовом поле и на Ковалёве, в юности успели их повидать во всей красе, расписанными сверху донизу. Рожденным после войны эти потрясающие древнерусские памятники достались уже отреставрированными, восставшими из руин. Фрагменты фресковой росписи, сохранившиеся на стенах, теперь укреплены и поставлены под охрану. Тонны земли из отвалов, выросших вокруг уничтоженных артобстрелом церквей, были пропущены сквозь проволочное сито. Найденные осколки штукатурки были отмыты, пронумерованы и разложены по цветам. Многолетние титанические усилия реставраторов дали невероятный результат: из тысяч и тысяч кусочков пазла к нам вернулись, казалось, навсегда утраченные лики, которые теперь можно увидеть в Новгородском музее. А знаменитая ктиторская фреска снова заняла свое исконное место на правой южной стене Нередицы, ее собрала и закрепила реставратор Татьяна Ромашкевич. Глядя на нее, особо остро ощущаешь, как мог бы выглядеть весь расписанный объем, которого мы лишились. Великолепие красок, жившее в памяти моих стариков, теперь существует лишь на довоенных черно-белых фотографиях, то есть утрачено навсегда.

Еще бабка с дедом любили ездить в Коктебель, где собиралась московская компания. Правда, к литераторам, загоравшим на собственном пляже, они отношения не имели. Заходить на территорию Дома творчества писателей считалось зазорным. “Пляжи для писателей, читателям же – фиг”, – споет позже Юлий Ким. Презрение к любой номенклатуре ненавязчиво прививалось мне с детства.

По совету участкового терапевта Алёхина бабка однажды вывезла меня в Крым. Считалось, что самый полезный месяц на море – май, когда солнце еще не такое жаркое.

Мы сели в поезд. Ночью, где-то в Джанкое, я проснулся от сильного удара – качнуло весь состав. Бабка успокоила меня, объяснив, что к нам только что прицепили паровоз. Линия электропередачи в Джанкое кончалась, дальше ехали на угле. Утром, едва выпив чаю, я выскочил в коридор и прильнул к окну – ждал и дождался затяжного поворота, когда идущий впереди паровоз был отлично виден. Он был длинный и черный, дым из трубы заносил в окна сладковатый запах угольной пыли, лицо мое скоро стало черным, как у негра. Бабка решительно опустила окно и повела меня в туалет, где долго отмывала мылом.

На крымских станциях, пока паровоз заливали водой из огромной трубы на водокачке, я наблюдал, как струя рвется из серебристого раструба в ненасытное брюхо огромной бочки, и не хотел уходить, пока вода не начала стекать по черным бокам паровозной цистерны, усеянной большими заклепками. Отвлечь меня можно было только едой.

Богатый московский поезд встречали даже ночами. Во время стоянок, а они были длинными, площадь вокруг вокзала превращалась в шумный базар. Я воспринял это людское столпотворение как особый праздник – на московских рынках я еще не бывал и впервые столкнулся со свободной советской торговлей, поразившей меня размахом и объемом.

На перроне вдоль центральных вагонов стояли женщины с корзинами, накрепко связанными полотенцами, – так легче было переносить их на плече. Там, под чистыми тряпицами, в эмалированных кастрюлях, мисках, тарелках и тарелочках лежали дымящиеся вареники, пироги, пирожки и огромные картофелины. В темноте поблескивали стеклянные банки с огурцами и помидорами, плававшими в остро пахнувшем укропом и чесноком рассоле. Изобилие еды, спрятанной в глубине плетеной тары, напоминало дворовые “секретики”. Сбрызнутая холодной водой зелень, круги пластового творога и козьего сыра лежали прямо на земле – на газетах, старых рушниках или гладкоструганых дощечках. Еще торговали семечками, ватрушками, сушеной таранькой, огромными черными сухими котлетами, каждая размером с мою сандалию, и страшными кольцами кровяной колбасы. Бабка рассказала, что делают ее в чане, где долго варят подсоленную кровь, помешивая ее огромной ложкой, чтобы та не свернулась. Рассказ был таким страшным, что кровяную колбасу на неизвестной южной станции я запомнил навсегда. Мы купили вареную картошку, посыпанную зеленым луком и политую прозрачным желтым маслом, два соленых огурца и два помидора, по пирогу с яйцом и зеленым луком и несколько теплых ватрушек, пряно пахнувших корицей. Почти все наши попутчики накупили семечек, пива и тараньки. Платформа вмиг покрылась шелухой и пустыми бутылками, за которыми охотились местные мальчишки. Бутылки можно было сдать по двенадцать копеек за штуку – хорошие по тем временам деньги.

Пиво в нашей семье почему-то не пили. Как-то на дачной станции, взяв себе большую кружку пива из бочки, а мне стакан кваса, дед сказал, что когда я вырасту, он сводит меня в хорошую пивную. Потом он еще обещал мне дегустацию вина, но обещаний не сдержал. С разного рода напитками я познакомился сам – на то была улица.

Посреди степи наш поезд встал. Впереди начиналась одноколейка, и мы пропускали встречный состав. Проводники открыли двери, предупредив, что стоять будем час. Все высыпали из вагонов. Кто-то уселся выпивать и играть в карты, кто-то просто развалился, подставляя бледное московское лицо майскому солнцу. Мы с бабкой чинно уселись на пляжной подстилке, в стороне от общей толпы, и я запомнил острый запах сухих серо-зеленых кустиков, росших вокруг. Это была степная полынь – главный запах Крыма, который я с тех пор очень люблю. Если повесить пучок полыни в бане, горячая влага проникнет в сухие веточки и аромат разнесется по всей парной. Лучше всего брать полынь золотистую, в ней нет излишней горечи, как у обычной степной, которую мы в южных археологических экспедициях по вечерам после работы бросали в бутылку местного самогона-чемергеса. Полынь превращала пойло в “степной ликер”, как мы называли облагороженный напиток.

Кажется, ехали мы дня полтора. В Феодосии сели в такси и прикатили в Коктебель, встретивший нас маленьким планером, застывшим на постаменте перед въездом в поселок, после войны здесь обосновались спортсмены-планеристы. Планер на постаменте был советским символом этого места, сменившего старое тюркское название, данное ему крымскими татарами, депортированными в 1944 году, на нейтральное “Планерское”.

Поселились мы у Оноприенок, которые летом сдавали комнаты москвичам. На это время семья перебиралась в маленький домик на задах участка. Оноприенки жили недалеко от Габричевских – семьи искусствоведов, имевших в Коктебеле собственный дом, где они жили с мая до глубокой осени. С ними бабка издавна дружила, к ним мы заходили каждый день, пили чай с вареньем, и, пока взрослые разговаривали, мы с девочкой, кажется, дальней родственницей хозяев, имени которой я не запомнил, залезали на каменную стену, ограждавшую участок, и сидели, спрятавшись от всех, в буйных зарослях фиолетового миндаля и акации. Трава в саду и камни ограды были усыпаны белыми лепестками отцветающей вишни.

Девочка была старше меня на год или два, и я с интересом слушал ее рассказы. Как-то вечером, после заката, когда море, тихое и маслянистое, лежало огромным пятном внизу под горой, далеко-далеко на воде вспыхнул, погас и опять вспыхнул огонек. И тут моя новая подружка рассказала историю про Ассоль и алые паруса, которая, как потом выяснилось, совсем не походила на описанную в книге Александра Грина. Говорила она тихим шепотом, иногда почти приникая к моему уху, от чего по коже бежали мурашки, а в ухе было щекотно. Речь шла про проданную на невольничьем рынке в Турции девушку-сироту, которая сумела сбежать от фашистов и ушла воевать к партизанам – на шхуну с алыми парусами. Капитаном этой шхуны был дед моей подружки, боевой офицер, чья фотография висела у них в доме. Так вот, однажды ночью в дедушкин дом пришли фашисты и повели его с бабушкой на расстрел. Но дедушка был очень сильным, он разорвал веревки, поубивал фашистов из нагана и убежал с бабушкой в горы. Потом они нашли шхуну, организовали партизанский отряд, стали плавать по Черному морю и бороться с фашистами. К ним-то и пришла сбежавшая от врагов Ассоль, и ее приняли в партизаны. “Они там, в море, видишь? – шептала девочка и прикладывала палец к губам: – Только тсс! Это тайна. Об этом никому нельзя рассказывать”. И я поклялся молчать. Я ей поверил, хотя знал, что никаких фашистов уже нет, мы их победили. Ее рассказ был таким убедительным!

Иногда по ночам огонек снова загорался на горизонте – шхуна бороздила морские просторы. Она и сейчас там, только увидеть ее удается не всем.

Слово “фашист” было главным ругательством во дворе. И очень обидным. Если кого-то так называли, ответ следовал незамедлительно: “Сам фашист!” – кричали обзывавшемуся в лицо, а иногда и бросались на него с кулаками. Другое дело – партизаны, они защищали всех “обиженных и угнетенных”, как сказала коктебельская подружка. От того ее рассказа осталось волшебное ощущение доверия, почти счастья, долго меня не покидавшее. Много сильнее, чем то, что я ощутил, увидав Милкин “секретик”.

Огонек на море загорался с наступлением сумерек каждый день. Девочкин дед в папахе со звездочкой (как на той фотографии) неизменно стоял за штурвалом – в штиль и в непогоду, любые бури были ему не страшны. Вслед за одиноким огоньком начинали зажигаться звезды и слышался стрекот цикад. Теплый ночной воздух источал ароматы цветущего сада и каким-то образом был связан с огромной тайной, в которую я был посвящен.

Много позже я узнал, о каких “фашистах” шла речь. В тридцать седьмом году в дом деда моей подружки, красного командира, пришли и забрали его с женой. Их маленькую дочь воспитала тетка.

У Габричевских, как это часто бывает в хлебосольных домах, по вечерам собиралась большая компания, но я почему-то запомнил только одну милую старушку (возможно, и не старую вовсе женщину, но какую-то скрюченную и морщинистую), которая каждый день вставала ни свет ни заря, уходила в горы и возвращалась перед обедом с охапкой тюльпанов. Несколько раз она приносила цветы и нам. А еще она ходила собирать каперсы. Слово было незнакомое, старушка объяснила, что каперсы солят, а потом варят с ними суп. Она так восторгалась этими каперсами, что было понятно: этот редкий деликатес можно найти только в крымских горах. Загадочное слово жило во мне долгие годы, пока, после перестройки, каперсы не начали продавать в магазинах. Сварив солянку, я оценил их по достоинству, но особого восторга не испытал. Впрочем, это и понятно – собранные на коктебельских лугах, мелкие нераспустившиеся бутоны колючего кустарника выглядели самыми вкусными на свете.

По утрам мы ходили на море – холодное, соленое, бурное или спокойное. На водной глади солнечные блики плясали до самой темной полосы горизонта, на ней, как в тире, виднелись жестяные силуэты кораблей, направлявшихся в Феодосийский порт. Волны сбивали с ног, с шипением растекались по гальке, таща ее за собой, чтобы подкинуть взамен новые блестящие окатыши.

Если отсчитать от самой высокой волны восемь катящихся за ней, то девятая снова будет самой высокой и свирепой. Всегда хотел спросить ученых, почему так происходит, но не случилось, на практике много раз проверял – работает железно. Мы всегда считали волны. Выглядев девятую в море, стояли по пояс в воде и ждали ее, принимая более мелкие волны боком. Надо было чуть подпрыгнуть, чтобы пропустить основной объем воды под собой. Девятая росла на глазах, приближалась к пляжу и накрывала с головой, неся к берегу. Тут важно было успеть впиться в песок пальцами, локтями и коленями или, на крайний случай, позорно упасть на живот.

Пляж был галечный, и если я не бултыхался в воде, то бродил по кромке пляжа, выискивая камешки. Самые красивые забирал домой, где они мгновенно тускнели и умирали, но стоило положить их в банку с водой, как они оживали вновь. Дни напролет я искал большой сердолик и куриных богов. Сердолика в результате так и не нашел, хотя, по воспоминаниям бабки, до войны их постоянно выкидывало на берег, а вот куриных богов привез в Москву много и раздал друзьям во дворе.

Бабка разделяла мою страсть к камешкам. По вечерам мы вынимали их из банки и раскладывали на столе, отбирая лучшие. Мы редко сходились во мнениях, и бабка просила объяснить, почему мне нравится тот, а не другой.

Эта игра началась еще в Москве, в Музее изобразительных искусств, куда она меня водила. Поднявшись по огромной лестнице на второй этаж, мы смотрели сверху на статую Давида. Помню, я подумал однажды: если Давид такой огромный, какой же громадиной должен был быть Голиаф? В первый наш приход бабка подвела меня к стеклянному стеллажу с крито-микенскими находками и предложила выбрать одну-единственную вещь и объяснить свой выбор. Я показал на обоюдоострый кинжал с охотничьей сценой, где длинноногие собаки бежали за длинноногим оленем. Бабка согласно кивнула головой, но потребовала объяснения. Внимательно выслушав про собак и оленей, она указала на огромную глазчатую бусину и пояснила, что приглянулось ей в этой, по-моему, бесполезной вещице. Заставила меня представить молодую женщину в таких бусах на шее и короткой тунике, как на статуе Дианы-охотницы из Греческого зала. Подглядев псовую охоту в ее заповедном лесу, богиня спасла маленькую лань, льнущую к ее ноге, и достает стрелу из заплечного колчана, чтобы наказать охотников, вторгшихся в ее заповедный лес без разрешения. У богини не было бус на шее, но придумывать историю и представлять, как бы ей пошло ожерелье из глазчатых бус, было очень интересно. Игра мне понравилась. Позже я понял, что так бабка исподволь знакомила меня с навыками описания и анализа, обязательными для любого искусствоведа, – этот курс читается в самом начале обучения. Иногда мы останавливались на входе в музей, и она рассказывала про строение фриза, про ордера колонн, показывая, чем коринфский отличается от дорического. Так я учился ценить не только вещи, но и то, как они сделаны.

Любовь к камням жива во мне до сих пор. Я везу их отовсюду, свободные места на книжных полках завалены темными отполированными спилами и друзами, окаменелыми кусками древних деревьев, чертовыми пальцами, спиралями наутилусов, очищенными от наслоений известняка экзоскелетами древних трилобитов. Где-то в стенном шкафу хранится полведра прибрежной гальки с Сахалина. Я не теряю надежды найти галтовщика, чтобы после обработки разыскать в груде случайных камней благородную яшму, прозрачную, если смотреть через нее на солнце. Мастер распилит ее на тонкие пластинки, отшлифует, и я буду разглядывать в открывшихся линиях причудливый пейзаж, как делаю это порой с другими камнями, поселившимися у меня дома. А ведь можно еще пойти к ювелиру, заказать брошь и подарить ее кому-нибудь. Если подумать – чистой воды маниловщина: дарить брошь мне особо и некому, но мне важно, что сахалинские окатыши ждут своего часа, а дождутся ли, по большому счету несущественно.

А еще мы ходили на гору. Восхождение начиналось по лысой, протоптанной тропинке прямо за забором Оноприенок. Цветущие вишни и миндаль оставались внизу, уступая место открытому пространству альпийского луга. Здесь царили ветра, иногда приходилось даже надевать свитер. Поднявшись к перевалу, мы присаживались на землю или на морщинистый обломок скалы, весь в разноцветных лишайниках и темно-зеленой бороде мха, смотрели на распахнувшееся внизу море – синее-синее, в белых барашках, вскипающих на верхушках особо высоких волн, и молчали. Дух захватывало от высоты, от открывшегося пространства, от мощи серых скал и трав, колышущихся под налетавшими из близкого поднебесья шквалами. Природа здесь говорила на языке слитных шумов, нежных шорохов и тонких затяжных посвистов.

Бабка закуривала сигарету. Я видел только, как блестят ее огромные глаза, доставшиеся ей в наследство от греческих предков Зографов. Юрьевна оставалась красавицей до самой старости, лишь в последние годы как-то уменьшилась в размерах и поседела. Докурив сигарету, она давила окурок подошвой кеда и обязательно прятала его под какой-нибудь камешек или в расщелину. Мы вставали и, быстро пройдя перевал, начинали спускаться на горные луговины.

Здесь открывалось другое море – море тюльпанов: яркие светло-красные пятна на свежей зелени стекали вместе с ней куда-то под откос, как бесконечная отара. На спуске к луговой чаше отдельными группками, заняв круговую оборону, росли пышные кусты розово-фиолетовых горных пионов, словно другие животные из стада, не желающие кормиться вместе с овечьим стадом. Мы собирали по букету, больше Юрьевна рвать не разрешала, как бы предвидя будущее полное истребление этих удивительных коктебельских эндемиков. Теперь толпы туристов вытоптали гору, а по перевалам, как мне рассказывали, катаются на квадроциклах. В студенческие годы, после месяца работы в археологической экспедиции в Евпатории, мы с другом прошли пешком весь горный Крым, облазили средневековые пещерные города и палеолитические гроты. Дважды мы с женой вывозили детей в Крым на биостанцию. А в конце девяностых мне довелось участвовать в библиотечном конгрессе в Судаке. Помню толпу на замусоренной набережной. Прохладный ночной воздух пропитался едким дымом бесконечных мангалов, на которых готовили шашлыки и осетрину. Дым и жирные запахи еды заглушали здоровый йодистый аромат моря. Тишину южной ночи оскорбляла назойливая музыка. Только плещущееся вдалеке под набережной море было прежним, как и звезды над ним, яркие, южные. Ехать на отдых в такой Крым, еще и ставший снова “нашим”, мне совершенно не хочется.

Еще мы ходили пешком в Старый Крым. Это была прогулка на целый день, от которой осталась в памяти волшебная поляна в темном лесу. Мы набрели на нее неожиданно. Шли и шли по бесконечной тенистой тропинке, под сводами огромных деревьев. Ноги утопали в дубовых листьях, будто вырезанных по трафарету. Если наподдать по куче, тяжелые, налитые сыростью листья неохотно разлетались в стороны, и в воздухе возникал запах плесени. На стволах и на выпирающих из земли валунах рос темно-зеленый мох. Отовсюду свисали сухие нити прошлогоднего хмеля, похожие на оборванные ванты из книги про остров погибших кораблей. Всё здесь было немножко сказочным, не таким, как знакомый акатовский лес. Ни тебе елей, ни берез, даже кусты были не гибкие и хлесткие, а непроходимые и колючие, норовящие зацепить и задержать, как заросли в сказке о спящей царевне.

День был солнечный, но в лесу царил душный полумрак. Сквозь застившие небо ветви едва пробивались косые лучи солнца, острые и тонкие, чуть толще цыганской иглы, которой в Акатове подшивали валенки. Солнечные зайчики прыгали по земле, карнавальные и веселые в этом царстве полудремы и сумрачного покоя. Темная птица с истошным щебетом перелетела через тропинку чуть впереди, будто хотела отсечь нам путь. Мелкие пташки скакали с ветки на ветку и, распушив хвосты и грозно покачивая клювами, сгоняли подлетавших сородичей. Через тропу тянулись бугристые корни. Бабка по возможности обходила их стороной, а я перескакивал, воображая себя индейцем. В том лесу мне не нужны были посторонние, даже бабка, путешествие по нему было похоже на увлекательную игру.

Лес казался нескончаемым и вдруг оборвался. Открылась поляна с остатками каменных ворот. Свод ворот лежал на двух толстенных квадратных столбах, от которых в разные стороны тянулась полуразрушенная каменная стена. В воротных столбах остались крюки, но сами ворота исчезли: наверное, их унес в свое логово косматый великан, чтобы сделать из прочных дубовых створок щиты для себя и своего сына. За кирпичными воротами виднелась темная громада замка с пустыми провалами окон. Сбоку была лестница – вход в замок. Дверей тоже не было, только узенькие колонны по бокам с сохранившимися кое-где остатками штукатурки. Кирпич на стенах был повыбит. Над замком возвышался купол с покосившимся железным крестом, походившим на клин, забытый в колоде для колки дров. В дальнем конце замка торчала башенка с остроугольной черепичной кровлей, поросшей темным лишайником. Оттуда, наверное, было удобно стрелять по врагу. В башенке на толстой кованой балке висели два колокола, побольше и поменьше.

Это оказалась церковь, а вовсе не замок. Мы обошли ее, взобрались по старой лестнице главного входа внутрь, поднырнув под башенку-колокольню. Пол был вымощен квадратными плитами и аккуратно подметен, но выбитые окна, проломленная черепица и полное безлюдье говорили о том, что церковь давно стоит пустая. Штукатурку на стенах кто-то нарочно посбивал, кое-где виднелись следы сильных ударов чем-то острым и колким. Били намеренно по рисункам на стенах, и лишь наверху сохранились картины, похожие на те, что я видел в Третьяковской галерее. Но в Третьяковке они были нарисованы на холсте или на дереве, а тут прямо на стенах. Силуэты бородатых людей и Бога на облаке с простертой рукой, пухлощекие херувимчики с крылышками, растущими откуда-то из-за ушей, пострадали от воды, просочившейся сквозь дырявую крышу, и покрылись белым налетом и черной плесенью. Бабка стала объяснять устройство крестово-купольного храма. Кругом было пусто, таинственно и волшебно. Голос Юрьевны звучал гулко, отражаясь от стен и сводов, я почти не слушал ее, не мог оторвать глаз от воина на коне, проколовшего копьем дракона. Хвост дракона вился кольцами, древко копья застряло в зубастой пасти с огненным языком. Красный плащ воина развевался позади. Это был святой Георгий, его я уже знал. А еще я знал от Юрьевны, что Георгиями и Николаями любили называть мужчин в роду Зографов, бабка рассказывала мне об этом еще в галерее. Деревянный Николай, кстати, там тоже был, такой бородатый дедушка с мечом и маленькой игрушечной церковкой, которую он держал на левой ладони.

На улице случилось чудо. По неприметной тропинке прямо из леса вышел один из нарисованных на стене святых. Правда, он был молодой, с длинными и черными как смоль волосами и густой бородой, закрывавшей грудь. Святой носил такую же странную черную одежду до пят. На руку зачем-то намотал деревянные бусы с деревянным крестиком. О чем мы разговаривали, не помню. Тайно живший здесь святой поприветствовал нас, улыбнулся и положил мне на голову руку, тяжелую и теплую. Говорили мы недолго, бабка монахов и попов недолюбливала, но тот, кого я принял за сошедшего со стены, подсказал нам дорогу к поселку и роднику. На прощание он поводил в воздухе странно сложенными пальцами, вошел в церковь и исчез. Мы пошли по тропинке, по которой пришел монах, и вскоре нашли родник и напились холодной вкусной воды. Недалеко от родника в зарослях сирени спрятался игрушечный домик с маленьким окошком. Такие стояли на площадке в детском саду, но у здешнего на крыше была жестяная труба с загогулиной, как у самовара. Мне так хотелось в него заглянуть, но бабка не пустила.

В Старом Крыму Юрьевна накормила меня шашлыком. Повар уличного кафе долго жарил мясо на сложенном из кирпичей мангале. Я быстро съел салат и хлеб и весь извертелся, пока не получил наконец вожделенный шампур. Одним движением огромного ножа мангальщик ловко снял мясо прямо мне на тарелку, оно пахло дымом – настоящий шашлык, как у всех путешественников!

Обратно возвращались на такси, в котором я заснул. Во сне я видел что-то про бородатого монаха и волшебный лес, но сна не запомнил, зато сам поход сохранился в памяти куда лучше волшебных снов, что забываются по пробуждении.

Еще мы ездили на биостанцию, которая находилась в бухте по другую сторону горы. Габричевские предпочитали ходить туда пешком через перевал, но нам с бабкой пешком было не дойти. Мы ехали на автобусе мимо виноградников на склонах, где жгли старую лозу. Всю дорогу я разглядывал дымки от костров, иногда разложенных совсем у дороги, а иногда далеко на холмах. Дым костров поднимался в синее южное небо тоненькими серыми змейками. На биостанции, в белом доме, находился музей природы края. Огромная кефаль с мертвыми глазами плавала в спиртовом растворе. Крабики, рапаны, мидии, рыбки и какие-то противные слизни жили в глубоких прямоугольных аквариумах, куда по специальным трубкам подавался воздух. Бусинки серебристых пузырьков, спешащих снизу к поверхности воды, показались мне куда интересней вяло передвигавшихся обитателей морского дна. Всюду стояли чучела: зайцы, волки, вороны с поблекшими сизыми перьями, лесные горлицы, чайки с плешивой грудью. Мертвые и стеклянноглазые, они были неинтересны, разве что чучело орлана-белохвоста, поразившее меня размахом крыльев. Жуки-носороги с рогами между глаз, саранча, страшная медведка, сухокрылые и лупоглазые стрекозы – куда им было до любимого мной палеонтологического музея с его ихтиозаврами, диплодоками, птеродактилями, брахиоподами, челюстями акул-людоедов, в которые можно было войти, как в дверь, и огромными каменными улитками, похожими на бас-геликоны, стоящие в углу позади оркестра.

Геликоны смешно ухали, когда тетенька-музыковед просила музыкантов сыграть, чтобы мы расслышали голоса этих огромных труб-улиток. В консерваторию меня водила мама, а иногда и папа. Он с юности ходил в консерваторию и в Большой, стараясь не пропустить ни одной премьеры. Когда мы бывали в консерватории с папой, он беспрерывно пожимал кому-то руку, хлопал по плечу незнакомых мне людей, там было свое братство, это было приятно, потому что все здоровались и со мной тоже, и я видел – папины знакомые были нам искренне рады. Однажды мы даже зашли в гримерную к дяде Леве Маркизу, скрипачу, ставшему дирижером, и он дал мне подержать дирижерскую палочку и потрогать пингвиньи фалды своего концертного фрака.

Единственными экспонатами музея на биостанции, которые я разглядывал не без затаенного страха, были степная гадюка с зигзагообразным рисунком на спине и сколопендра – коричневая сороконожка, жирная и мохнатая. Если такая проползет по руке спящего человека, дорожка воспалится, распухнет, и рука будет ужасно болеть. После музея они стали мерещиться мне всюду.

Так случилось, что однажды огромная сколопендра выползла из щели в полу веранды, где мы завтракали, и направилась прямо ко мне. Я вскочил на стул и заорал. Увидав гадину, бабка схватила веник и принялась лупить по ней что есть силы. Она буквально размозжила насекомое, потом смела в совок и отнесла, по моему настоянию, в дальний угол сада, где длинной палкой затолкала останки в тесную щель в ограде и завалила обломками кирпичей, замуровав навечно. Мы пожаловались Илье Никифоровичу. Он тут же принес ведерко с раствором и замазал щель в полу узким и гибким мастерком.

Илья Никифорович был добряк. Я часто бегал к нему в домик и приставал с вопросами. Он никогда меня не прогонял, давал подержать инструменты, висевшие по стенам комнатки, где он любил что-то мастерить, и всегда объяснял, для чего каждый инструмент нужен. Я носился по выложенным кирпичом дорожкам, а Илья Никифорович кричал мне вслед: “Летай потише, береги коленки!” Коленки мои, вечно ободранные до крови от падений на кирпичную вымостку, бабка мазала зеленкой, но это не сильно помогало. Не успев как следует зажить, ранка открывалась вновь – либо я сдирал болячку, либо сбивал ногу о кирпич, приземлившись на то же самое место.

Как-то вечером я прибежал к домику Ильи Никифоровича. Он с двумя соседями сидел на скамеечке перед открытой дверью. Рядом на табуретке лежали краюха черного хлеба, кусок овечьего сыра и соленые огурцы в большой миске. Покуривая и тихонько беседуя, они почти уполовинили четверть белого вина из подпола, где стояли бочки и целый ряд огромных бутылей, закрытых деревянными пробками. Я уже не раз лазил в погреб с Ильей Никифоровичем, наблюдал, как он наливает вино из бочки в кувшин или поднимает и разглядывает бутыли на свет.

– Тяпнешь? – всегда предлагал он мне, и я отрицательно мотал головой, зная, что мне это строго-настрого запрещается.

В тот вечер Илья Никифорович сделал по-другому. Он налил стакан вина и с пьяненькой улыбкой протянул мне: “Тяпни с нами, ты ж уже большой”. Не чувствуя подвоха, я выпил стакан одним махом и поставил на стол со стуком, как делали они сами. Мужики сдержанно хмыкнули. Я почувствовал себя героем.

– Теперь покури, – Илья Никифорович протянул мне горящую папиросину.

Я глубоко затянулся. Дома курили бабка, дед, отец и почти все гости, мне не надо было объяснять, что делать. Я вдохнул дым и зашелся кашлем. Слезы брызнули из глаз, горло перехватило. Пришлось бежать к рукомойнику, прочь от хохочущих подвыпивших мужиков.

Голова вела себя странно, всё вертелось перед глазами, земля уходила из-под ног. В результате я упал и, проехав на коленях по кирпичной дорожке, сорвал незажившие болячки. Взвыв от боли и обиды, я кое-как начал подниматься, и тут налетела бабка. Она быстро поняла, что к чему, погнала чистить зубы порошком, а потом долго умывала холодной водой. Дома, на веранде, промыла колени марганцовкой, прижгла болячки тампоном с зеленкой, приговаривая: “Нет, ну надо же, напился. Еще и покурил. Понравилось? Будешь еще? Будешь?”

Я рыдал в голос, понимая, что прощения не будет. Ужина мне в тот вечер не досталось. Бабка наклеила на коленки пластырь и отправила в кровать, грозно цыкнув: “Спать немедленно, чтоб я тебя до утра не видела!”

В постели стало хуже, голова кружилась и всё вокруг тоже – комната, потолок, лампочка… Последнее, что я помню, это истошные бабкины крики, доносящиеся с улицы, и извиняющийся баритон Ильи Никифоровича: “Наталь Юрьна, ты брось, успокойся, Наталь Юрьна”. Утром бабка не сказала мне ни слова, будто ничего не случилось. Единственным наказанием стал двухдневный запрет на купание, болячки должны были подсохнуть.

Встретившись вечером глазами с Ильей Никифоровичем, я быстро отвел взгляд. Он же похлопал меня по плечу, подмигнул и сказал: “Досталось нам вчера, да? Терпи, Петро. Бабка у тебя – сущая тигрица!” – и в его голосе прозвучало искреннее восхищение.

Вообще-то перед этой поездкой в Коктебель я уже побывал в Крыму, когда мне было три года. Папа с мамой познакомились на Тамани, в археологической экспедиции академика Рыбакова. Мама рассказывала, что по вечерам, когда студенты собирались у костра, папа оставался на кухне и там, под лампой, за столом, читал летописи. За такое неестественное в экспедиции поведение он даже угодил в куплет шуточной песенки, в котором высмеивалось его научное анахоретство. Он знал летописи почти наизусть, что помогло ему при работе над кандидатской диссертацией совершить открытие – отделить от поздних наслоений первоначальный текст “Повести временных лет” и вычленить в общем своде руки разных летописцев.

Наталья Недошивина в Таманской экспедиции. 1952–1953

В Крыму, в Херсонесском музее, работали друзья родителей по Таманской экспедиции. В памяти остались долгая поездка на троллейбусе, грузовые машины на шоссе по дороге в Ялту и самолет с огромными винтами, на котором мы улетали. И еще – темная звездная ночь. А потом звезды исчезли, и с черного неба обрушился страшный ливень, промочивший нас до нитки. Кто-то открыл дверь, сколоченную из неструганых досок, впустил нас в деревянный дом или сарай, где стояли простецкие лавки на козлах и длиннющий стол, заваленный глиняными черепками. По стенам лежали огромные кувшины-амфоры с двумя ручками и узкими горлышками. Целых было мало, большая часть была склеена из осколков. Трогать их мне не разрешили. Кормили нас за этим же столом, сдвинув черепки на другой край. Я сидел, укутанный в одеяло, и клевал носом.

Утром я попросился в туалет, и мне показали домик в конце садовой дорожки. Над дорожкой был свод проволочной беседки, увитой настоящим виноградом. Фиолетовые и зеленые гроздья свисали отовсюду, куда ни кинь взгляд. Виноград можно было есть, но немного, чтобы не заболел живот. Дойти до деревянного туалета в глубине сада оказалось огромной проблемой: сотни страшных толстых червяков и огромные улитки выползли на дорожку после ливня. Она вся шевелилась, и пройти, не наступив ни на кого, было невозможно. Тогда папа взял огромную метлу и размел мне путь, расшвыряв червяков в стороны, – они извивались от боли, их было жалко. Еще папа сказал, что виноградные улитки – деликатес, их едят французы и ели древние греки, которые жили в Херсонесе. Мы долго рассматривали их потешные рога-телескопы, но слизь, которую улитки оставляли за собой, внушала отвращение. Понять древних греков и французов было трудно.

Потом мы смотрели на длинную глубокую яму. Папа спустился по трапу вниз, и они с приятелями-археологами о чем-то говорили, а мама приглядывала за мной, чтобы я не свалился в раскоп – так называлась яма. Еще там были обломки колонн, большие колеса из белого камня с дырочками посередине, наверное, очень ценные, иначе зачем на каждом было писать какие-то буквы и номер?

Море я запомнил с борта парохода, он назывался “Колхида”. В каютах мест не было, и папа уговорил капитана взять нас на палубу. Ночь мы провели на лежаках под колючими серыми одеялами. Море было бурное, пароход сильно качало, и меня всё время подташнивало. Сказку, что читала вслух мама, не хотелось слушать совсем, интересней было смотреть на волны, бьющие в борт, на россыпи соленых брызг, иногда долетавших до нашего укрытия, и на морскую пену в кругах света, падавшего на воду из бортовых корабельных иллюминаторов. Волны налетали из черного ниоткуда, и это немножко пугало.

Утром мы с папой поднялись в капитанскую рубку, где хромой капитан дал мне чуть-чуть постоять за штурвалом. Шторм прошел, наша “Колхида” бежала по морю, рассекая носом безопасную лазурную воду. Из огромной белой трубы с двумя синими полосками по краю валил черный дым, его уносило назад, чайки, летевшие за кормой, слово купались в пароходном дыму, они совсем его не боялись. Потрепанный красный флаг на корме и флажок над рубкой весело трепыхались на ветру, будто переговариваясь друг с другом. Я стоял и слушал резкие и грозные хлопки большого флага и едва различимое бормотание флажка-подголоска.

Уже на берегу папа рассказал странную историю. В разговоре с капитаном он выяснил, что оба они ходили в свое время к цыганке, гадавшей на черном стеклянном шаре, и у обоих предсказанное сбылось. Папа был абсолютно уверен, что они имели дело с одной и той же гадалкой. Что пытался узнать отец, вылетело у меня из головы. Запомнились только его потрясение и история капитана, которая произвела на нас большое впечатление.

Капитан воевал, был серьезно ранен, попал в госпиталь. Раны его сильно гноились, и он не понимал, выживет ли. От жены два года не было писем, тяжелые думы изводили его почище болей, капитану стало казаться, что больше в этой жизни они не встретятся. И вот как-то к нему на кровать подсела старая цыганка и предложила погадать. Она достала черный стеклянный шар, чуть меньше бильярдного, принялась катать его по красной шерстяной ткани, что-то нашептывая, а затем попросила раненого накрыть шар правой ладонью. Капитан помнил, что шар был теплый. Затем гадалка взяла шар, подняла его на уровень глаз, всмотрелась в непроницаемую стеклянную поверхность и сказала, что скоро ему сделают повторную операцию и он выздоровеет, а жену следует искать в доме родни у моря. Через день в госпиталь прибыл новый хирург, прооперировал раненого и спас пораженную флегмоной ногу от ампутации. Комиссованный и хромой на всю жизнь солдат отправился в освобожденный Севастополь, нашел жену, прожившую там всю войну под оккупацией. В Севастополе он окончил морское училище и с тех пор ходит на “Колхиде”.

Эта история меня потрясла, такое я читал только в сказках. Папа согласился, что шар был колдовской, и рассказал, что еще древние ассирийские маги гадали подобным способом. В университете, после лекций по истории древнего мира, я вспомнил о гадании на шаре и начал читать литературу о магах древнего Вавилона, но про гадание на шаре ничего не нашел. Теперь, написав это, я поискал в интернете – и тут же выпала масса предложений от гадалок, и даже от одного бурятского шамана. Все они предлагали исполнить древний магический обряд за умеренную плату. Гугл и сам был готов погадать на виртуальном черном шарике, в центре которого светилась белая звездочка. Я кликнул на нее. Гугл попросил повторить действие. Пришлось кликнуть еще раз. Тут же высветилось предсказание: “После полосы невезения в вашей жизни появится удача, которая будет сопутствовать вам везде и во всём. Постарайтесь использовать это время с максимальной пользой – наладьте отношения с теми, с кем давно поссорились или расстались, постройте планы на будущее и идите к намеченной цели”.

Еще предлагали купить магический черный шар для гаданий в один клик за 510 рублей (старая цена 1170).

За год до школы, после майской поездки в Коктебель, мы успели еще пожить на Можайском море. Дачу снимали в Зеленоградской по Ярославской дороге, куда было легко добраться на электричке, а отпуск проводили в деревне, подальше от Москвы.

Море оказалось не настоящим морем, а простым водохранилищем, плоским и серым. Недалеко от воды стояла большая деревня, по ее главной улице тянулись бесконечные глухие заборы. За околицей на лугах земля была твердая, как футбольное поле. Кстати, двое ворот одиноко стояли за околицей, они были окрашены поблекшей от времени белой краской. Не помню, чтобы кто-нибудь там играл. Мне объяснили, что всю траву на лугах подъели овцы. Как они смогли съесть так много травы, в голове не укладывалось, но овцы бродили везде, глупые и противные. Они выдирали желтую траву из земли, оставляя взамен черные катышки. На выгоревших полях серые овцы были видны издалека и походили на увядшие лепестки цветов, забытые на чистой льняной скатерти. Вместе с овцами на полях паслись коровы. Мелкую траву им было не ухватить, ненасытные овцы ели постоянно, медленно перемещаясь туда-сюда, тогда как коровы лежали на боку и лениво жевали жвачку, поджидали доярок, что придут в полдень их подоить. Коровы оставляли огромные лепешки, среди них росли шампиньоны, которые мы с дедом собирали. Деревенские называли их “говеники” и смотрели на нас как на сумасшедших. Меленькие крепкие шампиньоны и сыроежки с нераскрытыми шляпками шли на отварушки. Дед варил их в крепком соляном рассоле, а затем бросал туда укроп и чеснок. Стеклянная банка с отварушками всегда выставлялась на стол перед обедом. С них полагалось начинать еду. Дед накалывал на вилку круглую шляпку, любовно ее рассматривал, причмокивал губами и отправлял в рот, закатывая глаза и изображая наслаждение. Иногда добавлял: “Амброзия”, сильно раскатывая рокочущее “р”. Нектаром и амброзией питались боги Олимпа: Зевс, Посейдон, богиня Афина Паллада и мой любимый Геракл, победивший Лернейскую гидру, амазонок и страшного Критского быка.

“Папа, мама, тетя Пеня, брат Митя”. Зеленоградская, 1966

Дед рассказывал мне по подвигу в день, а я задавал вопросы, никогда, впрочем, не ставившие его в тупик. Например, я спросил, какими были лепешки, оставляемые Критским быком? На что дед рассказал, что у них в Петропавловске (так он всегда говорил, добавляя, что имеет в виду Петропавловск-Алтайский, а не Камчатский, как будто мне это что-то говорило) лесов не было, казахи сушили коровьи лепешки на солнце и использовали вместо дров – пекли на них хлеб. На Можайском море жители топили печи обыкновенными дровами, около каждого дома лежали аккуратно сложенные поленницы, а у некоторых были даже специально построенные сараюшки, перед которыми стояли измочаленные колоды для колки поленьев. Лес был под боком, топить коровьими лепешками печи здесь никому в голову не приходило.

В первые дни нашей можайской жизни по утрам я просыпался от громких пугающих звуков. Слова “какофония” я тогда не знал, но именно она заставляла меня вскакивать с постели и, очумело мотая головой, озираться по сторонам. Звуки не исчезали, они настойчиво врывались в форточку – это заполошно переговаривались друг с другом овцы, пробегавшие трусцой по улице. Овцы стали моими врагами, я всегда просыпался с выгоном стада и уже не мог заснуть. Приходилось лежать в кровати и скучать в ожидании, пока встанут взрослые.

Скот шел волной по нашей улице к выгону на околице деревни, где его поджидали пастух с подпаском. Пастух был старый, сморщенный и очень худой. У него был длинный кнут, которым он громко щелкал, словно стрелял из пистолета. Он жил в маленькой черной избе в одно оконце недалеко от выгона, и его называли непонятным словом “бобыль”. Я почему-то решил, что это как “сирота”, только мужского рода. Наша хозяйка однажды обмолвилась, что жена пастуха, пока он был на войне, ушла с немцами. Кашлял пастух почти так же громко, как стрелял кнутом, а откашлявшись, долго сипел и тяжело дышал, в горле его что-то булькало и клокотало, словно силилось выбраться наружу, но никогда, к счастью, не выбиралось.

Как-то днем пастух зашел к нам на обед. Хозяйка дала ему супу, а он всё просил: “Налей, мать, налей, видишь, помираю”. Я подумал, что он голоден и тарелки ему мало, спрятался за печкой и стал смотреть: помрет или станет есть. Хозяйка что-то буркнула, достала из шкафчика большую бутыль, заткнутую газетной пробкой, и налила пастуху в стакан мутной жижи. Тот немедленно обхватил стакан огромной шершавой рукой и приник к нему, как я и сам делал, умирая от жажды. Он выпил почти полный стакан в несколько гигантских глотков, а я смотрел, как ходит на худом горле выпирающий кадык: так ходила вверх-вниз ржавая железяка в насосе на колхозном дворе. Она тоже дрожала и тряслась, отчего насос словно задыхался. Только насос не поглощал, а выплевывал воду, что текла по желобу в коровьи поилки.

Пастух допил, мощно выдохнул и поставил стакан на стол. Поводив ложкой по тарелке, он хлебнул немного супа и развалился на стуле. Лицо его покраснело и покрылось капельками пота. Он утерся рукавом, как-то неуверенно встал и побрел к выходу, загребая ногами, словно вмиг лишился сил. На крылечке пастух привалился к стене, достал кисет, свернул “козью ножку”, затянулся вонючей махоркой и опять закашлялся. Я к тому времени успел вынырнуть из избы и стоял у сенного сарая, чуть в стороне, откуда всё было отлично видно. С пастухом творилось что-то странное. Он уронил самокрутку на землю, обхватил голову руками и стал покачиваться из стороны в сторону, а потом завалился на правый бок и некрасиво растянулся на крыльце. Кепка упала с головы, обнажив редкие седые волосы. Пастух лежал, открыв страшный синий рот, в котором не хватало многих зубов, и, как мне показалось, перестал дышать.

Я бросился к бабке с криком: “Пастух умер!” Бабка пошла посмотреть, но картина на крыльце уже изменилась. Хозяйка тормошила заснувшего мужика и кляла его на чем свет стоит, призывая немедленно встать и идти к стаду.

Бабка взъерошила мне голову и ласково сказала: “Он не умер, просто напился самогону, больной человек” – и повела в наш домик на краю огорода. Я оборачивался через плечо, смотрел, как тетка мутузит пастуха, а тот что-то бормочет и слабо отмахивается от нее своими огромными вялыми ручищами. Из страшного и умирающего он превратился в смешного и беспомощного. Мне захотелось вылечить несчастного бобыля, о чем я тут же и сказал бабке. Юрьевна покачала головой и сказала с какой-то особенной теплотой: “Жалеешь, значит?”

Этот пастух-пьяница спас меня от смерти. Проснувшись как-то от блеяния овец, я выбежал на улицу посмотреть, как гонят стадо. Овцы уже прошли, по узкой улочке тянулись бредущие следом коровы. Их вел огромный племенной бык с большим блестящим кольцом в носу. Быка-то я и хотел рассмотреть, говорили, что он стоит с полколхоза, им гордились, но боялись – бык был бодучий. Он шел впереди, как черная гора, только на широком лбу между изогнутыми рогами сияло белое пятно. Он был горбатый, тяжелый, полусонный – настоящий Критский бык, которого одолел Геракл. Тетки, провожавшие своих буренок, немедленно разбежались и спрятались за заборами. Соседка, увидев, что я стою на пути стада, закричала: “Беги, мальчик, домой, беги скорее!” В ее голосе было столько неподдельной тревоги, что я испугался. Бык надвигался, чуть опустив голову, его небольшие злобные глаза словно выжигали дорогу впереди. Сзади напирало стадо.

Я подскочил к калитке, подергал, но она оказалась заперта – щеколда упала. Метнулся к забору напротив, но перелезть через него не получилось, рванул назад и своими метаниями привлек внимание быка. Он еще ниже опустил голову, остановился и принялся рыть копытом землю. Бык грозно сопел, его уши прижались к голове, с блестящих губ капала желтая пена. Он был так близко, что стали видны длинные жесткие волоски над губой, колышущиеся складки шеи и мускулы на ногах, покрытых короткой черной шерстью.

Стадо встало, коровы протяжно замычали. Соседка за забором истошно закричала, зовя на помощь. Я припустил по улице, не понимая, где искать спасения, страх застил глаза. Почуяв, что разозливший его человек убегает, бык припустил за мной. Хотел ли он попугать или готовился поддеть меня на рога, непонятно – он бежал явно не в полную силу. Я слышал только топот копыт и крики голосивших за заборами женщин. Ноги предательски тряслись, я чувствовал, что вот-вот упаду, и тут увидел за соседним забором пастуха. Он закричал: “Сюда, скорей!” Крепкие шершавые руки схватили и перенесли меня через штакетины на безопасную сторону. И тут раздался удар: бык наподдал и с разбегу врезался в забор там, где я только что стоял, выбил рогом доску и, глубоко обиженный, надсадно замычал. Коровий дух, тяжелый и горячий, словно бык дышал огнем, а не воздухом, обдал нас с ног до головы.

Пастух как-то зло и жестко подхватил с земли кнут и одним ударом ноги распахнул калитку. Виновник переполоха стоял посреди дороги, налитые кровью глаза смотрели на худого человека в черном плаще до колен, бык явно оценивал возможность нападения.

– А вот я тебе! – заорал вдруг пастух страшным голосом, размахнулся и щелкнул кнутом. Кончик кнута с косичкой из жесткого конского волоса ударил прямо по правому глазу быка. Веко дрогнуло, бык плавно отвел голову и чуть попятился. Пастух щелкнул еще раз, целя по незащищенному шерстью носу. Бык словно очнулся, замотал головой, подался в сторону и вдруг припустил трусцой, как напуганная овца, смешно вскидывая задние ноги. Стадо, стоявшее мертво, сразу ожило. Пятнистая корова впереди решительно вытянула голову и бросилась догонять вожака, за ней поспешили остальные. Пастух еще что-то долго кричал им вслед, затем подошел к забору, весело подмигнул мне, перекинул кнут за спину – грубо отесанная ручка на груди, ремень через плечо – и пошел догонять стадо. Кончик кнута с вплетенной в него косичкой тянулся за ним по мокрой истоптанной земле, оставляя извилистый след.

Вечером я принялся мастерить себе кнут. Нашел толстую ветку, стащил у бабки моток веревки, которой привязывали вещи к багажнику машины. Дед подошел, когда я раздумывал, как лучше закрепить веревку на ручке. Он сделал мне настоящий кнут: сплел веревку в косичку, навязал на конце большущий узел, приколотил гвоздем-скобкой кнутовище к ручке, а для пущей надежности еще и обмотал скобку изоляционной лентой. Потом мы пошли на луг, где он показал, как щелкать кнутом. Сначала, конечно, так красиво, как у деда, не получалось, но уже на следующий день я освоился и несколько дней заставлял бабку вздрагивать, подбираясь к ней втихаря и щелкая кнутом у нее за спиной. Бабка всё перетерпела, а я, наигравшись, забросил кнут, но стадо теперь всегда обходил стороной. Дед и бабка, кстати, ничего не сказали маме, сохранив историю в тайне, за что я им и по сей день признателен.

В тот день, когда мы с дедом возвращались к ужину с луга, он рассказывал про свое детство в Петропавловске, про то, как однажды поднырнул под баржу, потерял ориентацию под водой и чудом выплыл, выбрал-таки правильное направление.

– Родителям тогда ничего не сказал, что их попусту расстраивать, тебе первому рассказываю, – признался он.

Мы шли с ним по полю, кнут висел у меня на плече, как у заправского пастуха, кончик косички тянулся по выгоревшей, обглоданной овцами траве, но следа на ней не оставлял.

Что остается в памяти от детства, если нам посчастливилось прожить его без тяжких душевных травм: не вкусить мук в сиротском приюте, не познать голода, холода, побоев и нелюбви вечно пьяных родителей? Впрочем, я встречал таких, кто вспоминал и голод, и холод, и пережитые в детстве тридцать три несчастья с радостной и на диво теплой улыбкой. С возрастом в тебе сохраняются лишь осколки пережитого, о которых ты до поры не вспоминаешь. Но стоит, например, открыть семейный альбом, как память просыпается и начинает работать, извлекая из своих тайников-“секретиков” подробности, как будто достает их из забытого на чердаке прабабкиного чемоданчика. Почему в какой-то момент возникает напрочь забытый образ? Почему он встает перед глазами, объемный и живой, и вдобавок из потаенных глубин всплывают связанные с ним эмоции? Простота появления воспоминаний кажимая (любимое словечко деда, заимствованное им из философского словаря Гегеля, которого он особенно ценил). Объяснить это чудо я не умею, я только ощущаю его всякий раз, вглядываясь в очередной открывшийся “секретик”. Удивительно и то, что вместе с образом приходят цвета, звуки, запахи и вкусовые ощущения – те, давние, не столь яркие, как при первой встрече, но они посещают тебя, потому что ты заставляешь свой мозг вспоминать. И чем усерднее ты вспоминаешь, тем больше всплывает деталей, и вот уже волоски на руке, мочка уха, кожа на щеке опять ощущают ласку, а ухо явственно различает оттенки речи дорогого собеседника, ее изумительно родное своеобразие, то, что осталось в тебе с детства, хотя казалось навсегда потерянным. Но в нужный момент память напомнит, потому что утраченное всегда с нами, хотим мы того или нет.

Детство – наш потерянный рай, лишенный одной из главных составляющих времени – прошлого, которое незаметно, но упорно наполняет кладовые памяти.

В детстве мы живем лишь сегодняшним днем. Повзрослев, обретаем прошлое, учимся осмыслять истории других людей, постигая таким образом то, что случилось до нашего рождения, или то, на что по незнанию не обращали внимания. Без такого осмысления невозможно по-настоящему научиться страдать и противостоять страданию. В детстве на дне сознания (в раю это пространство как бы стерильно) только начинают копиться печали. С возрастом мир становится сложным и многомерным. Волшебство, которым напоена дошкольная жизнь, истаивает: грибы перестают разговаривать, а дома – расти. Мыслить по-детски, говорить по-детски, перефразируя апостола Павла, больше не получится, мы вступаем в период взросления, и лишь одно остается от того райского времени – любовь мира, распахнувшегося нам навстречу, и наша ответная любовь к нему.

Лишь в детстве безгрешное счастье заполняет тебя целиком. Противоречия, с которыми постоянно сталкивается еще неокрепший разум, разрешаются легко. Главное для ребенка – чувство устойчивости и порядка. Грядущие депрессии и ощущение бессилия далеко впереди. Только пожив, понимаешь, что никогда больше не встать поутру с чувством абсолютной свободы и силы, распирающей каждый мускул по отдельности и всё тело одновременно, словно его накачали особым живительным газом. Для ребенка же это состояние естественно, о нем не задумываешься и уж никак не ожидаешь, что когда-нибудь его предстоит потерять навсегда.

До школы с обязательными подъемами по будильнику и сорокапятиминутными уроками время течет по-другому – день бесконечен, а ночь коротка. Мудрый совет “Будьте как дети”, о котором взрослые всегда забывают, кажется, пламенеет над незримой аркой ворот, в которые мы входим. Родители просто умиляются, глядя на нас, когда мы, взволнованные торжеством момента, вливаемся в поток сверстников перед четырехэтажным зданием советской школы. В руках у нас официальные гладиолусы и осенние астры. На фронтоне школы в круглых картушах застыли четыре советские иконы: Маркс, Ленин, Пушкин и Горький. Их давно не белили, у Маркса потрескалась борода, а у Горького на глазу бельмо – отлетел кусок штукатурки.

1 сентября 1964

Мы возбуждены, держимся за руки родителей, на мальчиках одинаковая мышиная форма – пиджачки и брюки из особого дешевого материала, в которой под сентябрьским солнцем жарко и неуютно. Девочки в коричневых платьицах с белыми отложными воротничками, поверх платьицев белые фартуки. Из репродукторов звучит бравурная музыка. Вдруг она обрывается, и громкоголосая толпа замолкает. Родители подбадривают нас знаками, подмигивают. Мы все напряжены и сосредоточенно смотрим вперед, на подиум среди колонн, где стоят директор, физрук и несколько учительниц. К микрофону протискивается тетенька в праздничной белой блузке с красным комсомольским значком на груди и громко говорит: “А теперь взялись за ручки. Старшие пропускают младших! Идет первый «А» класс! Поаплодируем нашим дорогим первоклассникам!” Тетенька взмахивает рукой – и по ее знаку из раструба громкоговорителя, подвешенного на крайней колонне, поверх голов и цветов начинает звучать сладкая песня, каждое слово в которой поют только для тебя одного:

В первый погожий сентябрьский денекРобко входил я под светлые своды.Первый учебник и первый урок —Так начинаются школьные годы.

Нам, первоклашкам, полагается взяться за руки. Я застегиваю на все пуговицы свой первый пиджак, встряхиваю ранец, и он плотнее садится на плечи. Деревянный пенал с карандашами и перьевой ручкой, чистенькие тетрадки и учебники в ранце отзываются, колотятся в стенку – первые учебники, они ведь тоже упомянуты в этой замечательной песне.

– Они знали! Они знали! – шепчу я тихонько. Песня прогоняет робость и страх. Я беру за руку Каринку, мою соседку, советскую молочную сестру, – наши мамы по очереди бегали в молочную кухню. У нее тоненькие черные косички с пышными белыми атласными бантами. В ее черных армянских глазах пляшут озорные огоньки. Каринке ничего не страшно! Мальчик, на голову ниже меня (неожиданно оказывается, что он мой тезка), берет меня за руку и тянет за собой. Послушной вереницей мы поднимаемся по ступеням и, пройдя ряд колонн советского ордера – белых тумб с толстыми базами-бубликами в основании, заходим в темный школьный вестибюль. Эти незамысловатые колонны, рудименты имперского петербургского стиля, оформляют вход в царство знаний. Серо-бело-коричневая змейка течет и течет и наконец исчезает в недрах школы, словно ее заглатывает огромный Левиафан, пожирающий нескончаемую стаю малька. Врата пройдены, микрофон унесен в директорскую, толпа родителей расходится. А песня всё льется и льется над пустеющей на глазах площадкой, советская песня, беспощадно веселая и назойливая. Двери рая закрываются.

Маркс, Ленин, Пушкин и Горький равнодушно взирают на опустевший школьный двор.

Анна Корниловна Якушкина стала нам матерью. Всем сразу. Так она сказала, написав свое имя, отчество и фамилию на доске. – Дети, я стану вам второй мамой.

С этих слов началась моя школа.

Большая, грузная, похожая на повариху в столовой, с толстыми мясистыми пальцами и очень доброй улыбкой, она вызывала доверие, ее хотелось слушать. Анна Корниловна красиво писала большим куском мела на доске прописные буквы: чертила две линии – одну над другой, решительно рассекала их косыми штрихами – получались клеточки, в которые она вписывала буквы. Строчные и прописные. Главное было – держать наклон. Мел издавал громкий “чпок”, прикасаясь к доске, скрипел и крошился, но, неотрывно двигаясь по поверхности, выписывал идеально красивые буквы.

Правильный наклон – от него всё зависело. Парты были старые, с откидными крышками, наклоненными к сидящему, с полочкой, где располагались специальные желобки для ручек и карандашей и отверстия для стеклянных чернильниц-непроливаек. Но мы уже писали дешевыми чернильными ручками с резиновыми пипетками. В их перьях застревали ворсинки бумаги, которые надо было оттирать о лежавшую рядом промокашку. Мне всё это очень нравилось. Пальцы правой руки вечно были в чернилах, я незаметно плевал на них и затирал чернильные пятна, засунув руку в карман, ткань справлялась с этой задачей куда лучше промокашки. Анна Корниловна застукала меня, схватила за руку, вытащила ее из кармана и пристыдила:

– Кто будет штаны отстирывать? Мамочка! Мамочку надо жалеть.

Мне стало стыдно, я чуть не заплакал и опустил голову к самой парте.

– Вот, возьми промокашку, поплюй на нее и ототри, а на перемене в туалете помоешь.

Свой совет она сопроводила действиями: поплевала на промокашку и тщательно протерла мои пальцы, показав наглядно, как это делается. Мне стало совсем не по себе, захотелось немедленно бежать в туалет и вымыть руку, теперь уже от ее слюней, но урок только начался, пришлось терпеть.

– Давай, столбик (так она нас называла), учись, новая мамочка плохому не научит, сядь прямо, не сутулься. Как надо сидеть? Как я учила? Покажи всем, да-да, с прямой спиной.

Я поерзал на сиденье, расправил плечи, сложил руки на парте – правая рука на левой, пальцы касаются локтей. Затем поднял правую руку, дотронулся пальцем до уха, зафиксировав расстояние от крышки парты, и взял из пенала ручку. Спина прямая, только голова чуть-чуть наклонена. Краем глаза отметил, что Зурик – Петька Зубрилин, мой сосед, – машинально повторил упражнение и тоже застыл с ручкой в руке.

– Вот молодцы мальчики, столбиками сидят, плечи расправлены, спина прямая (для наглядности она провела ладонью по моей спине, словно утюгом отгладила). Умнички, берите с них пример!

Нет, она была добрая и хорошая, но никак не мама, с этим решительно не хотелось соглашаться. Как только она отвернулась и пошла к доске, я немедленно скосил правое плечо и почти лег на парту: так выводить буквы в прописи было удобнее. Отчетливо помню, что пробурчал под нос: “Никакой я не столбик, а Петя” – и, успокоившись, быстро принялся писать букву “А” слева направо. Пройдя пять линеек, начал выводить букву “Б”. Дойдя до “Е”, остановился и поднял руку.

– Тетенька, тетенька, я уже до “Е” дошел, дальше писать?

В классе нервно захихикали и кто-то шепотом подсказал: “Анна Корниловна”. Учительница закатила глаза и, слегка подвывая, спросила:

– Ну что та-коэ, Алешковский? Еще раз объясняю: меня зовут не тетенька, а Анна Корниловна. Запомнил? Повтори!

– Ан-на Кор-ни-лов-на, – разбив по слогам, выговорил я смущенно и тут же закричал:

– А если уже до “Е” дошел, писать дальше?

– Нет, Алешковский, задание было писать только букву “А”.

Она подошла ко мне, взяла тетрадку:

– Поспешишь – людей насмешишь!

Толстым красным карандашом (у нее в карманах их всегда лежало много, про запас) она обвела несколько букв, правильно выдержав наклон.

– Я что говорила? Держать наклон! Наклон, Алешковский, понял? Хорошо, что ты знаешь алфавит, но мы тут собрались, чтобы научиться его еще и писать. Правильно писать, Петенька, понял? А теперь начинай сначала. И не спеши. Поспешишь, что будет?

Сперва я, конечно, старался и всё выходило как надо, но вскоре стал писать быстрее и быстрее. Буквы почему-то начали заваливаться набок, но я этого не замечал, заполнял строку за строкой и даже кляксы не поставил. Когда закончил вторую страницу, посмотрел на соседа – Зурик еще не исписал и половину первой. Он выводил каждую букву, а затем откидывался назад и разглядывал написанное с явным наслаждением. Тут прозвенел звонок. Я резко открыл крышку парты и помчался в туалет, который был наискосок от класса.

В туалете никого не было, но стоило мне пристроиться к первому от двери писсуару, и, о боже, в туалет вошла “тетенька” с тряпкой в руках и принялась мыть ее под краном. Остановиться было невозможно. Я попытался отвернуться, но не получалось, струя летела мимо писсуара. Заметив мое смущение, учительница подошла и застыла рядом.

– Не надо стесняться, столбик, мне удобней тут простирнуть, до женского далеко ходить, понимаешь? – сказала она ласково, глядя невинными глазами прямо на писсуар. – Ведь говорила же – я ваша вторая мама, разве ты стесняешься своей мамы?

Сказала, повернулась, пошла к раковине и принялась как ни в чем не бывало отмывать замусоленную тряпку.

– Стесняюсь, – прошептал я сквозь зубы, так, чтобы она не услышала, кое-как закончил свое дело и бочком, за ее спиной, выскользнул из туалета, молясь, чтобы никто меня не увидел. Встал у ближайшего окна, уши горели, словно их ошпарили. В туалет заскочили Зурик с Дёмой, потом Ванька и кто-то еще. “Тетенька” отстирала тряпку и вышла, направляясь к классу, а я отвернулся к окну, словно ее не заметил. Тут появились Зурик с Дёмой и предложили сыграть в фантики. У меня было с собой только два – от “Белочки” и от шоколадки “Красный Октябрь”, он был удачливый и исправно пополнял мои запасы. Мы принялись играть и играли, пока не прозвенел звонок на урок.

“Тетенькой” она была еще два месяца. Весь класс надо мной потешался, но я ничего не мог поделать, ее имя и отчество не держались в голове. Анна Корниловна всё так же закатывала глаза и заводила свое: “Что та-коэ, Алешковский?”

И вот однажды посреди урока она задержала взгляд на чем-то, увиденном в окне, замолчала и вдруг, будто очнувшись, стала рассказывать:

– В войну я оставалась здесь, в Москве. Я была молодая, работала на заводе, а вечерами училась в институте. Все комсомольцы района днем разбирали сараи и заборы, чтобы предотвратить пожары, а по ночам дежурили на крышах. Нам выдавали большие черные щипцы, чтобы ими хватать зажигательные бомбы. Однажды сидим мы за трубой и слышим, как летят фашистские самолеты. В небе рыщут прожекторы, пулеметы строчат трассирующими пулями. Страшно. Одна бомба упала на крышу и пробила ее совсем недалеко от нас. Мой напарник кричит: “Аня, бомба!” Я скорее через окошко на чердак. А она шипит и горит синим пламенем, и дым от нее такой ядовитый. На чердаках мы заранее рассыпали песок, носили ведрами по лестнице, и не зря – бомба упала в песок, и ничего не загорелось. Я схватила ее щипцами и сунула в бочку с водой. Там были расставлены специальные бочки, в каждой чердачной секции по одной. Потом нам старший сказал, что на некоторых бомбах устанавливались специальные гранатки – когда она прогорит, они взрывались. Но нам повезло, на нашей гранатки не оказалось. Мне дали потом медаль “За оборону Москвы”!

Мы сидели и смотрели на нее открыв рты, представить не могли, что она воевала. Витька Пирожков спросил: “А вы много бомб погасили, Анна Корниловна?”

– Только одну, – сказала она.

Несколько дней перед сном я представлял себе, как сижу темной ночью на крыше нашего десятиэтажного дома, высоко-высоко, а в небе летят фашистские самолеты и кидают бомбы. У меня в руках щипцы, большие, тяжеленные, рядом – огромная бочка с водой. И вот падает бомба, плюется огненными брызгами, а я бросаю ее в бочку, как прогоревший бенгальский огонь, который надо сунуть в банку с водой. Раскаленная алая палочка зашипит, почернеет, и над водой поднимется парок. Тогда палочку можно спокойно трогать рукой, она уже чуть теплая и неопасная.

Каждый день мне выдавали по пятнадцать копеек. Коржик с чаем стоил десять, так что на второй день можно было купить уже два коржика. Такие коржики продаются до сих пор – песочное тесто, сеточка на слегка подрумяненной корке и специфический бледно-желтый цвет, словно настоящий желтый должен был проступить, но не успел. Они были приторно сладкие, и в тесте часто попадались комки соды, так что, откусив кусок, приходилось тут же запивать его сладким чаем, иначе привкус соды перебивал всё удовольствие. Но мы их всё равно любили и на большой перемене неслись в столовую, чтобы успеть купить коржик с чаем. Кое-кто, правда, покупал облитую глазурью ромовую бабу за девятнадцать копеек, но мне она не очень нравились, да и съесть ее, не перепачкав руки, никогда не получалось, так что я исходил из принципа “два коржика лучше одной ромовой бабы”. На кино или необходимые покупки приходилось просить деньги отдельно. Жили мы небогато, мама получала девяносто рублей в месяц, папа чуть больше ста, так что часто у меня в кармане лежал один несчастный пятнарик, но у нас в классе лишь единицы приносили в школу больше.

Идти до школы было пять-семь минут, через соседний двор, потом через улицу Поликарпова и по улочке немецкого городка прямо до школы. Я никогда не опаздывал, шел спокойно, помахивая мешком со сменной обувью, чаще всего с девчонками из нашего двора, обычно мы встречались у четвертого подъезда. И вот однажды утром, выйдя чуть раньше, я пошел через двор один. Там, за железным забором (где теперь станция “Скорой помощи” при Боткинской больнице), была школа для “уо”, то есть умственно отсталых (как мы ее называли). Ученики были разные – некоторые, называвшиеся даунами, улыбались прохожим и махали из-за забора руками. Я всегда махал им в ответ. Но были и другие – хулиганы с косыми челками или стриженные под полубокс. Одеты они все были не в форму, а как-то просто, но вразнобой, и потому походили не на школьников, а скорее на воспитанников исправительной колонии из фильмов про гражданскую войну. “Уошки” из приблатненных громко матерились, мастерски сплевывали через зубы и тайно курили за сараем. На нас, идущих мимо “на свободе”, они смотрели с презрением, зло обзывались, а мы делали вид, что ничего не замечаем. Их выводили гулять колонной по двое в сопровождении воспитательниц – одна в начале колонны и одна позади. Они так и ходили по двору – строем. Тетки грубо кричали на провинившихся и раздавали им подзатыльники. Там у них было строго. В серой школе-интернате воспитанники не только учились, но и жили, окруженные высоким забором. Общаться с “уошками” нам запрещалось. Взрослые говорили, что там учатся те, кого бросили родители. У некоторых родители сидели в тюрьме. Мы с “уошками” и не общались, они к нашей жизни отношения не имели.

И вот иду я себе в школу. Последние деньки сентября или начало октября. Солнце вовсю светит, а во дворе никого. Вдруг от водосточной трубы отделяется фигура – паренек старше меня года на три-четыре, в майке и свободном клетчатом пиджачке. Я только подумал: “уо”, а он уже перегородил мне путь.

– Постой, толстый, разговор есть.

Схватил за лацканы школьной куртки и стал теснить меня в угол, к мусорным бакам. Вижу, через забор лезут еще двое. Быстро лезут. Перелезли и рвут к нам, а тот, что в пиджаке, схватил меня за руки и шепчет: “Молчи, молчи, пацанчик”. Я дернулся, но некуда было деваться, он меня крепко держал.

– Стой, падла, на месте! – кричит тот из двоих, что постарше, явно вожак. Подскочил, выхватил нож из рукава, не раскладуху, а острую финку с наборной рукояткой, и приставил прямо мне к горлу, кольнув лезвием чуть пониже уха.

– Здорово, толстый, вот мы и встретились! Деньги гони!

Здравый смысл подсказывал: беги, он не порежет, но ноги не слушались и предательски тряслись. И вдруг я увидел: по двору мимо нас идет учительница из “Б” класса. Я так жалостно крикнул: “Тетенька, помогите!” – а она скосила глаза, взглянула на нас, не увидеть ножа не могла, резко отвернулась и прибавила ходу.

– Хрен тебе, а не тетенька, толстый, давай деньги, и всё будет хэ, – вожак нежно улыбнулся, но глаза, чуть раскосые, смотрели пристально и жестко, а на скуластой морде заходили желваки. Жиган снова кольнул ножичком шею, чуть сильней, чем в первый раз, как мне показалось. Я понял, что шутить он не намерен.

– Нет у меня денег, отпустите, не убивайте, вот – пятнадцать копеек только, – сказал я, произнося слова медленно и раздельно, потому что губы стали холодными и непослушными, как и всё тело.

– Ты из 7–9? – хихикнул скуластый, ему теперь было весело. Шестерки тут же запели:

– Зассал, толстый, мы понарошку, мы же не всерьез, а ты что подумал?

– Из 7–9, – выдавил я.

Вожак двумя пальцами забрал у меня пятнарик, покрутил перед глазами, словно никогда такой монетки не видел, сунул в карман и механическим шепотом, от которого у меня волосы на голове встали дыбом, прошипел: “Мало будет, толстый, у вас дом шикарный, давай еще, или…” – он повел лезвием перед глазами, показывая, что будет.

Меня захлестнул дикий ужас, я представил, как он полоснет по горлу, сплюнет сквозь зубы и пойдет себе вразвалочку, пока я буду тут истекать кровью около мусорного бака. Прирежет, как пить дать, мелькнула мысль, но откупиться было нечем.

– Попрыгай! Ну, я сказал, ты что, оглох? – вожак отнял финку от шеи и картинно попробовал заточку пальцем.

Я попрыгал, как зайчик, на онемевших ногах, тетрадки и пенал в ранце радостно загремели, он внимательно слушал, но звона денег не услышал, денег больше не было.

– Карманы, быстро!

Дрожащей рукой я вывернул карманы. Наверное, они бы меня раздели или заставили вытрясти ранец, они только входили во вкус, но тут один вдруг завопил: “Атас!” – и все трое сорвались, как стрижи с телеграфного провода, в мгновение ока перемахнули через забор и скрылись в своем дворе за сараем. Ко мне бежал дворник с совковой лопатой наперевес.

– Что, малец, ограбили?

Я только кивнул, голос куда-то пропал.

– Ладно, беги в школу, что поделаешь, нету на них управы.

Я не побежал, а как-то потащился, ноги не шли, тело одеревенело и покрылось гусиной кожей. Потом началась трясучка.

У немецких домов я присел на скамейку за кустом, там старшеклассники курили на переменах. Кое-как отсиделся-отдышался, пришел в себя и, конечно, опоздал на первый урок. Вошел в класс, бочком: “Можно?”

Анна Корниловна пристально посмотрела и разрешила занять место. После урока подозвала меня и спросила.

– Что случилось, Петенька, почему ты опоздал? На тебе лица не было.

Я расплакался и рассказал ей всё, и про учительницу из “Б” тоже. Анна Корниловна обняла меня, вытерла носовым платком слезы, достала кошелек и дала двадцать копеек: “Купи себе ромовую бабу, всё будет хорошо”.

Всё сразу схлынуло и забылось. Схватив двугривенный, я выбежал из класса и скоро уже, как всегда, носился по коридору. Случайно заметил, что Анна Корниловна заходит к “бэшкам”. Дверь за собой она аккуратно прикрыла. Я подошел, как будто просто гуляю, приложил ухо к двери и слышу: “Тряпка! Зассыха! Да как ты могла, его же убили бы ни за грош!” – а потом зацокали каблучки. Я едва успел отпрыгнуть, как дверь распахнулась, из нее выскочила училка, красная как рак, и нырнула в девчачий туалет. А я рванул в класс, сел за парту, руки, как положено, на крышке, плечи расправлены. Анна Корниловна вошла и начала урок, в мою сторону даже не взглянула.

Вечером я всё рассказал деду, и он выдал мне тридцать пять копеек, чтобы я отдал ей долг. Анна Корниловна взяла монетку и так серьезно поблагодарила: “Мог бы и не отдавать. Но раз отдал – спасибо, а в школу теперь ходи по улице, это дольше, но безопасно, там всегда люди”.

Вскоре хулиганский интернат куда-то перевели, и я опять стал ходить через двор.

Класс с Анной Корниловной

С тех пор я начал называть ее по имени-отчеству. Запомнил имя и отчество на всю жизнь, как и подпись под домашним заданием. Две маленькие буквы “ая”, четко выписанные, с правильным наклоном, а от ножки “я” вниз сбегает змейка-хвостик, веселый и добрый, как улыбка моей первой учительницы. Когда мы окончили начальную школу и прощались с ней, Анна Корниловна пустила слезу, и хотя я не стал считать ее своей второй мамой, но полюбил, как и все в нашем классе. Такую большую, грузную, похожую на обычную тетеньку на улице. Если не знать, что она учительница, да еще и с медалью, ни за что от простой прохожей не отличишь.

Во втором классе случилась такая история.

“Мы писали, мы писали, наши пальчики устали, а теперь мы отдохнем и опять писать начнем!” – продекламировала Анна Корниловна, и тут раздался стук в дверь. В класс вошли трое или четверо взрослых. Мы послушно встали, откинули крышки парт, стараясь не греметь, как учила нас наша учительница. Вошедшие назвались психологами из Академии педагогических наук и сказали, что сейчас нам дадут задание, которое мы должны выполнить как можно скорее. Задание было на нескольких пронумерованных листках, скрепленных степлером, и заключалось в том, чтобы, отвечая на вопросы, ставить плюсы или минусы, выбирая или отклоняя предложенные ответы. Это походило на игру. Главная тетенька положила перед собой часы: на всё про всё нам отводилось десять минут, потом листки нужно было сдать, написав в правом верхнем углу свою фамилию и номер класса.

– Если не успеете ответить на все вопросы, ничего страшного, – сказала тетенька и благожелательно улыбнулась.

Мы начали по взмаху ее руки. Я успел за половину срока. Киска и Евдак тоже уложились, даже раньше меня. Другая тетенька, ответственная за наш ряд, забрала листки и пометила на них время. Задачки оказалась проще пареной репы, знай ставь себе плюсики или минусы, как в игре “Морской бой”. Психологи собрали тесты, положили их в папку, попрощались и ушли. Через неделю Анна Корниловна торжественно объявила, что лучше всех справились с заданием Киска, Евдак и я. Анна Корниловна объяснила, что так ученые выявляли наши умственные способности. Отметив нашу троицу, она напророчила нам большое будущее и оказалась права, только не в том, что она имела в виду, – Киска, Евдак и я не демонстрировали потом успехов в учебе, зато если кого и склоняли на родительских собраниях и в учительской на все лады, так это нас троих. Быстро и уверенно мы превратились в самых отъявленных хулиганов, и классу к пятому все проделки принялись валить на нас, что повышало нашу популярность в классе, но доставляло много мелких неприятностей при общении с учителями. Я, признаться, об этом случае совершенно забыл, но в десятом, перед выпускными, моя подруга Ирка напомнила мне о тесте, пошутив, что не даст списывать математику на экзамене самому одаренному ученику класса. Мне пришлось ее умолять, и, если бы не она, я бы экзамен ни за что не сдал.

За год до моего поступления наша 39-я школа из обычной районной превратилась в английскую и получила приставку “спец”. Большинство учеников жили в больших сталинских домах по нечетной стороне Беговой. Теперь на них висят мемориальные доски художникам Горяеву и Шмаринову, писателю Соболеву, академику Парину – здесь жила советская интеллигенция. Но многих привозили с “Динамо”, “Аэропорта”, “Сокола” и “Войковской”. Некоторые дети поступали к нам с пролетарской Хорошёвки. Большинство хорошёвских учились в обычной “красной школе”, расположенной на задах нашей, мы с ними не дружили, но и не воевали особо, просто существовали в параллельных пространствах. Те, кто не мог у нас учиться, уходили в “красную школу” и исчезали навсегда.

Для спецшколы, естественно, набрали новых преподавателей языка и сменили руководство, пригласив новых завуча по английскому, директора и физрука, – двое последних вроде бы были неразлучными друзьями и вместе перешли из обычной школы в нашу английскую. Директора я совсем не помню, а вот учитель физкультуры запомнился какой-то особенной учтивостью, которой я за физруками более не замечал. Вновь пришедшие учителя английского сильно отличались от учителей из старого состава: не носили строгих однотонных юбок и платьев с отложными белыми воротниками, одевались в свободные вязаные кофты вместо строгих пиджаков. Здороваясь, они улыбались не деревянной улыбкой, а, скорее, застенчиво и сразу располагали к себе. Думаю, что старая гвардия встретила их в штыки, но на нас это противостояние поначалу никак не отразилось.

Особенной была наша завуч по английскому Тамара Сергеевна Царёва – немолодая элегантная женщина с тщательно забранными в пучок волосами, в неизменной белой блузке, заколотой тонкой желтой брошью с жемчужиной посередине. Она любила клетчатые шерстяные юбки и туфли на шпильках, всегда держала спину прямо и легко ходила на высоких каблуках. Ее умные черные глаза смотрели на тебя внимательно, но не строго. Раз в неделю она собирала наш класс в актовом зале, рассаживала на стульях вокруг черного рояля и разучивала с нами английские и американские песенки – “Янки-Дудл денди” или “О, май дарлинг Клементайн”. Почему-то весело было петь с ней на другом языке, рояль издавал цокающие звуки, как маленький пони, на котором Янки-дудл ехал домой в шляпе, которую он называл “макарони”. Много позже я узнал, что под словом macaroni имелась в виду вычурная итальянская мужская мода XVIII века, поэтому он в песне и зовется “денди”.

Рассказывали, что Тамара Сергеевна работала с мужем в дипмиссии в Канаде, и добавляли шепотом, что оказались они там не случайно, намекая на их шпионское прошлое. Эта тайна придавала ей особый шарм. Как там было на самом деле, уже не узнать.

Продержались новые начальники всего три года. В четвертом классе, придя после каникул в школу, мы уже не застали ни директора с его другом-физруком, ни нашей очаровательной шпионки-завуча – их с треском выгнали. Девчонки, которые всегда всё знали, рассказали, что всю троицу якобы уличили в растрате государственных денег. Позднее я узнал, что старые учителя не приняли более образованных и свободных чужаков и сумели подставить их. Впрочем, Царёва тут же стала работать директором в школе во Вспольном переулке, где учились внуки членов Политбюро, а директор и физрук доработали до пенсии в интернате для детей дипломатов где-то под Москвой. В те времена устроиться в такие места можно было только при наличии высоких покровителей, так что в результате пострадали только мы – ученики.

Больше мы никогда уже не пели по-английски. Молодая учительница пения принялась с невероятным задором разучивать с нами “Гренаду”, “Шел отряд по берегу” – советские песни, проверенные временем.

Тогдашний шлягер “Комсомольцы шестидесятых” (“Постой! Постой! Ты комсомолец? Да! Давай не расставаться никогда!”) мы пробовали разучить, но ничего не получилось. Были там и такие загадочные строки: “И на плечах всегда походный ранец, и соловьи за пазухой живут!” Я, кстати, по-прежнему недоумеваю, почему у комсомольцев за пазухой живут соловьи?

Впрочем, если вслушиваться в тексты большей части популярных песен, можно сильно разочароваться. В университете я знал парня, выучившего английский только для того, чтобы понимать песни “Битлз”. Язык ему позднее пригодился, а вот тексты сильно раздосадовали. Желчный Леннон заявлял, что если три раза подряд спеть слово “Love”, песня станет хитом. Словом, соловьи, что поселились за пазухой у комсомольцев шестидесятых, были в те времена радиохитом, но хоровое его исполнение у нас не заладилось.

Зато мы с задором распевали другой радиохит – песню “Товарищ”. Ее слова крепко застряли в моей памяти. Про что там поется, я никогда не понимал, хотя начиналась песня именно с объяснения: “Я песней, как ветром, наполню страну, о том, как товарищ пошел на войну”. Затем ритм намеренно ускорялся, и резко, как шквал, врывались неожиданные слова: “Но северный ветер ударил в прибой, в сухой подорожник, в траву зверобой”. Прри-бой – подорр-рожник – трраву – звер-робой – рокочущие звуки перекатывались во рту, смысл по ходу терялся, но мелодия подстегивала, не давая времени осмыслить, а училка еще и отбивала ритм рукой или в исступлении барабанила по клавишам.

На пределе, всем хором, мы выпевали это залихватское “а-а-а!” Оно нам нравилось, мы его ждали, оно нас сплачивало, и совсем не важно было, что мы не понимаем в этой песне ни черта. При чем тут война, волны, лавины, зверобой и горбушка пополам? Главное было – “А-а-а!”, а дальше – проигрыш и с новой силой, с энтузиазмом, еще непонятней:

Это была наша “коронка”! Откуда там взялись мамка и мамаша, фасоль и соль, не имело значения. Мы орали исступленно, не задумываясь. Это деревенское “мамка” летело над классом, стирая и вычеркивая из памяти смешного и веселого Янки-Дудла денди.

Новым директором назначили женщину, перешедшую из пресловутой “красной школы”. Она мало появлялась на людях, большую часть времени проводила в своем кабинете на первом этаже и, кажется, вела в одном классе какой-то предмет, не помню какой. Директриса была призраком. Если она шла по коридору в учительскую, глядя поверх голов и, как ледокол, рассекала расступающуюся толпу, невольно хотелось спрятаться, отвести глаза. Мы ее боялись и старались обходить стороной. На линейке, посвященной годовщине Великой Октябрьской революции, она тихо, но внятно произнесла длиннющий текст, заглядывая в бумажку, – поздравила нас с праздником и призвала отметить свершения Октября отличным поведением и успехами в учебе. Были ли на ней черные очки? Почему-то мне кажется, что были. Во всяком случае, ее глаз я не помню. Она продержалась несколько лет и вдруг исчезла. Поползли слухи, что она покончила с собой. Еще говорили, что она была наркоманкой, вроде бы на предыдущем месте работы был какой-то мальчик, выбросившийся из окна, и она, терзаемая чувством вины, начала принимать наркотики, которые ее и сгубили.

Мы как-то узнавали все сплетни, шушукались на переменах, подобные разговоры всегда заводили девчонки, они поставляли слухи из учительской.

Четверть века назад Егор Летов с группой “Гражданская оборона” перепел песню “Товарищ”, отдав дань советскому песенному шедевру:

Время становилось всё мрачнее и мрачнее. В 1968-м, когда мы учились в пятом классе, советские войска вошли в Прагу и раздавили гусеницами Пражскую весну. Об этом говорили за воскресным столом тетушки Айзенштадт. Но я тогда пел про “мамку” и дружно орал вместе со всеми залихватское “А-а-а!”.

На место опального физрука пришел Эмиль Макарович Попович, иначе как Эмилем у нас не называвшийся. Маленького роста, крепко сбитый (из бывших акробатов), верткий и волосатый, как обезьяна, он отлично прыгал через коня и любил показывать упражнения на кольцах и брусьях. От уроков остались только “в полуприседе”, “при приземлении – прямая спина” и гневный окрик: “Как ты идешь на коня? Как жаба ты идешь на коня! Плечи расправь!”

Каким-то образом физрук поселился в школьной квартирке на первом этаже, изначально предназначавшейся под медпункт, но никогда по назначению не использовавшейся, и быстро стал самым заметным учителем. Во время уроков жена Эмиля гуляла в школьном дворе с коляской, грызла семечки и сплевывала шелуху в специальный кулек, лежавший на синем брезентовом чехле. На переменах она ставила коляску около лесенки, ведущей в квартиру, то ли спасая ребенка от носившейся школоты, то ли стараясь особо не светиться. Жили они там, похоже, незаконно, то ли из жалости, то ли за какие-то особые заслуги. Эмиль был мастер обделывать делишки.

Новый физрук общался с некоторыми старшеклассниками и в разговоре с ними как-то даже заискивал, изображая своего в доску. Они проворачивали незаконные сделки: то ли Эмиль снабжал их дисками западных групп на продажу, то ли, наоборот, перекупал эти диски у них. Дисками занимался Клёпа, учившийся в десятом классе, про которого ходили слухи, что он может достать всё что попросишь, но нам, малышне, даже подойти к Клёпе было боязно. Клёпа был наркоманом и хиппарем, у него были длинные сальные волосы, и он уже не раз резал вены на руках. Как мне объяснил мой просвещенный одноклассник Вовка Приймак, с таблеток эфедрина будто распирает изнутри адская сила, и только кровопускание снимает напряг, “выпускает зверя наружу”. Я слушал его с недоверием, но и с восторгом: сам видел на запястьях Клёпы страшные шрамы, словно руку полосовали ножом, как батон колбасы. В туалетной курилке ходила история, что раз, перебрав таблеток, Клёпа сволок в кучу дверные половички из всего подъезда в доме, где он жил, и двое суток проспал на них на чердаке. Клёпа курил в школьном туалете американские сигареты “Тру” с воздушным фильтром, а вокруг увивались мальчишки, поджидая бычок: Клёпа не жмотничал – всегда давал докурить.

Позже Эмиль подружился с нашим одноклассником Киской, который класса с седьмого приторговывал американскими сигаретами, а позднее и американскими джинсами. Сигареты Киска продавал поштучно. С ним, как и с Клёпой, Эмиль держался наравне, а после уроков они что-то обсуждали около Эмилевой квартиры. По школе физрук передвигался бегом, в вечном синем спортивном костюме, со свистком на шее и классным журналом под мышкой. Кажется, ходить он просто не умел. Учителем он был безвредным, отлынивающих на уроках не шпынял, только презрительно бросал: “Как же вас девчонки любить будут, если вы подтягиваться не научились?”, а Витьку Пирожкова, крутившего солнышко на турнике, или Шведа, умело работавшего на брусьях, выделял и ставил нам в пример, но как-то лениво. Видно было, что мысли его витают где-то далеко. Иногда он отключался прямо на уроке, что нам, понятно, нравилось: можно было повиснуть на шведской стенке или просто развалиться на матах и ждать, когда он очнется от своих дум и примется гонять нас по кругу, “чтоб жизнь медом не казалась”, или заставит выполнять упражнения на потягивание, которые он почему-то особо любил. “Сгибаем ногу при ходьбе в колене, делаем хлопок руками под ней”, – четко выговаривал Эмиль, показывая упражнение, хлопал рукой и замирал на мгновение, походя не на цаплю, как, возможно, ему бы хотелось, а на спятившую обезьяну-шимпанзе. Мы замирали тоже. “Нет, нет, продолжайте, ну, пошли!” Он начинал свистеть в свисток, темп всё ускорялся, мы сбивались, строй распадался и возникал смешной бедлам, которого бывший акробат терпеть не мог. “Пять кругов, бегом марш!” Мы неслись по периметру спортзала, а потом долго выполняли упражнения на дыхание, кланяясь до пола и взмахивая руками, как лебеди крыльями. Если мы выполняли упражнения плохо, Эмиль надувался и кричал: “Бардак! Всё! Шагом марш в раздевалку!” – и поворачивался к нам спиной. Если его всё устраивало, говорил просто: “Урок окончен!” – и провожал нас взглядом, пока мы уходили в раздевалку. Мы старались его не изводить, Эмиль нам скорее нравился, он нас, кстати, тоже никогда не доставал.

Каково же было наше изумление, когда в старших классах, отправившись однажды в воскресенье на ипподром, мы с приятелями увидели Эмиля в оркестре. Он был в черном костюме в серую полоску, в бабочке и неистово дул в саксофон. Выяснилось, что приехавший откуда-то с юга в Москву физрук-акробат подрабатывает на скачках. Он нас не заметил – дул что есть силы, красный от усердия, и чуть пританцовывал в такт. Когда он вышел на соло и саксофон захрипел и завыл, мы от восторга завыли в унисон. Там, на ипподроме, мы поняли наконец его истинное призвание, которое в школе он так тщательно скрывал.

В пятом классе, ближе к концу занятий, школу облетела новость: к нам едет Анка-пулеметчица. Настоящая, та самая, строчившая по каппелевцам в легендарном фильме. Едва досидев до конца последнего урока, я понесся на первый этаж – хотел посмотреть на нее, когда она будет заходить в школу, но опоздал, Анка только что пошла по лестнице в актовый зал. Понятно, я побежал наверх, догонять.

Главная лестница школы, ведущая в актовый зал, всегда была забита на переменах, нужно было набрать скорость и мчаться по ступеням, не теряя ее. Пронырнуть под рукой училки, притормозить за плечо девчонку и, оттолкнувшись от него, продолжить бег – это умение отрабатывалось ежедневно и было куда круче скучных физкультурных упражнений. Я спешил что есть мочи, перепрыгивая через две ступеньки. На площадке между третьим и четвертым этажами у перил образовался какой-то затор – толстенная тетка, ведомая под руки Эмилем и нашим завучем Исааком Соломоновичем, загородила проход. Спускающиеся вниз девчонки прижались к стене, пропуская процессию. Я увидел зазор, рванул из последних сил и, не рассчитав, влетел головой тетке прямо в живот, мгновенно отпрянул, услышав ее “ох!”, поднырнул под руку Исаака Соломоновича и полетел дальше, не оборачиваясь и не обращая внимания на его грозный окрик: “Ученик, стой! Стой немедленно!” Домчавшись до актового зала, я ввинтился в толпу входивших и нашел себе местечко во втором ряду с краю, поближе к сцене. Каково же было мое изумление – пожилую тетку завели на сцену и усадили в кресло перед микрофоном, она и оказалась легендарной Анкой. Она принялась рассказывать о бое, когда раненый красноармеец заставил ее, медсестру, строчить по наступавшему врагу. Еще она призналась, что образ Анки-пулеметчицы – собирательный, что таких женщин в дивизии Чапаева было много. Словом, полный облом. Она просто воевала на гражданской, а теперь ходила с выступлениями по школам, как старики-ветераны, слушать которых было очень скучно.

История с Анкой запомнилась еще и потому, что, повернувшись к проходу, я заметил Эмиля, присевшего на свободное кресло с краю. Я сперва подумал, он меня пасет, чтобы отвести к директору, а он вдруг подмигнул мне заговорщически и сказал: “Значит, Анку-пулеметчицу решил угробить? Ты б так на моих уроках бегал, слабо?” Рассмеялся, встал и пошел, пригибаясь, к выходу. Ему как учителю можно было сбежать с мероприятия, а мне пришлось сидеть до конца.

Папа вознамерился учить меня музыке, без которой сам жизни не представлял, и мы пошли на прослушивание к дяде Лере Тараканову – папиному школьному другу, который писал музыку и позднее стал композитором. Дядя Лера осмотрел мои пальцы, ощупал зачем-то ладони и вынес вердикт: “Виолончель!”

– Челистов мало, а такой-то (он назвал ничего не говорящую мне фамилию) набирает класс.

Помню, по дороге домой папа уговаривал меня пойти на виолончель, а я представлял, как буду таскаться с этим огромным футляром, и сначала просто отнекивался, а потом резко его оборвал: “Ни за что, просто не хочу учиться музыке”. Папа посмотрел на меня пристально и сказал: “Потом пожалеешь, но будет поздно. Виолончель могла бы сделать тебя независимым от этого мира”. Слова я запомнил, но тогда вообще не понял, о чем он говорил. В нашем доме (где в то время музыкантов жило куда больше, чем сейчас) было несколько мальчиков, игравших на виолончели, скрипке и даже на гобое. Я никогда не видел их во дворе, а жизнь во дворе я бы не променял ни на что на свете!

Мы до одурения резались в пинг-понг – стол, покрытый крашеными листами толстой фанеры, стоял напротив черного хода в мой подъезд. Сетки у нас не было, ее заменяла поставленная на стол обрезная доска, зажатая между двумя половинками кирпича с каждой стороны. Ракетки тоже были разнокалиберные – от вырезанных из фанеры самоделок, круглых деревянных досок для разделки мяса или простых однослойных с наклеенными пупырчатыми кружками до заветных “сэндвичей” с черной прослойкой. При ударе они издавали мягкий шлепок, а не грубый деревянный “цок”, и ими можно было закручивать мячик. Крученую подачу отбить куда сложнее, чем простую. Подающий, запугивая, часто объявлял: “А теперь подачка-неберучка!” Сыграть один на один классическую партию удавалось очень редко, поэтому все, у кого было чем сражаться, играли в “круговушку”: разбивались на две команды, выстраивавшиеся в очередь, каждая у своего конца стола. Мяч бросали на игру, отбивший его быстро перебегал на другую сторону и вставал в конец очереди. Пропустивший три мяча выбывал и, если был обладателем хорошей ракетки, передавал ее счастливчику у стола. Под конец двое оставшихся разыгрывали партию в семь очков или в одиннадцать – когда желающих играть оставалось немного. Выигравший получал очко форы, то есть вылетал, пропустив, соответственно, четыре мяча. Мастера, приходившие из соседнего двора, или наш Японец из первого подъезда порой играли с пятью-шестью очками форы, и выбить их из игры было практически невозможно.

Иногда желающих было так много, что поначалу вокруг стола не бегали, а ходили вразвалку: отбил удар, нарочито медленно перешел и встал в очередь на другой стороне, ожидая возможности нанести удар. Но по мере выбывания игроков темп игры убыстрялся. Самое интересное начиналось, когда играющих оставалось трое. Гасили нещадно, важно было скорее отбить мяч и мчаться к другой половине, иногда вкруговую носились несколько минут, такое удавалось нечасто и только самым опытным участникам игры. Сильные удары деревянных ракеток быстро разбивали мяч вдрызг, а если на нем образовывались вмятины, то его восстанавливали: держали над горящей спичкой, и вмятина чудесным образом исчезала. Тут важно было не поджечь тонкую горючую пластмассу, а точно рассчитать расстояние до огня. Правда, правленые мячи отскакивали уже не так точно – то улетали от удара в сторону, то “киксовали” на столе, потеряв прыгучесть, но кто обращал на это внимание? Играть хотелось всем, а мячи были далеко не у каждого, так что играли до упора, пока последний мячик не разлетался с характерным треском. Разбитые мячики подбирала малышня, их, как и зубья коричневых расчесок, продававшихся всюду за копейки, заворачивали в фольгу от шоколада и устраивали “вонючки”, “дымовухи” или “ракеты”, поэтому во дворе около теннисного стола часто пахло едкой паленой пластмассой.

Случалось, к нам заворачивала настоящая шпана с Хорошёвки. Парни лет пятнадцати и старше пристраивались к игре, отбирая у нас, малолетних, ракетки (“На кружок, чувачок, я отдам”), без конца кривлялись за столом, изображая бывалых хулиганов: “Гаси, Лучка, засади, как в духовку!” – но ракетки всегда отдавали. А еще они приводили с собой шмар, неестественно хохотавших и оставлявших у скамейки, откуда они наблюдали за игрой, бычки роскошных сигарет “Фемина” с золотыми фильтрами, на которых алели жирные следы их дешевой помады.

Однажды Чиркан, взрослый парень с наколотыми на пальцах перстнями (он имел за плечами две ходки), носивший матросскую полосатую майку под двубортным пиджаком с золотыми капитанскими пуговицами, пришел к нам во двор с шмарами и гурьбой прихлебателей. Компания без конца прикладывалась к бутылкам с портвейном и требовала, чтобы предводитель сыграл “на удачу”. Тут же у кого-то была экспроприирована ракетка, Чиркан встал к столу и со словами: “Кто тут не бздило?” – позвал сыграть с ним полную партию. Вызвался Японец. Все отошли в сторону и расположились полукругом. Играть Чиркан умел, но он был пьян. Японец мастерски крутил, лучше всех во дворе. Он сразу повел в счете, причем каждый проигрыш очка Чиркан сопровождал громким: “Ух, блямба, крутит, китаеза!” Мать Японца родилась в Токио. Откуда она взялась в нашем доме, история умалчивает, но на миниатюрную и очень красивую женщину с иссиня-черными волосами все заглядывались.

Начав сильно проигрывать, Чиркан принялся мощно гасить и, кажется, обрел свою игру – подачи Японца он отбивал хлестко и почти сравнял счет. На своих подачах Чиркан делал устрашающие пассы, вдруг подпрыгивал на месте, приговаривал заклинания типа: “Ща укушу, а ты не бойся!” или: “Красный пошел, глотай!”, а выиграв подачу, комментировал: “В цвет!” или: “В елочку!” Он посылал мячи от пояса, и Японец начал было сдавать, но тут самая отвязная шмара поднесла дружку бутылку.

– О-о-о, укольчик! – завопил Чиркан и, играя на публику, присосался к горлышку.

Это было ошибкой. Он окосел, движения его потеряли слаженность, и мячи полетели в сетку или мимо стола. Чиркан проиграл. Но настоящий герой не сдается! Блатной взревел, потребовал шмару к себе, допил портвейн, развернул ее лицом к столу и, нагнув в неприличной позе, изобразил серию поступательных движений. Девка завизжала, но не от испуга, а потому, что от нее этого ожидали.

– Давай, люба, давай почпокаемся!

Мы смотрели на это омерзительное представление и не могли отвести взгляд, втайне ожидая продолжения. Но девка, слава богу, как-то вывернулась и убежала. Чиркан отряхнулся, взял у шестерки пиджак, накинул его на плечи, продул беломорину, заломил ее и задвинул в угол рта. Прикурив, окинул всех мутным взглядом и поманил к себе пальцем Японца. Тот подошел, настороженно улыбаясь.

– Молодца, китаеза, крутишь на ять! Но я еще отыграюсь!

Он вручил ему чужую ракетку, поднял руку: “Ша, папа устал, летим до хаты!” Вытащил из кармана смятую кипу денег и, отслюнив десятку, бросил ее на стол: “Честной компании, а пионерам на конфетки!” Потом схватил первую попавшуюся на глаза деваху и, картинно поводя плечами, отбыл со двора. Японец невозмутимо засунул десятку в карман джинсов.

Играть почему-то расхотелось, блатной театр испортил настроение. Сашка Горелый со значением произнес:

– У него лимона не было, а то б он ее чпокнул.

– Какого лимона? – спросил я ошарашенно.

– Не знаешь, что ли, они себе туда лимон кладут перед этим делом и после, чтобы детей не было. Сестры Анисимовы постоянно в магазине лимоны покупают.

Я был сражен. Идя домой, я всё пытался представить себе, как это бывает с лимоном и зачем, а спросить у Горелого постеснялся. Лимон этот не выходил у меня из головы, фантазии долго не давали мне покоя, но ответа на массу роившихся в голове вопросов я, понятно, так и не получил.

Сестер Анисимовых из пятого дома мы все знали. Они были красавицы и валютные проститутки. Я много раз видел, как они садятся в заказанное по телефону такси и отъезжают “на работу”, как пояснял всеведущий Горелый. Он же рассказал нам, чем они занимаются. Странный он был парень, старше нас, но любил водиться с мелюзгой. После окончания университета я иногда встречал его. Горелый ходил по Беговой с гитарой, в соломенной шляпе и уверял всех, что стал кришнаитом. В 1990-е Общество сознания Кришны открыло около метро столовую, где кришнаиты кормили бомжей бесплатным супом. У Горелого тогда поселились две тетки в оранжевых сари. Консьержка говорила, что он их поколачивает, как и мать, на средства которой живет.

Кришнаиты давно съехали, и девиц в сари на нашей улице уже не наблюдается, а Горелый так и ходит по Беговой. Даже в лютый мороз он идет себе в широкополой шляпе, в пиджачке и с фотоаппаратом на груди, сменившим гитару. Теперь он представляется фотографом. Мать его давно умерла. Он одинок, с кем общается, что делает – непонятно, но историю с лимоном я забыть не могу, а потому изредка здороваюсь с ним, он кивает мне в ответ и идет дальше.

Что касается Анисимовых (я так и не узнал их имен), то с одной из них у меня случилась нечаянная встреча. Однажды в пятом классе, гуляя по двору в одиночестве, я увидел на земле зеленую трехрублевку. Положил ее в карман и начал нарезать круги около места находки, понимая, что нужно ее кому-то отдать, вот только кому? И тут буквально налетел на одну из сестер. На ней было умопомрачительное темно-синее платье, облегающее фигуру. Ноги у нее были длинные и туфли на них тоже что надо – блестящие, черные, с маленькими золотыми пряжками. Я уставился на них, потому что взглянуть ей в глаза ужасно стеснялся.

– Как тебя зовут? – спросила она, и я тут же растаял от ласкового бархатистого голоса.

– Петя, – я всё же рискнул поднять глаза и увидел, что она рассматривает меня, как рассматривают необычную собачку. Я и был для нее собачкой. Анисимовой (язык не поворачивался назвать эту красавицу тетей) было все двадцать, а то и больше.

– Петя… красивое имя, – сказала она, растягивая по-московски “а” и с такой таинственной интонацией, словно хотела сказать что-то совсем другое.

– Вы тут деньги не теряли случайно? – набрался я храбрости спросить.

– Какие деньги?

– Три рубля.

Залез в карман и протянул ей трешку.

– Не теряла. Ты нашел три рубля?

– Да, и надо же их кому-то отдать. Как вы думаете, может, написать объявление?

– Какие у тебя длинные ресницы, – сказала она вдруг ласково и провела по моему лицу кончиками пальцев. Ее пальцы были как огонь, лицо мое запылало.

– Знаешь, не надо ничего писать. Три рубля… Ты никогда не найдешь того, кто их обронил. Возьми себе, тебе же хочется чего-нибудь купить? Правда?

Ее бархатный, глубокий голос околдовывал, подчинял.

– Смотри, на три рубля ты сможешь, например, купить себе мороженое. Ты любишь мороженое?

– Люблю, конечно. Могу и вам купить.

– Вот как? Молодец, – она так обворожительно улыбалась, словно мы были сто лет знакомы. – Я мороженое не ем, от него толстеют. А ты себе купи, Петя с длинными ресницами. Купи и получи удовольствие. Не отказывай себе, Петя.

Ей понравилось мое имя? Или она подшучивала? По голосу было не похоже.

– Прощай, Петя, я пошла.

Она повернулась и пошла, а я стоял как истукан и провожал ее взглядом, пока она не исчезла в калитке нашего двора. Анисимова не обернулась.

Ее голос я вспоминал целый день. Так со мной еще никто не разговаривал. Про ресницы говорила только мама, от нее я и знал, что они у меня длинные. Анисимовой они явно понравились, это нельзя было не почувствовать. Про лимон я тогда даже и не вспомнил. А когда вспомнил, понял, что Горелый – идиот, придумал про нее гадость. Никаких лимонов она и ее сестра килограммами не покупали, просто не могли и всё.

На ту трешку я накупил мороженого, а остатки проиграл в расшибалочку.

В шестом классе, кроме настольного тенниса, мы начали играть в расшибалочку. Городки и лапта сохранились в то время только в деревне, да и там сходили на нет. В начальных классах мы несколько раз играли в лапту, но скоро она нам надоела, и после я никогда не видел, чтобы кто-то в городе в нее играл. Для городков требовалось специально отведенное место. Рядом со стадионом Юных пионеров когда-то давно была устроена городошная площадка. Ветер трепал на заборе полотнище, на котором красовался выцветший лозунг, написанный большими красными буквами: “Городки – игра народная”, но игроков там почти никогда не было, и площадка захирела, превратившись в место выгула собак, а позднее и вовсе исчезла. На ее месте разбили газон. Для расшибалочки много места не требовалось, тут важны были верный глаз, тренированная рука и хитрые навыки. На асфальтированной дорожке чертилась линия, в центре которой помещался небольшой прямоугольник, называвшийся казной. В самый центр казны ставили стопку пятаков или гривенников, в зависимости от “захода”. Монетки клались строго на “орла”, “решками” вверх. Играющие отходили метров на десять, где тоже чертилась линия, за которую не разрешалось заступать, – заступивший терял ход, что было равносильно проигрышу. Отсюда по очереди бросали биты (металлические или свинцовые шайбы), это называлось “кинуть пробняк”. Биты приземлялись на игровом поле, те, кто клал биту за чертой с казной, но ближе всего к ней, получал право начать кон. Первый игрок разбивал стопку монет. Тут у каждого была своя техника. Одни лупили отвесно, рассчитывая, что монеты подскочат и перевернутся на “орла”. Другие били тихонько, скидывая биту с пальцев, как стряхивают капли воды; были умельцы, что тюкали с подсечкой, – перевернувшиеся монеты считались отыгранными и разбивший забирал их себе. Если бита попадала в центр казны и, залипнув там, не вылетала “в поле”, бросавший забирал всю стопку и ставки делались по новой. Если же она, попав в казну, разбивала стопку монет и они разлетались в стороны, все бросались смотреть: перевернувшиеся на “орла” становились добычей бросавшего, а по оставшимся начинал бить первый в очереди, стремясь перевернуть их. Если он мазал, наступала очередь третьего игрока. Часто четвертому и пятому уже ничего и не доставалось.

От биты зависело очень много, и подобрать ее было непросто. Биты были везучие и нет – в зависимости от материала, из которого они были сделаны. Чисто свинцовые кругляши впивались в асфальт и застывали там, но разбивать ими было несподручно – свинец прилипал к монеткам и плохо их переворачивал. Были такие, кто пробивал свинцовый кругляш посередине, чтобы с одной стороны получилась выпуклость, которой старались попасть по стопке, но это не очень помогало. Хорошо ложились николаевские серебряные рубли: серебро липло к асфальту почти так же, как свинец, а разбивало лучше, но обладателей таких бит было ничтожно мало. К тому же после первых трех игр рубль покрывался зазубринами, портрет императора затирался, и монета теряла свою нумизматическую стоимость. Екатерининские медные пятаки для расшибалочки не годились: они скакали по асфальту и улетали так далеко, что бросавший оказывался в конце очереди. Лучшими считались биты-шайбы из какого-то мягкого сплава, чуть вогнутые, с дыркой посредине, они и ложились как надо, и разбивали на славу, стоило только немного потренироваться. Такие шайбы были редкостью. Часто можно было видеть мальчишку, вроде бы бесцельно бродящего по двору или по улице. Уткнувшись в землю, он шел наподобие грибника, внимательно рассматривая всё, что лежит под ногами. На вопрос: “Что делаешь?” – следовал деловой ответ: “Тут у вас, говорят, шайбу вчера нашли, может, и мне повезет”.

Биты берегли как зеницу ока. Их можно было выменять или даже купить. Я был свидетелем продажи невзрачной, но уловистой биты, которую Партизанчик продал Гашеку за трешку. Их воровали, и пойманные за руку отчаянно заверяли собравшихся, что это не пропавшая Колькина, на которой был особый знак, а найденная на Самолётке, то есть чистая, “зуб даю”.

В какой-то момент у меня появилась заветная шайба, прикидистая и с верным отскоком. На короткое время в моих карманах зазвенела мелочь, но вскоре шайба потерялась, и счастье от меня отвернулось. С тех пор я играл больше на медяки или стоял рядом, наблюдая, как режутся особо азартные, – у нас во дворе это были Лёшка Партизанчик и Гашек. Они даже сходились один на один и сражались до последней монетки, так что турнир иногда растягивался на час-полтора. Гашек был из состоятельной семьи, деньги у него водились. Он был чересчур азартен и часто продувался в пух и прах, но всегда улыбался особенной своей улыбкой: рот полуоткрыт, зубы сверкают, в глазах – идиотская радость, а изо рта вырывается протяжное “Гыыы!”. Партизанчику денег было взять неоткуда, он играл собранно и аккуратно, кто-то говорил, что на выигрыш он и живет.

Партизанчик был сыном дворничихи. Они жили вдвоем в полуподвальном этаже нашего дома, к себе в квартиру он никогда не приглашал. Лёшка ходил в “красную школу”, но как житель дома был частью компании. Именно он придумал играть в пинг-понг круглой доской для разделки мяса. Парням из соседнего дома, игравшим разделочными досками, говорили: “Партизанишь?” – и Лёшка, слыша это, сиял от счастья. Он уверял, что у его доски особый отскок, но, выбыв из круговушки, давал свою “ракетку”, не жмотничал. Как я теперь понимаю, он нам втайне завидовал и всячески старался привлечь к себе внимание, порой совершая весьма эксцентричные поступки. Например, он повесил на проводах бездомную кошку, обмотав ей шею гибким проводом с привязанным к нему кирпичом. Страшный оскал и неестественно вытянутое тельце мертвой страдалицы не могу забыть до сих пор. Партизанчик похвастался содеянным, но тут же понял, что совершил промах: мы устроили ему бойкот. На следующий день он отвязал повешенную кошку и похоронил ее в углу двора рядом с собачьей площадкой, водрузив над могильным холмиком выпиленный лобзиком крестик, чем заслужил частичное прощение – с ним снова стали разговаривать.

Чтобы заслужить окончательное прощение, он предложил сгонять на Самолётку, где, по его словам, было полно шайб, а еще офицерских звездочек, погон, магниевых рулей от самолетов и солдатских пуговиц с ушками, откуда и пошло название “ушки”. Мол, он туда лазил и знает все ходы-выходы. На Самолётке находился хитрый склад, а Лёха был известный шнырок, и мы ему поверили.

Часам к семи, когда начало смеркаться, мы с Лёхой, Гашеком, Зыбой и Левончиком отправились в налет. На задах Боткинской больницы, около морга, стояла заброшенная церковь. Теперь ее восстановили, и там без конца отпевают покойников, так что дела, похоже, идут неплохо. А в те времена церковь была огорожена забором и служила складом, принадлежавшим самолетостроительному заводу имени Сухого. Сам комплекс занимал целый квартал, обнимая подковой огромное Ходынское поле. У входа в ворота Самолётки стояла будка сторожа, рядом в конуре вечно спала собака на длинной цепи, позволявшей ей защищать ряд открытых стеллажей, на которых громоздился всякий цветной лом. Чего там только не было! На самой верхотуре стояли в два ряда медные самовары. Их было не меньше сотни, если не больше: пузатые, иногда с нарочито сегментированной поверхностью, походившие на дыни-эфиопки, а еще самовары-бочонки, большие кубовые из трактиров – близкие родственники солдатских ротных кастрюль-баков, маленькие походные такой изящной шарообразной формы, словно их сработал не лудильщик, а волшебник-стеклодув; комплектные и без крышек, с медалями, проступавшими на уснувшей меди, и без. Они стояли рядами, ожидая смерти в плавильной печи, чтобы, пройдя через фильеру волочильного станка, превратиться в медную проволоку. Самовары были украшены узорными ручками с деревянными валиками, выточенными для удобства переноски под четыре пальца, и кранами-виньетками всех возможных узоров. Были тут и стилизованные уточки, и извивающиеся стебли луговых растений, и волнообразные орнаменты, и по-разному сплетенные спирали, и короны из трех овалов с навершием в виде едва приоткрывшегося розового бутона, сиявшего когда-то при свете керосиновых ламп. Зачастую краны делали в виде крестов: мальтийских с расходящимися концами, процветших – символизирующих древо жизни, и прямолинейных, прекрасных своей лаконичной строгостью. Носики самоваров тоже были произведениями искусства: понурые клювы сумеречных птиц или страшные драконьи глотки, подсмотренные европейцами в эпоху модерна у японских мастеров гравюры, с простецкими сливами, но тройным ободком на конце, с припухлым бантиком губ, как у купеческих жен на ярмарочных картинках, что когда-то гоняли из таких самоваров чаи. Сегодня эта коллекция была бы гордостью любого антиквара, а то и музея, но тогда самовары были уже не нужны, все кому не лень сдавали их на медный лом. Иногда, если нас заносило на Самолётку, я подходил к воротам и издалека разглядывал самоварные ряды. Разнообразие форм, как оказалось, я запомнил на всю жизнь, сами же самовары не волновали меня нисколько, пить из них чай в те времена считалось занятием деревенским.

Сторож из будки выходил редко, понимая, что желающих украсть что-то из хранившейся здесь рухляди нет и быть не может. Другое дело – церковь. Мы были уверены, что она набита сокровищами. Туда-то мы и нацелились. Партизанчик уверял, что знает дырку в окошке, в которую можно пролезть. Понятно, что заходить мы собирались не с улицы. Лёшка получил свою кличку за дело, он знал все закоулки Боткинской и клялся вывести нас тайными тропами. Около морга, желтого здания в виде большого склепа, он поднырнул под бетонный забор, приказав нам сосчитать до пятидесяти и только потом идти. Мы честно сосчитали, пролезли под забором и оказались на пустыре, в самом центре которого находилось огромное кострище, освещенное одиноким фонарем. На кострище стоял желтый сосновый гроб. Мы застыли, напуганные и растерянные, а Партизанчика и след простыл. Никто не ожидал такого подвоха. И тут крышка гроба начала подниматься. Изнутри появилась рука, поднимавшая крышку всё выше и выше, чтобы вдруг разом скинуть ее. Весь в стружке (мы успели заметить, что гроб набит свежей стружкой), корча страшные рожи и завывая, из гроба выпрыгнул Партизанчик и бросился на нас. Кажется, Гашек, не лишенный смекалки, первым догадался закричать:

– Тикаем, гроб от прокаженного, его принесли, чтобы сжечь!

Мы рванули что есть мочи. За нами бежал Партизанчик, истошно крича, что просто хотел пошутить, что не знал про прокаженного, но никто его не слушал. Помню, как я вскочил в подъезд, добежал до квартиры и стал мыть руки и лицо мылом. Перед сном я внимательно осмотрел всё тело, но не нашел никакой сыпи, с которой, по словам Гашека, и начинается страшная болезнь. К тому времени я прочел много исторических романов и знал точно, что проказа неизлечима.

Утром я заперся в ванной и изучил себя при помощи двух зеркал, разглядывая спину, попу, подмышки и пах. Ни прыщей, ни сыпи по-прежнему не было. Успокаивало то, что к Партизанчику никто из нас не прикасался, а значит, заразиться мы не могли. После школы все собрались во дворе, но, завидев его, похватали кто камни, кто палки и предупредили, что подходить к нам он не сможет целую неделю. Гашек объявил карантин, уверив, что недели будет достаточно. Издалека мы внимательно рассматривали его лицо, но симптомов проказы не обнаружили.

Так я и не попал внутрь церкви-сокровищницы. Партизанчик неделю не совал нос во двор, а когда появился, принялся раздавать бесплатно всем желающим солдатские “ушки”, погоны и звездочки – у него в мешке их было видимо-невидимо. Я успел ухватить магниевый руль, второй достался Гашеку, а третий мы сточили драчевым напильником на стружки. К магниевым стружкам добавляли мелко натертый алюминий, марганцовку и серу от спичек, заворачивали смесь в фольгу, обматывали суровой ниткой, а в хвост вставляли зубья от расчески. Получалась ракета, которую крепили к палке, нацелив острым концом в небо. Гашек поджигал ее и драпал к нам, выглядывавшим из-за сарая, где дворники хранили лопаты и запас метел. От хвоста начинало тянуть едким дымом, потом ракета взрывалась, причем так ярко, что в глазах еще долго плясали огненные мушки. Ни одна из них так и не взлетела, и мы долго обсуждали, как сделать корпус из трубки, но было непонятно, удастся ли прочно заклепать носик, ведь взрыв такой силы не выдержала бы никакая самодельная клепка. Хорошо, что из этой затеи ничего не вышло. На Хорошёвке подобная ракета оторвала пацану два пальца на руке.

Затем, как водится, пошли играть в расшибалочку. Допущенный в команду Партизанчик в пух и прах обыграл Гашека, бита у него была отменная, явно с Самолётки, но с нами он шайбами, понятное дело, не поделился.

Скоро он куда-то съехал – видимо, мать нашла работу получше или квартиру поуютней – и навсегда исчез со двора, к радости наших родителей. Партизанчик считался у них наиглавнейшим хулиганом. Хорошо, что никто не проговорился про гроб, Гашек предупредил, что тогда нас затаскают по врачам, заставят сдавать анализы и обязательно будут делать уколы в живот, как от бешенства.

Магниевый самолетный руль еще долго валялся в шкафу, и я не позволял его выкидывать, но, видимо, мама или бабка всё же незаметно от него избавились, потому что с какого-то момента он больше никогда не попадался мне на глаза. А вещь была классная, таких теперь не делают, как и самоваров. Они мне иногда вспоминаются – настоящее сокровище, мимо которого я пролетел на всех парах моего дворового детства.

Гашеком звали Серёгу Горяева, сына известного книжного графика, ветерана войны, бородатого внушительного человека, ужасно похожего на тогдашнего всеобщего кумира Эрнеста Хемингуэя. Он часто прогуливался по улице перед домом в неизменном вязаном свитере-водолазке, опираясь на сучковатую палку – комель какого-то экзотического дерева. Все встречные провожали его взглядом: заслуженный художник России плыл, как океанский лайнер. Жена его была много моложе. Его красивая молодая жена тоже притягивала взоры жителей нашего дома тем особо независимым видом, какой присущ состоятельным неработающим женщинам, посвятившим свою жизнь заботе о великом человеке. Гашек был их поздним ребенком. Всякий в доме знал, что у него особой толщины череп, он сам об этом всем рассказывал, постукивая себя по макушке внушительным кулаком, при этом улыбался, растягивая рот до ушей и смеясь со свойственным ему громким гыканьем. Мощный, широкоплечий, в отца, он больше всего походил на насельника исчезнувшей школы-интерната для “уо”, но таковым не являлся. Гашек был добрым, но хитрым и невероятно азартным. Еще одной его отличительной чертой было какое-то особое бесстрашие, близкое, пожалуй, к идиотизму. Он жил на восьмом этаже, и окна их квартиры, выходившие во двор, были забраны толстой решеткой. В пятом классе, начитавшись приключенческой литературы, Гашек смастерил парашют из пододеяльника, на всякий случай прихватил еще и пляжный зонтик но, на свое счастье, успел крикнуть матери, стоявшей у плиты, что он полетел. Мать, надо отдать ей должное, не задумываясь рванула в комнату и успела поймать сына за брючный ремень, когда он уже почти вывалился в окно. Тогда-то и появились знаменитые решетки. Когда Гашеку пора было возвращаться домой, мать вывешивала из окна огромный шведский флаг и трубила в горн. Гашек скалил зубы и говорил: “Всё, я пошел, с ней лучше не связываться”. И мы его понимали: жена Горяева была одной из самых строгих мам в нашем доме.

Однажды Гашек вернулся с дачи с перевязанной ладонью и рассказал, что придумал засовывать в насос палые листья: “Он так их выбрасывал, получался фейерверк! Ну и я не заметил, как он мне руку затянул! Я смотрю, а он всё глубже ее затягивает! Гыыы! И не больно, только кровь уже вовсю хлещет. Хорошо, кнопка была рядом. Дотянулся. Возили меня по «скорой», зашили руку в восьми местах!” Он не хвастался, просто констатировал факт. Фиолетовые шрамы на руке какое-то время вызывали наше восхищение, но скоро они поблекли, и мы про них забыли.

Как-то, когда мы играли в прятки, Гашек залез на высоченный тополь, росший прямо над глубокой ямой, в которую дворники свозили листья со всего двора. Не заметить огромного обезьяна, обхватившего ствол метрах в трех над землей, было невозможно. Водящий застукал Гашека первым, потом обнаружил остальных, и все стали ждать, когда Гашек спустится и начнет водить. Но он невозмутимо висел на тополе и спускаться не собирался.

– Слезай! – кричали ему снизу.

– Боюсь! – бодро отвечал Гашек, прильнув к стволу. – Залез, а спуститься не могу.

– Тебе водить!

– Я не отказываюсь, просто не могу спуститься! – кричал Гашек в ответ.

И тут какому-то дураку пришла в голову гениальная идея:

– Гашек, слышишь?

– Слышу хорошо!

– А ты прыгай в листья!

Гашек посмотрел вниз, оценивая немалое расстояние.

– Я рыбкой! – завопил он и тут же исполнил сказанное: с силой оттолкнулся от ствола, перевернулся вниз головой и, сложив руки, как при прыжке в воду, нырнул в яму с сухими листьями. Удар был такой силы, что мы присели от неожиданности. Когда все подбежали к краю ямы, из листвы торчали две ноги. И эти ноги не двигались.

– Абзац! – выразил общее состояние кто-то. – Что теперь будет?

И тут ноги пришли в движение, из ямы послышался рев, и, взметая листья в воздух, на поверхности наконец появился Гашек. Он кричал, захлебываясь от восторга: “Ух ты! Здоровски! Я думал, мне каюк!” Грязный и счастливый, Гашек кое-как выбрался из ямы. Но мы были счастливы куда больше: каждый думал о том, как бы нам влетело, если бы он свернул себе шею.

– Я готов водить, – заявил наш бесстрашный друг и, пошатываясь, направился в столбу. Но тут раздался хриплый рев горна и в окне на восьмом этаже появился шведский флаг.

– Всё, ребята, извините, я пошел, – сказал сникший Гашек, – я быстро. Только поем и опять выйду.

Но он ошибался. Мать отвезла его в Боткинку, где диагностировали сотрясение мозга, и Гашек провалялся дома две недели. Появился он уже в школе, невозмутимый и веселый, и там отдался новой игре, захватившей всех со скоростью эпидемии.

В туалете и во дворе, на переменах и после школы мы, забросив расшибалочку, теперь играли в “трясучку”.

– Трясанем? – предлагали тебе, и, если в кармане еще оставалась какая-то мелочь, испытать удачу не решался только очень скаредный. В моем окружении таких не водилось.

Малыш появлялся в туалете после первого урока. Он сидел на подоконнике и, сложив ладони лодочкой, потряхивал спрятанными в них монетками. После второй и третьей перемены его карманы уже топорщились, как если бы он собирал орехи, – Малышу отчаянно везло. Поговаривали, что он мухлюет, зажимая монеты между пальцами, но в ответ на наговоры он предлагал сыграть по пять, по десять пятнариков, которые закладывались один к другому при свидетелях, что вроде как исключало мухлеж. Трясти полагалось выигравшему, но Малыш галантно уступал первый раунд противнику.

“Тряси!” – Малыш впивался глазами в твои ладони. Ты начинал трясти, и тут он с криком “Стой! Решки!” обхватывал твои ладони. “Покажи!” – командовал он. Ты раскрывал ладони – большая часть монет, как по волшебству, лежала решками вверх. Малыш аккуратно собирал выигрыш, оставшиеся монеты снова тасовали и трясли. И снова, на удивление собравшихся, он угадывал расклад, добирал остаток и скромно заявлял: “Я просто знал!”

Он мог так же точно крикнуть: “Орлы!” – и в ладонях противника оказывались “орлы”, а точнее, гербы Советского Союза. Он был адски удачлив, этот Малыш. Другим чемпионом был Гашек. Во время игры его прямо колотило, но, в отличие от других, ему это только помогало.

Месяца через три после начала учебы, когда эпидемия пошла на спад, разнесся слух, что Малыш и Гашек сойдутся в поединке у входа на чердак над актовым залом. Всё готовилось тайно и тщательно. На лестнице были выставлены “на атас” малолетки. Гашек и Малыш ставили отнюдь не монетки. Каждый достал по две сотки! Это была невероятная сумма. Сотенных купюр я до той поры ни разу не видел! Бумажки перетасовали, Малыш высоко, как мог, поднял руку и, услышав команду Гашека: “Давай! «Орлы»!”, разжал пальцы. Бумажки полетели на пол, круг расступился и тут же сомкнулся, все смотрели на лежащие на полу купюры. Малыш выиграл три к одному!

– Еще! – сглатывая в возбуждении слюну, попросил Гашек и добавил новую банкноту.

Он опять заказал “орлов” и проиграл вчистую! Игра заняла минут пять, но все уходили потрясенные, в том числе победитель. Он шел в толпе поклонников и оправдывался: “Я сам не ожидал, сегодня я не знал наверняка, только надеялся”.

История наделала шуму и просочилась в учительскую. Вызывали родителей, игроков допрашивали долго и упорно, но они ушли в несознанку, и дело спустили на тормозах.

Куда делся Малыш, я не знаю. Мне кажется, что больше я его не видел или не замечал. А вот Гашек был всегда рядом, и его смех неизменно звучал на переменах – веселый и идиотский. В последних классах он со своим закадычным другом начал заниматься культуризмом. Тренировки превратили его огромное тело в гору рельефных мышц. Они ходили вдвоем по Беговой в борцовских майках на бретельках, поигрывая мышцами и вызывая наше немое восхищение. Еще они занимались греблей на каноэ. А потом, в возрасте восемнадцати лет, его товарищ умер от разрыва сердца: тренер кормил их стероидами, и парень просто перестарался. Гашек окончил Строгановку. Художником он не стал, а занялся бизнесом, сосредоточив в своих руках заказы на мозаики, скульптуры и оформительские работы. На него трудилось много безымянных исполнителей. При Лужкове его дела пошли в гору, он получал заказы на памятники по всей стране и вскоре возглавил Московское отделение Союза художников. А еще он невероятно растолстел, страдал одышкой, постоянно утирал стекающий со лба пот. Встречая меня, он всегда улыбался и пожимал руку. Московское отделение Союза художников изначально находилось в нашем доме, а Гашек стал еще и бессменным председателем ЖЭКа, сосредоточив в своих руках все рычаги управления. Два года жильцы не платили квартплату – ее покрывали деньги от аренды домовых помещений. Потом вдруг квартплата вернулась и даже немного возросла. Дом зажил привычной жизнью. Гашек прочно стоял у руля, и тут, на пике своего финансового могущества, он неожиданно умер. После него остались запутанные схемы аренды, изношенная аппаратура в котельной, нуждающаяся в срочном ремонте, и пустые счета. Пришедший ему на смену председатель продержался недолго и сел в тюрьму. Оказалось, он числился по совместительству председателем еще в двадцати фирмах и товариществах, участвуя в разнообразных махинациях.

Гашек был куда умнее, поймать его за руку никому не удавалось. Держался он барином, носил огромные сердоликовые перстни и ботинки из крокодиловой кожи, ездил на кадиллаке и огромном шевроле “Каприз”, играя в эдакого дона Корлеоне, собирал антиквариат, умело обворовывал как зависящих от него художников, которым доставал работу, так и жильцов дома, в котором вырос. Перед смертью он успел устроить в Новой Третьяковке огромную выставку работ отца, сумбурную и плохо отобранную. Еще он добился от городских властей разрешения повесить на стену дома броскую и дорогую памятную доску с портретом Горяева-старшего. Он был настоящим махинатором и ловкачом, но почему-то лично у меня никогда не вызывал зависти или презрения. Гашек был частью дома, такой же, как Левка Баршай, сын известного дирижера, паливший спьяну из двустволки в стену коммунальной квартиры, и многие другие. Гашек он Гашек и есть. Вспоминая его, я уверен в одном: никого на свете не вызывали со двора, трубя в горн и размахивая шведским флагом.

В шестом классе, к слову, меня исключили из пионеров и на неделю выгнали из школы. За что – не помню, но почему-то было понятно, что наказание не страшное, сравнимое со стоянием в углу. Дома я ничего не сказал, ушел утром и встретил ребят, идущих в школу, у входа в кинотеатр “Темп”, что был в соседнем доме. Я готовился посетить первый сеанс “Неуловимых мстителей”.

– Не боишься, что выгонят совсем?

– Меня отстранили от занятий на неделю.

– А если галстук не вернут?

– Им же меня в комсомол принимать, значит вернут.

Почему я был в этом уверен? Да потому, что Клёпа, сам Клёпа, не раз прогуливавший школу, так мне объяснил. Как я мог ему не поверить? Кстати, “Неуловимых”, великий советский боевик тех лет, я посмотрел четыре раза подряд, а потом, когда устали глаза, пошел за гаражи около школы и, дождавшись конца уроков, отправился домой эдаким непорочным школяром. За просмотр кино не заплатил ни копейки – это было просто. Двери, из которых зрители выходили после просмотра, всегда открывали перед сеансом, чтобы проветрить помещение. Надо было незаметно войти и спрятаться за тяжелой портьерой, а когда фильм начинался и контролерша уходила в холл, вынырнуть из-за нее и проскользнуть в зал. В будние дни, в отличие от выходных, зрителей было мало и контролеры за портьеры не заглядывали. На первом ряду, правда, приходилось сильно задирать голову, но забесплатно можно было вытерпеть и не такое неудобство. Зато ты успевал выскочить из кинозала раньше контролерши, которая открывала двери после сеанса.

Прогулка на лыжах

В пионеры меня вскоре приняли, Клёпа оказался прав. Когда я пришел через неделю, мне велели привести в школу родителей, но я замотал это дело, какое-то время говорил, что мама болеет, и, о чудо, про меня забыли. Классная сказала, что мне вернут галстук, если соберу больше всех макулатуры. Тут уж я постарался – бегал как оголтелый по окрестным домам и клянчил газеты, а когда надоело бегать, придумал, как таскать ее из сарая, где лежали тонны собранной бумаги. Отломав доску в углу, около забора, я пробирался в сарай с другой стороны и выдирал из общей кучи уже готовые пачки, перевязанные бечевой. А потом уходил через дыру в школьном заборе, делал круг, входил в ворота и небрежно бросал на весы очередную добычу. Главное было не спешить и выждать во дворе с полчаса, чтобы не заподозрили неладное. Таким способом можно было бы выполнить план и трижды, но я каждый раз смотрел на доску, где мелом отмечались сданные килограммы, и внимательно следил за тем, чтобы успех в соревновании был мне обеспечен. Некоторые одноклассники знали о моем способе собирать макулатуру, но никто меня не сдал, все понимали, что я просто стараюсь вернуть пионерский галстук. И я его вернул. На линейке, посвященной подведению итогов соревнования по сбору макулатуры, мне торжественно повязали его на шею – шелковый, алый, отглаженный мамой. Меня назвали перековавшимся и великодушно простили.

В восьмом классе на уроке литературы мы проходили “Слово о полку Игореве”. “Слово” мне нравилось, особенно битва с половцами и плач Ярославны:

Ярославна рано плачетВ Путивле-городе на забрале, приговаривая:“О, Днепр Словутич!Ты пробил каменные горыСквозь землю Половецкую…”

Как было не полюбить такую необычайную красоту? К этому времени я уже прочел “Песнь о Роланде” и запомнил, как Роланд трижды трубит в свой рог, я словно видел эту сцену воочию, но “Слово”, которое мы читали в переложении Лихачёва, было не хуже, если не лучше. Папа прочитал мне перед сном большой отрывок на древнерусском: “Боян же, братие, не десять соколов на стадо лебедей пущаще, но своя вещиа персты на живая струны вскладаше; они же сами князем славу рокотаху”. Я представлял, как пальцы старого Бояна касаются струн, и они начинают рокотать, хотя в те времена понятия не имел о том, как звучат гусли. Мама, кстати, тоже любила этот зачин и часто его повторяла, так что я его выучил. И “пущаще”, и “вскладаше”, и, конечно, “шизым орлом под облакы” приводили меня в восторг. Не очень понятно было “заре заредедю”, пока мне не объяснили, что дело вовсе не в заре за некоей редедей и читать следует “зареза Редедю”, которого я почему-то стал представлять себе могучим воином с бородой и в кольчуге, похожим на Илью Муромца. Папа тогда перед сном пообещал рассказать мне об Игоре Святославовиче, но так почему-то и не рассказал.

На следующий день нам задали написать сочинение. Я долго над ним корпел и выдал на гора три странички текста. Я писал о том, что Игорь, конечно, не лучший из русских князей, потому что он думал только о личной наживе. С постоянными набегами половцев надо было бороться сообща, а Игорь и его дружина пошли в поход, мечтая лишь о драгоценных одеждах и женах половецких, которых и берут в полон, ища “себе чти, а князю славы”. Под честью, как я понял, для дружины, рыщущей, словно лютые волки, понималась не воинская честь, как у офицеров в кино, а лишь золото, паволоки и дорогие оксамиты. Потому-то Игорь и попал в плен – был наказан за свою жадность. Хорошо еще, что ему удалось бежать, чтобы вместе со своими родичами-князьями пойти на врага и разгромить его. Тут я припомнил папину историю о Чингисхане, объяснявшем сыновьям, что одну стрелу сломать легко, а пучок стрел – невозможно. Писать о жадном и эгоистичном князе Игоре было интересно, и я с нетерпением ждал отметки и похвалы, ведь получилось, как мне казалось, здорово. Каково же было мое изумление, когда сочинение вернулось ко мне с редкой даже по тем временам оценкой: внизу жирным красным карандашом была нарисована единица! Я получил кол, плюс учительница еще и опозорила меня перед классом, наговорив всяких гадостей о том, что я ее не слушал и нафантазировал всякую чушь, сделав из прекрасного средневекового героя предателя и сребролюбца.

Домой я не спешил, но идти пришлось. Дверь мне открыл папа. Я протянул ему сочинение и от злости и унижения чуть не расплакался. Папа взял тетрадь, внимательно всё прочитал и вдруг разулыбался, обнял меня и поцеловал:

– Значит, так и сказала, что ты ничего не понял?

Я стоял, понуро опустив голову.

– Петька, ты молодец, ты всё понял правильно, а учительница твоя – дура!

Папа был непедагогичен, но сдержаться не мог.

– Этот кол – лучшая оценка, которую ты смог заработать!

Разогревая мне сосиски с зеленым горошком, он рассказывал о Киевской Руси, о князьях, их усобицах, о дружине (он как раз занимался тогда дружинными захоронениями), о половцах, о хане Кончаке – родственнике Игоря, выдавшем свою дочь Кончаковну за его сына, и о многом-многом другом. Вечером он никак не мог успокоиться, хвастался перед дедом, бабкой и мамой моим колом и даже рассказал эту историю по телефону кому-то из друзей. Его особенно восхитило мое сравнение “Слова” с “Песнью о Роланде”. Наверное, это и была моя главная победа на ниве отечественной литературы-истории, после нее ни один доклад, даже на истфаке, не приносил мне столько радости. Свершилось чудо! Я ходил по дому сияя и в школе, конечно, рассказал об этом друзьям, но мой рассказ не произвел на них никакого впечатления. Надо ли добавить, что к литераторше после этой истории я больше не питал никакого уважения.

Историчка наша, впрочем, была еще хуже – в старших классах она так обленилась, что брала учебник и вела урок, зачитывая слово в слово соответствующий параграф. Это называлось “подготовкой к поступлению в институт”.

Странным образом в аттестате, среди моря троек, по истории у меня стояла пятерка. В пятом классе мама, работавшая в Историческом музее, по блату провела весь класс в мавзолей, упросив знакомого милиционера присоединить нас к очереди недалеко от входа. Класс вывели из главных дверей музея, куда мы перед этим ходили на экскурсию по Киевской Руси.

Учительница была очень довольна (это она и попросила маму), видимо, такая идеологически правильная экскурсия особо зачлась ей где-то в РОНО, а нам не пришлось стоять часы в длиннющей очереди.

Мертвый Ленин показался мне маленьким и страшным, как всякий покойник, которых в то время я видел мало и побаивался. И уж точно он не вызвал никакого священного трепета, о котором говорила историчка перед входом. Жутковато внутри было всё: толстые ковры, заглушавшие шаги, полутьма, подсвеченный стеклянный саркофаг и мумия на возвышении. Ей-богу, мумия фараона в Египетском зале Пушкинского музея была куда интересней, не говоря уж о скелетах в курганах, которые мы раскапывали в экспедициях. Но на раскопках были кости, а тут – восковая кукла, и если что и пугало, рождая подколенную дрожь, так это военные, сверлившие каждого напряженным, подозрительным взглядом, и чертов холод, выползавший, казалось, из самых недр отполированного до тихого блеска гранитного здания.

В тот же год мама сводила нас на выставку в отдел оружия. Там нам позволили примерить настоящие шлемы русских воинов, дали подержать в руках мечи, сабли и кремневые ружья стрельцов Петра Первого и даже фашистский автомат! На эту выставку водили только избранных, и историчка, с которой мы на троллейбусе возвращались в школу, несколько раз повторила, что нам очень повезло, похоже, этой особенной экскурсией она тоже очень гордилась.

К тому времени я уже часто бывал в музее. Как-то маме надо было отлучиться, и она отвела меня в отдел восточного оружия, где не было специальной выставки, но тетя Нонна, мамина коллега, разрешила мне подержать кривые сабли с золотыми арабскими письменами на клинках и турецкие ятаганы, поразившие необычной формой и рукояткой, похожей на баранью косточку-астрагал. Елена Гермогеновна, специалист-остеолог, собирала все кости из пронского раскопа. Я помогал ей мыть и раскладывать их в специальные ящики, за что получил в подарок огромный изогнутый кабаний клык, которым очень гордился и даже носил на шее на кожаном ремешке, как настоящий индеец! В отделе восточного оружия было много зловещих кинжалов и хитросплетенных кольчужных доспехов, разукрашенных золотыми и серебряными насечками. Были и тонкие ружья с витиеватыми прикладами, инкрустированными перламутром и серебром, на мой взгляд, никчемные – с такими ружьецами персидские аристократы выезжали на конную охоту. Побывал я и в отделе драгметаллов, где разглядывал резные сердоликовые перстни, аметистовые серьги и богатые цаты, содранные большевиками в разоренных церквях. Эти украшения в виде перевернутых полумесяцев прикрепляли к золотым венцам под ликами особо чтимых икон. Все эти бесценные предметы лежали под пуленепробиваемым стеклом на специальных наклонных стендах, разделенных на ячейки, каждому предмету – своя. В отделе одежды мне показали сюртук Петра Первого – длиннющий и такой узкий в плечах, что, казалось, попробуй я его примерить, он бы на меня не налез. Смотрительница сказала, что Петр был урод, с чем мне почему-то не хотелось соглашаться. Петр был моим тезкой, и он построил Петербург, в котором я тогда еще не бывал, но куда очень хотел попасть.

Музей стал мне родным домом. Я любил ездить к маме на работу и сидеть во внутреннем дворике среди половецких каменных баб, поджидая, пока она наговорится со встреченными по пути сослуживцами. Это было так же здорово, как ходить к бабке в Третьяковскую галерею, когда она соизволяла меня туда взять. Так что подвальная экспозиция в отделе оружия не произвела на меня такого впечатления, как на моих одноклассников, но я старался не показывать, что всё уже видел, чтобы никто не счел, что я задаюсь и хочу выделиться. Впрочем, после этих экскурсий контакта с историчкой у меня всё равно не получилось – не за что было ее ни любить, ни уважать, так что откуда взялась пятерка в аттестате, честно говоря, не понимаю.

История жила в нашем доме, она глядела на меня с каждой книжной полки, были ли это тома Соловьёва, которые папа подарил маме на день рождения, или Ключевского, или книги деда – роскошные альбомы с африканскими масками и картинами старых нидерландских мастеров. Многие дедовы книги были на немецком, он на нем свободно читал. Я их просто листал, разглядывал картинки, и вскоре это вошло у меня в привычку. Дед, кстати, постоянно просматривал специальную литературу практически на всех романо-германских и славянских языках, которые выучил для этой цели сам.

Видя, что учусь я ни шатко ни валко, дед любил незаметно сделать мне внушение. Например, мог положить на мою кровать открытку с репродукцией картины Питера Брейгеля “Страна лентяев” или “Страна Кокань”, где толстяки валяются под деревьями, а на ветках, только руку протянуть, растут колбасы и копченые окорока. Рядом оказывалась записочка с назидательным текстом: “Ученье – тяжелая работа, а не пропуск в страну лентяев”. Картинку я рассматривал с интересом.

С папой мы ходили в Кремль, где он часто бывал по работе. Но такие прогулки были редкостью, папа постоянно уезжал – то в Новгород, то в Псков, то в Коломну, и я лишь мечтал оказаться в этих городах вместе с ним. И вдруг в шестом классе случилось чудо: папа объявил, что на зимние каникулы мы едем в его любимый Новгород.

Поезд отходил с Ленинградского вокзала, и, поскольку обычных билетов уже не было, отец купил СВ! Так шикарно я еще никогда не путешествовал. Понятно, что были бутерброды, и курица, и чай, и проводница, с которой отец шутил, а она краснела и смущалась, и сигаретный дым – отец потихоньку курил в окно, которое каждый раз приоткрывал. На улице стояли холода, ветер врывался в купе, и приходилось кутаться в два одеяла. Я долго не мог заснуть, диваны были непривычно мягкими, на них укачивало, а из окна тянуло ледяным холодом.

Утром встал невыспавшийся, но папа сказал, что у меня будет возможность поспать в автобусе. Они с реставратором Григорием Штендером собирались ехать куда-то далеко.

Помню, как мы стоим перед кремлевской стеной у высоченной арки, и папа говорит: “Слушай”. Мы входим под ее свод, и тут он резко хлопает в ладоши. Громкое эхо разносит звук, усиливая его многократно. Только вдоволь нахлопавшись, я соглашаюсь зайти в кремль. Около Новгородского театра драмы стоит лошадь, запряженная в телегу с высокими дощатыми бортами. На кожаном сиденье-облучке дремлет бородатый старик. Бороды у лошади и у старика в инее, воздух выходит из их ртов с парком – у старика парок маленький, у лошади куда мощней, он похож на облачко. Мне холодно. Чтобы согреться, я начинаю прыгать и замечаю памятник “Тысячелетие России”, но отец тянет куда-то влево: “Потом, потом, всё расскажу потом! Смотри!”

Мы заворачиваем за угол и оказываемся перед огромной церковью, такой нет даже в московском Кремле, у нее много куполов с крестами, а на самом высоком кресте сидит одинокий голубь.

– Вот же уселся! – хмурится отец. – Прогони-ка его!

Я, доверчивый, принимаюсь кричать: “Кыш! Кыш! Пошел!” Голубь не обращает на нас никакого внимания.

Папа обнимает меня за плечи, растирая замерзшую спину руками, и объясняет, что голубь весит с полтонны, он – олицетворение Святого Духа, и прогнать его с креста вряд ли получится. Мы стоим перед Софийским собором, и папа рассказывает мне, что в XI веке на Руси были построены три огромные церкви, посвященные Софии – Премудрости Божией, – в Киеве, Новгороде и в Полоцке. Папа показывает расчищенные куски кладки и на плинфу – первый кирпич, пришедший к нам из Византии. Плинфа вытянутая, плоская и совсем не похожа на современные кирпичи, из которых сложены дома вокруг. Потом мы подходим к Сигтунским вратам. На них много разных литых рельефов – сценок из Библии, но главный – маленькая статуя новгородского мастера Авраама. Это он собрал ворота из кусков, привезенных в санях из далекой Швеции, и увековечил себя в шапочке, с аккуратно подстриженной бородой и с клещами в руках, указывающими на его профессию кузнеца. Я всегда теперь хлопаю в ладоши, когда прохожу под аркой новгородского кремля, и всегда смотрю на мастера Авраама. Он поместил свое изображение между клеймами вместо колонки, разделявшей библейские сцены. Про сам Сигтунский поход, из которого новгородцы привезли в качестве трофея эти ворота, я забыл, а бородатого мастера Авраама запомнил. Трюк с голубем я не раз демонстрировал разным детям, в том числе и сыну с дочкой. Кажется, он не произвел на них особого впечатления.

Потом мы проходим еще немного. Напротив Грановитой палаты нас поджидает Гриц Штендер (так зовут его друзья) – великий реставратор, восстановивший половину разрушенного войной города (теперь его именем названа одна из новгородских улиц). Невысокий смуглолицый дядька, с рельефным носом и карими украинскими глазами, радостно здоровается со мной, обнимает папу и похищает его у меня. Реставраторы только что нашли внутреннюю оборонительную стену кремля, ставшую впоследствии частью административного здания, и Штендер с отцом долго говорят о чем-то своем, мне абсолютно непонятном. Я мерзну, хлюпаю носом и ною, что хочу есть.

Папа ведет нас в кафе около кремля, где мы наспех перекусываем пирожками с повидлом и какао. Затем грузимся в старенький реставрационный автобус с носом грузовичка и длинным блестящим рычагом, открывающим входную дверь прямо с водительского места, и едем по шимской дороге к Ильменю, где Гриц реставрирует какую-то очень важную церковь. По пути любуемся на выходы известняка, из которого сложены все новгородские церкви, ведь это важно – показать мне красный приильменский ракушечник! И снова бесконечная дорога и табачный дым, в клубах которого купаются все – водитель, папа, Гриц и я. Взрослые курят беспрестанно, консервная банка, приспособленная под пепельницу, уже не вмещает смятые папиросные мундштуки.

Около церкви Гриц и папа долго обсуждают, восстанавливать ли позакомарное покрытие или оставить восьмискатную кровлю. В XIV веке новгородцы стали перекрывать полукруглые позакомарные своды, пришедшие на Русь из Византии, где почти никогда не выпадает снег, и заменять их обычной скатной кровлей. В сводчатой конструкции снег скапливался в угловых стыках, отчего влага проникала внутрь, разрушая кладку, а по скатам он просто съезжал вниз, как на салазках. Церкви теряли первозданную красоту, зато лучше сохранялись, и протекающий потолок не надо было постоянно ремонтировать. Кажется, в той церкви сохранили восьмискатную кровлю, но долгие споры папы с Грицем о том, какое решение выбрать – красивое или надежное, остались в памяти.

Меня знобит, начинает пылать лицо. На обратном пути, свернувшись клубком на сиденье, я пытаюсь заснуть, но не получается – в автобусе очень холодно. Взрослые опять курят без остановки и громко разговаривают, стараясь перекричать скрип старого кузова, рев мотора и вой ледяного ветра. Водитель включает дворники, но они не справляются, и он, ругаясь, постоянно протирает окно грязной тряпкой.

За окном белым-бело. Мелкий снег летит с неба, покрывает дорогу, лес, придорожные кусты, покосившиеся телеграфные столбы, стоящие вдоль дороги, как пьяное войско. Линии проводов обледенели и провисли, словно переписчик нот, расчертивший пространство, тоже был сильно подшофе. Наплывают сумерки, низкое серое небо только добавляет унылости скудному пейзажу. Автобус трясет на выбоинах, и нет никаких сил скакать на продавленном сиденье. Глаза слипаются, шумы, звуки, картинки за окном уплывают куда-то далеко-далеко.

Потом появляется городской оранжевый свет, мы въезжаем в Новгород и медленно движемся по улицам. Кое-где горят фонари, но окна замерзли окончательно, видны только светящиеся пятна домов. Когда мы наконец оказываемся у Грица в теплой квартире и садимся за стол, я не могу есть, даже котлету и жареную картошку не осилить. Зато чай с малиновым вареньем кажется особенно вкусным. Я с трудом добираюсь до отведенного мне угла и заваливаюсь на постеленный прямо на полу тюфяк. Папа мерит мне температуру. 38,8!

Может, я простыл еще в вагоне, где так противно дуло из окна, а может, по дороге к церкви. Всю каникулярную неделю я валяюсь на тюфяке, читаю “Трех мушкетеров” и смотрю телевизор. Это счастье, потому что дома телевизора по-прежнему нет. Правда, передачи по большей части. Папа уходит на весь день, а вернувшись, сует мне градусник и целует перед сном. От него пахнет вином. Папа рассказывает об убийстве первых русских святых, о князьях Борисе и Глебе, которых во крещении звали Романом и Давидом, – он пишет о них очень важную статью… Роман, Давид, Глеб, Борис, Святополк Окаянный, Ярослав Мудрый, имена сливаются в голове в какую-то абракадабру. “Ро-да-гле-бо”, – бормочу я, чтобы запомнить, и проваливаюсь в глубокий сон.

Температура спала ко дню нашего отъезда. Папа надевает на меня длинный шарф и свитер, взятые взаймы у сына Грица, с которым за всё это время мы, стесняясь друг друга, так и не сдружились. В этих одежках под теплым пальто я похож на сосиску в тесте – папа купил их шесть штук в привокзальном буфете, а еще песочные пирожные, украшенные сверху розовыми зигзагами из крема. Пирожные полагаются мне за страдания. Мы садимся в обычный купейный вагон, папа уступает нижнюю полку и говорит: “Прости, что так получилось. Но всё же кое-что ты увидел”. Мы быстро съедаем наши запасы, запивая их чаем из стаканов в мельхиоровых подстаканниках. На моем изображен Юрий Долгорукий верхом на коне с вытянутой вперед рукой. Долгорукий – основатель Москвы, эту статую я много раз видел на улице Горького рядом со знаменитым рестораном “Арагви”, куда папа обещал меня сводить, но так никогда и не сводил. Наверное, потому, что ходить по ресторанам в нашей семье, где втайне от детей всегда считали копейки, считалось мещанством. Папа наклоняется ко мне, его курчавая борода приятно щекочет щеку, он ершит мои волосы и долго не убирает руку с головы.

– Ты еще много раз побываешь в Новгороде, и я всё тебе покажу, – говорит он, весело глядя мне в глаза, словно предвкушая, как же это будет здорово.

В Новгороде с отцом я был еще один раз, проездом в деревню Тулитово. Он водил нас с братом по Ярославову дворищу и Торговой стороне, по Софийскому собору, залезал с нами на Часозвоню и высокий Кокуй, не похожий на другие башни. Свозил в Юрьевский монастырь, показав по пути Петра и Павла на Сильнище, церковь XII века, едва различимую за высокими кладбищенскими деревьями. Еще мы были в потрясающе высокой и стройной церкви Спаса на Ильине, и мне не забыть образ Пантократора работы Феофана Грека. Он глядит из-под купола на людей внизу, маленьких и слегка придавленных его огромными очами. Феофана Грека тоже подарил мне папа.

Облик древнейшего города северной Руси, названного по странному стечению обстоятельств Новым городом, закрепился в памяти именно в той, первой поездке. В Новгороде уже давно не встретить телеги, запряженной мохнатой тягловой лошадью с заиндевевшей на морозе бородой. Театр много лет назад переехал в Плотницкий конец, в огромную орясину неподалеку от церкви Петра и Павла в Кожевниках. Каждый раз, приезжая в Новгород, я вспоминаю тот старый, патриархальный город, открывшийся мне благодаря папе, любившему его крепко, как и меня, хотя он старался этого не показывать.

Когда я пошел в школу, мы начали снимать дачу в Зеленоградской, на левой стороне железной дороги, где были дачи Академии наук. У деда с бабкой здесь было много знакомых: какой-то известный библиофил, какие-то старушки-филологини, академик Александров с женой, которых дед с бабкой по старой памяти звали То и Мара. Знаменитый физик, трижды Герой Соцтруда, член ЦК КПСС и президент Академии наук был большим мужчиной, лысым как колено. Он иногда приезжал на дачу, где в основном жили его дети. С внучкой Александрова Тонькой я дружил. Однажды, еще до войны, дед и бабка сплавлялись по Волге с молодым тогда еще физиком и его женой, провели отпуск вместе, но после не общались, дороги их сильно разошлись. Они тепло здоровались, встречаясь на даче, бабка, кажется, даже заходила к жене академика на чай. У Анатолия Петровича в академии была кличка Фантомас. Простой в общении, не лишенный самоиронии, он и сам себя так порой называл. Приезжал он на черной “Волге” с шофером и охранником. Лицо у Александрова было строгое, как и полагается настоящему начальнику.

Каждый год у Александровых разыгрывали костюмированную шараду, приуроченную ко дню рождения любимой внучки Тоньки. Тем летом, задолго до дня рождения, шофер привез на дачу кучу костюмов: военную форму, ватники, сапоги разных размеров, пилотки, автоматы без бойков, вероятно, позаимствованные в Театре Советской Армии.

Шарада. Лето 1965

За день до представления на балконе второго этажа установили длинную выступающую балку, к концу которой прикрепили блок. Под балконом, чуть в стороне, соорудили нечто вроде землянки с настилом из бревен, уложенных в три наката, а на лужайку перед домом натащили стульев для гостей. Во время этих приготовлений мы, актеры, давно наряженные и готовые к выступлению, сидели в гостиной, наблюдая в окно за происходящим.

Наконец дали сигнал, ударив в корабельную рынду, и спектакль начался. Я изображал фашиста-часового. На мне были черный китель, галифе, широкий ремень с портупеей и черная пилотка. Под китель на живот подложили подушку: фашист должен был быть толстым и неповоротливым. Я появился из-за угла с автоматом наперевес и начал важно прохаживаться перед импровизированной землянкой, рядом с которой стояла табличка “Мост”. В этот момент на балкон вышла Тонька в летном шлеме, авиационных очках и с парашютными лямками на плечах. Хор участников принялся гудеть, изображать рев самолетных моторов. Тонька взобралась на перила, предварительно защелкнув карабин на толстой веревке, пропущенной через блок. Стоявший в глубине охранник натянул веревку и начал отсчитывать: “Пять-четыре-три-два-один”, а затем громко скомандовал: “Пошел!” Тонька прыгнула вниз и, удерживаемая страховкой, опустилась на землю прямо у меня за спиной. За ней опустился кто-то еще. По роли, фашист не заметил появления диверсантов и продолжал тупо охранять мост, расхаживая из стороны в сторону. Тонька набросилась на меня с бутафорской финкой, ударила в спину, я комично вскинул руки, выпустил автомат и повалился в траву. Всё это репетировалось тысячу раз и слово “комично” наверняка было написано в сценарии. Пока я лежал кулем, второй диверсант, достав пачку взрывчатки, протянул ее Тоньке со словами: “Тол, бери скорей!” Тонька кивнула, засунула пакет под мост, вставила в него бикфордов шнур и подожгла. Затем они отползли в сторону и залегли, закрыв головы руками. Шутиха рванула, из-под моста потянуло сизым дымом. На этом первая сцена закончилась.

Мы вскочили и убежали переодеваться, а на пятачок вышли партизаны, притащившие мангал с горящими углями – подобие походной кухни. На мангале стоял котел, из трубы шел настоящий дым. Партизаны в ватниках, с красными лентами на шапках выстроились в очередь к повару, разливавшему по мискам суп.

– Что у нас сегодня? – поинтересовался молодой партизан в накладной бороде.

– Щи! – торжественно произнес повар, отмеряя ему порцию супа.

Третья сцена была тоже не особо замысловатой. Тонька, советская разведчица, встречалась на улице оккупированного города с господином в пенсне, с тросточкой и в цилиндре – понятное дело, с нашим резидентом. Сперва они долго бродили по воображаемой улице, внимательно разглядывая афиши, пока, наконец, Тонька, столкнувшись с господином, не протянула ему половину фотографии.

– На! – сказала Тонька.

Резидент вынул из портмоне вторую половину фотографии, приложил ее к врученной, взял Тоньку под локоток и галантно увел за угол дома.

Потом те, кто был в ватниках и шапках с красными лентами, забрались в блиндаж, а другие, в том числе и я в своей фашистской амуниции, раскинули руки и побежали, изображая эскадрилью бомбардировщиков. Пролетая над землянкой, преобразившейся, по замыслу режиссера, в дот, “самолеты” бросали туда бенгальские огни – фугасные бомбы. Отбомбившись, мы завернули за угол, бывший нашей кулисой. Партизаны выбрались из подполья, встали во фрунт перед главным в фуражке, отдали ему честь, а крайний, сделав шаг вперед, произнес дикторским голосом: “Налет вражеской авиации закончен. Толщина дота выдержала”. После чего все актеры выбежали на лужайку и изобразили общий поклон.

– Толщина! – первой выкрикнула моя бабка, была награждена громом аплодисментов и получила какой-то сладкий приз.

Понятно, что и нас не обделили: шофер и охранник уже жарили на мангале шашлыки, на лужайку вынесли столы, и началось пиршество.

Война никак не хотела уходить. В те времена можно было еще встретить трофейные “опели” и “БМВ”. Почему-то чаще они встречались в провинции, в Москве я их не помню. В Зеленоградской на соседней улице жил дядька, у него было аж три “опель-кадета”, из которых он всё собирал один, но на ходу я его так и не увидел. Мы бегали к нему позырить, но подойти к фашистским “опелям” он нам так ни разу и не позволил. Зато в дырку в заборе их можно было разглядывать сколько угодно, что мы и делали. Залипая у нее, обсуждали, что лучше – трофейный “опель”, отечественная “Победа” или “Москвич 401”, похожий на тот же “опель-кадет”. Особенно нам нравился “козел”, или “ГАЗ-69”, потому что он мог проехать туда, куда фашистским машинам было не добраться.

Конечно же, мы играли в войнушку, строчили из самодельных деревянных автоматов, ползали по-пластунски по буеракам и канавам, а наигравшись и наоравшись до одури, легко переключались на нечто более дельное: залезали в заброшенные сады за падалицей или объедались терпким боярышником – кто-то пустил слух, что его ели в войну. Эта игра закончилась печально. Боярышник наградил всю нашу компанию жестокой дизентерией, всех детей спешно эвакуировали в Москву, на чем дачный сезон и закончился.

Куда более весомых свидетельств войны мы не замечали или не понимали, свыкшись с ними. На станции, в клетушке с малюсеньким окном-кормушкой, всегда сидел безногий сапожник. Он держал во рту толстую дратву – размачивал ее слюной, прежде чем продеть в ушко шильца. Шильцем он ловко протыкал подметку и пришивал ее к ботинку или ставил заплатку, лихо отрезая лишнюю кожу острейшим косым ножичком, сделанным из пильного полотна. Мы следили за его черными мозолистыми руками, поражаясь виртуозной работе. На станцию он ездил на тележке с железными подшипниками вместо колес, а после рабочего дня в торговых рядах рядом со станцией пил сухое домашнее вино с одноруким грузином, торговавшим своим вином из большой деревянной бочки. Такие инвалиды в ту пору не были редкостью, многие их них ездили на тележках по вагонам электричек, продавая всякую мелочь, вроде самодельных алюминиевых расчесок, или играя на баяне “Ночь коротка, спят облака” и “Катюшу”. Было ли их жалко? Связывали ли мы их с войной? Скорее нет, чем да. Они были необычные – получеловеки, с испитыми лицами и сильными руками, натруженными от постоянной работы толкушами – деревяшками, похожими на узенькие утюги. Снизу толкуши были подбиты войлоком или, наоборот, подковками, издававшими при отталкивании от асфальта характерный скрежещущий звук. Не обратить внимания на половинку человека на тележке было просто невозможно, как невозможно не проводить взглядом карлика или горбуна. Безногие к таким взглядам привыкли и вроде бы их не замечали. Наш сапожник не опускался до побирушничества. Дом у него был маленький, но опрятный, с красивыми резными наличниками. За забором бродили куры, а перед палисадником паслись бородатые козы. Огромное болтающееся вымя не мешало им вдруг взбрыкнуть и сделать уморительный прыжок в сторону, ударив воображаемого противника раздвоенными копытцами. Жена сапожника торговала козьим молоком, которое я терпеть не мог. На углу избы была прибита деревянная красная звезда, сообщавшая прохожим, что один из членов семьи погиб на войне, как было принято в те годы. В поселке таких звезд было много, глаз просто фиксировал их, как фиксировал огромный подсолнух, свесивший голову на огороде, или пугало в клубничных грядах. Поношенный пиджак на плечах-распорках или старая шляпа на тряпичной голове были нам куда интересней красной звездочки, шляпа была веселее – это факт.

Тут надо рассказать одну историю, случившуюся чуть позже, но напрямую связанную с тем, как я захотел стать актером.

Однажды на уроке биологии к нам в шестой “А” пришел странный дядька – большой, с всклокоченными волосами и маленьким для его огромных рук кожаным портфелем. Он положил портфель на учительский стол и произнес:

– Дорогие ребята, я предлагаю вам билеты в Центральный детский театр – лучший детский театр нашей страны. Сейчас вы имеете шанс сделать заявки на любые спектакли (он раздал по рядам афишки со спектаклями театра, отпечатанные типографским способом), а через неделю, когда вы посоветуетесь с родителями и принесете деньги, я зайду и принесу вам билеты.

Наша биологичка Надежда Евгеньевна, которая была по совместительству секретарем партийной организации и самым строгим учителем в школе, настояла на том, чтобы мы оформили классный поход, то есть навязала нам мероприятие, что ушлому продавцу было куда выгоднее отдельно проданных билетов. Он ее горячо поддержал. Решено было идти на какой-то спектакль типа “Разгрома” по Фадееву. Тывку посадили переписывать список учеников для составления общей заявки, а Надежда рявкнула:

– В понедельник все приносим деньги, а с теми, кто забудет, я поговорю лично!

Дядька заглянул через Тывкино плечо в классный журнал и вдруг с нескрываемым изумлением произнес:

– Моя фамилия тоже Алешковский, никогда не думал, что у меня есть незнакомые родственники.

Что тут началось! Меня ехидно поздравляли, пришлось встать, а потом еще и пожимать его огромную пятерню. Документов я у него не спросил и вполне допускаю, что это был отработанный рекламный ход: моя фамилия стояла первой в списке, но так или иначе продавец сумел привлечь наше внимание.

Новогодняя елка для детей сотрудников Исторического музея

– Кстати, ребята, приходите за полчаса до спектакля, вас встретит представитель театра и запишет желающих в театральную дружину. Записавшиеся смогут ходить на следующие спектакли бесплатно. Их задачей будет следить за порядком в зале и в фойе, а когда они себя зарекомендуют, смогут поступить в драмкружок, который ведут лучшие актеры театра. Члены кружка получают роли в массовках, а в будущем имеют шансы стать полноправными актерами труппы – двери всех театральных вузов будут перед ними открыты.

Многим тут же захотелось стать актерами и ходить на спектакли бесплатно. Моего новоявленного родственника мы больше никогда не видели, зато в театре записавшимся в дружину выдали красные нарукавные повязки и рассказали про участившиеся случаи хулиганства, с которым решено бороться силами самих детей.

– Просто ходите по театру и присматривайтесь, особенно к галерке. Увидите что кто-то хулиганит, бегите в фойе и докладывайте билетерам у входа.

В добровольцы-дружинники записались человек пять. Кстати, о драмкружке в театре нам никто ничего не сказал, но мы решили, что сначала надо себя зарекомендовать, и рьяно взялись за дело. На втором спектакле я поднялся на самый высокий ярус и увидел группу парней лет четырнадцати-пятнадцати. Они пили пиво во время действия! А еще ели бананы, купленные в буфете, и громко комментировали происходившее на сцене. Когда из правой кулисы вышел отрицательный герой, кажется, белый офицер в монокле, парни громко предложили ему “свалить в туман”. Офицер от неожиданности вздрогнул, но продолжил фразу.

– Тебе сказали, свали! – скомандовали с галерки на весь зал. В подтверждение команды вниз полетела банановая кожура и смачно шлепнулась прямо ему под ноги.

Я было бросился на защиту театральных устоев, но не успел открыть рот, как один из парней с отвратительной физиономией урки чуть привстал и процедил сквозь зубы: “Ктой-то к нам пожаловал? Храбрый пионэр-дружинник? Ща, парни, я его резать буду” – и сделал устрашающий выпад пустой ладонью.

Пришлось немедленно ретироваться и мчаться к билетерам, но те уже вызвали наряд милиции, и бравого уркагана повязали прямо на месте преступления. Спектакль, чуть было не сорванный, пошел своим чередом, а я выбежал на Театральную площадь. Понятно, что после этой истории делать в театре мне было нечего. Честно говоря, я просто воспользовался случаем. Авантюра, в которую я ввязался, поверив своему лжеродственнику, мне уже наскучила. На предыдущем спектакле Баба Яга так кривлялась на сцене, что за нее было стыдно. В общем, становиться актером как-то расхотелось, но нужно было дождаться товарищей, исполнявших свой долг, чтобы вместе с ними идти домой. Я стоял под фонарем и скучал, переминаясь с ноги на ногу.

Тут-то он и подошел – в необычном светлом костюме, с длинным зонтиком-тростью. Говорил он, таинственно пришепетывая и так сладко, что я сразу заподозрил неладное.

– Здравствуй, мальчик, что ты здесь делаешь? – вежливо начал он.

– Друзей жду, они еще в театре.

– А ты сбежал? Спектакль не понравился?

– Они там работают, – в подробности вдаваться не хотелось. Дядечка в костюме был полноватый и холеный, и от него противно пахло душным одеколоном.

– Ты не замерз?

Это был странный вопрос. Мне показалось, что он хочет спросить о чем-то другом, но пока не решается, словно изучает меня, как удав кролика. Я застыл и на вопрос не ответил.

– Любишь вкусно покушать? – неожиданно спросил он.

– Люблю, конечно, – вежливо ответил я. Он довольно улыбнулся, чуть придвинулся и тихо сказал:

– Хочешь покушать, как в ресторане? У меня есть друг, он настоящий повар и может нас накормить. Мой друг любит готовить и кормить своих друзей. Покушаем, послушаем музыку, а потом поедешь домой на такси.

“Кушать”, “покушать” – лакейские слова, так учила меня мама. Чуждые словечки, вкрадчивый тон, предложение ехать неизвестно куда… Всё это выглядело очень странно. Я кожей чувствовал опасность, исходившую от этого чересчур доброго дядечки.

– Сегодня не могу, надо домой.

– Как насчет завтра? В шесть? Приходи прямо сюда. Придешь?

– Да. Завтра обязательно приду, – выдавил из себя, уже понимая, с кем имею дело.

– Ладно, не волнуйся, просто хочу с тобой подружиться. Как тебя зовут?

– Алёша, – соврал я на всякий случай.

– А меня Валя, – сказал холеный дядечка, томно закатив глаза. – Ну, Лёшенька, договорились?

– Завтра, в шесть, – нарочито спокойно, подражая голосу бывалого разведчика из кинофильма, подтвердил я.

– До свидания, – пропел он, коснулся моего плеча и зашагал к колоннам Большого театра.

Друзей я дожидаться не стал, нырнул в метро и помчался домой. Всю дорогу меня трясло от отвращения и испуга. Прямо с порога выпалил маме:

– Мам, ко мне пристал шпион, самый настоящий, надо срочно идти в милицию. Он меня вербовал, это точно.

Мама обняла меня, погладила по голове и ласково сказала:

– На свете много плохих людей. Ты никуда не пойдешь. Он не шпион, просто очень нехороший человек.

Я чувствовал, что прокололся по-крупному, а потому не стал приставать к ней с вопросами. Впрочем, очень скоро перестал об этом думать и заснул. Шпионы мне не снились.

Так на актерской карьере был поставлен крест, и на Театральную площадь я долго не наведывался. О том, что фонтан у Большого был в те времена излюбленным местом встречи геев, я узнал сильно позже, как и о самих геях.

Через год после шарады, когда я окончил шестой класс, мы переехали на другую сторону железной дороги. Публика здесь была попроще. Мы снимали у дяди Лёши и тети Веры половину их зимнего каменного дома. Летом хозяева перебирались в комнатку у кухни, ссылая сына и дочь на второй этаж, его дядя Лёша еще достраивал. Дом был большой.

– В маленьком доме я всё детство провел, вот он где у меня, – говаривал дядя Лёша, проводя ребром ладони по шее, словно хотел ее отрезать окончательно. Там у него был глубоченный шрам, как будто шею пилили-пилили, но недопилили. Это был след от тяжелого осколочного ранения, после которого его долго лечили в госпиталях, а потом комиссовали.

Дядя Лёша работал возчиком в колхозе, уезжал чуть свет на лошади, запряженной в открытую телегу, и возвращался после обеда с прибытком – мешком цемента, песком, кирпичами, досками, которые шлифовал ручным рубанком… Как я теперь понимаю, стройматериалы он воровал с колхозных строек. Выпив как-то вечером, он познакомил меня с философией советского колхозника:

– В колхозе я немного работаю на государство и немного на себя, а тут, – он обвел указательным пальцем свой небольшой участок, – много и только на себя! Дачник – человек с деньгами! Я сделаю столб – рубль мой. А сто столбов – сколько будет?

– Сто рублей, – моментально скалькулировал я.

– Во-о. Столбы всем нужны, забор без столба не поставишь. А бетонный столб стоять будет, когда нас уже закопают. Дети мои голодать не будут, мы наголодались, детям не дам!

Он был изрядно пьян, и многое из сказанного им я тогда не понял.

– А если придут отбирать, не дамся. Думаешь, я с войны оружие не принес? Есть у меня. И пистолет есть!

– Кто придет, дядя Лёша?

– Не дамся. Не те теперь времена!

Я стал упрашивать показать мне трофейный пистолет.

– А кто сказал, что у меня есть? – На лице его появилась глупая улыбка. – Всегда уходи в несознанку. Ничего не знаю, и баста! И хрен докажут! Всё, пошел я спать, а ты как хочешь.

Он тяжело поднялся и, пошатываясь, побрел к дому. Запомнил я этот разговор из-за вожделенного пистолета, который у него, конечно же, был и который он так мне и не показал.

Дядя Лёша подхалтуривал, как тогда называли работу на себя: закладывал в длинную двухметровую форму из досок проволоку-арматуру, мешал лопатой цемент в корыте, заливал его в форму, а когда бетон чуть схватывался, вставлял в него железные скобы для жердей. Со своей нормой – три столба в день – он легко справлялся. Столбы шли нарасхват, дело его процветало.

Тетя Вера занималась хозяйством: она держала корову, кур и двух поросят. Яйца, творог и молоко мы, как и половина улицы, покупали у нее. Над коровьим стойлом в большом сарае был огромный сеновал, где мне разрешалось спать. Там были сделаны специальные лежки с ватными матрасами, подушками и одеялами. Мама постелила мне простыни и выдала наволочку. Ночевать на сеновале мне нравилось еще и потому, что оттуда было легко убежать и отправиться прямиком к уличному заводиле Карамбе. Когда в доме всё стихало, мы с Серёжкой, сыном хозяина, надевали резиновые сапоги и спускались на улицу. Сапоги были нужны, чтобы не намочить штанины, по мокрым штанинам взрослые могли догадаться, что мы гуляем по ночам. Этот нехитрый способ обмануть бдительность моих родных придумал Серёжка, он же и раздобыл мне огромные сапоги. Я надевал две пары носков, бегать в них было трудно, а при ходьбе они издавали хлюпающие звуки, что вызывало насмешки у старших приятелей, наградивших меня кличкой “Шлёп”. Кличка не прижилась, скоро все привыкли к безразмерным сапогам, и меня снова стали звать просто по имени.

Карамба жил у леса в маленьком летнем домике с пожилой матерью, которую мы видели редко: она почти не выходила из дома или ночевала в Москве. Полагалось свистнуть трижды у калитки и, услышав залихватский свист в ответ, ждать, когда в окошке загорится свет. Вскоре появлялся наш друг и вожак – в черном брезентовом плаще, шляпе с загнутыми полями и с гитарой за спиной. На запястье в петле он носил огромную сосновую булаву с деревянными шипами. Булава предназначалась деревенской шпане, с которой мы почему-то так никогда и не встретились. Карамба был худой и жилистый, с длинными, по тогдашней моде, волосами, на шее сновал выпирающий кадык. Свою кличку он получил от ручной вороны Кары. Кара была ворона-альбинос, которую он подобрал птенцом, выходил, и с тех пор они были неразлучны.

Сперва мы шли по улице втроем, но постепенно к нам присоединялись словно соткавшиеся из темени кореша-дачники, которым удалось слинять из дома. Мы направлялись в лесок, на наше место под огромной сосной. Там разводили костер, садились вокруг него и доставали стащенное из дома – колбасу, сыр, сосиски, шпроты, хлеб и обязательную картошку, которую пекли в золе. Старшие, Карамба и Толик из Киева, доставали портвейн “777”, “Агдам”, “Солнцедар” или “Бiле мiцне” (в просторечии “Биомицин”) – отвратительное крепленое вино украинского производства. Но коронным напитком у костра был “Солнцедар” в тяжелых зеленых бутылках из-под шампанского с красной пластмассовой пробкой, заменявшей благородный сургуч. Этот удивительный напиток стоил всего рубль две копейки. Существовали напитки подешевле, но в пересчете на ГГР – грамм-градус-рыло (в “Солнцедаре” было двадцать градусов) – и по убойной силе он не имел себе равных. “Фаустпатрон”, “красный-опасный”, “чем негров травить и заборы красить” называли его в народе. Негров в те времена мы и в глаза не видели, но знали, что в Америке ку-клукс-клан их линчует, и, прочитав “Хижину дяди Тома” и “Приключения Гекльберри Финна”, очень им сочувствовали. Думаю, большинство моих одногодков испытали первое серьезное алкогольное отравление, попробовав именно это ужасающее пойло. Говорили, что его делают из винного продукта, который за копейки покупают в Алжире. Алжирское сухое (девяносто две копейки за пол-литра) закупоривалось свинцовой фольгой и имело надписи на этикетке по-французски и по-арабски. Его продавали везде, но “сушняк”, или “кислятину” (от одного глотка сразу сводило скулы) мы презирали за низкое содержание алкоголя и не хотели тратить на него трудно достававшиеся копейки. “Солнцедар” якобы тоже везли из Алжира – в нефтяных цистернах, чтобы не гонять их порожняком. Цистерны предварительно продували паром, но в плохо отмытых емкостях оставались ядовитые нефтяные смолы, что, видимо, и вызывало повальные отравления этим напитком. В народе ходила частушка:

На деле же в “вино” просто добавляли спирт низшего качества, получая невероятную прибыль и отшибая у населения мозги, чтобы оно меньше думало о временных неудачах в построении светлого будущего. Фронтовикам, потреблявшим на войне, а затем и до конца своих дней “всё, что горит”, такого ли было бояться; вот и детям, копировавшим отцов-ветеранов, “Солнцедар” казался правильным напитком. Оставалось только тайно молиться, чтобы тебе не досталась последняя порция, когда в кружку выливался осадок в палец толщиной. Со штанов и маек этот осадок отстирывался с трудом. Чтобы объяснить родителям, откуда взялось мутное красное пятно на майке или рубашке, надо было проявить чудеса изворотливости и смекалки: зажевать перед утренним разговором горсть жареных семечек прямо с шелухой или погрызть мускатный орех за семь копеек, продававшийся в “Бакалее”. Он, кстати, еще отлично уничтожал запах табака.

Итак, мне тринадцать лет. Мы сидим у костра, приняв по первой кружке (стаканов у нас почему-то не было). Голова нестерпимо кружится. Карамба лабает на гитаре “Мой фантом, как пуля быстрый, в небе голубом и чистом с ревом набирает высоту” на мотив “Шизгары”, или “О, гёрл”, или “Лет ит би”, или даже “Я пригласить хочу на танец вас и только вас”. Девчонок среди нас нет. Ночь темная. Мне хорошо, но если я выпью еще, то точно сблюю. Серёжка, самый маленький (ему девять), спит, положив голову на чурбачок, в уголке его рта запеклась слюна. Нас с ним пока берегут и курить не дают, если только дернуть. Я притворяюсь спящим и немедленно засыпаю. Когда нас расталкивают, становится понятно, что картошку мы проворонили. Заснули почти все, кроме стойких Карамбы и Толика. Они уговорили остатки пойла и пьяны в хлам. Хохочут, пинают нас ногами и кричат: “Рота, подъем!”, хотя в армии еще не служили. Мы встаем и, пошатываясь, как бычки после водопоя, бредем на сеновал. Серёжке позволяется спать сколько угодно, а меня разбудят в девять. Сна осталось совсем мало. Я падаю на матрас, натягиваю на голову одеяло и отключаюсь.

Утром, облившись холодной водой, почистив зубы, позавтракав и наспех позанимавшись английским, точнее, сделав вид, что позанимался, я смываюсь из дома. Та же компания в чуть расширенном составе сидит на бревнах около забора в конце улицы. Кара восседает на плече хозяина, косит на него глаз. Карамба уверен, что будет орнитологом. Пока же он просто владелец ручной вороны, которой позволяет залезать черным клювом прямо себе в рот и лакомиться слюной.

– Им это полезно, – заявляет Карамба.

Мы киваем в знак согласия. Мне очень неприятна эта процедура, но Кара вызывает у меня восторг, как и у всех нас. Кара выпускает белую струйку прямо на плащ хозяина.

– Засеря! – любовно говорит он, поддает плечом, и Кара с возмущенным криком взмывает в воздух. – У птиц непроизвольное калоотделение, – объясняет Карамба, счищая пятно со спины пучком травы.

– Ха! Значит, срут, не задумываясь? – ухмыляется Толик из Киева. Он старше Карамбы на год, но ворона придает Карамбе веса, и Толик к ней ревнует.

– У нее клещи-пухоеды. Ветеринар сказал, что если дать ей две ложки портвейна, они насосутся и отпадут. Я выпросил у мамки денег, вот, – Карамба достает из безразмерного кармана плаща знакомый “Солнцедар” и огромную столовую ложку. – Вообще-то доктор говорил о двух чайных, но, думаю, чуть больше не навредит?

Он наливает вино в ложку, громко щелкает пальцами и протягивает руку. Услышав знакомый сигнал, Кара делает плавный круг в воздухе и несется к вытянутому указательному пальцу, аккуратно садится и важно смотрит на хозяина.

– Давай, девочка!

Он подносит к ее клюву ложку. Мы смотрим. Интересно, выпьет ли? И, о чудо, смочив клюв, ворона начинает пить вино, “Солнцедар” ей нравится. Она выпивает первую ложку, потом вторую, мы хором требуем налить еще. Карамба наливает третью и, когда та пустеет, подбрасывает ворону в воздух, а потом, приникнув к горлышку, делает большой глоток.

– Не пропадать же добру, верно, робя?

Отпив, передает бутылку Толику. Я от своей порции отказываюсь, но желающих предостаточно. Вскоре пустая бутылка летит в кусты. Старшие закусывают “курятиной” – закуривают.

– Искупаемся? – предлагает Толик.

И вот мы всей компанией идем по улице, во всю ее ширину, а ворона с белыми подкрыльями – ручной альбинос и редчайший экземпляр, как уверяет Карамба, – парит над нашими головами. И тут с ней начинает твориться что-то странное. Она вдруг срывается в пике, взмывает у самой земли ввысь, начинает носиться в воздухе, резко меняя направление, словно бегает из угла в угол, словно волк в клетке, и истошно каркает.

– Проняло птичку! – весело замечает Толик.

– Кара! Кара! – Карамба щелкает пальцами и выставляет указательный, отведя руку в сторону.

Ворона разворачивается в воздухе, выполнив кульбит, которому позавидовал бы сам Чкалов, и несется к хозяину, при этом она орет не переставая. Широко раскинув крылья, Кара планирует на цель и… промахивается, проносится где-то в полуметре от привычного аэродрома. Раз! Взмывает свечой в небо, переворачивается, повторяет попытку и опять пролетает в полуметре от пальца. С третьей попытки ей наконец удается сесть на привычное место. Карамба чешет своей любимице шейку, проводит пальцем по клюву. Кара немного успокаивается и перебирается к нему на плечо, но долго не может там пристроиться, переступает с лапки на лапку, трясет головой, вытягивает шею и смешно поводит клювом, но делает всё безмолвно – вороньи слова, похоже, застыли у нее в глотке.

– Ща блеванет, – говорит кто-то с восторгом.

– Ни за что! – заявляет Карамба. Он ускоряет ход, вырывается вперед, идет, кося глазом на свою красавицу-альбиноску, и что-то ей ласково нашептывает.

На речушке, которая течет за деревней, есть бочажок. В жаркий день там полно народу, люди лежат, облепив и высокий противоположный берег, и наш травянистый пятачок, чуть нависающий над самым глубоким местом. С него мы и ныряем: кто ласточкой, кто бомбочкой. Сегодня народу немного, небо хмурое и день будний, так что это самое наше время купаться. Когда мы раздеваемся, Кара вдруг срывается с плеча и, взмыв в небо, начинает носиться кругами над водой. Она опять заводит свою истошную песню, теперь, правда, с какими-то жалостными нотками, словно причитает по счастливо прожитым денькам.

– А вдруг занырнет? – подначивает Карамбу Толик.

Тот бросает на него убийственный взгляд, показывая, что к шуткам он сейчас совсем не расположен. И тут происходит непредвиденное: либо с Карой случается обморок, либо она решает свести счеты с жизнью. Сложив крылья прямо над серединой бочажка и став на мгновение похожей на египетскую мумию сокола, она плюхается в воду.

– Уй-уй-уй! – вопит Карамба, скидывает плащ и как есть, в одежде и в часах, сигает с выступа за вороной. Вынырнув и откинув с глаз челку, он в два маха доплывает до Кары. Ворона лежит на поверхности, раскинув крылья, и слабо поводит ими. Весь берег рукоплещет спасителю. Народ, сбежавшийся смотреть на мокрую ворону, громко комментирует происходящее. Карамба выбирается из воды, ставит несчастную утопленницу на лапы и начинает быстро-быстро выжимать одежду. Мы помогаем ему как можем.

Сперва Кара просто стоит, видимо, переживая чудесное спасение, и дрожит мелкой дрожью. Затем делает неверный шаг правой, и ее тут же заносит в противоположную сторону. Она успевает расправить левое крыло, иначе просто завалилась бы набок. Потом следует еще шаг, теперь левой. Всё повторяется в зеркальной проекции. При этом она издает странные звуки – растягивает вороньи слова, будто матерится. Больше всего она похожа на пьяного мужика, очнувшегося на ступеньках, где он ненароком заснул. Шаги даются бедной птице тяжело, отчего глаза ее подергиваются серой пленкой, заменяющей птицам веки. Кара явно не в себе, теперь она издает необычные тихие звуки, что-то бормочет, перебирает лапками, проходит метра три и, лишившись последних сил, заваливается на спину. При этом на ее физиономии абсолютная эйфория, словно она оказалась в птичьем раю. Под неумолчный хохот окружающих изволновавшийся Карамба, трясясь от холода, поднимает ее и устремляется вперед, далеко выбрасывая длинные ноги. Обеими руками он бережно прижимает к влажной рубашке ничего не соображающую Кару.

Мы не решаемся бежать вдогонку – нашего друга сейчас лучше оставить в покое. Раз пришли к речке, надо искупаться. Вода в бочажке всегда холодная, со дна тут бьют ключи. В тот день она просто обжигает. Отжав в кустах трусы, мы натягиваем одежду и отправляемся по домам обедать.

На следующий день Кара, как всегда, величественна и делает вид, что вчерашнее произошло не с ней, а с какой-то приблудной товаркой, которые летают по кустам, разыскивая всякую гниль и падаль. С ними наша ворона никогда не водилась. Вот и теперь, сидя на плече хозяина, она настойчиво тянется клювом к губам Карамбы, испрашивая поцелуй, который дарует ей окончательное прощение. Кровососы-пухоеды, к слову, не отпали. Видимо, алкоголя было маловато или ветеринар что-то напутал с дозировкой. Мы в шутку предложили Карамбе повторить эксперимент, но он так свирепо зыркнул на нас, что было решено немедленно сменить тему. Толик достал колоду карт, и мы стали играть в дурака, в двадцать одно, а потом в секу.

В том же году, в июле, мама взяла меня в экспедицию в Пронск. Этот древний город расположен на рязанских холмах, отсеченных от плоского противоположного берега змеящейся Проней. Проня – река спокойная, томная и разительно отличается от стремительной многоводной Оки, в которую впадает. Здесь водятся раки и некрупная рыба, которую я даже однажды ловил на удочку, взятую у одного местного паренька. В тот год река показалась мне широкой, хотя в следующем июле на раскопках курганов у села Маклаково я спокойно переходил ее вброд, и вода лишь в одном месте доходила мне до груди. Средневековый город на высоком левом берегу Прони близ впадения в нее реки Пралии был дотла спален монгольскими войсками 16–17 декабря 1237 года. Остатки этой трагедии и раскапывала экспедиция Исторического музея под руководством маминой начальницы Майи Васильевны Фехнер. Копали на пустыре, со времен монгольского разорения здесь никто больше не селился – редкая удача для археологов.

Райцентр, имевший статус рабочего поселка, по всем показателям не дотягивал до настоящего города, хотя была там и центральная площадь с огромным собором, и главная улица со школой номер один, и несколько разновременных кирпичных зданий, в которых еще угадывались купеческие лавки прошлых времен. Основное население жило в частных домах, улочки расползались от площади на холме вниз по склонам, как щупальца огромного осьминога. Школа номер один была окружена одичавшим яблоневым садом, где росли чудо-гибриды самого Мичурина, жившего некоторое время в этих краях. Яблоки вырастали огромных размеров, но крепкие, не прокусить, и абсолютно невкусные, что я, пытавшийся поживиться на дармовщинку, отлично запомнил. Экспедиция встала на постой в другой школе, номер два, располагавшейся неподалеку от раскопа, а столовались мы у Александры Константиновны Заикиной. Здесь, в ее усадьбе под горой, жили Майя Васильевна и ее заместительница Валентина Альфредовна Мальм. Мама, как молодая сотрудница, была на подхвате, то есть не вылезала из раскопа, вела полевой дневник и следила, чтобы рабочие копали, аккуратно срезая почву зачисткой, а не рыли бездумно на штык, что грозило уничтожить ценные находки. Усадьба потомственной прончанки Заикиной представляла собой прямоугольную крепость: главный дом стоял на маленькой земляной террасе, у подножия огромного холма. За домом начинался сад и непролазные колючие кусты, а дальше шел новый крутой склон. К стене дома, выходившей на улицу, примыкал забор из крепких полубревен – настоящий средневековый заплот с воротами под двускатной крышей, в которых была сделана калитка. Линию ворот продолжал длинный сарай, в нем жили козы, старая лохматая собака и куры, предводительствуемые огромным трехцветным петухом. К сараю был пристроен дровник, образовывавший третью стену усадьбы, а напротив него стояла маленькая избушка – здесь-то и жили ученые дамы. Избушка предназначалась для детей хозяйки, давно сбежавших из Пронска в Ленинград. Они сюда не приезжали, предпочитая сырой и холодный невский климат родной южной жаре. Калитка возле избушки вела в сад, а рядом с ней, замыкая круговую оборону, возвышался вечно закрытый сенной сарай, двери его были подперты тяжелыми тележными колесами. Внутри крепости находился маленький уютный двор. Открытая веранда с длинным столом, прилепившаяся к главному дому, была местом наших ежедневных трапез. Ворота в заикинскую усадьбу, собранные из тесаных топором плах, были заперты снаружи на огромный амбарный замок и при мне ни разу не открывались. Зато с улицы чего только на них не висело. Кованые гвозди, ржавые подковы, старинная дверная петля-жиковина в виде обоюдоострого топора, кусок выломанной где-то решетки, какой-то кронштейн и половинка дверной личины соседствовали с приколоченными к забору консервными банками и шайбами, гнутыми трубками от холодильника и подошвой сапога. Местные считали старуху ведьмой, а мальчишки наколачивали на ее ворота железяки. Заикина на соседей внимания не обращала, железяки не снимала, чем, вероятно, их только больше бесила. К слову, Заикина была членом партии и даже поработала народным заседателем, за что в Пронске одни ее недолюбливали, а другие очень уважали. К своей общественной должности она относилась со всей серьезностью, всегда вникала в подробности дела и многих сумела спасти от тюрьмы.

Ходили мы через воротную калитку, она открывалась, если потянуть за тяжелое медное кольцо, и я, начитавшийся к тому времени исторических романов, воображал себя то в замке, то в хижине американского траппера, так интересно было устроено это необычное пространство. Александра Константиновна, грузная и величественная старуха, давно вышедшая на пенсию, готовила нам еду, с нами же и обедала, и всегда что-нибудь рассказывала. Заикина интересовалась местной историей и знала о пронской земле всё. Собственно говоря, Майю Васильевну, приезжавшую в Пронск на разведку, направили к Заикиной как к главному краеведу. Одинокая старуха была счастлива помочь, напоила собеседницу чаем со своим знаменитым кисло-сладким яблочным мармеладом. Женщины понравились друг другу, подружились, и Александра Константиновна предложила кров и стол от чистого сердца, нисколько не рассчитывая на приработок. Вот в этот дом-убежище я и принес целую майку мичуринских яблок, желая накормить экспедицию. Заикина оглядела огромные плоды командирским взглядом и приказала:

– Сбрось под горку. В школьном саду нарвал?

– Да, там на школе доска Мичурину висит.

– Он все местные сорта испортил, хорошего яблока днем с огнем не сыщешь. Чистый вредитель был, а не садовод. Хочешь яблок – иди в мой сад, штрифель еще не поспел, а белый налив ешь на здоровье.

Яблоки я выкинул, белого налива наелся до отвала, а потом услышал историю о том, как Александра Константиновна чуть не угодила на Колыму. После войны, когда какой-то ретивый местный начальник решил взорвать пронский собор, Заикина, знавшая его еще мальчишкой, пришла к нему в кабинет, заглянула ему в глаза и заявила, что “разорять нашу историю” не позволит. Начальник написал на нее донос в область, ее таскали на проработки, но не посадили. Видимо, кто-то наверху заступился, как она сама объяснила.

– Впрочем, по молодости и мы много чего натворили… Теперь стыдно вспоминать, как зерно забирали, последнее гребли, всё подчистую изымали.

Студентка МАРХИ, чертившая в экспедиции планы раскопа, на мой вопрос, что значит “раскулачивать”, рассказала мне о раскулачивании, и о повальном сносе церквей, и о Колыме, куда ссылали заключенных. В выходной мы отправились на мельницу, точнее, на омут, от нее оставшийся, где было отлично купаться. Две девушки-архитекторши, два московских студента, за ними ухлестывавших, и я. На прогулке девушки снова заговорили о том, что большевики творили в деревне. От них я впервые услышал, как людей насильно сгоняли в колхозы, экспроприируя нажитое, а объявленных кулаками расстреливали или в лучшем случае отправляли этапом в глухую сибирскую тайгу. После их рассказов мне стало понятно, о чем вчера сожалела Александра Константиновна.

Мы долго купались в мельничном омуте, загорали на песчаном берегу, и я всё высматривал в темной воде большую рыбу, но так ничего и не увидел. Зато на обратном пути я нашел ее в воде у самого берега, огромную, килограмма два, если не больше, и, как мне показалось, еще живую. Девушки уговаривали меня бросить ее, но я дотащил рыбину до заикинского дома и положил на поленницу. Не успел я позвать Александру Константиновну и похвастаться добычей, как ее огромный кот мгновенно спикировал на добычу с крыши сарая, свалил на землю и пометил, прокусив много раз от головы до хвоста. Стало понятно, что нам она уже не достанется. Кот рвал рыбу молча и остервенело, а я ничего не мог поделать.

– Брось, она уже протухла, – успокоила меня Александра Константиновна, – такую, наверное, и в голод бы есть не стали.

Она налила нам щей, и мы принялись за еду, поглядывая на обезумевшего от привалившего счастья котяру. Объевшийся кот, с трудом передвигая лапами, дотащился до деревянного настила у сарая, повалился на бок, закатил глаза и задышал тяжело-тяжело, как больной с высокой температурой.

– Он же помирает! – не выдержал я.

– Как же, – усмехнулась Заикина, – держи карман шире! Зато теперь три дня еды не попросит!

И как в воду глядела. Кот лежал на настиле до глубокой ночи без движения, а потом исчез и не появлялся три дня, а когда появился, выглядел как прежде, лохматым и упитанным, и первым делом ткнулся в свою миску. Заикина уверяла, что хорошо понимает животных. Зимой, уезжая к детям на месяц-полтора, она приносила козам сено, ставила воду в ведрах, насыпала курам зерно, а коту оставляла тушенку и соленую рыбу в огромной миске. “Соседи уверены, что я колдую. Глупые они. Главное – заглянуть животным в глаза и сказать: дети мои, я уезжаю и вернусь через месяц. Ешьте экономно, вам должно хватить. Тогда они всё понимают. Я возвращаюсь, а у них еще не всё и подъедено. Так-то!” Рассказывая это, Александра Константиновна вовсе не выглядела вруньей. Наверное, она просто заглянула каждому из нас в глаза.

Пробраться в крепость в отсутствие хозяйки было невозможно, да никто и не стал бы присматривать за ее живностью. Когда она возвращалась из своих ленинградских поездок, железного хлама на воротах только прибавлялось, видимо, железо оберегало суеверных прончан от одинокой ведьмы-коммунистки. Нигде в этнографической литературе мне такой способ обезопасить себя от сглаза не встречался, так что фиксирую его на всякий случай, вдруг кому пригодится.

Мы тогда хорошо жили в Пронске. Я подружился с девчонками-архитекторшами. В благодарность за то, что меня приняли во взрослую компанию, я крутил для них из ваты канюли и запихивал карандашом в папиросы – привычные девушкам сигареты с фильтром в Пронске не продавались. По вечерам мы выходили на косогор за школой и смотрели на закат. Розовый свет наползал на сады внизу, а темная змейка реки ненадолго становилась фиолетовой. Когда солнце садилось, мы разводили костер. Цыганенок-землекоп, влюбленный в одну из девушек, подтаскивал хворост и поленья и разводил костер, большой и жаркий. Ребята доставали грузинское вино, привезенное из Москвы, и мне наливали немного. Появлялась гитара, одна из девушек начинала петь чуть хриплым и сильным голосом забытые романсы, которые я услышал тогда в первый раз. Мне снова наливали, и я медленно тянул вино, зная, что больше не дадут. Хорошее вино не пьянило, а лишь прибавляло куража.

Вино появилось в нашей жизни рано, причем, насколько я помню, водку мы не пили. В отличие от старшеклассников, того же Клёпы или толстяка Боба Хайта из одиннадцатого дома, который в девятом классе на спор выпивал бутылку за четыре секунды. Он ложился на скамейку, закидывал голову и, раскрутив содержимое по часовой стрелке так, что оно завивалась винтом, вставлял бутылку в глотку, как пистолет в бензобак. Мгновение, и он уже эффектно бросал пустую бутылку через голову. Избавившись от стеклотары, Боб вставал, выдыхал и забирал выигрыш – еще одну бутылку водки, а затем, окинув собравшихся мутным взглядом, отправлялся домой. Он пил всю оставшуюся жизнь и умер несколько лет назад в одиночестве.

Водка нас не прельщала, другое дело вино или пиво, которые мы пили на “сейшенах” или в беседке во дворе тринадцатого дома. Впрочем, часто мы вообще не выпивали, просто слушали музыку и танцевали. В седьмом классе у нас появились новенькие – красавица Курдя и кривоногий обезьяноподобный Щука. Они приехали из Вашингтона, где работали их отцы, – отец Курдюмовой был журналист-известинец, а у Щукина – какой-то начальник в торгпредстве. У Курди были все пластинки “Битлз”, “Лед Зеппелин”, Джими Хэндрикс и многое другое, но больше всего мы балдели от “битлов”, их мы могли слушать бесконечно. В ее доме всё было более или менее чинно. Никакого алкоголя – только чай с печеньем, музыка и танцы. Щука жил около Белорусского вокзала. У Щукина-отца на столе стояла золотая статуэтка на мраморном постаменте – ощерившийся бульдог, привставший в броске на задние лапы. Золотая же табличка извещала: “Mr. Stschukin”. Неудобоваримая американская транскрипция русской фамилии нас восхищала. Щука с гордостью рассказывал, что статуэтку папе подарили друзья-американцы в связи с отъездом в Россию.

Новенькие быстро влились в нашу компанию. Держались они просто, не задавались и поражали нас свободным трепом на уроках английского. В Штатах они без конца смотрели телик, Курдя рассказывала, что уроки она делала в перерывах на рекламу. Словарный запас у обоих был не чета нашему, а произношение настоящее американское, с раскатистым “р”, в отличие от нашего “эталонного” английского, на котором, по уверению учителей, разговаривала королевская семья. В школе главное внимание уделялось интонации, что почему-то ужасно раздражало. “Райзинг тьюн, фолинг тьюн! и-и-и – вверх! и-и-и – вниз!” – эти припевки учительницы сидят в ушах до сих пор. Курдю было легко понять, слова она произносила четко и внятно. У Щуки же во рту всегда была каша, на каком бы языке он ни говорил.

Бабушка Щуки работала на табачной фабрике “Ява”, находившейся на задах их дома. Она была дегустатором табака, то есть получала зарплату за то, что просто курила сигареты! В доме повсюду лежали россыпи “Столичных”. Бабушка предпочитала курить их вне работы и, понятное дело, таскала домой тоннами. Учет контрабанде не велся, так что Щука тырил сигареты без зазрения совести и на переменах снабжал нас, начинавших тайно “смочить” в туалете.

Шведенко, немедленно превратившийся в Шведа, тоже появился в седьмом, но не с начала года. Они с матерью, старой бабушкой и братом-близнецом переехали в Москву из Фрунзе. Его мать, как-то связанная с кинопроизводством, устроилась работать на “Мосфильм”. Швед был прирожденный лидер-тихоня. Вроде бы и не заводила, и учился, как все мы, спустя рукава, но на одни пятерки (кроме английского, дававшегося ему с трудом). Он был худющий, сильный, с простым веснушчатым лицом и бледной кожей, делавшей его похожим на восставшего мертвеца. Швед много читал, знал Камю и Сартра, балдел, как и я, от Сэлинджера. Сэлинджера мы проходили на уроках английской литературы с Еленочкой. Молодая, веселая, с глазами, как маслины, стройной фигурой и пышной грудью, Еленочка не скрывала своей сексапильности, а скорее, подчеркивала ее – носила короткие платья с откровенным декольте или вельветовые обтягивающие брюки. Она жила в двухэтажном немецком домике прямо за школьным забором. Однажды мы увидели, как к ее дому подкатил огромный черный ЗИМ с частными номерами. На таких машинах простые смертные не разъезжали. Из кабины вышел молодой мужчина, крепкий, высокий, уверенный в себе. Он заулыбался, увидев замершую в дверях подъезда Еленочку. Учительница заметила нас краем глаза, слегка кивнула головой и направилась к своему гостю, прижалась к нему и поцеловала долгим поцелуем. Они недолго постояли обнявшись, потом сели в машину и куда-то укатили. Понятно, что после этой истории мы смотрели на Еленочку с нескрываемым восхищением, тем более что заниматься на ее уроках было интересно. Она много читала, любила Фолкнера, Томаса Манна и Германа Гессе, как и мой папа.

Щука не читал ничего и от этого нисколько не страдал. С ним и со Шведом мы сговорились снимать кино по О'Генри. Швед взял у мамы любительскую восьмимиллиметровую кинокамеру “Кварц”, и мы отправились на задворки Белорусского вокзала, где стояли формирующиеся поездные составы. Нам позарез была нужна стрелка, такая старая, чтобы переводилась вручную. Но их уже почти не осталось. Помню, обсуждался эпизод, когда Энди Таккер переводит стрелку, и отцепленный вагон с Джеффом Питерсом и украденными миллионами медленно уходит на запасной путь. Щука обещал принести кольты, кожаные ремни и широкополые шляпы – отец подарил ему два ковбойских костюма. Кроме ручной стрелки, нам нужен был еще товарный вагон с площадкой, на которой раньше ездили кондукторы. Сценарий мы не писали, Швед сказал, что кино снимают эпизодами, и главное – начать, а дальше само пойдет. Понятно, что для первой съемки мы выбрали самый эффектный эпизод и пошли поискать натуру.

Часа два мы слонялись меж вагонами, изучили плацкартные и спальные и, наконец, забрели в зону отстоя товарняков. На старом заброшенном пути стояли теплушки с вросшими в землю колесами. В них жили какие-то рабочие, около старых вагонов висело на веревках белье. Это место нам так понравилось, что мы решили: здесь герои будут удирать через белье, запутаются в простынях и потеряют один из чемоданов с украденными деньгами. Мы сочиняли на ходу, и фантазия уводила нас всё дальше от оригинального текста, герои О'Генри постепенно превращались в ковбоев из фильмов киностудии ДЕФА, где Гойко Митич, он же Виннету – вождь апачей, сражался за свой угнетенный народ.

Там же, на запасном пути, мы обнаружили искомую стрелку, соединявшую давно заброшенный отрезок пути с еще действующим, и попытались опустить рычаг, стараясь сдвинуть подвижный рельс, приезжающий к главному, но он заржавел. Надо было как-то оживить эту мертвую конструкцию. Сошлись на том, что принесем керосин и кувалду, смажем ржавое железо, а когда ржавчина размягчится, будем бить по рельсу кувалдой, как это делают автослесари. Мы так замечтались, строя планы по реанимации стрелки, что не заметили двух подошедших милиционеров. Они нас немедленно арестовали и доставили в линейный отдел милиции. На террористов мы явно не тянули, но безрезультатный допрос в линейном отделе продолжался три часа. Запугивали нас здорово, но мы стояли на своем и продолжали честно твердить: хотели снимать кино и ничего другого не планировали. Вытащила нас из милиции мама Шведа, которой позвонили из линейного отдела. Она пришла и как-то уболтала начальника (даже дело не завели). На прощанье мы изобразили на лицах полное раскаяние, радуясь в душе, что отделались простым внушением. Потом она отвела нас домой и, накормив горячим бульоном, пообещала достать настоящую шестнадцатимиллиметровую кинокамеру и выписать справку о том, что мы работаем по заданию редакции. За чаем она рассказала, что раньше работала на “Киргизфильме”. Я как раз недавно прочитал “Прощай, Гюльсары” и из вежливости упомянул Чингиза Айтматова, единственного известного мне писателя-киргиза. Она вдруг густо покраснела и сказала, что он страшный человек, к которому нельзя и близко подходить. Я понял, что здесь что-то личное, и не стал ее больше расспрашивать.

Шестнадцатимиллиметровая кинокамера с рифленой ручкой у Шведа и правда вскоре появилась, как и справка с печатью “Мосфильма”. Снимать мы отправились в аэропорт Шереметьево, где пожилой дядечка в летной форме сопроводил группу “молодых кинодокументалистов” в “рюмку” – так на служебном жаргоне называлось стеклянное сооружение в несколько этажей, выходящее на летное поле и действительно похожее на огромную рюмку. В верхних этажах располагались диспетчерские службы, куда нас не пустили, нас привели на смотровую площадку этажом ниже. За стеклом открывался вид на летное поле. Швед строчил кинокамерой, снимая взлет и посадку огромных самолетов, а мы стояли рядом и изображали кипучую деятельность: предлагали ему почаще менять ракурс и объективы. Щука зачем-то всё время совал ему темный фильтр, абсолютно не нужный при той пасмурной погоде, что стояла на дворе. Сопровождавший нас дяденька в летной форме, похоже, остался доволен съемкой и даже поинтересовался, где можно будет посмотреть фильм. Мы тоже были на седьмом небе от счастья и наплели ему с три короба, пообещав пригласить на просмотр. Щука даже записал его телефон в американский блокнот крутой паркеровской ручкой.

Почему всё же нас туда пропустили, почему важно было снять взлет и посадку самолета (понятно, что концепция в корне изменилась и О'Генри был забыт), я не помню, но позже, попивая чай у Шведа дома, мы отсмотрели снятый материал и остались довольны. Получилось клево: самолет разбегался, взлетал, отрываясь от бетонной полосы, и уносился куда-то в небо. Естественно, договорились, что этот эпизод пойдет под битловскую “Back in USSR”. На кухне висела фотография – биплан времен Первой мировой, где в открытой кабине за штурвалом сидел пилот в летных очках и кожаном шлеме.

– Это моя бабушка, одна из первых женщин-летчиц в России, – мимоходом заметил Швед.

– Бабушка, которая за стеной? – полюбопытствовал я.

– Она самая.

Бабушку я успел заметить в приоткрытую дверь, когда Швед понес ей чай с бутербродом. На продавленной кровати в комнате с плотно затворенными окнами сидела дряхлая и очень худая старуха в несвежей ночной рубашке, из-под которой виднелись сползшие чулки. Она уставилась на меня совершенно безумными глазами, как умеют смотреть только галки или злобные воробьи. Потрясенный, я потихоньку ретировался и тут же столкнулся с парнем, вышедшим из сортира. Парень был похож на моего друга, но, в отличие от него, был основательно накачан. При этом держался качок как-то пришибленно и подчеркнуто тихо, похоже, он нас стеснялся. Мы кивнули друг другу и разошлись по комнатам. Я и тут успел подглядеть: в комнате брата-близнеца с потолка свисал боксерский мешок с изрядно намятым боком.

– Брат – боксер, – отрезал Швед, давая понять, что в дальнейшие расспросы вдаваться бесполезно.

Почему они учились в разных школах? Дружили ли? Швед о брате никогда не говорил. Одно я уяснил – семейка у моего нового одноклассника была непростая, под стать ему самому.

Вскоре наступила зима, и наш класс отправился в Петрищево, где фашисты казнили Зою Космодемьянскую. Подвигами пионеров-героев нас так перекормили, что все их терпеть не могли. С Шведом мы сошлись в том, что Павлика Морозова нельзя считать героем. Закладывать родных подло, это было понятно. Щука с нами легко согласился. Мы тогда сходили с ума по “Трем товарищам” Ремарка и, воображая себя героями книги, стремились быть неразлучными. Нам нравилось словосочетание “потерянное поколение”. Молодые герои Ремарка, ощущавшие свою никчемность, казались близкими, плюс, конечно, романтические похождения, неведомый кальвадос, гонки на “Карле – призраке шоссе”… Не потому ли невеликая, по сути, книга была в те времена одной из самых читаемых в СССР? Под дождем со снегом около петрищевского монумента было скучно и неуютно, про подвиг Зои все уже тысячу раз слышали и читали в учебнике. Мы переминались с ноги на ногу и тихонечко пели: “Hey, teachers, leave those kids alone!”

В Петрищеве класс поселили в деревенской школе, спали мы вповалку на матах в спортзале. Вероятно, поездка случилась на зимних каникулах, поскольку учеников в школе не было. Только мы и наша классная руководительница Тамарочка, или Тамара Петровна Снеховская – математичка, принявшая нас в пятом классе из рук Анны Корниловны. Откуда-то в классе знали, что Снеховская – “разведенка”, растит сына одна. Мрачными темными утрами они вместе спешили в школу, Тамарочка тянула парнишку за руку, боясь опоздать на урок, и лопоухий первоклашка с ранцем за плечами, маленький и невзрачный, покорно шел за ней. Тамарочку мы, пожалуй, любили, она относилась к нам хорошо и на педсоветах стояла за нас горой.

На ночь петрищевскую школу запирали, но путь на волю нашелся быстро – в мужском сортире на первом этаже. Швед открыл окошко, вылез на улицу, мы вылезли за ним, погуляли немного на свежем воздухе и распили бутылку портвейна. К ночи сильно подморозило, лужи сковало ледком, поэтому вскоре все полезли назад – верхняя одежда осталась в гардеробе, и мы продрогли. Окно оставили чуть приоткрытым, чтобы вытягивало сигаретный дым. И тут Швед достал еще бутылку. Быстро уговорили и ее и отправились спать, не заметив, что Швед остался в туалете. Оказалось, он припрятал третью, только для себя. Ночью, в полной темноте, я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо.

– Где Шведенко? Его нет в зале! И в туалете тоже нет!

Надо мной стояла взволнованная Тамарочка. Быстро растолкали двоих-троих парней и отправились на поиски. Нашли его скоро: он сидел на бетонном выступе фундамента за углом мертвецки пьяный и холодный как сосулька. Мы потащили его под руки, кое-как засунули в окно, прислонили к кафельной стенке, по которой он тут же сполз на пол. Вести пьяного товарища в спортзал было нельзя, но и здесь оставлять было опасно: Швед промерз насквозь, из носа лило, а белое лицо смахивало на лицо утопленника. Он что-то бессвязно мычал, но не двигался, словно примерз к полу.

И тут в туалет ворвалась Тамарочка. Быстро оценив ситуацию, она сказала:

– Поднимайте его немедленно!

Мы долго пытались поставить Шведа на ноги, пока наконец он не обрел некое подобие равновесия. И тут Тамарочка не выдержала. Отпихнув нас, она схватила его за ворот рубахи и принялась бить по щекам, звонко и сильно. Била и не могла остановиться:

– Гад! Алкаш! Ненавижу! Ненавижу вас! Гад! Попробуй только загнуться!

Не останавливаясь, она лупцевала Шведа, и голова моего друга безвольно клонилась под ударами то вправо, то влево, как боксерский мешок в комнате его брата-близнеца. Наконец щеки у него покраснели, он открыл глаза и начал приходить в себя.

– Хватит! Не надо бить! – вдруг сказал Швед очень внятно и зло.

Некоторое время они стояли, переводя дух, и глядели друг на друга. Потом Тамарочка вдруг разрыдалась и убежала в женский туалет. Ничуть не протрезвевшего товарища отвели в спортзал, уложили на тюфяк, накрыли одеялом, и он немедленно заснул. Утром мы ехали домой в гробовом молчании. И тут Швед вдруг прошептал мне на ухо: “Слушай, а у нас в заначке ничего не осталось?” Руки у него тряслись. Я посмотрел на него как на полоумного и ничего не сказал.

Тамарочка тоже сидела молча, уставившись в окно. Когда автобус остановился у школы, Швед вышел первым и, ни с кем не попрощавшись, побрел куда-то не разбирая дороги. Он удалялся жалкий и скрюченный, заплечный мешок болтался за спиной и бил его по загривку при каждом шаге. Тамарочка пристально глядела ему вслед, сцепив руки замком, но не проронила ни звука. Я подошел к ней и попросил прощения, пообещал, что такое больше не повторится.

– Проехали, – сказала она и невесело улыбнулась.

Швед ушел после восьмого класса – поступил в школу при МИФИ. Перед этим он выиграл московскую олимпиаду по физике, а вслед за ней и общесоюзную, о чем мы узнали совершенно случайно. Наша связь оборвалась, словно и не дружили. Встретившийся позднее выпускник МИФИ припомнил моего бывшего одноклассника:

– Он был самым крутым на курсе, подавал большие надежды и решал задачки сразу от двух академиков, а потом вдруг как-то разом спился и умер, не дожив до тридцати пяти, а ведь кандидатскую защитил в двадцать три.

В восьмом классе настала пора галстуков и надраенных ботинок. Первым в галстуке в школу пришел Славка Кисин – в красном с косыми золотистыми полосками, на ногах – роскошные ботинки на платформе с квадратными носами, начищенные до зеркального блеска. Киска был самым низеньким в классе и отчаянно комплексовал из-за этого. Эта странная обувь, входившая тогда в моду, была ему кстати. Ботинки Киска доставал у спекулянтов, выбирая самую огромную платформу из всех возможных, что, должно быть, создавало сложности при ходьбе, зато возвышало его над основным конкурентом – Сашкой Таварьяном, или Тывкой, который был на два сантиметра выше Киски и в физкультурной шеренге стоял предпоследним. Оба были влюблены в Каринку, отвергавшую их ухаживания вежливо, но непреклонно.

Однажды, войдя в класс, мы застали Киску забившимся в угол. Он сидел на корточках и горько плакал. Девчонки бросились его утешать и с трудом выбили признание, что Евдаков, позавидовавший Кискиному галстуку, обозвал Киску жидом.

В стране процветал бытовой антисемитизм, но у нас в школе такой проблемы не существовало, национальность одноклассников не обсуждалась. То, что Киска или Аня Блох – евреи, все, естественно, знали, равно как и то, что Тывка и Каринка – армяне, Кот – украинец, а Шоха – табасаранка (это мы узнали от нее самой, о существовании такой маленькой кавказской национальности никто и понятия не имел). Услышав такое про Евдака, все рассвирепели. Прямо в классе на перемене было устроено экстренное собрание, которое растянулось на весь последующий урок литературы. Словесница вызвалась быть арбитром. Евдака заставили выйти к доске. Девчонки взывали к его совести, кто-то из них даже вспомнил Освенцим. Евдак, красный как свёкла, стоял, уставившись в пол, нервно сжимая и разжимая кулаки. Я не выдержал, перебил очередного оратора:

– Если бы ты назвал его сволочью, падлой, гадом, засранцем, сукой…

Сидевшая на первой парте Ирка подавилась смешком и уткнула голову в ладони, учительница прервала меня в середине перечня:

– Алешковский, прекрати немедленно.

Я заткнулся, поняв, что переборщил, и посмотрел назад. Киска сидел на последней парте, его глаза были полны слез. Поймав мой сочувственный взгляд, он отвернулся.

Наталья Недошивина в экспедиции

И тут Евдак не выдержал. Он сделал неуверенный шаг вперед, потом отступил назад, сцепил и расцепил руки, вскинул их вверх, словно они ему мешали, и как-то сипло, сквозь силу, выговорил: “Простите меня, я не хотел, Киска, прости меня”. По щекам его потекли слезы. Евдак шмыгнул носом, вытер лицо рукавом и вдруг рванул из класса. Инцидент был исчерпан. Вскоре они помирились. Больше подобных инцидентов в классе не случалось, да и в школе ничего подобного я не припомню.

Отец у Киски был полковником милиции, начальником криминалистической лаборатории. Вскоре после этой истории он пришел к нам и рассказал, как работают современные Шерлоки Холмсы. Никакого морфия, хандры и игры на скрипке. Вся работа происходит в лабораториях, где скрупулезно исследуют частички материалов, оставленных на месте преступления. Особо тяжкое убийство было раскрыто благодаря анализу состава кирпича, которым преступник проломил голову жертве. Редкие примеси в глине привели к маленькому заводику в Подмосковье, где убийца и работал. Он завернул кирпич в полотенце, положил в портфель, принес на место встречи и укокошил им соперника, с которым не поделил женщину. В портфеле, кстати, тоже нашли микроскопические остатки того кирпича. Кискин отец захватил с собой еще какой-то череп с дыркой от пули в лобной части, который все с интересом рассматривали. Сам я нагляделся черепов в экспедициях. Однажды под Москвой, на станции “Железнодорожной”, после того как курган был раскопан, а погребение расчищено, зарисовано и сфотографировано, рабочие стали играть черепом давно почившего вятича в футбол, за что им сильно влетело от разгневанной мамы.

Криминалистическая лекция на время повысила Кискин авторитет, но вскоре забылась. Тогда он, умевший находить знакомых за пределами школы, принялся приторговывать всем чем мог. Начал он с иностранных моделей машинок “Корки-тойз”. Иностранные машины на улицах Москвы были редкостью, каждую провожали взглядом. Мальчишки в школе бредили иномарками, обсуждали увиденные во французских комедиях “ситроены”, “рено”, “тальбо” и итальянские “лянчии”. Марик Тауберт уверял, что “ренаульт” и “пеужот” (он так и произносил) куда круче огромных американских лимузинов, годных только для медленной езды, потому что их заносит на поворотах. С ним, понятно, спорили, но переубедить упертого франкофила было невозможно. У него в коллекции была красная гоночная “рено” небесной красоты, но ни менять, ни продавать ее Марик не хотел и страшно кичился своей машинкой. Модели, как, впрочем, и всё забугорное барахло, пользовались повышенным спросом, их собирали даже взрослые. Ими менялись, ставили на комоды вместо вышедших из моды белых мраморных слоников, прежде считавшихся символом благополучия. Машинки продавались в магазине “Игрушки” на Кутузовском, но до прилавка доходили редко, вероятно, только в день завоза. Их, как и всё, на чем можно было нагреть руки, скупали оптом деловые люди. Киска завел связи среди крутившихся около прилавка жучков и стал перепродавать машинки втридорога. Помню, он вертит в руках длинную синюю с отливом машинку “вольво”, катает ее по подоконнику в туалете, она идет плавно, чуть приседая на рессорах. Вдруг Киска перестает ее катать, смотрит на модель любовно и произносит: “Такая же точно будет у меня, и с личным шофером!”

Накопив стартовый капитал, Киска перешел на розничную торговлю американскими сигаретами. Сигареты тогда продавали в буфетах ЦК КПСС, где они стоили не дороже пачки “Столичных” или ароматизированного “Золотого руна”, от которого першило в горле. От сигарет Киска перешел к дискам и джинсам, терся после уроков на толкучке около комиссионного магазина на Беговой, где все “основные” его знали и здоровались за руку. Верховодили там дядьки лет за пятьдесят. Они спокойно курили, переговариваясь с нарядом милиции, их не трогали. Похоже, именно они и наводили ментов на молодых залетных, которых беспощадно вязали и отвозили в каталажку. Раз в неделю менты устраивали облаву и вязали и продавцов и покупателей, не трогая, естественно, “основных”, плативших им за защиту. Киску, насколько мне известно, при облавах не свинтили ни разу. Толкучка там была знатная. Покупатели сновали туда-сюда, разыскивая продавцов с нужным товаром. Если покупали джинсы или другую одежду, мерить шли прямо за угол. Страна, жившая за железным занавесом, открывала капиталистический мир.

Поискав в интернете “джинсы в СССР”, я случайно натолкнулся на некий сонник. Вот что там было написано: “Видеть во сне джинсы означает, что наяву обстоятельства сложатся таким образом, какой для вас не совсем желателен, но, чтобы не усугубить ситуацию, вы должны твердо стоять на своей позиции, как бы трудно это ни было”. Почему-то я уверен, что составитель сонника в молодости посещал толкучку на Беговой и мерил джинсы за углом, озираясь по сторонам, чтобы не попасть в милицейскую облаву.

По окончании школы Киска принялся фарцевать уже по-крупному. Перешел, как говорили, на бриллианты, был задержан где-то в подземном переходе на Горького и доставлен в милицию, откуда его вытащил отец. Полковник пришел в отделение в форме и поклялся партбилетом, что выбьет из сына всю эту “американскую бизнес-дурь”. Киска бизнес не бросил, но подстраховался – женился на итальянке и получил паспорт, став Венчеслао Манджелли. В начале Перестройки он вернулся в Москву, занялся оптовой торговлей овощами и открыл два итальянских ресторана, в которых никто из нас не бывал. Несколько раз он появлялся в старой школьной компании, но вскоре сгинул окончательно. Разбогател ли он, как мечтал, сломав устои отца-милиционера и мамы-учительницы? Везет ли его в роскошном синем “вольво” личный шофер? Этого я не знаю, как не знаю и того, носит ли он по-прежнему уродливые ботинки на огромной платформе или предпочитает удобные итальянские туфли на кожаной подошве.

Класса с восьмого мы начинали мечтать о длинных волосах, которые носить в школе строго запрещалось, а за американские джинсы готовы были пойти на преступление – продать если не мать и бабушку, то антикварную безделушку с полки или старинную книгу, стоившую в наших глазах куда дешевле вожделенных штанов из грубой ткани. Существовало негласное правило: если ты вдруг становился счастливым обладателем жвачки, то немедленно тащил пачку-другую в класс и раздавал ее товарищам, иногда деля пластинку пополам, чтобы досталось всем. Но не всё зарубежное барахло имело в наших глазах одинаковую цену. Кот, например, похвалялся алюминиевой расческой в виде реактивного самолета, сделанной во Вьетнаме из сбитого американского “Фантома”. Сувенир привезла из Ханоя его мама – член делегации ЦК ВЛКСМ. Самолетик-расческа не произвел на одноклассников впечатления. Вьетнам не считался модной страной, а безделушка походила на самоделку, выточенную на зоне или в кустарной мастерской, – такими торговали на Тишинском рынке. Желчный Евдак еще спросил, долго ли Кот отмывал с алюминия кровь сбитого летчика? Тот надулся и долго с ним не разговаривал. Недоступный мир вестернов и хиппарей из Вудстока казался нам подобием рая. Помню, Курдя объясняла нам, что маме пришлось жить в США, потому что у нее больные почки и ей необходимо каждый день есть арбуз, а в Америке их можно покупать круглый год. Такое оправдание звучало, мягко говоря, странно, потому, наверное, и запомнилось.

В восьмом классе мы стали, наконец, интересоваться девчонками. Тогда-то и началась “галстучная” эпидемия. Все родные и близкие начали привозить их мне из заграничных поездок: темно-синий с лошадками (самый главный!) из Италии от бабки, бордовый с лилиями откуда-то привез дед, ярко-оранжевый с желтыми кирпичиками из Польши подарил мне папин друг дядя Федя Варпаховский. Его я надел лишь раз, и был награжден хихиканьем одноклассниц. Он провисел в шкафу много лет вместе со всей коллекцией, пока она не потерялась при очередном переезде, а может, просто за ненадобностью была отправлена в мусорное ведро. Единственный галстук, который у меня сегодня есть, подарили мне в Лондоне. “Возьмите, Петя, это дорогой и практически вечный галстук. Пусть будет на всякий случай”, – сказал тогда немолодой русский эмигрант, стремившийся выглядеть английским джентльменом.

Не помню, чтобы когда-либо его надевал.

В восьмом же классе я купил черный обувной крем и стал чистить ботинки! Надраивал их щеткой, проходился бархоткой, потом мыл с мылом перепачканные руки и отправлялся в кино или в бар. Швед и Щука стали ходить по барам и брали меня с собой.

В знаменитую “Адриатику” на Староконюшенном было невозможно попасть из-за длинной очереди, поэтому мы шли в полупустой “Валдай” на Новом Арбате, заказывали пунш за пятьдесят шесть копеек, тянули сладкую жидкость из трубочки, курили и глазели по сторонам. Иногда, правда, наведывались в “Октобер”, как его называли хиппари, – бар в кинотеатре “Октябрь” на том же Новом Арбате. Там часто сидел Санюля. Заметив нас, он всегда отворачивался, не желая знаться с не вписанными в хипповскую систему. Санюля был в школе заметной личностью, с ним не брезговали перекинуться словечком даже выпускники. Жил он на “Аэропорте” и поддерживал образ крутого хиппаря. Он принципиально носил длинные волосы, но, чтобы не привлекать внимания учителей, зачесывал их пятерней за уши и прятал в ворот водолазки, скрывая запретную длину. Как-то раз я застал его в туалете, где Санюля “резал вены” – проводил лезвием бритвы по запястью, слегка рассекая кожу и продвигаясь всё выше, от запястья к локтевому сгибу. Каждый порез он аккуратно зализывал и следом делал новый. На мой недоуменный вопрос, зачем он это делает, Санюля не ответил и продолжил свое сумасшедшее занятие. Шрамы от порезов должны были засвидетельствовать в компании крутость их обладателя, якобы пускавшего себе кровь после приема эфедрина. Это я понял много позже, увидав настоящего эфедринщика с рукой, исполосованной так, словно ее пожевал небольшой крокодил.

Наркоманом Санюля не был, это я понимал еще в школе, но борьба за “хайр” тянула на поступок. Он-то и был типичный “мальчик-нет”, как однажды в сердцах назвала нас Анна Корниловна. Такое “отрицалово” в нашей среде не оставалось незамеченным.

Мы ходили по барам, иногда перекидывались словечком-другим с такими же молокососами, но в основном коротали время втроем. В “систему” мы не стремились, лишь хотели походить на стильных чуваков-хиппарей. Как-то вечером, переходя из “Октобера” в “Валдай”, мы пересеклись с двумя сильно обдолбанными парнями, которые предложили нам “зависнуть на флэту”: “Герлы есть, Рой Роджерс, трутся!”

Придется, наверное, объяснить, что имелось в виду. Девочки предназначались понятно для чего – для того, к чему мы не были тогда готовы. Их суперклевость подтверждало наличие джинсов “Рой Роджерс”, причем не самостроков или индийских “техасов”, а фирменных, материал которых вытирался, как полагалось настоящей фирме!

Предложение мы вежливо отклонили и пошли в “Валдай”, где, кстати, настоящая хиппня никогда не собиралась.

Еще одним нашим местом была “Птичка”, или бар “Аист” на “Динамо”. На втором этаже у стойки там подавали всё тот же пунш и страшные советские коктейли – “Шампань-коблер” и “Таран”. “Шампань-коблер” в “Птичке” делали, смешивая вишневый сок с шампанским и коньяком. Чтобы закосеть, надо было выпить три или четыре бокала, на что у нас никогда не хватало денег. А вот “Таран” был куда круче: капелька лимонного сока, ликер “Абрикотин” (приторно-сладкое пойло с красителем), коньяк, портвейн “777” или “Стрелецкая горькая настойка” и две вишенки из компота. Рубль пять копеек. “Два «Тарана» – и в школу не пойдем”, – как говорили мы в те годы (или, если вспомнить нашу со Шведом любимую игру – цитировать по любому случаю “Трех мушкетеров”: “Как говаривали мы при покойном кардинале”).

Впрочем, наскрести два рубля удавалось редко. Мы больше ударяли по пуншу и гордо сидели “наподобие пуделя” (любимое выражение моего деда, почерпнутое у Лескова), покуривая ворованные у Щукиной бабки “Столичные”. К слову, Щука был среди нас самым богатым, папа-внешторговец постоянно подкидывал ему денег, и Щука не жмотился – гулял на все. Когда же я неожиданно оказался обладателем пятерки, мы отправились в знаменитую “Метлу”, или “Метелицу” на Новом Арбате. Там собиралась крутая публика. Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, мы подошли к барной стойке. На мне был школьный пиджак и комсомольский значок, который я приколол для солидности. Грудастая барменша, склонившаяся над стойкой, как героиня Феллини, заметила значок на лацкане и по-доброму посоветовала: “Ты бы присел в уголке потемнее, тут облавы бывают, не светись, дорогой”.

Я немедленно ретировался. Расплатился с ней тогда Швед, Щука на всякий случай ушел со мной в тень. Мы быстро выпили по коктейлю и свалили, а потом долго шлялись по центру, глазели на огни недоступных ресторанов и дошли аж до Белорусского вокзала.

Как-то раз я пришел в школу в любимом галстуке с лошадками. Кончилось это плачевно. На перемене перед уроком рисования нас облепили “бэшки” и принялись наперебой рассказывать, что пришел новый учитель – бородатый, злобный и очень грубый. Перчику, передавшему записку на соседний ряд, он вкатил такой подзатыльник, что тот едва не заплакал, а Лену Губер чуть не ткнул носом в рисунок, но перед самой партой руку с ее затылка всё же убрал.

Понятно, что надо было проверить новенького “на слабо”. Я подбежал к нему этаким щеголем, в белой рубашке с галстуком, и, затормозив прямо перед его грудью, нагло спросил:

– Дяденька, а как вас зовут?

Он на секунду опешил, потом отступил на шаг, отстранил кого-то, стоявшего на пути, сделал по-боксерски шаг навстречу и коротким точным ударом снизу всадил мне кулак в подбородок.

– Вот так меня зовут! – сказал он тихо и очень зло.

Я отлетел к противоположной стенке класса, больно ударился затылком о батарею и сполз на пол.

– Вон, и чтобы на моих уроках я тебя больше не видел! – глаза его сверкали, он едва сдерживался, чтобы не броситься на меня и не добить прямо тут, перед всеми. Затем он как-то хмыкнул и отвернулся к окну. Тут зазвенел звонок на урок, и мои напуганные одноклассники поспешили занять места за партами. Я встал, стараясь идти прямо, хотя голова сильно кружилась, вышел и направился к туалету. Рот был полон крови. Краем глаза я засек Киску, свинтившего за мной следом и припустившего по лестнице куда-то вниз. Сильно саднило затылок, челюсть онемела, но боли не было. Склонившись над краном, я подставил рот под холодную струю. Стоял и думал, что будет дальше, в полной уверенности, что меня выгонят из школы.

И тут за плечом возник наш завуч Исаак Соломонович.

– Что случилось, Алешковский? – спросил он, заглядывая через плечо в раковину со сгустками крови.

– Нисево фтрафного, поскользнувся, упав, – прошепелявил я.

Завуч аккуратно взял меня за подбородок, осмотрел вздувающийся желвак.

– Зубы целы?

– Ага, – радостно отрапортовал я, – профто уфыбся.

– Хорошо, иди домой, я тебя отпускаю. Может, надо к врачу?

– Не-е, пройдет, – заявил я гордо, – не впервой. И тут заметил Киску, заглядывавшего в туалет, это он позвал завуча.

Учитель рисования, имени которого я так и не узнал, по всей видимости художник, пришедший в школу от нужды, был немедленно уволен, и больше его мы не видели.

Как выяснилось, кроме Киски, вслед за мной в коридор прошмыгнула Маринка Смирнова, ради которой я в ту пору чистил ботинки и надевал галстуки. Мы вышли на улицу. Стоял теплый май. Отправились куда глаза глядят, перешли мост и оказались на Ваганьковском кладбище. Маринка время от времени трогала вздувшийся желвак на моей челюсти и спрашивала, сильно ли болит. Я, конечно, отвечал, что это пустяки, и что-то заливал ей, почти перестав шепелявить. Мы даже попытались поцеловаться, но мне это не очень удалось: щека болела, а губы сильно распухли. Я обнял ее за плечо, и мы долго бродили среди могил под старыми кладбищенскими деревьями, на которых только начинали распускаться клейкие листочки.

В девятом классе мода на галстуки прошла. Надеть галстук снова мне пришлось только на выпускной и на вступительные в университет – так полагалось. Кстати, походы по барам тоже прекратились, они нам наскучили. Швед перешел в физико-математическую школу, и поговорить о книгах, которые я уже читал запоем, стало не с кем.

Тетки регулярно снабжали нас самиздатом. Когда я учился в восьмом классе, Тютюка подарила бабке на день рождения переписанную от руки “Поэму без героя” Ахматовой. Эта книга ходила по рукам в списках, что делало ее только интересней. Я немедленно утащил ее в кровать и прочел, не отрываясь:

К тому времени я уже читал Эдгара По – “Ворона” и “Аннабель Ли”. Ахматова показалась мне похожей на По – атмосферой ли, музыкальностью, затягивающим ритмом, заставляющим читать дальше, зачастую не понимая, о чем речь. Восторг при первом знакомстве с Ахматовой был столь же необъясним, как счастье от чтения стихов Пастернака или шуточных лимериков Эдварда Лира, баллад Киплинга или коротких зарисовок природы у Ли Бо. Мне очень нравилась китайская пейзажная лирика, полная затаенной грусти, особенно Ван Вэй в переводе Гитовича. Я никогда не видел цветущую корицу, но живо представлял, как облетают белые лепестки, усыпающие зеленую траву наподобие первого, еще робкого снегопада. Поэзией я заболел в тот год, когда стал носить галстуки, но если с галстуками вскоре расстался, то стихи читаю до сих пор.

Бродя со Шведом после уроков по Беговой, мы наперебой цитировали Вознесенского:

Он был кумиром Шведа и мне тогда тоже нравился, я читал “Треугольную грушу” вперемежку со стихами Пастернака и улавливал некое их сходство, не понимая пока, кто кому подражает:

Глядя на снегопад, покрывающий ипподром, приятно было произносить вслух:

Или:

Хотелось сидеть так, ощущая легкий озноб, следить за силуэтами колесниц, ничуть не изменившихся со времен Троянской войны, и думать про “годы и века”.

В школе с литературой был полный швах: Маяковский мне не нравился, а Лермонтова я любил, но не так, как требовала наша учительница. Когда мы проходили “Героя нашего времени”, она, вышагивая у доски, объясняла по учебнику: Григорий Печорин – лишний человек. Почему он был лишним, она не говорила. Про единственную его любовь, Веру, ради чести которой Печорин готов был пожертвовать жизнью, говорила вскользь, явно не понимая главной трагедии в жизни героя. Я попытался возражать, сказал, что Печорин и в любви, и в жизни ведет себя как джентльмен, подставляется под пулю на дуэли, дает шанс Грушницкому оправдаться и поступить по совести, но учительница велела не фантазировать. Я замолчал и уставился в окно.

Еще помню, как мы “проходили” пушкинский “Анчар”. Учительница говорила о тяжелой жизни крепостных, о том, что стихотворение содержало скрытые намеки на самодержавие. По ее словам, послать человека на верную гибель ради своей прихоти, как поступил князь со своим рабом, было в те времена нормой. И ничего о самих стихах, от которых мурашки бежали по коже:

Я мало слушал ее нудные рассуждения, предпочитая резаться с Зуриком в морской бой. Хотя литераторшу нашу мы, скорее, любили, она была недалекая, но хорошая тетка. Однажды она вдруг привела на урок чтеца-декламатора, затурканного и несуразного дядьку в пиджаке и с серой селедкой на шее. Актер замер с высоко поднятой рукой, встав в позу греческой статуи Гармодия-тираноубийцы, и провозгласил: “Маяковский. Стихи о советском паспорте!” Я не выдержал и с воплем: “Ой, простите-простите, мне надо срочно в туалет” – выбежал из класса, чем привел декламатора в смятение. Последнее, что я заметил, – актер опустил руки по швам и бросил на меня убийственный взгляд. В сортире я и провел весь урок, причем очень скоро ко мне присоединились Киска и кто-то третий, уже не помню кто. Мы славно покурили, а потом, на перемене, стояли во фрунт перед училкой, которой особо и сказать-то нам было нечего: съели мальчики что-то несвежее в буфете, бывает, конечно.

Любви к предмету это неудачное представление нам не добавило, и когда словесница уехала в Монголию, мы не огорчились и стали с нетерпением ждать, кого же нам пришлют на замену.

Реальность превзошла все ожидания. В класс, шаркая подошвами и покачиваясь из стороны в сторону, вошла старушка. В руке у нее был ветхий портфель, какой и на помойке вряд ли сыщешь. Поставив его на стол, она аккуратно села на стул и пропищала:

– Здравствуйте, дети. Я буду преподавать вам литературу и русский. Хочу особо отметить, что в тысяча девятьсот двадцать восьмом году я была признана лучшей словесницей Москвы на конкурсе газеты “Вечерняя Москва”.

– Ништяк! – раздался громкий голос Евдака с “камчатки”.

Старушка нашего жаргона знать не могла, а переспросить не решилась. Сощурив глаза за огромными линзами круглых очков, вероятно, доставшихся ей как приз на том самом конкурсе, и скользя по списку незнакомых пока имен, она только вздрогнула от непонятного слова и так сильно клюнула носом в классный журнал, что пучок накладных волос откололся и упал на пол.

– Ништяк! – опять прокомментировал Евдак.

Сострадательный Тывка выскользнул из-за первой парты, поднял пучок и галантно подал его старушке. Затем повернулся и, закатив глаза, брезгливо вытер пальцы о полы пиджака. Словесница смущенно поблагодарила его и трясущимися руками долго прилаживала шиньон на затылок, вытащив из шалевого воротника видавшей виды вязаной кофты запасную заколку взамен потерявшейся. Видимо, подобный конфуз с ней уже случался, и она была вооружена заколками, как заправский охотник пулями, а кофта служила ей своеобразным патронташем.

– Ничаво, бывало и хуже, – пробормотала она под нос, перейдя от смущения и испуга на, похоже, привычное ей просторечие.

– И не то ишшо бывает, – продолжил язвительный Евдак.

– Ну-с, начнем, пожалуй шта, – зарывшись в журнал, сказала лучшая словесница Москвы 1928 года. – К доске пойдет, эта, эта… Кисин!

Тут я понял, что выиграл приз. Я вышел из-за парты и, выпятив грудь и покачивая плечами, направился к доске. Класс замер, кто-то нервно хихикнул, а Евдак выдал в очередной раз “ништяк”. Подмигнув Киске, я изобразил полную покорность: наклонил голову и сложил руки на уровне причинного места. Бабулька долго рылась в своих тетрадях, перекладывала какие-то листочки, а затем начала диктовать. Текста диктанта я, конечно, не помню, но постарался я на славу: “карова” и “есчо” были самым приличным из того, что я написал на доске.

– Кисин, у тебя врожденная безграмотность, эта… – она подошла к доске и, отстранив меня локтем, с упоением принялась исправлять ошибки. После одиннадцатой она объявила: “Теперь не принято ставить единицы, поэтому – два, Кисин! Но в мое время это была бы единица! Садись!”

Пока она ставила оценку в журнал, класс неистовствовал, и старушка, приняв ликование на свой счет, благожелательно заметила: “Вы бы подтянули товарища после уроков. Зря вы так злобствуете, абсолютная безграмотность еще встречается, эта… но я ее ликвидирую”.

Дальше случилось непредвиденное. Она опять принялась водить пальцем по списку и почему-то выбрала первую фамилию:

– Теперь пойдет к доске… эта… Алешковский!

Класс застонал. Киска выбежал к доске, словно фигурист Сергей Четверухин, взявший бронзу в Лионе, и с блеском сравнял счет. Распоясавшийся вконец Евдак сложил из тетрадного листка длинного остроносого голубя и запустил его со всей дури над головами одноклассников. Отправленный в полет голубь ударил старушку точно в затылок. Она ойкнула, рефлекторно схватилась ладонью за шиньон, видимо, боясь потерять его во второй раз, повернула растерянное лицо к классу, и вдруг из глаз ее покатились слезы. Прямо с куском мела в руке она заспешила к двери и исчезла в коридоре.

Дальше было хуже. На следующий урок она пришла как ни в чем не бывало, но мы уже подготовились. На перемене в классе был сожжен десяток коробков и на стул была подложена большая кнопка, на которую она сослепу села, и тут началось! Евдак, стороживший снаружи, забил дверь гвоздем. В классе нестерпимо воняло серой, дым ел глаза. По тому, как нервно она начала поводить носом, мы поняли: учуяла! Стоило ей отвернуться к доске, как в нее полетели заготовленные заранее голуби, причем у нескольких в нос были вложены булавки. Один самолетик впился ей в спину и, видимо, больно уколол. Старушка замахала руками и бросилась к двери, но не тут-то было: дверь была заколочена. “Выпустите немедленно, я позову милицию!” – завизжала она, что, ясное дело, привело нас в восторг. Спас ее Тывка. Ударом ноги он выбил дверь и произнес с наигранной учтивостью: “Милости просим, леди!” Словесница позорно бежала.

Все были уверены, что больше она не появится, но просчитались. На всякий случай сразу после ее ретирады мы раскрыли законопаченные на зиму окна и проветрили класс. Кто-то стал собирать самолетики, уничтожая вещественные доказательства нашей бузы. Звонок на перемену еще не прозвучал и мы сидели за партами, как вдруг отворилась дверь и в класс вошел Исаак Соломонович. Пройдя маршальским шагом к учительскому столу, он оперся на стул рукой и произнес:

– Вы тут бузите и, может быть, не зря. Я вас понимаю, но прошу понять и меня. Найти сходу учителя-словесника в Москве не так просто, поэтому… – он обвел нас всех взглядом, – поступим так. Вы потерпите учительницу до тех пор, пока я не найду ей замену. А вообще-то вы – сволочи, могли бы и пожалеть старушку.

Он с грохотом приставил стул к столу и так же решительно покинул класс, громко хлопнув дверью.

Литераторша по-прежнему приходила на уроки, но занятий, по сути, не было. На свое место она посадила Тывку и выдала ему “Приключения майора Пронина” Льва Овалова, которые он читал нам вслух. Книга давно устарела, как и сама учительница, выбравшая ее в качестве пальмовой ветви мира. Майор Пронин был для нас уже персонажем из анекдотов, вроде Чапаева. Целый месяц Тывка с выражением читал про шпионов и героические будни советских сыщиков, мы делали вид, что слушаем, а старушка сидела на его месте за первой партой, одинокая и несуразная, как шиньон на ее затылке. Исаак Соломонович сдержал слово и привел-таки в класс нового учителя, который мне не запомнился. А на следующий год к нам пришла наша прежняя литераторша, вернувшаяся из монгольской командировки. Чтецов-декламаторов она больше не приглашала, а за выпускное сочинение я, к своему удивлению, получил 5/5.

Теперь я понимаю, что Исаак Соломонович сказал правду – сволочи мы были изрядные.

То ли наша математичка Тамарочка просто не умела доходчиво объяснять, то ли я был не способен ее понять, но, в отличие от продвинутой Ирки Радугиной, находившей математику красивой, я забил на алгебру и геометрию и все последние классы просто списывал вариант задания у Ирки. Она сидела на парте передо мной и, решая задачи, чуть отодвигала локоть. В результате за письменные работы я получал четверки и даже пятерки, но стоило мне выйти к доске, как случался полный облом. Тамарочка это просекла и к доске меня не вызывала. Там отдувались избранные, хорошо шарящие в предмете. Даже сами слова “А-квадрат, Б-квадрат” до сих пор для меня более абстрактны, чем, например, шершебель или клюкарза.

Геометрия была еще хуже. Треугольники, параллелепипеды, ромбы и круги, рассекающие их линии, всякие биссектрисы, сложные и простые объемы… Тангенсы и котангенсы, синусы и косинусы являлись мне во сне, как стимфалийские птицы, и осыпали с небес тучами равнобедренных треугольников, впивавшихся в тело почище скифских стрел с шипами на втулке. А Тамарочка продолжала писать на доске непонятные символы, поминутно вставляя “отсюда следует”, “соответственно”, “получаем”, “в результате имеем” и прочие словесные пластыри, склеивавшие изображенное на доске в связный текст, понятный лишь нескольким нашим шампольонам.

Сколько я ни пытался зубрить, ничего не выходило. Выражение “квадратный корень из” вызывало устойчивую реакцию, сродни водобоязни укушенного бешеной собакой. До сих пор вспоминаю с содроганием выпускной по математике и не понимаю, как его сдал.

Подобный ужас я испытал позже лишь единожды, когда ежедневно высматривал сети с поозерскими рыбаками на Ильмене, подрядившись поработать в бригаде. Километровая ячеистая стена тянулась подо льдом от замерзшей полыньи к маячившей где-то в километре елочке, воткнутой в лед, – она обозначала конец сети, а значит, и этой конкретной пытки. Мужик, шедший впереди бригады из четырех человек, долбил лед в смерзшихся за ночь полыньях-“иорданьках” тяжеленной пешней и вычерпывал осколки дырявой лопатой. Затем специальным багром поднимал крыло сети, связанное со всей стеной сложным узлом. Узел надо было быстро развязать, вытащить сеть на лед, выкинуть на сани обжигающе холодную рыбу, а потом, не теряя адского ритма, заданного бригадиром, снова его завязать, утопить освобожденное от улова крыло сети и идти к следующей иорданьке.

– Чего тут сложного? Сделал петлю, продел конец, обмотал, снова накинул, снова продел и затянул. Всё. Бросай в воду. А нужно разъединить – дерни за кончик и готово дело!

– Долго нам еще?

– Не-е, отсюда и до заката! Давай, давай, пошел!

На пронизывающем ветру, едва защищенный маленьким парусом на санях, почти не спасающим от мокрого ветра, я вязал узлы потерявшими всякую чувствительность пальцами, отстиранными до белесых морщин, как у профессиональной прачки, резал руки до крови натянутой в струну ячеей, выпутывал огромных лещей и колких судаков, стряхивал с рук липкую слизь и чешую и, словно в трансе, повторял: “Петля, продел конец, обмотал, снова накинул, снова продел конец, затянул”. И снова. И снова. До самого заката. Мужики ржали, заметив мое бормотание, материли безбожно, торопили, а после, в теплой бытовке, отметив мое усердие, бригадир сказал: “Освоишься. Руки сами привыкнут”.

Приняв перед сном двести граммов, чтобы снять усталость, я долго не мог заснуть от перевозбуждения и всё повторял рыбацкую мантру, словно считал слонов. А потом незаметно заснул, чтобы с утра повторить всё по новой, пока на третий или четвертый день работы в озере руки и правда не начали вязать узлы сами собой.

Черчение было много хуже геометрии с алгеброй вместе взятых. Вот тут-то в девятом классе и случилась моя настоящая война: я и она – Ольга Николаевна.

Провести линию так, чтобы она была ровной и прямой, у меня не получалось. Если карандаш был твердым, как полагается, грифель рвал или царапал бумагу, а любимые мной 2М или 3М выдавали дрожь руки или сдвигали линейку, как бы плотно я ни прижимал ее к листу. Что и говорить о лекалах – соединить две параллельные овалом мне не удавалось, хоть убей! Козья ножка, надетая на карандаш, не говоря уж о циркуле из профессиональной отцовской готовальни, отданной мне на растерзание, выписывали дрожащие линии окружностей, которые даже у меня вызывали чувство брезгливости.

После окончания университета, когда я работал в реставрационных мастерских и отчитывался не только текстами отчетов, но еще и чертежами, на лицах сотрудниц сметного отдела, рассчитывавших мою зарплату, всегда было написано недоумение.

– Это что еще за червяк! – восклицала сметчица, привыкшая к четким чертежам, исполненным выпускниками архитектурного института.

– Это чертеж погребения, а то, что вы назвали червяком, – скелет, как я смог его изобразить. Не волнуйтесь, всё детально видно на фотографиях, in situ.

Для важности я подпускал латыни, которой она не понимала. Лучшая оборона – наступление, это я усвоил в школе на уроках Ольги Николаевны.

Одноклассники всегда подтрунивали над моими чертежами. Тывка, который отлично чертил и любил это занятие, однажды попытался мне помочь и показал, как построить проекцию. Я провел первую линию, похожую на след змеи на песке, и нам обоим стала ясна вся бесполезность этой затеи.

– Ну-ну, посмотрим, что скажет Ольга, – ухмыльнулся он.

Ольгу Николаевну в классе не любили. Тывка понимал, что мой “чертеж” вызовет у учительницы очередную истерику, и уже предвкушал нашу баталию, съедавшую большую часть урока.

Уяснив, что с твердыми карандашами не получается, я окончательно перешел на 2М, которыми было легче работать, но они пачкались и оставляли на белоснежном ватмане грязные отпечатки пальцев. Ластиков “Кохинор” у меня поначалу не было, а отечественные, сине-красные, продирали бумагу до дыр или царапали ее толченым стеклом, впаянным в жесткую резину. Японские ластики, полупрозрачные, если смотреть через них на свет, пахнущие ананасом или каким-нибудь другим экзотическим фруктом, стирали карандаш, делая лист девственно-белым, но такая роскошь была только у двух-трех человек в классе. Домашние задания в моем исполнении выглядели, как каляки-маляки пятилетнего ребенка.

– Алешковский, что ты творишь! Это ни в какие ворота не лезет! – заявляла во всеуслышание Ольга Николаевна, взглянув на сданную работу. – Сколько можно тебе повторять, смени карандаш на 2Н!

– Он рвет бумагу, Ольга Николаевна! – в отчаянии отвечал я. – Ничего не могу поделать!

– Линия должна быть воздушной и четкой, а у тебя сплошные трубопроводы!

Она поднимала лист с моей работой высоко над головой и отпускала его на свободу. Лист планировал ей под ноги и прилипал к полу, одинокий и униженный.

– Почему у других получается и только у тебя такая дрянь? Ты просто не стараешься. За что мне такое наказание? Я, скульптор, художник, трачу на вас свое драгоценное время.

Поначалу я очень старался, но после ее грубых придирок озверел и объявил ей войну.

– Ольга Николаевна, а вы не тратьте свое время на нас, занимайтесь творчеством, и всё будет хорошо, получите Ленинскую премию, – заявил я как-то.

– Ах ты дрянь! Ты туп, как сибирский валенок! Выйди в дверь!

Стояла ранняя весна. На улице уже почти сошел снег, и солнце лупило что есть мочи.

– Такая замечательная погода. Лучше в окно, Ольга Николаевна!

Я запрыгнул на подоконник и распахнул огромные створки, впустив в класс все запахи весны.

– Ну, первый пошел! – произнес я театральным голосом. – Пусть это будет на вашей совести!

– Ааа-лешковский! Прекраааати!

– Сначала стул! Посмотрим, как он летает!

Я схватил стул и отпустил его. Стул пролетел четыре этажа и, ударившись об асфальт, разлетелся на множество кусков.

– Значит, туп, Ольга Николаевна? Как сибирский валенок?

В ее глазах застыл ужас. Насладившись им, я спокойно спрыгнул на пол и, высоко поднимая ноги, картинно прошествовал к двери:

– Сибирский валенок выходит в дверь!

Она меня возненавидела. Урок начинался с нашей пикировки. Я вворачивал что-нибудь обидное, Ольга Николаевна начинала орать, на что я демонстративно затыкал уши. Такой демарш заставлял чертежницу заводиться уже всерьез. Терпеть ее издевки не имело смысла, зачастую я просто вставал и выходил. И что интересно – она на меня не доносила. Видимо, боялась потерять работу, которой дорожила. Ольга была матерью-одиночкой. Ее сын, хлипкий, худенький мальчик, замотанный по уши в синий шарф, учился в начальной школе. Он не вызывал у меня симпатии, в отличие от сына Тамарочки, который ездил с нашим классом на экскурсии.

Вскоре от слов я перешел к делу: поливал перед уроком ее стул водой, закладывал под обивку стула кнопку – она смешно ойкала, уколовшись, и вскакивала, как ужаленная. Привязывал стул веревочкой к ножке стола так, что сесть за него было невозможно. Она в ответ занудно и однообразно издевалась над моими чертежами, а исчерпав набор ругательств, роняла голову на красные, словно ошпаренные, руки и начинала жаловаться на судьбу, сведшую ее, такую талантливую, с бессердечными уродами.

Так, с переменным успехом, продолжалась эта война – сибирский валенок против непризнанного гения, чтобы к концу учебного года разрешиться ожидаемой тройкой в аттестате. Сил на то, чтобы выполнить обещание и раздавить меня, как муху, у нее не нашлось.

Незадолго до окончания учебного года Зурик, живший в четырехэтажном довоенном доме барачного типа, рассказал, что Ольга Николаевна с сыном живут в мастерской у них в подвале.

– Ее пустили за то, что она рисует плакаты для ЖЭКа.

Мы подошли к окнам, наполовину утопленным в землю. Сквозь немытые стекла были видны фигурки комсомольцев в шинелях и островерхих шлемах. Вылепленные из пластилина, из глины, дублированные в гипсе, эти фигурки-зомби, похожие на все памятники комсомольцам-добровольцам одновременно, видимо, были частью какого-то большого, но нереализованного проекта. Некоторые стояли с опущенными руками, кто-то отдавал честь, иные замерли с поднятой ногой, словно шагали в строю. Часть фигурок была без шинелей, просто голые куклы. Вероятно, она сперва лепила эти заготовки, раздумывая, как их потом одеть.

Однажды в гараже нашего дома-кооператива, населенного художниками, я заглянул в бокс, чтобы рассмотреть “Победу”, и заметил на стеллажах бесчисленных мини-Лениных и мини-Дзержинских. Дядька-скульптор отложил в сторону колесо, с которым возился, и объяснил, что работает в сложной объемной технике.

– Я всегда сначала леплю фигуру, а потом ее одеваю, чтобы создать натуральный объем. Вот смотри, у Ильича майка, на нее пойдет рубашка, пиджак, а потом пальто, которое прострелила Каплан. Зритель, конечно, ничего, кроме ворота пиджака под пальто, не увидит, но благодаря такой технике фигура получится как живая. Или вот Феликс Эдмундович… – Он показал на Дзержинского в брюках и рубахе, замершего по стойке смирно. Железный Феликс был похож на итээровца, терпеливо стоящего в ведомственной столовой за сосисками.

Дядька из гаража, кстати, был весьма признанным скульптором, за своих объемных героев он получил Ленинскую премию. Вероятно, Ольга Николаевна была одной из его учениц.

– Она там с сыном живет?

– Куда ж он, как говорится, денется, – усмехнулся Зурик.

– А там есть душ, газ, туалет?

– Да кто его знает, – признался он честно, – там такая вонища, я туда не суюсь.

Помню, что мне стало тогда не по себе, я приник к пыльному стеклу, смотрел сквозь него на сиротливые фигурки и не мог оторваться, пока Зурик не окликнул. Мы пошли к нему, и бабушка Зурика, похожая на старую ведьму, но добрая и хлебосольная, накормила нас жареной картошкой с вкуснейшими печеночными котлетами. Зурик бабушкой гордился и не забывал упомянуть, что она – член КПСС с 1924 года, из “ленинского призыва”.

– Ей и комнату здесь дали, когда она в партию вступила, и на работу приняли в Моссовет секретаршей, – сказал мой приятель, – а потом уже мы всю квартиру заполучили, когда площадь освободилась.

Домашние неустанно занимались моим образованием, но делали это походя, как бы играючи. Как-то раз, классе в седьмом, бабка отвела меня в мастерскую Павла Корина, где были выставлены его огромная неоконченная картина “Русь уходящая” и эскизы к ней. Мы были одни – бабка выбрала время, когда там не было посетителей. В мастерской ее хорошо знали, и нас пустили на полчаса в перерыве между экскурсиями.

Корин учился у Михаила Нестерова. Передвижников бабка не любила, о чем не раз говорила, и я сначала не понимал, зачем мы сюда пришли.

Корин был обласкан властями, получил Сталинскую и Ленинскую премии, стал академиком. Он нарисовал множество парадных портретов, из которых я, конечно же, знал портрет маршала Жукова “в иконостасе” – при орденах, покрывавших весь китель знаменитого военачальника.

Но мастерская академика и придворного портретиста была необычным местом, здесь царила странная приглушенная атмосфера. Никаких парадных портретов – в этом маленьком музее показывали только одно произведение. Экскурсовод, болезненно худой, в простом сером костюме, смахивал на монастырского послушника. Он открыл дверь в просторную комнату и исчез, оставив вдвоем перед высоченной картиной и множеством эскизов. Закрепленные на мольбертах, они стояли полукружьями по обе стороны картины и как бы направляли взгляд вошедшего на главное, центральное произведение. Было похоже, что мы попали не в мастерскую художника, а в церковь. Не хватало только тихой органной музыки и подсвечников с потрескивающими свечами. На картине, как объяснила мне Юрьевна, было изображено начало последнего пасхального богослужения в Благовещенском соборе Кремля. Духовенство смотрело не на прихожан, а куда-то вдаль и ввысь, как бы прощаясь с уходящей эпохой.

Картина Корина мне не понравилась, такие торжественные полотна я уже видел в Третьяковке, но мемориальное пространство, тишина и приглушенный свет подействовали гипнотически, я замер, не в силах оторваться от огромного полотна. Юрьевна рассказала, что художник был на похоронах патриарха Тихона в 1925 году, когда к Донскому монастырю стекались толпы паломников, жаждавших проститься с усопшим – главой гонимой большевиками церкви. Там Корин подсмотрел некоторые лица-характеры и сделал наброски, использованные в картине. Лучше всего запомнилась монахиня – сгорбленная старуха в длинном черном одеянии, похожая на боярыню Морозову с картины Сурикова. Лицо у нее было такое же мрачное и властное.

– Она скрюченная, потому что несгибаемая? – спросил я. Позднее я узнал от мамы, что Корин писал этот портрет схимницы с тайной монахини – сотрудницы отдела древних рукописей Исторического музея, долгие годы проработавшей там после разорения ее монастыря.

Когда мы ехали домой, бабка сказала, что Корин – большой мастер, но не великий художник, он так и не смог закончить картину. Она выходила слишком помпезной. Подготовительные портреты оказались сильнее самого произведения.

Что же до бабкиных уроков по анализу живописи, помню, как мы стоим перед “Явлением Христа народу” Иванова, и я рассматриваю персонажей на картине: Иоанна, крестящего людей в Иордане и указывающего на далекого, словно соткавшегося из библейского воздуха Иисуса, женщину, старика, юношу, пытающегося вылезти на берег, чтобы получше разглядеть приближающегося мессию. Тщательно выписанный академический сюжет – фигуры, позы и одежды, да и сам идущий навстречу людям Христос – особо меня не трогают. Ну, еще одна историческая картина, каких в Третьяковке много. Куда интереснее было разглядывать гору черепов и кружащих над ней воронов в “Апофеозе войны” Верещагина или азиатских воинов в халатах и с огромными луками в “Воротах Тамерлана”. И тут Юрьевна подводит меня к этюду: на нем одинокая ветвь, парящая над миром. Зеленые листья прямо перед глазами, кажется, можно дотянуться до них рукой, а где-то далеко внизу, через ущелье, – склон длинной горы, растворенный в мареве палящего солнца.

– Иванов – отличный художник, но передать чудо он не смог, так же как и Корин, у него эскизы получились мощнее картины. Так бывает.

Бабка занималась Николаем Ге. Главный труд ее жизни – издание переписки художника, в том числе с Толстым, с которым его связывала долгая дружба. Кстати, Толстого бабка очень любила и бесконечно перечитывала.

Сотрудники Третьяковской галереи. Наталья Юрьевна Зограф – третья слева во втором ряду

В Третьяковке Юрьевна много раз подводила меня к картинам Ге, и мы подолгу их изучали. “«Петр и Алексей» или «Голгофа», что тебе больше нравится?” – спрашивала она. На первой – царь и провинившийся сын, замысливший, как донесли Петру Первому, отцеубийство. Для меня и сейчас это манекены на фоне ритмических квадратов черно-белого пола. Петр с выпученными от гнева глазами и опустивший взгляд Алексей. Отец судит родного сына, приговаривает его к казни, похожие сценки мне не раз потом доводилось видеть в музеях восковых фигур. А вот другая: измученный побоями маленький человек в слишком широком для его тщедушного тела оборванном одеянии, со спутанными грязными волосами зажмурил глаза от ужаса и отчаяния. Он стоит между двумя высокими разбойниками и стискивает руками голову. Одинокий, брошенный всеми, отчаявшийся получить спасение. В углу холста рука легионера простерлась над осужденными, властно указывает направление крестного пути. Фоном вдалеке – людская толпа. Ее проклятия мучительны для ушей осужденного, как раскаленный воздух, обжигающий лицо, поэтому он и закрывает руками уши.

Образ непрекращающейся душевной боли, сродни “Крику” Мунка, который я к тому времени уже видел в дедовой книге. Юрьевна рассказывает, как осуждали Ге за этот образ босяка. Критика не приняла его Христа, в отличие от величественного Спасителя Александра Иванова. Лишь много позже я узнал, что и Ге, и Мунк написали свои картины в одном и том же 1893 году.

Мы стоим в зале, кругом полно посетителей, Юрьевна говорит очень тихо, почти шепчет, но бабкин шепот громче, чем все вокруг. Однажды Ге присутствовал при аресте убийцы, зарубившего собственного брата. Абсолютно безумный голый человек стоял в избе над мертвым телом под взглядами видавших виды жандармов и умолял тоненьким голоском: “Водицы, водицы”. На картине братоубийца превратился в нераскаявшегося разбойника. Точно так же замеченная Ивановым на римской прогулке одинокая ветвь была использована им как деталь в “Явлении Христа народу”, но образ, хорошо читавшийся на эскизе, в большой картине потерялся. Ветвь, плавающий в глазах разбойника ужас, оказывается, были однажды подсмотрены в обычной жизни.

Как показывать и что показывать? Мы постоянно обсуждали это с дедом и бабкой. В школе учителя об этом никогда не говорили. Искусство рассматривалось с позиций классовой борьбы, а это была скука смертная.

В девятом классе на каникулах мы с Юрьевной поехали в Ленинград. Продуваемый ветрами город, рассеченный огромной холодной Невой, мало напоминал Москву – роскошный, имперский, неожиданно прекрасный. Мы заходили в обычные дома, в которых жили люди, и я смотрел на огромные витые лестницы, на стесанные белокаменные ступени, уходящие ввысь, на сохранившуюся внутри замысловатую лепнину; всё здесь было мощное, одни высоченные потолки и огромные окна чего стоили! Михайловский замок в самом центре города, в котором недолго жил странный царь-рыцарь Павел Первый, поразил меня, как и огромная арка Генштаба. В нее задувал ветер с реки, и надо было идти чуть наклонившись вперед, чтобы пересилить его. Из арки мы вышли на Дворцовую площадь и увидели Зимний-Эрмитаж, в котором легко поместилась бы Третьяковская галерея вместе с Пушкинским музеем! Мы поднялись наверх по какой-то из лестниц этого огромного дворца, и среди знакомых по Пушкинскому музею полотен импрессионистов я увидел Кандинского – “Композицию № 6”. Буйные цвета, хаотичное движение, линии, как удары барабанных палочек, или восклицательные знаки, или ветер, который можно, оказывается, передать на холсте. Птица с синим глазом-пятном. Стог сена, укрепленный жердями. Или юрта? Вдалеке – двугорбая островерхая гора, на отроге которой два красных дерева, или факелы, раздуваемые ветром? А может, это просто два пятна? Силуэты, крылья, черные линии – голые деревья поздней осенью или всё же корабли, лес мачт? Вихрь летит через весь холст из нижнего левого угла в верхний правый. Не тайные ли ноты эти странные крючки, амебообразные формы и пиктографические рисунки, похожие на китайские иероглифы, которые я разглядывал в дедовой книге по каллиграфии?

– Это музыка! – восхищенно шепчу я бабке на ухо.

Потом мы идем в “Рыцарский зал”, и на десерт я получаю то, о чем не мог и мечтать! Таких доспехов и в таком количестве в Историческом музее нет, даже в отделе оружия. Закованные в металл вытянутые морды бегущих лошадей-манекенов; блестящие нагрудники, из-под которых струится чешуя кольчуги; турнирные копья, перевитые по древку лентой орнамента; огромные обоюдоострые мечи; арбалеты; щиты – круглые, треугольные, каплевидные и маленькие выгнутые, они назывались “экю”; шлемы-горшки, бочки, усеченные конусы с узкими прорезями для глаз, с забралами в виде утиного клюва… Закаленное в кипящем масле оружейное железо приобрело неповторимый мягкий блеск, свойственный только подлинным шедеврам кузнечного искусства. Юрьевна терпеливо ждет в стороне: она готова ждать до тех пор, пока я не рухну на стул и не попрошу пощады, подобно рыцарю, сраженному на турнире.

Рыцарскими доспехами я заболел еще в школе, прочитав “Айвенго”. Как же я тогда сострадал несчастному храмовнику Бриану де Буагильберу, нарушившему обет из-за любви к красавице-еврейке! Они и сейчас порой встают перед глазами: шлемы, луки, арбалеты, мечи, копья, ушастые обоюдоострые кинжалы, даги и трехгранные стилеты-мизерикордия, предназначенные для проникновения между сочленениями рыцарского доспеха, когда рука победившего наносит последний милосердный удар, тяжелые баллоки и квилоны, способные отвести рубящий удар меча, и непонятно для чего предназначенные скрамасаксы викингов, сохранившиеся в богатых погребениях. Орудия убийств, которые зачем-то хранит моя по-детски кровожадная память.

“Идем?” – видя, что я окончательно спекся, спрашивает Юрьевна и протягивает руку, словно возвращает мне жизнь и честь прямо здесь, на поле ристалища.

Я сонно киваю. Ноги еще как-то несут по мостовой, но передвигаюсь я словно во сне. Только вкуснейшие пирожные в кафе “Север”, которое бабка упрямо называет по-старому “Норд”, темно-коричневая картошка и воздушное безе – этакая пачка балерины на блюдце с темно-синей каймой – слегка восстанавливают силы, необходимые, чтобы добраться до кровати в пригревшем нас радушном ленинградском доме.

На обратном пути, в поезде, я вспоминаю новых художников, картины которых узнал в той поездке: “Синий всадник”, “Бубновый валет”, Ларионов, Петров-Водкин…

В Москве дед достает с полки книжку в мягкой обложке – справочник по русскому авангарду издательства “Пингвин”, привезенный им из какой-то заграничной поездки. Разглядывая маленькие, по большей части черно-белые картинки, я изумляюсь, как по-разному можно изображать мир, и, кажется, чувствую, ради чего это стоит делать.

То, что существуют две истории страны – официальная и неофициальная, я понял, когда мне стали перепадать самиздатские книги. В школе имя Сталина почти не упоминалось, про культ личности историчка сказала несколько слов в связи с постановлением ХХ съезда – процитировала учебник и больше к этой теме не возвращалась. Дома же его поминали постоянно, называли “Усатым”, “Людоедом”, я хорошо запомнил папин рассказ о давке на Трубной площади в день похорон Сталина, когда в обезумевшей толпе было затоптано много народу. “Он и мертвый многих забрал с собой на тот свет”, – сказал папа. Когда же я спрашивал у деда, как они жили при Сталине, он отвечал: “Мы тогда ничего не знали”. Такой ответ меня не устраивал. Я понял, что говорить со мной на эту тему он не хочет и не будет, но почему, понять не мог. В школе обсудить возникавшие у меня вопросы было абсолютно не с кем, в нашей компании на такие темы вообще не говорили.

Знакомство с ГУЛАГом началось для меня с “Одного дня Ивана Денисовича” Солженицына. Потом тетки Айзенштадт дали мне почитать “Раковый корпус”. Кроме того, они постоянно слушали западное радио, и часто воскресный обед начинался со своеобразной “политинформации” – обсуждения программы “Глядя из Лондона” Анатолия Максимовича Гольдберга. Как я потом узнал, его слушали в домах всех моих университетских друзей.

“Один день Ивана Денисовича” я проглотил за вечер, но по-настоящему понял его позднее, уже в студенческие годы. В девятом классе мне больше нравилась “Жизнь и необыкновенные приключения Ивана Чонкина” Войновича, которую принесли в дом всё те же тетки. Круговорот дерьма в природе, открытый деревенским селекционером Гладышевым, самогон из дерьма, изобретенный им гибрид картофеля и помидора – ПУКС (“путь к социализму”) – это было очень смешно. Я стал расспрашивать Пеньку о селекции, и она рассказала мне о Вавилове и Лысенко – прообразе Гладышева и о том, что в жизни всё было не так весело. Тогда же она упомянула, что отец Юрьевны, биолог, был дружен с директором Института экспериментальной биологии Кольцовым – последователем Вавилова, но поработать с ним не успел, умер в 1919 году. В кольцовском институте работала лаборанткой моя прабабка Евгеньевна, ее туда пристроили друзья покойного мужа. Евгеньевна жила одна в коммунальной квартире около ВДНХ, и мы с мамой иногда ее навещали. Я попытался как-то расспросить ее о Лысенко, но она ответила, что ничего о нем не помнит. Этот заговор “беспамятных” родственников наводил на мысль, что меня сознательно берегут от чего-то опасного.

Тетки Айзенштадт были дальними родственницами, но близкими подругами деда и бабки. Старшая из сестер, Ольга Давыдовна Айзенштадт, служила завлитом в театре имени Пушкина. Семейное прозвище она получила, решив как-то подшутить надо мной. “Петька-пенек, Петька-пенек”, – дразнилась тетка, за что немедленно получила в ответ: “Сама ты пенька”. Ольгой с тех пор в семье ее больше никто не звал. Дед, обожавший ее, встречал дорогую гостью одними и теми же словами: “Пенечка, лобзаю ваши ручки!” – отчего некрасивая, но обаятельная и очень живая Ольга Давыдовна расплывалась в улыбке, скидывала плащ или вязаное пальто прямо в руки стоящему у порога деду и шумно целовала его в щеку.

В театре платили немного, но на жизнь Пенька никогда не жаловалась, наоборот, уверяла всех, что живет, ни в чем себе не отказывая, и уж сто граммов сырокопченой колбасы всегда купит, чтобы украсить завтрак. На деле Пенька жила бедно, а потому обвязывала и обшивала себя сама, сама же сооружала немыслимые броши и перстни, склеивая “бээфом” яркие бусинки, куски янтаря или просто разноцветные пластмассовые треугольники или овалы, превращая их в затейливые “букеты”. Бабка, не допускавшая в своем гардеробе никаких излишеств, вечно высмеивала ее вычурные кольца и яркие брошки.

Они с бабкой вместе учились в гимназии, а потом в ИФЛИ. В начале 1930-х Ольга Давыдовна вышла замуж за немецкого режиссера-коммуниста Хельмута Данериуса, бежавшего от Гитлера в СССР. У них родилась дочь Татьяна, но во время войны, в эвакуации, девочка умерла от тифа, и Пенька никогда о ней не говорила. Брак их просуществовал недолго, они разошлись, но остались друзьями. По совету матери, хорошо понимавшей, что творилось вокруг, Пенька развелась с мужем, что, всего верней, и спасло ее – через несколько лет после развода он загремел в ГУЛАГ, но его бывшую жену, к счастью, не тронули. Хельмут прошел лагеря, был реабилитирован и отпущен в ГДР, где получил от коммунистической партии Германии пенсию, которой ему вполне хватало, чтобы скромно доживать свои дни в маленьком домике у озера. Пенька дважды его навещала. Они вспоминали московскую жизнь, но про времена своего заключения он говорить не хотел. Хельмут остался преданным коммунистом и осужать Сталина решительно отказывался.

Наталья Зограф, Герман Недошивин, Ольга Айзенштадт. 1932

Пенькина мать, Марья Маврикиевна, видимо, была неординарной женщиной. Я смутно помню высокую худую старуху, которую видел всего несколько раз. Мама всегда отзывалась о ней уважительно. Мария Маврикиевна, урожденная Гиршман, была дочерью банкира-миллионера. В начале века она, подобно многим детям из состоятельных семей, восстала против буржуазного уклада, записалась в левые эсеры и ушла из дома. Она окончила высшие женские курсы и стала одной из первых в России женщин-адвокатов. Начав практику, Марья Маврикиевна познакомилась со своим будущим мужем – Давидом Самойловичем Айзенштадтом. Очень быстро, еще до революции, молодая бунтарка разочаровалась в левых эсерах и вышла из партии. Она осуждала террор и всегда подчеркивала, что ее спички в Октябрьской революции не было. Перед революцией они с мужем оставили адвокатскую практику. Марья Маврикиевна всю оставшуюся жизнь проработала в школе, где преподавала историю. Ей крупно повезло, она как-то умудрилась просочиться сквозь все большевистские сита и, незамеченная властью, дожила до глубокой старости. Муж ее, Давид Самойлович Айзенштадт, уйдя из адвокатуры, основал вместе с Есениным и Мариенгофом “Книжную лавку имажинистов”, а позднее создал знаменитую “Книжную лавку писателей” на Кузнецком Мосту, директором которой и оставался до самой своей смерти в 1947-м. Большую банкирскую квартиру на Малой Никитской в 1918-м уплотнили, превратив в коммуналку, Айзенштадты стали жить в двух из двадцати четырех комнат. В одной из них за круглым столом по четвергам собирались гости.

Деду было о чем поговорить с Давидом Самойловичем. Всю свою жизнь, еще с юности, он собирал книги по истории, искусствознанию, философии. Он рассказывал, как еще в студенческие времена шел пешком несколько трамвайных остановок до университета, чтобы, сэкономив на билете, купить на развалах книгу, это вошло у него в привычку. Особенно он любил поэзию. В его библиотеке было много редких стихотворных сборников: футуристы, акмеисты, имажинисты… К сожалению, это уникальное книжное собрание, хранившееся в Касьянском переулке, где они с бабкой и ее матерью жили до войны, сгинуло. Уезжая в эвакуацию, дед перенес библиотеку на чердак, а когда вернулся, книг не нашел. Эту потерю он так и не смог простить теще, пережившей войну в столице и недоглядевшей за его собранием. Дед с бабкой и маленькая мама были постоянными гостями на Малой Никитской, и, сколько себя помню, “айзенштадтники” (так они называли эти сборища) вспоминались ими как самые счастливые события довоенной жизни. Наши воскресные обеды на Беговой были лишь бледной тенью тех сборищ.

Все мои бабки-тетки напрочь отказывались называть старые московские улицы советскими именами. Москва была для них городом, заключенным в Бульварное Кольцо с прилегающим к нему Замоскворечьем. Старые названия улиц они произносили, как мне казалось, демонстративно, словно новых не знают и знать не хотят. Многие слова они выговаривали по-старомосковски – “кушин”, “шкап”, “конешно”, “грыбы”, “четверьх” и обязательное “што” (в пику питерскому “что”). Только теперь, когда большинство центральных улиц снова переименовали, и я сам порой путаюсь, привычно называя Большую Никитскую улицей Герцена, мне стало понятно, что они произносили их не задумываясь, просто по привычке. Что же касается “кушинов” и “четверьхов”, то тут действительно была глубоко затаившаяся фронда. Старомосковские словечки отличали их, коренных москвичей, от хлынувших после революции в город новых жителей, были своеобразным маркером, отделявшим своих от чужих.

Где-то в начале 1980-х Пенькину коммуналку на Малой Никитской расселили, и ей, последней из оставшихся, предложили двухкомнатную квартиру в кирпичной новостройке на “Полежаевской” – в тихом, но отдаленном, по тогдашним меркам, районе. Ольга Давыдовна взбрыкнула и заявила, что никогда не пересечет Садовое Кольцо, как если бы в Средние века ее собирались выдворить из охранительных стен городской крепости в населенный ремесленниками, пахнущий мятыми кожами и пирогами с капустой незащищенный посад. Она обменяла свою новую квартиру на комнату в коммуналке в доме номер 20 на Поварской и была невероятно довольна тем, что осталась в старой Москве. Этот дом был построен в 1914 году по заказу известного адвоката Иосифа Кальмеера. Владелец задумывал его как “Дом искусства”, где будут жить знаменитые художники и поэты. В 1918 году дом национализировали, огромные квартиры превратили в коммуналки. Но всё же мечта Кальмеера странным образом сбылась. В 1970-е на чердаке дома были устроены мастерские художников. В одной из них жили Ахмадуллина и Мессерер, с которыми Пенька была знакома, а на первом этаже долгое время существовала студия Анатолия Васильева. С ним общительная тетя Пеня, конечно же, тоже дружила. Каждое утро, выходя на улицу, она совершала обход окрестных помоек, где выискивала старые стулья, торшеры, зеркала, дореволюционные жестяные кувшины и умывальники. Всё это добро она относила в театральную студию к Васильеву, где его с благодарностью принимали, пополняя театральный реквизит.

А в антиквариате Пенька знала толк. Однажды, когда я уже учился в университете, она позвонила и велела срочно ехать к ней. Ольга Давыдовна сидела во дворе в расшатанном ампирном кресле красного дерева, положив руку на столик – какой-то варвар приколотил огромными гвоздями к тумбочке красного дерева столешницу из карельской березы. Не обращая внимания на людей, с изумлением взиравших на сидящую около помойки старуху, она барским жестом обвела найденную роскошь и сказала: “Ищи грузовик и забирай скорее, пока никто не попятил”. Я вывез всё на самосвале к нам на Красноармейскую. Много позже я отреставрировал кресло и теперь, глядя на великолепный образец николаевского ампира, каждый раз вспоминаю эксцентричную родственницу, сделавшую мне такой царский подарок.

В доме на Поварской на каждом этаже было по две квартиры с высоченными потолками, в каждой – не меньше двадцати комнат. Квартиры на последних этажах имели угловые башенки – в них были устроены каминные залы. Две башенки дома были решены архитектором как католические часовни – со сводчатыми потолками, нервюрами и стрельчатыми окнами, две другие – как американские таверны с огромными балками на потолке. Пенька въехала в “часовню”. Стены ее, как в настоящем соборе, были очень высокие, метров пять, дальше начинался свод. В точке, где сходились арки, высота достигала семи метров! Засучив рукава и пригласив знакомую молодежь, Пенька сделала ремонт, всё перекрасила и подправила отвалившуюся кое-где лепнину. Раз в году она нанимала фирму “Заря” мыть огромные окна. Уборщицы драили их специальными длинными щетками с высоких лестниц-раскладушек, которые привозили с собой на грузовичке с логотипом компании на жестяных бортах кузова. Сам камин, отсеченный фальшивой стеной, находился за пределами комнаты – в узком проходе, ведущем к ванной и сортиру. Попав в этот выкроенный туннель, не все обращали внимание на заколоченное жерло топки, в которой можно было бы зажарить целиком если и не быка, то точно большого барана. Над очагом сохранилась картина, но, сколько я ни пытался рассмотреть сюжет, мне это так и не удалось: масло потрескалось, паутина глубоких кракелюр превратила гладкую поверхность в крокодиловую кожу, а полувековая грязь и копоть скрыли не только саму живопись, но и цвета, о которых оставалось только догадываться. Сортир и ванная комната являли собой обычный коммунальный ужас: потеки и высолы на стенах, мокрый цемент с остатками плитки на полу, отбитая эмаль раковины, ржавые краны и урчащий сливной бачок со старинной эмалированной гирькой на длинной цепочке. На тяжелых дубовых дверях, чудом уцелевших в много раз перекроенном пространстве, сохранились аутентичные бронзовые ручки. Кухня была сродни сортиру: громоздкие плиты с грязными конфорками, покрытыми застарелым жиром, столы и тумбочки, наспех сколоченные деревенскими артелями, потолок с искрошенными кирпичами, готовыми того и гляди свалиться на голову, разболтанные краны, длинные, как носы венецианских чумных масок, и вдобавок – отсутствие горячей воды. Пенька мыла тарелки привезенными из ГДР жидкими мыльными средствами, еще не вошедшими в обиход тогдашней Москвы, за что ее часто порицала моя бабка, предпочитавшая вредной, с ее точки зрения, химии хозяйственное мыло.

Зато стоило войти в Пенькину “часовню”, как ты оказывался в волшебном пространстве. Особенно эффектно оно выглядело по вечерам, когда высоченные окна и сводчатый потолок освещались хитро пристроенными мелкими лампочками. Днем большущая комната со старой мебелью была залита солнцем. Мебель Пенька перевезла с Малой Никитской – письменный стол красного дерева, шкафчики и шифоньеры, резные стулья и уютное кожаное кресло, в котором я в детстве так любил поспать, накрывшись с головой шерстяным пледом. В углу стоял огромный глубокий диван, рядом – длинный овальный стол красного дерева, окруженный старинными гнутыми стульями, а надо всем парил самодельный бумажный абажур в гармошку. Этот абажур-солнце согревал компанию, закусывавшую фирменную водку на лимонных корочках крохотными бутербродиками, которые Пенька пронзала пластмассовыми шпажками, привезенными из ГДР, или, на худой конец, сосновыми зубочистками. Кузнецовские тарелки и гарднеровские кофейные чашки, маленький молочник с выпяченной губой, чайные чашки синего фарфора с золотой каемкой, огромный чайник под ватной бабой, хрусталь, золингеновские ножи и вилки темного серебра – все эти остатки былой роскоши нуждались в реставрации. На фарфоре виднелись сколы и трещины, ножи вылетали из рукояток, и Пенька оборачивала черенки тряпочками, заталкивая их внутрь, как шуруп в дюбель. У нее всё работало, вещи еще жили, как и всё это живое пространство под теплой лампой, уютное и тихо поскрипывающее. Шутки, буриме и куплеты мешались с разговорами о новом романе в “Иностранке” или о самиздатской книге, прочитанной за ночь.

Пенька, по ее собственным словам, спала как королева – в алькове на антресолях. Слева от двери по стене взбиралась наверх длинная лестница с резными балясинами, несущими тяжелые темные поручни. Вдоль лестницы по стене висели старые портреты и всякие картиночки, коих и в других местах этой квартиры было множество. Прямо над столом, на антресолях, была устроена узкая спальня, огороженная балюстрадой. Спальня вмещала кушетку, покрытую вязаным пледом, старенький торшер, прикроватный столик с лампочкой под зеленым пластмассовым козырьком, бюро с карандашами, ручками и листочками для заметок, напольную вазу синего стекла, а еще картинки и гравюры, сопровождавшие Пеньку с рождения. Она перевезла из старого дома всё, что там было, и любовно даровала вещам новую жизнь, превратив исполинскую “часовню” в необычайно уютное, обособленное от коммунального быта место. Надо отдать должное, удалось ей это не хуже, чем иным профессиональным сценографам, с которыми она дружила со студенческой скамьи, подглядывая у них всякие хитрости по превращению пустого сценического объема в волшебное царство.

Она была экзальтированной и по-своему абсолютно несгибаемой, наша Пенька. Такой она и осталась в памяти, увиденная мною около Дома полярников на Никитском бульваре: невероятная зеленая накидка типа пончо, скрепленная огромной бельевой заколкой-фибулой, кольца, переливающиеся синим и бордовым, кожаная сумочка на правом локте с золотой, переделанной самолично застежкой и тряпичная торба через плечо, в которой – обязательное маленькое подношение. Невысокого роста, с мощными формами, не мешавшими ей быть подвижной и живой, спеша в очередные гости, она уверенно пробиралась сквозь серую московскую толпу, и та расступалась, глядя на старую эксцентричную тетку с доброй улыбкой и явным восхищением.

Ольга Давыдовна Айзенштадт. Деревня Бобры, 1970-е

Тютюка, или Наталья Давыдовна, средняя сестра, на одежду, кажется, вовсе не обращала внимания. Квартира ее была образцом аскетизма – только необходимые вещи и книги. Математический склад ума (она всю жизнь преподавала математику на географическом факультете МГУ) не допускал никаких вольностей. Когда Тютюка смеялась, огромные очки подскакивали на ее выразительном айзенштадтовском носу. Она не выпускала изо рта папиросу и говорила прокуренным хрипловатым голосом. В отличие от старшей сестры, она была худющая, много лет болела туберкулезом и бравировала этим, называя себя “почетным хроником”. Раз в году Тютюка ездила в санаторий, где у нее было много знакомых, таких же хронических больных, с которыми она часто перезванивалась и виделась по мере сил. Она любила рассказывать, как в студенческие годы в Политехническом музее во время одного из поэтических вечеров проходивший мимо Маяковский наклонился к ней и сказал: “Красивая!” Я видел фотографию ее студенческой компании: Тютюка в центре, в окружении очень милых, но каких-то слишком сосредоточенных девушек. Они смотрят прямо в объектив, и только Тютюка сидит вполоборота, нисколько не позируя фотографу, беззаботная и веселая.

Она, как и старшая сестра, тоже была шумная и много говорила за столом. В гости, в отличие от Пеньки, она ходила редко, только если надо было навестить своих “хроников”, но всегда была в курсе событий – ежедневно слушала “вражеские голоса”, читала весь самиздат, какой только можно было достать (математики и физики следили за ним порой куда внимательнее гуманитариев). От нее в одно из воскресений я услышал о суде над диссидентом Андреем Амальриком и его знаменитой статье “Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?” Папа тогда вспомнил историю про его отца, археолога Алексея Амальрика, который во время войны, крепко напившись в ресторане, кажется в Мурманске, сорвал со стены портрет Сталина и принялся топтать его ногами. Боевого офицера немедленно повязали и доставили на гауптвахту. Доложили командующему флотом, но тот так испугался последствий, что старшего Амальрика сочли “временно невменяемым” и дело замяли, чем, безусловно, спасли ему жизнь. Он был тяжело ранен в боях за Прибалтику и в 45-м демобилизован в чине капитана. После войны Амальрик до самой смерти работал в археологии.

Когда Наталью Давыдовну хватил тяжелый инфаркт, бабка навестила ее в академической больнице. Едва увидев подругу, Тютюка гордо заявила: “Наташа, ты представляешь, мне всё там разорвало к чертям собачьим! Настоящий трансмуральный! И что обидно, курить запрещают”. И тут же бесстрашно закурила, выпуская дым в форточку. На ее изможденном лице, как рассказывала бабка, расцвела довольная улыбка нашкодившей школьницы.

Третья сестра, Мария Давыдовна, или Мура, врач-рентгенолог, родившаяся уже при советской власти, была у старших сестер девочкой для битья. Считалось, что у нее истеричный, взбалмошный характер, старшие вечно подтрунивали над младшей, что, понятно, выводило ее из себя. Я, впрочем, никаких истерик с ее стороны не видел, но помню, что на выпады сестер Мура обижалась и сидела за столом насупившись, не участвуя в общей беседе. О политике Мура говорить не любила, сестер считала болтушками, и когда те заводили очередной разговор на острую тему, заявляла, что считает своим долгом просто хорошо работать – по всей видимости, это она и делала. Я, маленький, от Муры видел только ласку, поэтому просто ее любил. Она была прекрасным терапевтом, а рентгенологом стала потому, что платили надбавку за вредность, – Мура в одиночку воспитывала сына. В ее квалификации, кстати, старшие сестры не сомневались и рекомендациям следовали неукоснительно.

Часто по воскресеньям на обеды приходила Муха, или Мушенька, как ее ласково называли у нас, – Марья Васильевна Сытина, внучка знаменитого книгоиздателя, учившаяся с бабкой и Пенькой в одной гимназии. Высшего образования она так и не получила, но дореволюционная гимназия, как говаривали в те времена, стоила двух университетов. Она проработала всю жизнь в лаборатории психиатрической клиники Корсакова на улице Россолимо и, как вспоминали сослуживцы на похоронах, была незаменима и неутомима. Когда в эту больницу попал мой отец, Муха ежедневно его навещала, болтала с ним о пустяках, просто чтобы отвлечь от скорбных мыслей. Они с папой были привязаны друг к другу. Марья Васильевна прожила тихую жизнь, соответствующую ее гимназическому прозвищу. Маленькая, сухонькая, очень аккуратная, всё лицо в меленьких морщинках, она и разговаривала как- то ласково: “Чай с молочком буду, но только без тряпочек” (так она называла пенки). При встрече Муха выдавала мне обязательный поцелуйчик и лепетала что-то типа “как ты опять вырос, Петька”. Она вообще была очень простой, а порой даже и наивной. Бабка, видимо по гимназической еще привычке, могла съязвить, если подружка говорила откровенную глупость, на что Муха со скромной улыбкой отвечала: “Да, я такая, Наташа, ты меня давно знаешь”, чем приводила злоязыкую подругу в искреннее смущение.

О, эти воскресенья – главная моя школа! Классе в шестом Пенька принесла пародию литературоведа Зиновия Паперного на роман Кочетова “Чего же ты хочешь?” Паперный сочинил блестящий текст, который Пенька прочитала за столом с выражением. Помню отрывок, один из самых известных:

“– Две заботы сердце гложут, – чистосердечно признался Феликс, – германский реваншизм и американский империализм. Тут, отец, что-то делать надо. И еще одна закавыка. Давно хотел спросить. Скажи, пожалуйста, был тридцать седьмой год или же после тридцать шестого сразу же начался тридцать восьмой?

– Тридцать седьмой! Это надо же! – уклончиво воскликнул отец. Его взгляд стал холодней, а глаза потеплели.

– Уравнение с тремя неизвестными, – сказал он молча, – икс, игрек, зэк”.

Вежливо посмеявшись вместе со всеми и, конечно же, не поняв, о чем речь, я ушел в дедов кабинет и отстучал на машинке:

Вышел Кочетов во свет,Показал нам свой портрет,И узнали все друзья,Что большая он свинья.

Четверостишие было встречено дружным хохотом. Пенька тут же потребовала конверт с маркой. Стишок запечатали и отправили в журнал “Октябрь”, лично товарищу Кочетову. Обратный адрес, понятно, на конверте не указали.

От того воскресенья остался в памяти тост тети Пени, придуманный тем же Зиновием Паперным: “Да здравствует всё то, благодаря чему мы, несмотря ни на что!”

В восьмом классе мы с родителями переехали на Красноармейскую. У папы с мамой появился шанс зажить своей жизнью, и они его не упустили. От умершей к тому времени матери папе досталась большая комната на Ленинском проспекте, а мама получила от работы двухкомнатную квартиру на “Академической”. Целый год папа вставал рано утром и спешил в киоск “Союзпечать”, чтобы успеть купить “Бюллетень по обмену жилой площади”, тираж которого расхватывали мгновенно. Он подружился с киоскершей, и та всегда оставляла ему один экземпляр. “Бюллетень” он изучал по дороге на работу, подчеркивал шариковой ручкой варианты обмена, а после начинал звонить по телефонам. Целый год никто на наше предложение не зарился, но папа не сдавался.

К тому времени я начал догадываться, что папины отношения с Юрьевной были отнюдь не безоблачными. Несколько раз при мне он резко выбегал из кухни, запирался в нашей комнате и валился в кресло-кровать, переживая обиду, а мама, предварительно выставив меня за дверь, приходила к нему и уговаривала не обижаться и не принимать бабкины слова близко к сердцу. Это кресло-кровать – образец ужасающего советского дизайна – поразило меня, когда я волок его на помойку много лет спустя. Оно было узкое, жесткое и имело сильный уклон вниз. Чтобы не съехать во сне, надо было, вероятно, упираться коленями в боковины. К тому же в спину впивались стыки трех его частей. По сути, кресло было обычной раскладушкой, но, в отличие от раскладушки, здесь не было тента, мягко обнимающего тело. Как папа спал на нем много лет и ни разу не пожаловался? Я по крайней мере от него по этому поводу ни слова не слышал.

Юрьевна на кухне тоже по-своему переживала разлад с зятем: возмущенно фыркала, как вынырнувшая из воды ондатра – властелин маленького водоема, и курила сигареты одну за другой. Мама и дед становились тише воды ниже травы и всем своим видом изображали, что ничего особенного не произошло. Однажды я подглядел, как мама в очередной раз пыталась успокоить папу, но он не выдержал и в сердцах на нее наорал. Накалявшиеся отношения мог спасти только разъезд, нам стало попросту тесно в квартире на Беговой, а потому папа, как на работу, ходил в киоск за газетой.

Усложняли всё, как я понял много позже, и дедовы проблемы.

До войны дед начал заниматься западноевропейским искусством, написал ряд статей о Тициане, Рембрандте, Сезанне, Делакруа. Писал он и о русских художниках – Кипренском, Репине и выпустил едва ли не единственную брошюрку о Дионисии. Начал писать большую работу о старых нидерландских мастерах, но перед войной, когда обострились отношения с Германией, вдруг оставил опасную западноевропейскую тему и кандидатскую защищал по Федоту Шубину – знаменитому придворному скульптору, выбившемуся в XVIII веке из простых крестьян-поморов благодаря протекции Ломоносова.

В 1932 году дед окончил университет и начал самостоятельные исследования. Возникший в тот год Союз художников положил конец долгой борьбе между авангардистами и реалистами, начавшейся после революции. Победили последние, провозгласив принцип реалистического изображения мира главным и единственно правильным в искусстве. Авангард был разгромлен, признан вредным буржуазным течением. Выжившие либо сменили стиль, либо ушли из профессии. Картины авангардистов убрали из музеев в запасники, победители стремились сделать всё, чтобы уничтожить даже память о них.

Дед в этих баталиях принять участия не успел, но его учитель и старший друг Алексей Фёдоров-Давыдов был активным погромщиком авангарда и по-своему повлиял на ученика. Бабка всегда говорила, что с истинного пути деда сбил именно Фёдоров-Давыдов – специалист по передвижникам. Он же, с ее слов, убедил своего ученика заняться изучением советской реалистической живописи. Но, судя по всему, бабка выдавала желаемое за действительное.

Дед уверовал в то, что художники должны служить делу партии и рабочего класса и изображать действительность понятным народу языком. Вера нуждалась в обосновании, он стал штудировать классиков и занялся марксистско-ленинской эстетикой. При этом он отлично чувствовал искусство и был одним из самых умных людей, встречавшихся мне в жизни. Не оценить авангард как художественное явление он, думаю, не мог.

У деда был философский склад ума, он легко мог бы вести курс лекций на философском факультете, равно как и на историческом – историю он тоже знал и любил. Память у него была потрясающая, раз прочитанное он запоминал навсегда. Он интересовался разными науками, целая полка в книжном шкафу была забита книгами по биологии, психологии, физике и математике. Помню, как он безуспешно пытался объяснить мне теорию относительности. Дед проучился в школе только до восьмого класса, остальную программу освоил сам и отправился поступать в МГУ на мехмат. Выдержал экзамены, был зачислен на факультет, но, идя домой, случайно завернул в гуманитарный корпус, где на глаза ему попалось объявление о наборе студентов на кафедру искусствоведения. Недолго думая, он подал документы на искусствоведение, прошел по конкурсу и забыл о математике.

До войны дед преподавал в ИФЛИ, а потом в университете на кафедре искусствоведения. Это было лучшее время его жизни – он читал несколько разных курсов, много времени проводил с обожавшими его студентами, ездил с ними смотреть памятники, работал с аспирантами. На фотографиях тех лет дед, оживленный и счастливый, стоит в окружении молодых людей, многие из которых стали впоследствии известными учеными. Много позже я узнал, что в 1936 году, когда началась война в Испании, он пытался записаться добровольцем, но его не приняли по зрению. С университетом дед, бабка и маленькая мама уехали в эвакуацию. После войны он по совместительству был еще заместителем директора Третьяковки, а в 1960-е стал работать в Институте истории искусств (с 1976-го – ВНИИ искусствознания), где до своей смерти в 1983 году возглавлял сектор западноевропейского искусства.

В конце 1960-х произошел некий конфликт, из-за которого дед покинул университет и больше туда не вернулся. Как я ни допытывался, узнать, в чем было дело, я не смог – ни от него самого, ни от его окружения. Бабка только процедила сквозь зубы, что любимые ученики его предали.

Приговор, вынесенный авангарду в 1930-е, мучил его всю жизнь, он попытался переосмыслить искусство первых послереволюционных десятилетий и начал писать большую работу “Теоретические проблемы современного изобразительного искусства”, в которой обосновал роль авангарда в истории искусства ХХ века. Беда только, что в своих изысканиях он руководствовался марксистским методом. Дед пытался защитить эту работу как докторскую диссертацию, но вице-президент Академии художеств Владимир Кеменов, главный теоретик социалистического реализма и один из главных погромщиков авангарда, всячески мешал защите, считая деда оппортунистом и леваком. К сожалению, дедова книга, увидевшая свет в 1972 году, сегодня представляет интерес лишь для узких специалистов, занимающихся историей советского искусствознания.

Читать “Теоретические проблемы” мне тяжело. Я несколько раз начинал читать эту книгу, но дочитал ее очень поздно, много позже его смерти, и рад, что мы не успели о ней поговорить. Что бы мне пришлось ему сказать? Что бы он мне ответил?

Сложную художественную жизнь конца ХIХ – начала ХХ века дед пытается объяснить кризисом буржуазного сознания, замечая между прочим: “…буржуазный индивидуализм – первородный грех «авангардизма»”. В нем главный источник его внутренней слабости, причина неспособности разорвать путы буржуазного сознания”. “Авангардизм был попыткой осмыслить эпоху революции, но попыткой трагически бессильной”, – пишет он там же и настаивает на том, что единственный правильный метод для художника – это социалистический реализм. Заканчивается книга так: “Мы присутствуем при начале новой эпохи художественного развития человечества, когда, сливаясь в единый поток, все прогрессивные силы реалистического искусства станут эстетической идеологией грядущего коммунистического общества”.

Вероятно, именно эти его убеждения и стали причиной конфликта, такой идеологический подход к искусству уже не устраивал его учеников. Один из них всю жизнь писал книги о художниках 1920–1930-х годов, тем самым вводя их имена в оборот, другой стал активным художественным критиком, поддерживал нонконформистов, выступил одним из организаторов разгромленной “бульдозерной” выставки.

Защититься и издать книгу стало для деда делом принципа. Кеменовский лагерь писал отрицательные отзывы, защиту докторской откладывали восемь лет, что было необычно по тем временам. Текст диссертации даже рассматривали в отделе культуры ЦК КПСС и, кажется, признали идейно выдержанным, что в конце концов и решило дело. Пока длилось рассмотрение, дед глушил горе по-русски, запивал коротко, но сурово.

Один раз я видел его сползшим с дивана и храпящим на полу, но, вопреки бабкиным страхам, вид пьяного деда меня не напугал, за свой короткий век я уже повидал много пьяных мужиков и не придал этому особого значения. Причины дедовых запоев я узнал лишь после его смерти. Отношения с бабкой разладились, она ругала его, писала гневные записки, где укоряла деда в том, что он не оправдал ее ожиданий как ученый, что занимается чепухой. Одну из таких записок я нашел в его бумагах, внизу мелким и четким дедовым почерком было приписано: “Sic transit…”

Кажется, только я не замечал этого домашнего ада. Бабка находилась на грани нервного срыва, брак чуть не развалился. Но дед справился со своими демонами, поклялся больше не пить и слово сдержал. Вдобавок он перестал курить и больше к табаку не притронулся, словно наложил на себя строгую епитимью. На семейных сборищах он сидел мрачный и сосредоточенный, лишь иногда позволяя себе расслабиться, и тогда превращался в того легкого и веселого человека, которого я так любил. Он, наконец, защитил диссертацию и издал книгу. Имена любимых учеников в доме старались не упоминать.

Году в 1975-м или 1976-м, когда я уже учился в университете, на кафедре искусствоведения проходила очередная ежегодная конференция. Дед заявил на нее доклад. Названия я не помню, но в нем было ненавистное всем нам словосочетание “марксистско-ленинская эстетика”. Мы с дедом встретились возле кафедры, он ходил по коридору одинокий и потерянный, поговорил со мной и ушел в аудиторию, помню, мне было нестерпимо его жаль. И тут из-за плеча я услышал голос однокурсника: “Смотри, ну и доклад, одно название чего стоит!” – и он показал на дедово имя в списке. Я что-то проблеял и рванул прочь. До сих пор не могу себе этого простить. Струсил, не признался, что докладчик – мой дорогой дед Герман.

Последние десять лет прошли у него в борьбе с аденомой, переросшей в рак. Хирурги настаивали на операции и поначалу не ставили страшный диагноз, но от подобного хирургического вмешательства умер его близкий друг, и дед перестал ходить к врачам. Он, всю жизнь интересовавшийся наукой, поверил сомнительным лекарям и в результате запустил болезнь. Когда он снова обратился к урологам, делать операцию было уже поздно. Дед умер от рака на семьдесят третьем году жизни.

Как бы мне ни хотелось представить жизнь деда с 1930-х по 1960-е (когда я уже его помню), сделать это сложно. У нас в семье сохранились письма бабки, мамы, его друзей и учеников, в том числе и тех, с которыми он перестал общаться. После окончания университета, в конце 1940-х и в 1950-е, они постоянно бывали в гостях у деда с бабкой, вместе отдыхали в Акатове. Одному из них в 1949 году предложили место преподавателя в оккупированном перед войной Вильнюсе. Оказавшись вне привычной московской жизни, вдали от жены и сына, он часто писал деду, ласково называя его “мэтрик”. Эти письма и открытки 1949 года, которые он, скучая, иногда присылал по две в день, лежат в дедовом архиве. По ним видно, что тогда молодой искусствовед находился полностью под влиянием учителя.

Среди писем нашелся и такой документ, приведший меня в ужас:

Об этой статье ни дед, ни бабка никогда не вспоминали. Я попытался найти оригинал, просматривал разные искусствоведческие журналы, но ничего не нашел и решил прекратить поиски, читать ее мне совсем не хотелось. Я снова начал изучать письма и открытки 1949 года, присланные из Вильнюса, причина разрыва становилась всё понятней.

Но забыть прошлые теплые отношения было нелегко и ученикам, ссора с учителем мучила их. В 1977 году один из них воспользовался поводом и написал бабке поздравительное письмо по поводу ее 70-летия.

Похоже, бабка не ответила на это завуалированное извинение и признание в любви, но письмо сохранила.

На похороны деда пришли оба ученика. Решительно оттеснив в сторону коллег по институту, они произнесли речи, в которых тепло вспоминали студенческие годы, отдавая должное учителю, научившему их любить и понимать искусство. Затем признались, что сегодня жалеют о разрыве отношений. Бабка, стоявшая рядом, прошептала мне на ухо: “Я всё равно их ни за что не прощу”.

Что же конкретно между ними произошло, так, видимо, и не узнать, но если этот разлад так гложет меня, представляю, как же он мучил деда.

Через год, в 1984-м, умерла бабка, тоже от рака, который она тщательно скрывала от семьи, в том числе и от мужа. В последнее десятилетие жизнь деда с бабкой наладилась, на Беговой воцарились мир и покой, равно как и в нашей семье после обретения собственной квартиры.

Чудо наконец свершилось. Мы получили вожделенный ордер! Папа ожил и повеселел – это он выменял ее, трехкомнатную квартиру, в старом довоенном доме с высокими потолками и большими трехстворчатыми окнами. Мы поднялись по лестнице на пятый этаж, и папа открыл дверь огромным ключом. Раньше здесь жили две семьи. Вероятно, они давно готовились к разъезду, а потому за квартирой не следили, разруха в ней была невероятная. Я развернулся, намереваясь уйти, и сказал, что жить в такой грязи невозможно. Мама втянула меня внутрь, предложила присесть на ветхую табуретку, заляпанную масляной краской, и бодро сказала: “Это ерунда, сделаем ремонт, и ты даже не вспомнишь, что тут было”.

Вообще-то я не хотел переезжать. Квартира на Беговой была рядом со школой, но родители меня успокоили – по Ленинградскому проспекту ходил двадцать третий трамвай, добираться до школы было не больше пятнадцати-двадцати минут.

Не помню, как мы въезжали, как расставляли книжные шкафы и кровати, столы и стулья, зато отчетливо помню папу в клубах папиросного дыма в собственном кабинете: он поворачивается ко мне и весело подмигивает. Днем, когда он бывал дома, из кабинета постоянно доносился стук пишущей машинки. Папа с мамой заняли две комнаты, нам с братом досталась третья, что нас, конечно, тоже устраивало. Стены и потолок после ремонта сияли чистотой, окна отмыли и перекрасили, кухню обложили ослепительно белым кафелем, а на полу в комнатах настелили паркет, купленный в рассрочку, – мама аккуратно выплачивала ссуду за него в течение десяти лет. Паркетом мама очень гордилась.

Брата отдали в детский сад неподалеку, а я освоил маршрут до школы: спускался по улице пилота Нестерова вниз к аэровокзалу, глазел на офицеров-летчиков, спешащих на занятия в Академию имени Жуковского, переходил шумный Ленинградский проспект и садился в трамвай.

Поначалу всё здесь было ново и интересно. Пятый этаж – не десятый, деревья росли близко, казалось, что, перегнувшись через подоконник, можно сорвать листок с огромного клена. Я полюбил смотреть сверху сквозь раскидистые кроны кленов и лип на прохожих, а темными вечерами, когда на Красноармейской загорались фонари, прилипал к стеклу и разглядывал окна дома напротив. Подсматривать чужую жизнь мне очень нравилось.

Папа расцвел. Он готовил мне на обед свой фирменный омлет – катал по сковородке никак не желавшую затвердеть желтую жижу и тем добивался удивительного результата – омлет получался многослойным, но, правда, слегка подгоревшим. Еще он умел делать “салат миллионеров”, так папа называл шинкованную капусту с тертыми яблоком и морковью. Я всерьез верил, что все миллионеры мира, следя за своей фигурой, тоннами поглощают шинкованную капусту с морковью.

Но не прошло и года, как на него всё чаще стали нападать депрессии. Он подолгу лежал на кровати, читая любимого Томаса Манна или просто уставившись в потолок. Если он в сотый раз принимался за “Трех мушкетеров”, это означало, что ему совсем плохо. Как оказалось, он собирал счастливые билеты – те, у которых сумма трех первых цифр номера равнялась сумме трех последних. После папиной смерти я нашел в его портмоне целую стопку затертых билетиков, которые он предпочитал носить с собой, а не съедал (почему-то считалось, что надо задумать желание, а потом разжевать билетик и проглотить – тогда задуманное сбудется). Может, примета потому и не помогла ему, что он не соблюдал условий? Сложно предположить, что такое количество талисманов хранилось на самый крайний случай.

Марк Алешковский на раскопе. Таманская экспедиция. 1956

По окончании университета папа мечтал копать славянские дружинные курганы X–XI веков и заниматься историей Киевской Руси. Но это было возможно, только если ты работал в Институте археологии или на кафедре археологии в МГУ, которым государство выделяло деньги на научные экспедиции.

Папа работал в Центральных научно-реставрационных проектных мастерских в Андрониковом монастыре, ни в Институт археологии, ни в МГУ его не брали. Как-то он передал мне разговор с Артемием Владимировичем Арциховским, старейшим сотрудником кафедры, почетным главой Новгородской экспедиции, в которой папа много работал.

– Артемий Владимирович, я бы хотел преподавать в МГУ на кафедре.

– Э-э, знаете, Марк, вряд ли это получится, у вас, э-э, фамилия оканчивается на “-ий”, а тут таких не любят, уж простите.

– Но ведь у вас тоже фамилия на “-ий”.

– Ну что ж, значит, меня тоже, только я тут давно, – выкрутился потомственный русский дворянин.

Серьезно заниматься наукой отец начал в конце 1950-х, когда в археологии царствовал Борис Александрович Рыбаков. Главный советский археолог, академик и глава института был отъявленным антисемитом, папу он ненавидел еще со студенческих лет. В Таманской экспедиции, где они с мамой проходили практику, Рыбаков нашел валы древнего городища. Как уж он их углядел, я не знаю, потому что папа, еще молодой студент, изучив стратиграфию раскопа, доказал, что найденные углубления в грунте являются следами фундаментных рвов древней церкви. Возможно, именно этого мстительный академик не мог ему простить.

Рыбаков был человеком увлекающимся, выводы строил по большей части на фантазиях, критикой источников пренебрегал. Карьера его началась со студенческой статьи 1934 года в журнале “Антирелигиозник”, в которой он громил средневековую церковь. Отец Рыбакова, кстати, был в те годы старостой старообрядческой общины. “Не я пришел к Советской власти, а она ко мне”, – бахвалился академик как-то после очередного заседания ученого совета института. Не было ли это заученным с детства, но переиначенным староверческим догматом: “Не вы выбираете Бога, но Он вас”?

Замечательный историк-медиевист Александр Александрович Зимин написал о Борисе Александровиче Рыбакове очерк, назвав его “Сатана там правит бал”. Есть там такие наблюдения: “Вырванные из мира, в котором они (археологические находки, – П.А.) существовали, размещенные на витринах и в запасниках музеев, они могли быть сложены в любую конфигурацию. А уж играть в кубики Рыбаков был мастак. Это не то что археология. Археологом Борис Александрович всегда был никаким… Задача была простой: доказать древность, исконность и великолепие русской материальной культуры. Пожалуйста. Требуется доказать древность российской государственности. Пожалуйста. Так появляется статья об антах-руссах VI века, «предшественниках» полян, северян и т. п.”.

Я помню лекции Рыбакова на истфаке, он читал нам несколько вводных часов о Киевской Руси. Огромный, мосластый, с хищным разрезом глаз, похожий на вставшего на задние лапы мастифа, он рассказывал о древнерусских единицах длины: саженях, косых саженях и неких “перестрелах” – отрезках пути, равных полету стрелы, которые, похоже, выдумал незадолго перед выступлением. О каких стрелах и каких луках шла речь, ты задумывался только потом. Во время лекции мы, завороженные звучным баритоном, следили за взмахами его рук, за крошащимся мелком, стараясь ухватить суть этих почти языческих камланий. После лекции тетрадь оказывалась пуста – ничего из сказанного записать не удавалось.

Сосуществовать с Сатаной, серьезно занимаясь наукой, было непросто. Молодым ученым, входившим в науку, стало понятно, что горы наработанного советскими историками материала требуют серьезного пересмотра. Взять хотя бы спор о роли варягов в образовании российской государственности – довоенная наука отрицала не только их роль, но и само наличие скандинавов в высших эшелонах древнерусской власти. “Варяжский вопрос” еще со времен Михайлы Ломоносова был возведен в ранг политического. Вопреки накопленным материалам, Рыбаков доказывал теперь, что славяне произошли… от древних охотников на мамонтов, живших в палеолите, и являются наследниками культуры Триполья. Ему было важно утвердить автохтонность славян, застолбить их извечное присутствие на территории СССР. Понятно, что такая древняя культура не нуждалась в чужаках, лишь изредка допуская наемников-варягов в свое войско. И это тоже сходило ему с рук. Серьезные ученые не ввязывались в опасный и бесполезный спор.

“Есть самое страшное для него возмездие, – заканчивает свой очерк Зимин. – Божий суд. Он неизбежно будет. И кара, которая постигнет Рыбакова, ясна: полное забвение”. Так и произошло, сегодня Рыбакова не цитируют, его фантастические построения питают только небольшую группу ряженых неоязычников, поклоняющихся дубам и Алатырь-камням.

Ближайший папин друг со студенческой скамьи, блестящий ученый-археолог Борис Ильич Маршак, сознательно переехал из Москвы в Ленинград, подальше от всевидящего ока академика. Он стал работать в Эрмитаже и занялся раскопками в Средней Азии, в таджикском Пенджикенте. Маршак настоятельно уговаривал отца последовать его примеру: “Рыбаков не даст тебе ходу, переезжай, займись Ордой или Востоком”. Но отец был упрям, бросать славянскую археологию он не собирался.

Когда я в студенческие годы работал один сезон у Маршака в Пенджикенте, на стене древнего здания нашли необычный и совершенно непонятный чертеж.

– Что это, как думаешь? – спросил меня Маршак.

Я внимательно рассмотрел рисунок, но ничего путного по его поводу сказать не смог.

– Вот-вот, загадка. – Маршак вдруг заулыбался. – Я знаю единственного человека, который может ее разгадать.

– Борис Александрович Рыбаков, – сказал он со всей серьезностью.

– Но он же фантазер и сказочник, – возразил я. – Вы же сами говорили.

– Сказочник, сказочник, но иногда может прозревать то, что другим недоступно.

Маршак произнес это так искренне, что стало понятно – он не шутит. И он рассказал мне, как однажды археолог Георгий Фёдоров заглянул в кабинет к Рыбакову, и тот, сверля глазами вошедшего, спросил грозным голосом:

– Георгий Борисович, кто я, по-вашему?

– Директор института, – последовал ответ.

– Нет, берите выше.

– Академик?

– Еще выше.

– Ну, право, не знаю…

– Я – Бог! – сказал Борис Александрович торжественно, затем рассмеялся и объяснил: – Я разгадал шифр Людогощинского креста!

Резной крест XIV века, поставленный жителями Людогощей улицы Великого Новгорода, давно привлекал исследователей. Обычная ктиторская надпись читалась легко: “Господи, помилуй всех христиан, на всяком месте молящихся тебе верою и чистым сердцем… Помоги поставившим крест сей людогощичам и мне написавшему…” Далее шел набор букв: “ФУIIМЛААССРРЛКССТСГВВВМЛФФЬЛААСС”.

Академик Срезневский, прочитав эту абракадабру, написал: “А что означает эта последовательность букв, может знать только Господь Бог”. Рыбаков в разговоре с Фёдоровым обыграл заключение дореволюционного ученого.

Было известно, что древнерусскими буквами в тексте обозначают числа. Рыбаков предположил, что пара букв – это сумма чисел, и эту сумму тоже можно прочесть как букву. Так он вычислил зашифрованное имя.

ФУ = 500 + 400 = 900 = Я

II = 10 + 10 = 20 = К

МЛ = 40 + 30 = 70 = О

АА = 1 + 1 = 2 = В…

К Господу обращался мастер, “Яков сын Федосов”!

Еще со студенческой скамьи папа понимал, что для изучения истории Киевской Руси одной археологии недостаточно, надо еще привлекать письменные источники. Но так уж сложилось, что археологи их слабо знают, а историки, в свою очередь, не очень осведомлены об источниках археологических. Исключение, пожалуй, составляет Валентин Лаврентьевич Янин. Работа в Новгородской археологической экспедиции превратила Янина больше в историка, чем в полевого исследователя, вещеведением он никогда и не занимался. Папа же после окончания университета всегда совмещал кабинетную работу с работой в поле, увлеченно строил типологические таблицы, помогавшие уточнять датировки вещей. Это занятие всегда считалось чисто археологическим делом.

Лишенный возможности работать на раскопках дружинных курганов, он начал копать не там и не так, как копали обычные археологи. Поначалу, устроившись в реставрацию, папа переживал, что погрязнет в производственных задачах и не сможет заниматься своей любимой темой. Но вышло по пословице: не было бы счастья, да несчастье помогло. Он начал копать в старинных русских городах – Новгороде и Пскове, то есть попал туда, где смог изучать эпоху Киевской Руси.

В Новгородской археологической экспедиции МГУ его тепло приняли, он оказался им полезен. Папа начал исследовать оборонительные сооружения Новгорода – валы Детинца-кремля, валы Окольного города, то есть занялся древней топографией. Из этих работ выросла фундаментальная статья, написанная им совместно с Валентином Лаврентьевичем Яниным, “О происхождении Новгорода”. После папиной смерти Янин написал книгу о топографии Новгорода, ту, что не успел написать мой отец.

Параллельно раскопкам, которые отец вел, работая в реставрации, он продолжал серьезно заниматься историей летописания. Его работа об энколпионах – двусторонних нательных крестах с изображениями князей Глеба и Бориса, посвященная становлению культа первых русских святых, считается классическим образцом исследования, совмещающим исследования археолога и источниковеда, знатока летописей.

Понимая, что Маршак прав и в Москве ему защититься не дадут, отец уехал в Ленинград, всегда бывший в оппозиции к Москве, и поступил в аспирантуру при Эрмитаже. Там его руководителем стал замечательный ученый Михаил Илларионович Артамонов – основоположник российского хазароведения, человек интеллигентный, обладавший обширными познаниями в истории материальной культуры. Аспирантуру отец не окончил. Первый приступ болезни случился с ним в холодном Ленинграде, где он оказался один, без семьи, по которой очень скучал. Тем не менее в 1968-м он защитил кандидатскую, написав работу “«Повесть временных лет». Из истории создания и редакционной переработки”. Основные выводы работы были опубликованы в статьях и в популярной книге “«Повесть временных лет». Судьба литературного произведения в Древней Руси”, изданной в 1971 году. Сама же диссертация смогла увидеть свет совсем недавно. В 2015 году она вышла в издательстве “Весь мир”.

Пожалуй, после великого дореволюционного исследователя летописей А.А. Шахматова, которого папа глубоко чтил и на которого всегда равнялся, в своей кандидатской он сделал большое открытие, вскрыв разновременные пласты, из которых состоит “Повесть”. Историей летописания папа занимался до самого конца и опубликовал еще целый ряд важных источниковедческих статей.

Отец был талантливым ученым, но из-за болезни видел всё в черном свете и от этого ужасно страдал. Ему казалось, что его задвигают, не дают развернуться в полную силу. Он всерьез считал, что за ним следят филеры КГБ, и говорил об этом маме. Обстановка в стране только усугубляла болезнь, мешая вымыслы с реальной ситуацией. Папа следил за преследованиями инакомыслящих, ощущение полной несвободы угнетало его. Он подумывал об эмиграции, даже сказал как-то: “Надо б уехать, да кишка тонка”. Понимал, что никуда не поедет, – не мог бросить любимый Новгород, летописи… Папа не был ни диссидентом, ни отказником, просто был очень болен и всё больше погружался в себя, в темные глубины душевного хаоса.

Летние поездки в экспедиции меж тем вошли у меня в привычку. С тринадцати лет мама стала отправлять меня на раскопки, которые вел Исторический музей, там обычно копали школьники из археологического кружка при музее. В кружок я не ходил, а в экспедиции попадал благодаря тому, что уже имел кое-какой полевой опыт. Папа по-прежнему ездил в командировки один. Он жил в гостиницах, и я бы был ему только обузой. В одной из таких поездок, в Коломне, с ним случилось что-то вроде микроинсульта, он начал заговариваться, путал слова, левая рука на какое-то время онемела, но вскоре всё прошло. Врачи сказали, что удар прошел по касательной и папин организм полностью восстановился. Окончательный диагноз поставлен не был, но после этого случая уже нельзя было делать инсулиновые шоки, которые ему поначалу очень помогали, надолго выводя из депрессии.

Теперь он часто ложился в больницу, где его лечили нейролептиками, снимавшими тревожность, но подавлявшими волю. Было абсолютно понятно, что издать диссертацию ему не дадут, – монографии полагались только членам академического сообщества. Поэтому он написал популярную книгу о “Начальной летописи”, адаптировав для массового читателя свою кандидатскую. Помню, как он пересказывал разговор с издателем:

– Я завожусь, говорю ему в сердцах: “Зачем вы так нещадно сокращаете, вы же вычеркиваете всю суть исследования, от упрощения книга теряет смысл”.

– Ничего подобного. Если вы не можете просто рассказать об открытии, значит оно неинтересно для простых читателей.

Популяризировать историю папе понравилось. Вслед за первой книгой появилась вторая – “Каменные стражи. История оборонительных сооружений Северной Руси”. Болезнь на время отпускала, но затем возвращалась. Папа начал быстро уставать и много времени проводил в кровати – спал или лежал, уткнувшись в очередной переводной роман. В один из таких периодов он вдруг взялся за Библию. Дочитав ее, папа вышел к обеденному столу и торжественно произнес: “Это самый гениальный роман всех времен и народов!” Прочитать Библию он решил после “Иосифа и его братьев”. Эту книгу он знал почти наизусть и пересказывал мне главу за главой. Его, археолога, особо восхищала реконструкция древнейшей истории. “Томасу Манну было легче выстроить жизнь древних евреев, о которой мы знаем совсем немного, чем писать о том, что лучше изучено наукой. В первом томе он как пророк постоянно общается с Богом, – объяснял он мне, – во втором вынужден отвлекаться на бытовые детали, вычитанные им из книг ученых-египтологов. Иосиф при дворе фараона написан слабее, чем иудейские главы”.

Папа много думал о литературе и сам писал рассказы. Один из них, “Экзамен на чин”, – это история простого юноши, мечтающего заниматься наукой. Бюрократическое государство устроено так, что для этого нужно сдать экзамен на чин. Вот только под наукой там понимается незыблемый конфуцианский кодекс устаревших догм, против которых восстает душа молодого человека. Он стремится к чистым знаниям, тогда как весь ход событий заставляет его принять условия игры и превратиться в обыкновенного чиновника, стать еще одним винтиком омертвевшей системы. В “Экзамене на чин” папа подражает прозе Кафки, которого очень ценил, тема тоже понятна – эзоповым языком он писал о себе и о своей мечте пробиться в академическую науку. Этот рассказ я помню как наиболее удачный, другие мне попросту не понравились. Писал папа и стихи, впрочем, весьма слабые. Он давал их читать только трем своим ближайшим друзьям, но, кажется, они их тоже не очень ценили. Еще он явно ревновал к брату Юзу, ставшему к тому моменту профессиональным литератором и вступившему в Союз писателей.

Мама вспоминала, что литературные увлечения посещали отца, когда болезнь усиливалась, в моменты просветления он продолжал активно работать как историк. Несмотря на то что его авторитет в научной среде был очень высок, ему казалось, что его открытий никто не замечает. Обиды точили его, сидели занозой в сердце, и с этим не справлялись даже лекарства. Жизнь превращалась в кошмар.

Мама исправно навещала его, когда он лежал в больнице, но меня с собой не брала, оберегая от невеселой правды. О болезни отца дома никогда не говорили. Благодаря родным, я за него не волновался, даже про диагноз ничего не знал, да, признаться, и знать не хотел…

С мамой в экспедициях я уже не бывал. Она ездила теперь не каждый год и ненадолго – на неделю-две, потому-то и начала пристраивать меня на целый месяц к археологам Исторического музея.

Одно лето мы копали городище раннего железного века у села Боршева, неподалеку от города Бронницы. Там жил мой закадычный друг Петька Чернай со своим отцом-художником, расписывавшим автобусные остановки и оформлявшим дома культуры. Отцу Петьки не нравилась эта халтура ради заработка, и он, вслед за сыном, пришел к археологам, которым его умение чертить планы раскопов и зарисовывать находки оказались очень полезны. Он увлекся археологией, начал читать специальную литературу и, по сути, сменил профессию – занялся историей ткачества, построил макет ткацкого стана, которым пользовались жители городища в железном веке, а позднее даже защитил кандидатскую диссертацию по археологии. В культурном слое поселений железного века встречается много непонятных глиняных предметов, украшенных точечным орнаментом. Вероятно, по аналогии с большим грузом для сетей в описи их называли “глиняными грузиками”. Чернай-старший догадался, что они предназначались для ткацкого дела, и, вспомнив бабушкин станок, на котором та ткала половики, построил макет. Реконструкция, ставшая основой его кандидатской работы, убедила ваковскую комиссию, он получил искомую степень и последние годы жизни проработал в Институте археологии.

Кроме бесконечных грузиков и тонны черепков грубой лепной керамики, мы нашли на городище фигурку рыбы с симпатичными губками, вырезанную из берцовой кости быка. Кость, как водится, была полая, так что рыба получилась с широко открытым ртом. Но больше мне запомнились ночные купания в Москве-реке, шатания по Бронницам, огромная церковь с высоченной колокольней на въезде и надгробие декабриста Ивана Пущина в церковной ограде. Мы любили пройти через весь вытянутый вдоль Рязанского шоссе город, чтобы потом возвратиться в лагерь на позднем автобусе.

В экспедиции была отличная компания. Помню тихие вечера под распахнутым небом, высокий и жаркий поначалу костер из натасканного валежника, гитару и отливающую свинцом под лунным светом Москву-реку, плеск перевернувшейся у поверхности рыбины, круги на гладком зеркале воды, заливные луга на другом берегу – плоскую, уходящую вдаль низину со спутанной ветром шевелюрой высоких трав, крапивных зарослей и торчащих то тут, то там пугал-репейников. Ночь была полна особенных звуков, расслышать которые удавалось, только затаившись на берегу, что я иногда и делал, сбежав от костра. Тогда далекое бурчание плосконосого речного толкача, ведущего тяжелую баржу с песком куда-то вниз по течению, сливалось с шорохами осоки и тихим хором лопухов, помахивающих слоновьими ушами-листьями, и казалось, будто они бормочут бесконечную летопись этих мест. Незаметно подкравшаяся ночная сырость или неожиданный крик припозднившейся чайки заставляли меня очнуться, и я спешил к теплу костра, к печеной картошке и портвейну, которых всегда было в избытке. После окончания рабочего дня до самого рассвета всё это восхитительное пространство принадлежало нам. Едва ночь начинала сереть, приходилось возвращаться в лагерь, чтобы урвать часок-другой перед подъемом, когда дежурный начинал неистово колотить алюминиевой ложкой по видавшей не один полевой сезон большой эмалированной миске.

На следующий год вся наша компания из Боршевы перекочевала в песчаные дюны Оки, на останцы над бесконечными заливными лугами, где мы копали у Бориса Андреевича Фаломеева приокскую неолитическую стоянку. Находки там были, на мой взгляд, невразумительные: осколки кремня, проколки, скребки, обломанные костяные иглы, нуклеусы – каменные кочерыжки со следами продольных сколов от отщепленных пластин, из которых делали кремневые орудия. Каждая такая вещица вызывала ликование – находок здесь было мало, и они подтверждали небесполезность наших ежедневных мучений под палящим солнцем.

Мне особенно нравилось точить лопату. Каждый делал ее себе по росту, отбирая сухую жердину, из которой сооружался удобный черенок. На его конец надевали Т-образное перекрестье, а затем осколком стекла полировали рукоять, чтобы она не натирала ладонь. Штыковые остроносые лопаты, закупленные экспедицией, для нашей работы не годились. Шофер – главный после начальника человек в экспедиции – увозил их в колхозную мастерскую, где у лопаты срезали треугольный конец полотна, превращая ее в заступ. Для раскопок была нужна режущая, а не колющая кромка. Ее-то мы и точили напильниками после обеденного перерыва, забравшись куда-нибудь в тень, а потом доводили оселком, проверяя большим пальцем остроту заточки, как у лезвия боевого топора. Неолит копали зеркальными зачистками: культурный песчаный слой срезали тонкими слоями, отчего поверхность раскопа становилась гладкой, словно зеркало. Чуткое лезвие фиксировало любую инородную деталь – камешек, кремневый отщеп или костяное изделие. Устав от монотонных движений, было хорошо встать на отвал над прямоугольником раскопа и двинуть его. Такое упражнение выполнялось несколько раз на дню. Три парня взбирались на кручу выброшенного наверх балласта и на счет “и-и – три!” начинали дружно махать длинными совковыми лопатами, откидывая лишнюю землю как можно дальше. Через какое-то время грозящая осыпаться в раскоп куча перемещалась на несколько метров, а на освобожденную бровку теперь можно было без опаски кидать из ямы еще и еще.

Бригада отвальщиков валилась на песок под тент и, жадно заглотив по литровому ковшику теплой воды, наслаждалась заслуженным перекуром. Хорошо было прищуриться и сосредоточенно смотреть в безоблачное небо прямо на солнце, не прислушиваясь к звукам и голосам, доносившимся из раскопа. Огненный круг немедленно превращался в ярящийся крест. Эту простую трансформацию древние люди подметили задолго до появления христианства: соединенные посередине горизонтальная и вертикальная линии были для них едва ли не первым священным знаком-оберегом, которому поклонялись и которым помечали предметы быта, будь то рукоятка ножа, посуда или кожаные аппликации, украшавшие одежду. Долго выдержать дуэль с солнцем не удавалось, глаза начинали слезиться, и в них поселялась особенная живая темнота, клубящаяся и словно дышащая сообразно толчкам сердца. Тогда, накинув на лицо потную и перепачканную в пыли майку, можно было задремать, восстанавливая силы. И тут неожиданно прямо над тобой возникал Фаломеев и, прищурившись, ласково шептал: “Кончай перекур, подъем!” Он испытывал наслаждение, когда ты, вздрагивая, пробуждался ото сна. Его хитрая улыбка и шепот почему-то остались в памяти от того лета.

Мы дружили с шофером Юрой, невероятно худым и узкоплечим дядькой с оттопыренными ушами и щербатым ртом. Я ездил с ним после работы к колонке за водой, наливал сорокалитровые молочные фляги и, раскачав их на вытянутых руках, закидывал в кузов. А еще собирал бесхозные дрова, необходимые и для кухни, и для нашего вечернего костра, зная, что на обратном пути Юра позволит мне вести машину по пылящей пойме, через которую была пробита целая паутина дорог. Каждый раз я выбирал другую, словно хотел испробовать их все. Юра научил меня включать скорость перегазовкой, не отжимая сцепление, и я страшно гордился этим новым умением. Грузовичок с нарисованным на дверях глобусом – эмблемой специального автопарка Академии наук, созданного для обслуживания экспедиций, – катил по утрамбованному песку, подскакивая на кочках и наметенных барханах, а Юра уныло жаловался на своих бывших жен, с которыми не смог ужиться, потому что обе оказались не такими бескорыстными и верными, как ему бы хотелось. Экспедиционный корпус шоферов набирался из этаких бродяг, какими мечтали стать все мы. Путешествия, костер и гитара – так виделась мне прекрасная будущая жизнь.

До ближайшего жилья – большого сельского поселения с почтой, магазинами и медпунктом – от нашего лагеря было километров пять. Юра ездил туда почти ежедневно – за продуктами или встречать и провожать кого-нибудь. Мы в поселок не стремились, уединенная жизнь в сосновой рощице на дюнах, укрывавшей от солнца палаточный городок, нас вполне устраивала. После работы мы отправлялись на Оку. Вода в ней была очень холодная, а течение стремительное, Юра пугал нас водоворотами над омутами, поэтому далеко мы не заплывали, плескались обычно у берега. Смыть хоть на время впитавшуюся в кожу песчаную пыль было клево, а то, что уже на обратном пути мы все снова были в пыли, нас не волновало.

По окончании работы после нехитрого ужина и короткого сна в душной палатке все начинали стягиваться к пятачку около трех кривых сосен. “Бар у трех сосен” – так назывался клуб экспедиции. Там, посередине, в обложенном плитняком кострище, загорался ежевечерний огонь. Трое гитаристов залезали на сосны, устраивались в развилках мощных ветвей и начинали лабать “Шизгару” – гимн нашего поколения, остальные подпевали музыкантам, громко и с надрывом. Небо постепенно темнело, костер становился печью и фонарем одновременно. Исполнив “Шизгару” и чуть угомонившись, троица заводила “Битлов”, а потом начиналось время романсов и баллад о господах юнкерах, поручике Голицыне и корнете Оболенском. Белогвардейскую романтику мы уважали.

Однажды перед ужином экспедиция была разбужена пронзительным воплем Гендоса, необидчивого и покладистого толстяка, над которым все слегка измывались. Он безропотно прошел все обряды полевой инициации: продувал макаронины, прежде чем бросить их в кипящую воду, сушил якобы подмокший чай в газете над костром, в результате чего газета вспыхнула, а чай сгорел. Он был доверчив и простодушен и легко сносил ставшее привычным подтрунивание.

Теперь Гендос носился от палатки к палатке и исступленно кричал: “Местные! Подъем! На нас напали!”

Все выскочили как ошпаренные и, не сообразив еще, что случилось, бросились к стойке с лопатами. Расхватав их, как винтовки, остриями наперевес, мы дружно рванули к двум буграм, считавшимся входом в лагерь. Там, недалеко от Юриного грузовичка, стояли, поигрывая ножичками, местные пацаны нашего приблизительно возраста. Обе стороны замерли и смотрели исподлобья, выжидая, что же будет дальше.

– Кто у вас основной? – спросил вдруг парень в тельняшке навыпуск.

Не помню, кто вышел ему навстречу, но лопату он картинно воткнул в песок, обозначив намерения. Вожак деревенских тут же сунул ножик в карман видавшего виды ватника, достал из другого кармана бутылку и, вытащив зубами самодельную газетную пробку, хозяйственно спрятал ее в карман.

– Чемергес будешь? – спросил он, протягивая бутылку.

– Буду, – отважился наш переговорщик и браво отхлебнул из горла.

– У вас тут концерты по ночам. Можем послушать?

Предводитель деревенских тоже приложился к бутылке, исполнявшей функцию трубки мира, затем протянул руку: “Проша”. Лопаты вошли в песок. Все стали знакомиться, но тут зазвенела ложка дежурного, колотящего в миску, и из-за наших спин раздалось: “Гостей к столу зовите, ужин!”

Обернувшись, мы увидели Бориса Андреевича. Он наблюдал за происходящим, стоя под раскидистой сосной. Каши нам досталось чуть меньше обычного, но никто об этом не пожалел. Самогон-чемергес, конечно, на стол не поставили, Фаломеев это пресек, но и к трем соснам не пришел, понимая, что запасенное местными пойло будет там выпито. “Шизгару” они, конечно же, знали. Помазок и Селя из местных тоже играли на гитаре. Помазок брал баррэ, причем и большое, и малое, играл в мажоре и в миноре, словом, терзал гитару ничуть не хуже наших. Подружились мы моментально, парни признались, что уже два дня прятались в кустах и слушали гитаристов, стесняясь подойти к огню.

Сколько помню, в начале любой экспедиции мы всегда ожидали нападения местных, но каждый раз умудрялись подружиться с ними, до драки дело не доходило. Перед отъездом все ритуально обменивались клятвами в дружбе, сувенирами и обещаниями писать письма. Писем, понятно, никто не писал, но память в виде складного ножичка, обменянного на шариковую ручку с танцующими в глицерине балеринами, на какое-то время оставалась. Местных тянуло к нам, им казалось, что мы – другие. Очень скоро, усвоив, что мы не зазнаемся и готовы дружить, они становились верными корешами, водили нас на рыбалку, предлагали совершить налет на женское общежитие, кормили салом и солеными огурцами в обмен на стыренную тушенку, а порой и включались в работу. Хитрющий Борис Андреевич, у которого вечно не хватало рабочих рук, торжественно принимал их в археологи, ритуально посыпая новообращенным голову землей из раскопа, и платил зарплату, что было весомым подспорьем в небогатой деревенской жизни. Некоторые экспедиции вообще предпочитали нанимать рабочих из местных, но Бандрис Бандреевич, как мы звали его за глаза, всегда привозил надежную группу, а недостающих землекопов набирал из деревенских ребят, с детства приученных к нелегкому труду.

На следующий год были раскопки на Володарах, недалеко от города Дзержинский. Дзержинские химические заводы работали на оборонку. Про эти секретные предприятия рассказывали много страшных историй, вроде того, что из труб время от времени вырывается облако серной кислоты, смешивается с дождевыми тучами и поливает поля, отчего у людей по ночам слезает кожа, как от солнечного ожога, а огурцы, как известно, состоящие на девяносто процентов из воды, вырастают ядовитыми, разъедают слизистую желудка и вызывают рак. На эти местные сказки мы плевать хотели, копали в Володарах в одних плавках, сбегали в перерывах купаться в стоячей воде волжских стариц, а по вечерам, собравшись на завалинке у старой избы на нашем хуторе, рассказывали друг другу страшилки, коих каждый знал немерено. Черные Перчатки, Отрубленная Рука, Тетка-Паучиха, Кровавая Мясорубка, Мглистый Туман, съедающий тело до костей, Безглазый Мальчик, высасывающий по ночам глаза, Милиционер-Людоед, прячущий под кителем огромный тесак…

Один раз в воскресенье мы всей ордой поехали в Горький на экскурсию, от которой осталась в памяти стрелка – место слияния Оки и Волги и далекие речные буксиры, похожие на макеты из кружка судомоделирования. От экскурсовода мы узнали, что водосброс Оки мощнее Волги, а значит, за Горьким течет уже Ока, а не Волга. Но верить в это почему-то не хотелось, хотя сама стрелка всех поразила, такого огромного количества воды никто из нас еще не видал.

Мы шли к кремлю, медленно поднимаясь по улице Маяковского. С одной стороны располагались корпуса вендиспансера и приемное отделение, а с другой дореволюционное строение стационара. Длинноволосые, по тогдашней моде, в видавших виды техасах с офицерскими ремнями, в самодельных майках-“варенках”, с круглыми значками-пацификами на груди, мы являли собой необычное для Горького зрелище. Разновозрастные пациентки кожно-венерологического стационара разглядывали из окон третьего этажа нашу компанию молча, пока одна, молодая и прожженная, не распахнула окно и не выдала на всю тихую улицу: “Девочки, смотрите, какие мальчики! Я бы всем дала!” От смущения и испуга мы отвели глаза, хотя смотреть, конечно, хотелось только туда, на третий этаж. “Эй, курчавенький, – молодая не унималась, обращаясь к нашему красавцу Кириллу. – Лезь давай ко мне, сладенький, повозимся на перинке!” Мы с трудом сдерживались, чтобы не сорваться в бег. Так и прошли, словно сквозь строй, а девка всё выкрикивала вдогон непристойности, издеваясь над нашей юной беспомощностью.

Улица Маяковского осталась в памяти как стыд и ужас, ведь страшнее болезни, чем сифилис, тогда для нас не существовало. Сифилис в котлетах из человечины – была у нас и такая страшилка. Наиболее осведомленные, правда, говорили, что сифилис передается только при прямом контакте, например при поцелуе, а в прожаренном мясе, которым кормила детей злая повариха, мстящая за опоганенную дочь, огонь убил бы все бактерии.

По нашим представлениям, сифилис был неизлечим, и, будучи девственно чистыми, все страшно боялись его подцепить. Кто-то из старших поведал историю о том, что Ленин подхватил сифилис в эмиграции, и у него развилась сухотка головного мозга, от которой он умер. Словосочетание “сухотка головного мозга” пугало меня невероятно. Фантазия рисовала картинки почище страшных рисунков в медицинской энциклопедии, иллюстрировавших статью “венерические заболевания”, которую к тому времени я изучил, сперев тайком первый том (А – К) из книжного шкафа в прихожей. Много позже я узнал, что нейросифилис, или сухотка спинного мозга, бывает, а вот сухотка головного мозга – диагноз выдуманный.

Почему-то в Горьком мы были убеждены, что все, содержавшиеся в заведении, сифилитички. Обсуждая потом целый день происшествие на Маяковского, мы пытались унять проснувшуюся похоть и забыть насмешливый голос девки в окне.

Женское общество в той экспедиции у нас уже было. Деревенские парни привели на хутор местных девчонок. Мы встречали их у ограды дома-штаба, выстроившись в шеренгу. Девчонки приходили стайкой. Каждая держала в руках ветку – ею полагалось обмахиваться, отгоняя комаров, которых по вечерам налетали целые тучи. Мы уходили на старый берег реки, садились парами в обнимку и не столько разговаривали, сколько обнимались и время от времени неумело целовались. Комары гудели над головой, ветки сновали взад-вперед, хлеща по плечам и спине, а рука ухажера ползла к груди подруги, но в последний момент всё та же ветка меняла траекторию и била по руке: “Нельзя! Только снаружи”. Рука как ошпаренная отскакивала на безопасное расстояние, чтобы тут же начать новое наступление. Поцелуи в губы дозволялись, но поцелуи с языком, почему-то называвшиеся цыганскими, считались неприличными. Впрочем, когда никто не подглядывал, можно было поцеловаться и с языком, что у меня вызывало изумление и даже брезгливость. Так, нещадно поедаемые злыми комарами, мы выдерживали час, от силы полтора.

– Пора, подружки! – давала команду старшая. Девчонки вскакивали, моментально забыв о кавалерах, и начинали отряхиваться и прихорашиваться, не забывая исступленно обмахиваться увядшими и изрядно пооблетевшими ветками. На этом время ухаживаний заканчивалось. Наши гостьи почему-то провожали нас до хутора, стоявшего чуть в стороне от деревни, на прощанье мы целовались в щечку, а потом, встав в привычную шеренгу у забора, глядели им вслед до тех пор, пока их голоса не растворялись в надвигавшейся ночи.

Два аспиранта, помощники начальника экспедиции, державшиеся особняком и не участвовавшие, разумеется, в наших вечерних гуляниях, проводили вечера за преферансом и распитием спиртных напитков со студентами-чертежниками. Однажды в Дзержинском они наткнулись на книжную базу, где лежали груды не раскупленной в местных магазинах литературы. В те времена хорошие книги достать было трудно. В поездках мы первым делом прочесывали местные книжные и почти всегда выходили оттуда с набитыми сумками, книги стоили тогда очень дешево. В Москве книжный “дефицит” продавцы припрятывали и перепродавали спекулянтам. Существовали специальные толкучки, где книгами обменивались. Самой известной была толкучка у памятника первопечатнику Ивану Фёдорову, там можно было найти что угодно. А еще книги доставали по блату или покупали через знакомых в специальных распределителях для партийной номенклатуры или получали в обмен на сданную макулатуру. В провинции этот “дефицит” не раскупался и оседал на базах и в магазинах, уцененный и никому не нужный. В общем, наши аспиранты набрели на клад. Они срочно отбили телеграммы домой, получили денежные переводы, скупили всё на корню, загрузили в экспедиционный грузовик и отвезли в Москву, обеспечив себя роскошными библиотеками, на собирание которых у большинства уходили годы. Надо было видеть их счастливые лица!

Я их хорошо понимал и завидовал, оставалось только мечтать, как бы я порадовал папу, привезя из Володар полгрузовика книг. Никогда не забуду, как незадолго до того мы с родителями поехали в забытый богом Гороховец, маленький городок во Владимирской области, основанный еще Дмитрием Долгоруким. В городском книжном папа откопал все дополнительные тома собрания сочинений Томаса Манна, купив их по пятнадцать копеек, а еще за тридцать копеек – потерянный седьмой том коричневого собрания сочинений Чехова. Он шел из книжного и напевал какую-то арию, мама радовалась вместе с ним, и я, конечно, тоже. Поначалу в поезде папа хмурился, курил в тамбуре одну папиросу за другой, казалось, ничто не может вывести его из надвигавшегося сумрака, но письма Томаса Манна и томик Чехова подействовали лучше любого лекарства. Мы облазили весь Гороховец, побродили по огромным валам, папа рассказывал о набегах монголо-татарского войска на нижегородские и владимирские земли, о шурине Грозного князе Черкасском, владевшем какое-то время этим княжеством, о местной архитектуре XVII века. Подведя нас к Троицкой церкви, он прочел целую лекцию, но в памяти осталась лишь сама высокая двухэтажная церковь с пятью барабанами и окна, украшенные килевидными наличниками. На обратном пути папа читал “Признания авантюриста Феликса Круля” – последний, незавершенный роман Манна, изданный в дополнительном томе собрания сочинений, и было видно, что он счастлив.

В 1972 году, в конце девятого класса, школа сделала нам подарок: за победу в сборе металлолома наш класс наградили поездкой в Каунас, в “школу-побратим”, с которой мы якобы вели дружескую переписку. Если она и велась, то ни я, ни мои друзья-одноклассники не принимали в этом никакого участия, иначе нам хоть что-то было бы известно. Города-побратимы, школы-побратимы – было тогда такое поветрие, и, кажется, оно сохранилось до сих пор. По сути, ничего плохого в установлении связей нет, но от советского “побратимства” за версту несло фальшью. Нерушимая дружба, спаявшая советский город, например, с Восточным Берлином, означала одно: школьники под надзором учителей и представителя райкома ВЛКСМ получали счастливый шанс выехать за пределы СССР. Для начала полагалось сходить в Трептов-парк и возложить цветы к памятнику солдату-освободителю, после чего все шли в музеи, а в свободное от экскурсий время ели сосиски и ходили по магазинам в поисках дешевых сувениров.

Никогда не слышал, чтобы кто-то из москвичей устанавливал братские связи, например, с Бурятией, Калмыкией, Казахстаном или Арменией, поэтому допускаю, что наша неожиданная дружба с литовской школой проходила в порядке эксперимента, затеянного райкомом. Словом, получив “добро” на поездку в Каунас, мы быстро собрали чемоданы, погрузились в плацкартный вагон и отбыли из города-героя Москвы к неизвестным нам побратимам. Побывать в Литве всем хотелось, так далеко вместе мы еще не ездили.

Я, как ни странно, в Литве уже бывал, классе в пятом или шестом папа возил меня в Ниду, на Куршскую косу, где из года в год проводили летний отпуск его друзья. Они сняли нам маленький домик, поразивший меня идеальной чистотой и огромными пуховыми перинами. Всей компанией мы ходили обедать в настоящий ресторан, откуда я вынес два слова – “пукучай” и “цеппелин”. “Пукучай” – это нечто вроде большой тефтели, а “цеппелин” – картофельная зраза с мясным фаршем и салом, которым литовцы его щедро шпиговали. “Пукучай” на короткое время стал у нас с папой секретным словечком. Перед сном он спрашивал меня: “Пукучай?” – и я отвечал: “Полный пукучай”. Тогда папа оставлял меня одного и шел к друзьям в соседний дом. Там они сидели допоздна на веранде и трепались, попивая красное вино или местное пиво, считавшееся очень вкусным. В Ниде всё было дорого, папа экономил, боялся, что нам не хватит денег до конца поездки. Мне пришлось смириться и перестать клянчить больше одного мороженого в день. Перед сном он рассказывал мне об ордене меченосцев, – обосновавшийся в Прибалтике в XII веке, он некогда угрожал Новгороду, – и о прибалтийских янтарных бусах, которыми викинги расплачивались по пути из варяг в греки – до самого Константинополя. Вода в Куршском заливе цвела, купаться там было невозможно, все ходили на другую сторону косы, на “бендрос поплюдимос” – общий пляж, рядом с которым был женский поплюдимос, где женщины загорали голышом. Еще в Ниде сохранилась дача-музей Томаса Манна, которую мы, естественно, посетили, но на меня она не произвела особого впечатления, в отличие от отца, боготворившего всё, что было связано с именем любимого писателя. Больше всего меня поразили дюны – огромные песчаные холмы, в которых можно было затеряться, как в настоящей пустыне, и, конечно же, янтарь. Большую часть времени я ползал по пляжу в поисках большого цельного куска, но так его и не нашел, зато привез в Москву пакетик мелких янтариков разного цвета – от абсолютно прозрачных до матово-черных, непроглядных, как августовская ночь.

Теперь же нам предстояло ехать не на взморье, а в глубь страны, в старинный город Каунас, где, как я знал по рассказам Тютюки, совсем недавно произошла ужасная трагедия: 14 мая на центральной площади города школьник Ромас Каланта облил себя бензином и с криком “Свободу Литве!” устроил самосожжение на глазах собиравшихся там людей. Дома он оставил предсмертную записку, в которой возлагал вину за свою смерть на советский строй, оккупировавший Литву перед войной. Власти, опасаясь массовых выступлений, не позволили устроить открытые похороны. Обгоревший труп вывезли ночью из больницы и тайно захоронили на кладбище. Начавшуюся вслед за этим манифестацию жестоко разогнали, арестовав более четырехсот человек, около десяти из них получили срок за хулиганские действия.

В еще не остывший от потрясения Каунас мы и приехали в конце июня. Разместились в школьном здании на матрасах, а через день в школе был выпускной вечер, куда нас, естественно, пригласили. Пока звучали непонятные речи на литовском, мы сновали между бывшими десятиклассниками и их родителями, поедая высоченные торты, похожие на новогодние елки, и запивая их дармовым пивом из бочонков – в Литве старшеклассникам традиционно разрешалось пить пиво. Помню, мы втроем пошли покурить в мужской туалет и столкнулись там с пятью или шестью местными парнями. Парни глядели на нас исподлобья и выразительно молчали. Я подошел к ним и сказал, что слышал про Каланту. Самый большой, накачанный парень, одним ударом кулака легко отправивший бы меня в нокаут, вдруг оторвался от стены, протянул руку и назвал свое имя.

– Мы про ваших диссидентов и про Солженицына тоже слыхали.

Выдержав театральную паузу, он зловеще добавил: “Мы москвичей не трогаем, мы здешних русских убиваем!” Из опасного туалета мы вышли друзьями. Ребята рассказали нам, что во время манифестации, случившейся после тайных похорон Каланты, каунасские менты отлавливали тех, кто носил длинные волосы, рвали им джинсы и стригли наголо в отделении милиции.

“Сегодня битва с дураками” пела в те годы “Машина времени”, наша культовая группа, и все мы были уверены, что под “дураками” подразумеваются менты. В общей ненависти к кителям мышиного цвета были единодушны и москвичи, и каунассцы, да и все, наверное, жители СССР.

Предпоследний перед окончанием школы август мы с дедом, бабкой, мамой и братом провели в деревне Любохово. Папы с нами не было, он в тот год копал в Новгороде. Маленькая деревня в десяток домов была скрыта в лесах, росших по правому берегу реки Полы недалеко от ее впадения в полноводную Ловать, которая, в свою очередь, втекала в большое озеро Ильмень. Земли там старинные, освоенные еще во времена Новгородской республики. На огородах часто встречаются осколки старинной керамики, а сама земля черная, не земля, а культурный слой с перегнившим навозом, угольками и золой – естественными удобрениями, которыми крестьяне из поколения в поколение подкармливали пашни. По Ловати проходил знаменитый путь из варяг в греки, или Аустверг (Восточный путь), как называли его скандинавы. В поселениях и курганах, которых тут сохранилось множество, находили арабские и византийские монеты, дорогую обливную посуду и скандинавские украшения. В то время, когда мы там отдыхали, по Ловати и ее притокам – древнейшим дорогам края – сплавляли лес. Баны – плоты из хвойных бревен, иногда длиной в электричку, – лежали на воде, приколотые тяжелыми шестами к берегам. Они дожидались буксирчика, который должен был дотянуть их до ближайшей лесопилки или до железнодорожной станции, – там лес грузили в вагоны и отправляли в разные концы страны. К середине лета, когда вода спадала, из темной речной утробы всплывали топляки. Как правило, их было видно издалека, но самые коварные иногда чуть выступали над речной гладью. При сильном ветре они скрывались под волнами и их было не разглядеть. Такие “лбы”, как называли их местные, протаранив днище моторки, отправили на тот свет не одного зазевавшегося мужичка. Особенно опасно было плавать ночью, по темноте в путь пускались только самые отчаянные, полагавшиеся на память и удачу. Берега были завалены плавником и подмытыми в половодье деревьями. На сухих, выбеленных солнцем корягах речные птицы оставляли метины, светившиеся в сумерках, как белая краска на бакенах, помечающих судоходный фарватер. В лесах, изъеденных войной, которая застряла тут на долгих два года, сохранились реликтовые сосновые боры с черничниками на мягком мшистом подшерстке, здесь водились маслята, волнушки и драгоценные рыжики. В низинах открывались окна опасных трясин, иногда тянущихся на километры. Их обходили стороной. Местные рассказывали, что именно здесь и хоронились партизаны, знавшие все укромные тропы и старые гати. Болота всегда укрывали лихих людей, потомки которых в нужный момент вспомнили о потайных островах среди топей. В глубь болот люди теперь не заходили, пощипывали клюкву по закрайкам, только знающие пробирались на партизанские островки, где кочки были сплошь красными от спелой ягоды.

Деревни в основном стояли по берегам рек. Сразу за околицами начинались огромные, порой метров в десять, ямины и бугры-отвалы, то ли танковые окопы, то ли оплывшие печи углежогов, а скорей всего, и то и другое. В эти заросшие лопухами и колючками впадины забредали только вездесущие деревенские козы. Полубезумными глазами они выглядывали мясистую зелень, до которой были особо охочи. Пастухи вели деревенское стадо в обход, боясь, что в ямах коровы поломают свои тонкие ноги. От деревень к отвоеванным у леса полям тянулись старые тележные дороги, разбитые колесами грузовиков. Каждый клочок плодородной земли был возделан и засеян, и в августе, после жатвы, посреди глухого леса вдруг открывался стриженый под бокс прямоугольник с обязательными грудами камней по краям. С каждым годом груды становились всё больше: земля выдавливала из недр моренные валуны, и пахари регулярно очищали ее от гостинцев, нанесенных ледником. Плоские камни традиционно шли на угловые фундаментные подпоры под избы, из остальных строили сараи-пуньки, в которых хранили дрова. На мелях и перекатах ложе реки являло собой промытую каменистую дорогу. Валуны под водой переливались разными цветами, в каменных лабиринтах, обросших зелеными, стелющимися по течению водорослями, сновала веселая рыбешка, под большими камнями прятались скользкие налимы. В выползших на землю или впаянных в береговой ил камнях краски глохли. Каменная шкура реки покрывалась скучным серым налетом, словно кто-то неустанно натирал ее берега печной золой.

До Тулитово, стоявшего километрах в трех от нашей деревушки, мы добирались на речном трамвайчике из Старой Руссы. В Тулитове нас встретил папа и отвез в Любохово на “уазике” Новгородской археологической экспедиции. Отдых в Любохове нам устроил бывший дедов аспирант, ветеран войны, работавший в отделе культуры новгородского обкома. Он пустил по округе слух, что в Любохово приехал отдыхать московский доктор наук, и попросил местных не тревожить нас понапрасну. В маленьком Любохове жил его тесть, бывший председатель местного колхоза, дед Иван. Он поселил нас в абсолютно пустом доме, принадлежавшем кому-то из его родни, и всячески опекал. Дед Иван ставил в Поле сети. Мне дозволялось проверять его снасти, и я бегал чуть свет на берег, вынимал из крупной ячеи ночной улов и тащил его в корзинке в деревню, за что получал столько рыбы, что нам было не съесть и за неделю. Мы втихую подкармливали рыбой соседку тетю Машу и ее котов. Жена деда Ивана приносила нам с огорода зелень, огурцы и раннюю картошку, грибы мы добывали сами и сушили в русской печи, которую топили на ночь. Готовить в печи моя бабка напрочь отказалась. Август в тот год был очень жаркий, и они с мамой предпочитали готовить еду во дворе на костре. Дед Герман сложил из кирпичей очаг, водрузив на него найденную где-то печную плиту с круглыми отверстиями для кастрюль. Этот цыганский образ жизни почему-то всех не просто устраивал, но даже и восхищал.

Дед Иван выдал мне старую курковую двустволку и горку патрон шестнадцатого калибра. Впервые в жизни, не имея никаких навыков, я начал охотиться. Воображая себя индейцем, я пробирался по кромкам уже сжатых полей или подползал к заросшему пруду, где и подстрелил свою первую утку. Вокруг Любохова стояли глухие леса, людей здесь жило мало, а потому в лесах развелось много дичи. На поле у дороги ночью возились кабаны, мы часто слышали их хрюканье и визг, но идти в одиночку на них я боялся, на это у меня мозгов хватало. На том же поле я впервые увидел филина. Огромный и величественный, он сидел на одиноком столбе и хлопал глазами. Мы какое-то время изумленно смотрели друг на друга, пока он бесшумно не снялся со столба и, прочертив в воздухе изящную кривую, не влетел в наползавший из леса туман, растворившись в нем, как кусок сахара в крутом кипятке.

Как-то поутру, разглядев на сжатой стерне большую замешкавшуюся птицу, я прицелился и сбил ее. Добычей оказался лесной голубь, зоб его был набит высыпавшимся из жатки зерном. Неся добычу в деревню, я ликовал – из “Трех мушкетеров” я знал, что во Франции голуби считаются деликатесом. Соседка тетя Маша, любительница рыбы, как раз выбралась на крылечко после ночного сна и, заметив меня с ружьем и трофеем, приветствовала радостным: “Здравствуй, Петруша, утицу стрелил, молодец!” Но, разглядев подбитую птицу, вдруг словно споткнулась, опустила глаза и смущенно пробормотала: “Святаго Духа умучил. Прости, Господи, его невинную душу, прости ему все прегрешения”. А потом повернулась ко мне спиной и скрылась в своей избенке. Дед и бабка едва взглянули на голубя и почему-то тоже не выказали никакой радости. “Тут не эвакуация, – отрезала бабка, – готовить его не буду”. В эвакуации она разделывала пойманных дедом в ашхабадской пустыне черепах и варила маме суп, но сама к нему не притрагивалась, шокированная тем, что черепаха, даже лишенная головы, еще долго перебирает лапками и никак не желает затихнуть. Дед, подтвердив, что французы даже разводят голубей на еду в специальных голубятнях, вынес неожиданный вердикт: “Мы его готовить не будем, но раз убил – съешь, иначе убийство ничем не оправдано”. Я утащил голубя за огород, развел костер, выпотрошил тушку, ощипал и опалил, как сумел, прополоскал в глубокой луже и зажарил на углях на вертеле. Брата моего Митяя к поеданию индейской пищи не допустили, так что мне пришлось есть птицу одному. Мясо было подгоревшим и жестким как подошва. Кости достались соседской собаке. С тех пор голубей я не стреляю.

Когда у нас заканчивался чай или сахар, я ездил на велосипеде в соседнее Тулитово и там познакомился с местным пареньком Санькой. Он был на год старше меня и готовился идти в армию, мечтая, как водится, о ВДВ. Санька был жилистый и очень крепкий. Помню, как он навиливал сено огромными копнами и играючи подавал его на высокий сеновал отцу, мне и половины поднять не удавалось. Мать его, огромная, грузная женщина, проработавшая всю жизнь на комплексе дояркой, всегда встречала меня с улыбкой, усаживала за стол и поила чаем, пододвигая одновременно блюдце с медом и блюдце с вареньем. Она накладывала на тарелку витушки, посыпанные коричным сахаром, доставала из холодильника творог и сметану, словом, старалась ублажить как могла и не выпускала из-за стола, пока я хоть понемножку всего не попробую. Однажды мы столкнулись с ней в деревенском магазине. Санькина мама пришла туда с огромной корзиной и увесистым рюкзаком, который мы набили буханками черного, – дешевым хлебом в деревне подкармливали скотину. Затем, обращаясь к подруге-продавщице, она принялась заказывать, тыча в нехитрый товар на полках: “Два кило этих пряников… Сайру? Положи-ка три баночки. Бычков в томате? Не люблю их, но мой любит. Клади три. И селедины… три. Чаю со слоном нет? Тогда клади зеленые пачки – семь… нет, десять штук. Сахару мешок, Санька зайдет заберет. Спичек три десятка. Вон тот оселок”. Она повертела точильный брусок в руках: “Не косу, так ножи править сгодится, мужик мой старый камень куда-то уволок”.

Она лихорадочно поводила глазами по полкам – хотелось набрать всего-всего. Вчера на комплексе выдали зарплату, и деньги жгли ей карман. “Макарон пять кило, масла подсолнечного четыре бутылки… Сколько получается? Двадцать восемь? Водки дай две бутылки и портвейну – пусть дома пьет. Так. Еще у нас деньга имеется…” Она разжала кулак, вывалив на прилавок смятую пятидесятирублевую купюру: “Долги включила?”

Убедившись, что долги включены и списаны, она погрузилась в недолгое раздумье и принялась набирать дальше, пока костяшки на счетах не сложились в имевшиеся у нее пятьдесят рублей.

Из магазина мы выходили груженые сверх меры. Я тащил рюкзак с черным хлебом, два оцинкованных ведра, в которых лежали терка для капусты, две пары глянцевых сапожек – ей и дочке – и большие сапоги-заброды для Саньки. “Его старые, все в заплатках, пора обновить”.

“Зачем вам столько всего?” – не удержался я, видя, как она укладывает в корзину пряники, леденцы-подушечки, соевые батончики и шоколадки “Алёнка”, пакеты риса и пшена, рожки в газетном кульке, норовящие просыпаться через край.

“Так деньги что, – улыбаясь во весь рот, отвечала Санькина мама, – сегодня дали, завтра их нет, сегодня товар есть, а завтра, глядишь, и раскупят”.

Дома за чаем она с упоением грызла засохшие пряники, а я налегал на мягкие, с пылу с жару, витушки. “Свое приедается, хочется казенного… конфеток, шоколаду, – призналась она, запуская руку в вазу с батончиками и вылавливая сразу три. – Люблю их, вот выйду на пенсию, буду чай с подушечками пить, на конфетки денег не будет”. И она показала на горку кисло-сладких подушечек, употреблявшихся в деревнях вместо сахара, с ними пили чай “вприкуску”. “Раньше-то такого всего не было, а в детстве и сахару не было, это теперь пошел в магазин – бери, чего душа пожелает! Хорошо живем!”

Я обвел глазами избу: телевизор, клеенка-коврик с печальной Алёнушкой над кроватью, чистые самотканые половики на полу, чайник со свистком, потертый раскладной диван напротив телевизора, стеклянные фужеры в угловой горке, деревенской выделки стулья вокруг стола, большой девичий сундук у стены – больше в избе ничего не было. Магазин, откуда мы только что пришли, тоже не поражал изобилием. Нехитрый ассортимент завезли в день зарплаты, зная, что людям будет чем заплатить, но основными товарами тут были хлеб (его пекли ежедневно в колхозной пекарне) да водка, которая в магазине не переводилась. Обычно полки с продуктами стояли полупустые, а резиновые сапоги и оцинкованные ведра, керосиновые лампы и электрическая плитка пережили там, похоже, не один сезон.

Ее счастливое спокойствие, тепло и радушие, с которым она меня принимала, стараясь первым делом накормить до отвала, говорили о суровых годах работы за трудодни, денег тогда у крестьян не водилось. Когда же я спросил, приходилось ли ей голодать, она ответила: “Вот мама моя хватила беды край, когда хлеб власть выгребала подчистую, но это было, когда я еще не родилась”.

Слушая ее, я вспомнил строчку из пушкинского “Гусара”, которую любила повторять тетя Пеня: “Здесь человека берегут, как на турецкой перестрелке”.

“Петя, ты б привел своего доктора, у меня что-то нога вторую неделю гниет, никак не вылечу”, – оборвав воспоминания, Санькина мама вдруг стянула чулок и принялась разбинтовывать лодыжку. Под грязным бинтом показалась страшная гноящаяся рана. “Вам в больницу надо, это очень опасно”, – сказал я, отворачивая нос от жуткой вони. “Я и говорю, пускай твой доктор посмотрит, – довольная, что показала свою болячку, она принялась наматывать тот же бинт обратно. – Мазью Вишневского мажу, но что-то не помогает”. Тут до меня дошло: “Поймите, мой дед доктор искусствоведческих наук, он не врач. Он не лечит, он занимается историей искусства”.

Она недоверчиво посмотрела на меня и покачала головой: “Доктор – он доктор и есть, пусть и ведческих наук, лишь бы помог”.

Я долго объяснял ей, кто такой доктор наук, говорил об искусстве, напирая на известных ей, как я полагал, Шишкина и Левитана. Она внимательно слушала, а потом, недобро поглядев, сказала: “Я не напрашиваюсь. Не хочет помочь – не надо, скажу своему, свезет меня в медпункт в Мануйлово или в Парфино, в больницу”.

Объяснений моих она явно не поняла, но, что удивительно, приняв решение поехать в больницу, обижаться перестала.

Так мы сидели и гоняли чаи, я смотрел на ее безгрешное лицо, и мне было спокойно и хорошо в натопленной пятистенной избе – главном символе деревенского преуспеяния. На мои попытки узнать, как же они всё-таки жили, я получил ответ, который потом много раз слышал в деревнях: “Как жили? Работали”. Тогда же она вспомнила любимую поговорку своего отца: “Помирать собрался, а рожь сей”. В Тулитове к голоду и холоду были привычны, как к непогоде за окном, зато простому лакомству радовались остро, как радуются дети.

Я пил уже вторую кружку чая, когда за окном протарахтел мотоцикл. Это подкатил мой дружбан Саня, привез из магазина сахар, масло и макароны. Мы тут же сговорились отправиться в Ильмень за окунями. Саня довез меня до Любохова, где я получил разрешение от мамы поехать на рыбалку с ночевкой, и мы покатили на берег. Там побросали в длинную деревянную лодку одеяла и провизию и навесили на корму мотор “Вихрь”. Саня куда-то смотался и притаранил две канистры бензина, сказав: “Слил у отца с зилка, он догадается, что это я, – другим не положено”.

Выехали мы днем и долго плыли по Поле, а затем свернули в протоку, соединяющую ее с озером Ильмень. Длинная устойчивая лодка тянула привязанный сзади челнок. Когда я спросил, для чего он, Саня ответил коротко: “Для окуней”. Перекрикивать истошный вой мотора было трудно, я залез в нос, укрылся старым брезентовым плащом от брызг, летевших из-под форштевня, лежал и поводил глазами по безлюдным берегам, подмечая старые спекшиеся кострища, брошеные бочки из-под бензина, колесные диски и какие-то сельскохозяйственные железяки. Колхоз выезжал на эти богатые заливные луга на покос, бросая после работы всё, чего нельзя было увезти. Так создавался советский культурный слой. Впереди, у зарослей мелкого камыша, статуями стояли цапли. При нашем приближении они срывались и перелетали с отмелей на болотца, которых вокруг было видимо-невидимо. Здесь начинались территории заводей, прудков и болотцев, примыкавших к мелкому в этой части Ильменю. Всюду сновали утки и чайки, парами, но чаще стайками-выводками, ставшими уже на крыло. В грязном прибрежном песке ковырялись длинными носами кулички. Когда мы подплывали, они вспархивали и с писком улетали. Получалось, что мы рассекали водную гладь с мелким птичьим эскортом. Протока вихляла по перенасыщенной влагой земле, где ночевка была возможна лишь на выступающих песчаных холмиках, видных издалека. Сплошная плоскотина с редкими чахлыми деревцами всё никак не хотела распахнуться, хотя дыхание озера уже ощущалось по облакам, клубящимся вдали. Несколько чаек пристроились было сзади, выглядывая рыбу, побитую винтом, но тянущийся за нами челнок сбивал их с толку. Обиженно покричав, они оставили затею поживиться за чужой счет и свернули вбок. Ильмень открылся разом, после очередного поворота русла. Нас внесло в его воды, словно чья-то невидимая рука подтолкнула посудину на зримой границе, где темные торфяные воды протоки соединялись со стальной озерной водой. На мелких барашках лодка заскакала, сменив ритмичный аллюр на тряскую рысь, мотор завыл чуть басовитее. Санька вел лодку к одному ему известным камышам, где мы бросили якорь и, простояв с полчаса, наловили окуней на облетень – местную самодельную снасть. Нацепив на крючок червей, мы забрасывали удочку на всю длину лески и вели ее, а маленькая блесенка летела над дном, как мелкая рыбешка, сверкающая серебристой чешуей. Котелок наловили быстро, и я не хотел уходить, но Санька показал на клонящееся солнце.

– Костер в темноте разводить будем? Давай до завтра, надоест еще, – сказал он, сматывая снасть и заводя мотор.

Причалили к берегу неподалеку. За песчаным пляжем начинался смешанный лес, тянувшийся вдоль кромки воды, насколько хватало глаз. Собрав пожитки, я спрыгнул на мокрый песок и понес их на берег к кострищу, сохранившемуся от чьей-то прежней стоянки. Поставил ногу и тут же отскочил: из песка торчал минометный снаряд с четыреххвостым стабилизатором, в середине патрона тускло поблескивал непробитый медный капсюль. Санька вытянул мину и показал мне свинченную остроносую головку.

– Разряженная, тут их море, они не опасные. Но может и целая попасться. На берегах хорошо, блинов танковых не бывает, а в лесу еще попадаются, вот они опасные, могут рвануть.

В лесу вокруг Любохова было полно заросших окопов, траншей и глубоких ям, оставшихся от землянок. Я по ним полазил и обогатился тремя огромными подковами. Дед Иван объяснил мне, что такими подковывали гигантских баварских тяжеловозов, которые таскали противотанковые пушки Ф-22 и обозное снаряжение. Санька эти подковы много раз находил в лесу неподалеку от нашей деревни, где во время войны находился немецкий фронтовой аэродром.

– После войны саперы тут по лесам не один год работали. Батя говорил, что партизаны в болотах попрятали много оружия, до сих пор лежит, – Санька подмигнул мне, – старики знают места, но хрен скажут.

Мы быстро сварили уху, выхлебали котелок, улеглись на палаточный тент и стали смотреть сквозь костер, как стремительно темнеет небо. Простокваша облаков на глазах створаживалась, плотно запечатывая небосвод. Из него начинала вытягивать тяжелую синеву бездонная утроба озера. Вечерний лет уток уже закончился, и только одинокие чайки еще сновали в полутьме. Их плачущие крики пронзали небеса и глохли, застряв в вате низких туч. Ветер стих, озеро бесшумно лизало прибрежный песок. Воздух густел, наполнялся чем-то неведомым, но не страшным, в нем весело плясали искры от костра. Мы завернулись в одеяла, и я рассказал Саньке о пути из варяг в греки. Он вроде бы слушал, я всё рассказывал и вдруг увидел, что он крепко спит. Тогда я замолчал и немедленно тоже уснул.

Санька растолкал меня до рассвета. Он раздул и подкормил дровами старые угли, повесил над огнем котелок с чаем. Быстро позавтракав, мы покидали в лодку барахло и отчалили. Вышли в озеро, держась недалеко от сливавшегося с урезом воды берега, и закачались на тихих утренних волнах. Солнце еще не взошло, но уже появились чайки. Они-то Саньке и были нужны. Он взял мористее и медленно, по широкой дуге, начал заплывать в озеро, высматривая что-то в бинокль.

– Есть! Погнали! – закричал он и поддал газу. Лодка пошла уверенно. Санька протянул мне бинокль, показывая рукой куда-то вперед. Вглядевшись, я увидел большое скопление чаек. Они взлетали и падали вниз, хаотично кружась над водой.

– Окунь играет! – пояснил Санька, врубил полный газ и, пролетев метров триста, резко выключил мотор. Сразу навалилась тишина. Слышен был только плеск забортной волны, отстукивавшей ритм водоема, как метроном перед исполнением музыкального упражнения. Мой дружбан подтянул челнок и привязал его к борту лодки. Потом достал со дна два больших шеста, один из которых отдал мне.

– Теперь на моторе нельзя, услышит. Толкайся, – сказал он, опустив шест в воду. Мы начали толкаться, и вскоре стало понятно, куда мы плывем. Впереди бурлил огромный котел, над водой летали блестящие рыбешки, словно сама энергия проснувшегося озера разбрызгивала их над его поверхностью. Безжалостная окуневая банда терзала огромную стаю снетка. Воткнув шесты в илистое дно, мы быстро примотали их к уключинам и развернули удочки. А дальше начался невероятный лов, какого больше в моей жизни не было. Каждый заброс облетня приносил по рыбине. Червей тут не требовалось. Поначалу мы еще цепляли на крючок глаз выловленного окунька, но вскоре перестали. Голодные окуни наперегонки неслись на блесну – только успевай доставать и кидать в челнок через плечо, не оборачиваясь. Руки сводило от холодной воды, приходилось колотить пальцами по колену и, почуяв пульсацию возобновленного кровотока, снова забрасывать неказистые блесенки, выхватывавшие из стаи темных озерных окуней – больших, средних и маленьких. Главное было удержаться на зыбком и скользком от рыбьей слизи смоленом днище. Несколько раз, отвязавшись от шестов, мы догоняли сместившуюся стаю и ловили, ловили… Уже взошло солнце, а мы, забыв снять жаркие ватники, продолжали срывать рыбин с крючка исколотыми кровоточащими пальцами – уберечься от колючих плавников было невозможно. Эта гонка длилась часа полтора, и вдруг, как по мановению волшебной палочки, всё стихло. Окунь ушел, чайки, покружив еще над водой, улетели. В изнеможении мы упали на сиденья и какое-то время лежали в полном отупении. Лодку качало на набравшей силу волне, вокруг простиралось бесконечное озеро. Санька научил, как, свесившись за борт, мочить руки в воде – так меньше щипало исколотые пальцы и ладони. Челнок был до середины заполнен окунями! Казалось, мы ловили не удочками, а удачно забросили невод, вытащив из воды всю изголодавшуюся стаю.

– Куда ее столько? – спросил я.

– Свиньи съедят, – заметил Санька. – Понял теперь, зачем челнок был нужен?

Я только кивнул головой.

– Вот как мы ловим! – сказал Санька и завел мотор.

Дома меня, конечно, похвалили. Ведро окуней, которое я принес, чистили долго, а я отсыпался, воспользовавшись правом удачливого добытчика. К домашней ухе я почти не притронулся, она показалась совсем не такой вкусной, как сваренная на озере. А может, мне уже было тошно смотреть на этих чертовых окуней?

Каким ветром надуло в нашу школу этого директора Маклакова, теперь и не упомнить. Невысокого роста, неприметный, с каким-то тонким нервным носом и зализанными назад редкими серыми волосами, в сером же помятом костюмчике, он походил на любопытную и настырную мышь. Он возник незаметно, просто материализовался раз поутру у дверей директорского кабинета на первом этаже. Поводя мутными глазами по спешащим на урок ученикам, он что-то говорил секретарше, и та записывала его слова в толстую тетрадь. На следующий день в школе вывесили приказ: пришедшие в школу без сменной обуви допускаться до занятий не будут. Новое постановление слово в слово копировало аналогичный приказ предыдущего директора. Приученные таскать проклятые мешки с кедами и сандалиями, мы только пожали плечами, ничего своего, похоже, новый начальник выдумать не мог. Какой предмет вел Маклаков, я так никогда и не узнал.

Он закончил войну в капитанском чине, вышел в отставку, заочно отучился в педагогическом и вот – дослужился до директорского кресла. Каждое утро Маклаков прогуливался по коридору и осматривал входящих. Когда звенел звонок на урок, он подходил к дверям школы, вставал напротив них и караулил опоздавших. Указательный палец утыкался в лицо школьника, тонкие губы приоткрывались, и из них вылетало одно слово: “Налево!” Когда набиралось несколько человек, Маклак начинал ежедневную проповедь. Говорил он долго и нудно. По его словам, нам очень повезло учиться в такой замечательной школе, но прогульщикам и опоздавшим учеба не принесет пользы – они вырастут лоботрясами и не смогут поступить в институт. “Вы горько пожалеете потом и не раз вспомните мои слова, но будет поздно”, – стращал он, прохаживаясь перед строем. Мы стояли, уткнувшись в пол, и изображали раскаяние. Иногда проповеди длились по пол-урока. Наконец он умолкал, секретарша записывала фамилии виновных в кондуит, и Маклаков отдавал боевой приказ: “Сменную обувь надеть, по классам разойтись!” Проследив, чтобы последний нарушитель отправился на урок, Маклак затворялся в своем кабинете. Выше первого этажа он поднимался в исключительных случаях, вроде пионерской линейки или встречи важного гостя в актовом зале. Вскоре мы просекли, что устрашающий акт записи в кондуит ничем не грозит. Учителя теперь пускали опоздавших на урок беспрекословно, зная, что они задержались из-за директора. Те, кто поумнее, стали безнаказанно пользоваться возможностью прогулять половину первого урока.

Серая мышиная форма, в которой мы ходили в школу, в те годы надоела не только нам, но и нашим родителям. На собраниях они не раз просили разрешить детям ходить в обычной одежде. И вот, когда мы учились в девятом классе, вышло послабление: районный отдел народного образования разрешил мальчикам ходить в школу в костюмах. У меня костюма не было. Вместо школьной формы я носил темно-зеленую куртку с накладными карманами и любимые джинсы “Ли”.

Суетный и мелкий, Маклаков остался в памяти войнушкой, которую он объявил джинсам. Чтобы не попасться ему на глаза, нужно было уметь раствориться в потоке входящих. Обычно это удавалось, выше первого этажа джинсы уже никого не волновали. Но как-то раз я опоздал и попался. Директорский палец указал – налево. Отстояв проповедь, я намеревался быстро переобуться в сменку и проскользнуть в класс, но не тут-то было.

– Алешковский, смотри мне в глаза! – раздался скрипучий голос директора. – В рабочей одежде вход разрешен только на стройплощадку. Смотри, – он вдруг схватился за лацканы пиджака, как хасид, изготовившийся станцевать фрейлахс, – какой костюм. Сорок рублей, наша московская фабрика “Большевичка”. Простой, удобный. Не хочешь ходить в школьной форме, купи костюм, тут не кирпичи носят, здесь храм, так сказать, знаний! Марш домой, и чтобы к концу первого урока я тебя в джинсах не видел, лично прослежу, понял? Бегом марш, время пошло!

Жили мы уже на Красноармейской, и, как бы я ни старался, за оставшиеся полчаса сгонять туда и обратно у меня бы не получилось. Дед должен что-то придумать, решил я и отравился на Беговую. К счастью, он оказался дома.

– У тебя есть ненужный костюм? В джинсах в школу не пускают!

– Костюм, конечно, найдется, выбирай в шкафу любой, но ты в них утонешь, у нас разные габариты.

– Фигня! Маклаку главное, чтоб был костюм!

Я выбрал темно-серый в полоску пиджак и брюки. Дед рассмеялся и протянул подтяжки.

– Бери, хоть штаны не потеряешь!

Я закрепил клипсы на брюках и затянул резинки до упора. Штанины поднялись над ботинками, как у коверного клоуна. Пиджак больше походил на халат – полы болтались почти до колен. Пока я вертелся перед зеркалом, затея начинала мне нравиться всё больше и больше. Дед хохотал в голос.

– Боюсь, теперь тебя точно в школу не пустят. Ты этого добиваешься?

– Посмотрим! – бросил я деду напоследок, чмокнул его в щеку и был таков.

Раньше ходить в костюмах мне не доводилось, а потому, вспомнив походочку Юла Бриннера из “Великолепной семерки”, я шел вальяжно, чуть покачиваясь, руки в карманах придерживали не кольты, а полы пиджака, колыхавшиеся в такт ходьбе. Сумка через плечо скрепляла эту ненадежную конструкцию. Проклятый мешок с ботинками пришлось приторочить к сумке. Он болтался, как маятник, мешая театральной походке. Я успел ровно на первую перемену, строго выполнив приказ директора. И надо же, Маклак стоял около своего кабинета. Заметил он меня издалека, еще в коридоре. Пилигрим в Святой земле не подходил к храму Гроба Господня с таким благочестивым лицом, с каким я шел к директору, на лице которого расплывалась торжествующая улыбка.

– Вот молодец, Алешковский! Надо было только постараться! Быстро и четко, всегда бы так! Можешь, если хочешь! И костюмчик нашелся, вот так и ходи!

– Ага! Вам нравится? – взревел я, не выдержав, и распахнул полы пиджака. Затем с силой оттянул подтяжки и выстрелил ими. Брюки взлетели почти до колен, на миг оголив икры, и так же моментально опали. Распахнув пиджак и замахав полами, как нетопырь крыльями, я резко сорвался с места и полетел вверх по лестнице, успев заметить его вытянувшееся от изумления лицо.

Какой это был день! Первым делом надо было зарулить в учительскую, найти в толпе преподавателей Тамарочку и громко, чтобы все услышали, заявить:

– Тамара Сергеевна, вам мой костюмчик нравится? Директор в полном восторге!

Слова я сопроводил выстрелом обеих резинок разом. Учительская зашлась от хохота! Виляя кормой и поводя плечами, я вышел из учительской. Весь остальной день я только и делал, что хлопал полами пиджака, уворачиваясь от желающих пострелять моими подтяжками, и носился по коридору с криком: “Я черная моль, я летучая мышь!” Это были слова из всем известной песни про господ офицеров, оказавшихся после семнадцатого года в эмиграции в Париже. Белым офицерам мы сочувствовали, они нравились нам больше, чем красные.

Мы готовились к поступлению в вузы, занимались с репетиторами. Вечерами собирались на сейшенах, чаще всего у Курди – они с сестрой жили в большой квартире без родителей. Уроки шли своим чередом, я по-прежнему балбесничал. Английский у нас вела Еленушка. В детстве она перенесла ДЦП и потому передвигалась на костылях. Мы ее жалели и, пожалуй, даже любили, что не мешало нам пользоваться ее слабостями. Однажды она рассказала, как, видимо, еще до болезни, убегая от козы, забралась на забор. Ей явно было приятно вспомнить то время, она увлеклась и закончила историю только со звонком. Отныне каждый урок мы просили: “Расскажите нам про козу, ну пожалуйста!” Еленушка недолго сопротивлялась и всегда сдавалась. Если бы она говорила по-английски, урок имел бы какой-то смысл, но, вспоминая детство, она забывала про урок и рассказывала о даче, своих двоюродных сестрах, с которыми играла в прятки и каталась на велосипеде вокруг старого пруда, мы ее не перебивали, такие занятия нас, понятно, устраивали.

На смену Еленушке пришла учительница по фамилии Аврус. На ее уроках приходилось вкалывать, отрабатывая произношение в лингафонном кабинете. Бесконечно повторять одни и те же слова, что было невыносимо скучно. Помню, она быстро раскусила, что я лишь имитирую прослушивание, шевеля губами при выключенном магнитофоне, и посмотрела с таким презрением, что мне стало не по себе. Пришлось включить запись. Своим произношением, как я теперь понимаю, я обязан ее строгости.

Учиться совершенно не хотелось. Даже на географии, которую вела Нина Михайловна Бережек, самая моя любимая учительница. Она всегда рассказывала не по учебнику, но почему-то мне было интересней глазеть в окно на стаю снегирей, налетавших на кусты боярышника у школьной изгороди, или считать голубей на крыше гаража. Я слушал ее вполуха. Однажды я засунул в щель в парте бритвенное лезвие и принялся тихонько подергивать его, вызывая из вибрирующего металла древние языческие звуки. Чуть изменяя тон более сильным оттягиванием пружинящей металлической пластинки или гася вибрацию прикосновением к ней, я весь сосредоточился на будоражащем гуде самодельного варгана и не заметил Нину Михайловну. Она подошла со спины и, резко протянув руку, попыталась выхватить бритву из щели. Большой палец проехался прямо по лезвию, она вскрикнула, схватилась за палец и побежала к учительскому столу. На бритве и на парте остались капли крови. И тут зазвенел звонок. Ребята, шокированные происшедшим, рванули из класса, а я остался сидеть, прикованный ужасом к парте. Географичка достала носовой платок и обернула им палец, на платке расцвело красное пятно.

Я подошел к ней, таща сумку по полу, как собачку на привязи, и, боясь заглянуть в глаза, сказал: “Простите, пожалуйста, я не нарочно. Хотите, сбегаю в аптеку?”

Ей было больно – губы чуть-чуть дрожали, но во взгляде не было ни капельки гнева: “Иди и больше так не делай”. Я был сражен и едва не расплакался. Выходя из класса, я думал о том, что с таким благородством в школе еще не сталкивался. После этого случая я начал заниматься и получил пятерку в году.

Физику преподавал Ануширван Фириевич Кафьян – самый знаменитый учитель нашей школы. Он прошел всю войну в танковых войсках и вернулся домой хромым, одна нога не сгибалась в колене, к тому же у него не было двух пальцев на правой руке, и он привычно сцеплял руки на животе, пряча увечье, что придавало ему внушительный вид. Писал на доске он всегда четко, сам наслаждаясь красотой написанного, но вот беда – в его предмете я не понимал ничего. Анушик был богом и общался только с двумя-тремя моими одноклассниками, собирающимися сдавать физику при поступлении. Говорил он с ярко выраженным армянским акцентом, смешно путая фамилии, что лишь способствовало его популярности.

Ануширван Фириевич Кафьян и Петр Алешковский. Урок физики. 1970-е

– Аляушковский, ты-э, физику не лубишь, не знаэшь, буду двойку ставить. Садись с Блохом на последнюю парту. Аня Блохом тоже физику не лубит, тоже буду двойку ставить, плохая дэвочка.

Аня Блох не любила не только физику, она вообще забила на школу, выпускные сдавала с огромным животом, после экзаменов вышла замуж и тут же уехала с мужем в Израиль.

В своем кабинете Анушик властвовал безраздельно. Он был единственным из учителей, кто позволял себе курить на уроке: вставлял в длинный мундштук сигарету и выпускал дым в распахнутую дверь лаборантской, наблюдая, как мы пишем или списываем контрольную. Его специфические шутки были известны даже в младших классах. В восьмом, когда проходили момент силы, он каждый год рассказывал один и тот же анекдот, а мы повторяли его про себя, счастливые, что уже знаем его наизусть.

– Э-э, Таварьян, ты на охоту ходил?

– Никогда, Ануширван Фириевич, – признавался Тывка, шарящий в физике лучше всех в классе.

– Представь, охотник выходит, видит, стоит ольень и задней ногой правое ухо чьешет. Стрельяет, попадает в ногу и в ухо и ольеня убивает. Одной пулей! Это и есть момент сил, понимаешь? Что есть момент сил, Таварьян?

– Это величина, равная векторному произведению вектора силы и радиус-вектора, проведенного от оси вращения к точке приложения этой силы, – четко выговаривал Тывка.

– Ай, молодец, пятерку ставить буду, правильно, Таварьян!

Даже сейчас, списав воображаемый ответ сотоварища из Википедии и запутавшись в научной терминологии, я ничего не понял. Что уж говорить про тогда… Объяснять доходчиво Кафьян не умел или не считал нужным. Физика осталась моим вторым школьным кошмаром после геометрии. Лишь много лет спустя, заинтересовавшись проблемами времени и прочитав целую кипу научно-популярных книг на эту тему, я понял, что физика сродни философии, прекрасная и стройная наука, преподавать которую у нас в школах по большей части просто не умеют.

Как-то он, задумчивый и мрачный, стоял на кафедре, поглаживая здоровой рукой культю, и долго не мог начать урок. Затем взял какую-то бумажку со стола.

– Стихи, – сказал он вслух. – На армянском. Таварьян, ты стихи писал? – тут он заулыбался.

– Я по-армянски не умею, – признался его любимый ученик.

– Это плохо, надо знать свой язык.

Губы его задвигались, он прочитал шепотом строчку-другую и сунул бумажку в карман.

– Стихи о любви, – глаза его хитро блеснули, – я писал.

Он опять помолчал и вдруг сказал будничным, чуть просевшим голосом:

– Мама у меня умерла. Завтра поеду в Нагорный Карабах маму хоронить.

Еще помолчал, обвел нас всех взглядом.

– Ладно. Тема сегодняшнего урока – первый закон Ньютона. Существуют такие системы отсчета, относительно которых тело сохраняет состояние покоя или равномерного прямолинейного движения, если на него не действуют другие тела или равнодействующая всех приложенных к телу сил равна нулю.

Он схватил мелок и стал писать на доске, повернувшись к нам спиной. На доске возникала формула, мелок крошился, он снова стал обычным богом – недоступным, непонятным и притягивающим. От его мягкого, обворожительного акцента меня клонило в сон, как на сеансе гипноза. Я погружался в состояние абсолютного покоя.

Ануширвана невозможно было не любить. Он был неподражаем, и даже если хмурил кустистые брови, то лишь на миг, чтобы тут же улыбнуться. Он любил всех, кто его окружал, даже Аню Блох и Аляушковского, которые никогда не поймут прекрасную науку физику. Уроки Ануширвана Фириевича не отложились в памяти, как и большинство уроков в нашей школе, но он сам нес особую, теплую энергию, измерить которую в джоулях или килоджоулях было невозможно. Я любил смотреть, как он старательно выводит непонятные закорючки на доске, грузный, хромой и при этом удивительно артистичный и обаятельный.

Физика была последним выпускным экзаменом. Понимая, что не знаю ни одного билета, я шел на него, как на расстрел. Анушику сказали, что я болен, у меня температура, и это было правдой – я всю ночь не спал, готовясь к предстоящей казни. Физик встретил меня, улыбаясь во весь рот: “Больной, да? Не надо болеть, лечись, э. Садись, Аляушковский. Какой билет?” Он взял мой билет, бегло просмотрел вопросы. Отошел. Через минуту подошел сзади и прошептал: “Этот провод сюда подключишь, здесь вот так сделаешь, два ома получишь”. Как получить два ома, я всё равно не понял. Желая помочь, он спросил про закон Архимеда, который, по его мнению, обязан был знать любой человек. Формулировки я не помнил, в голове вертелся глупый стишок. Решив идти напролом, я начал:

Тело, впернутое в воду,Выпирается оттоду…

Или на свободу? Тут я запнулся. Знал же продолжение:

Силой выпертой водыТелом, впёрнутым туды.

Но почему-то всё в голове вдруг поменялось местами, кто, куда, впер или выпер? Я быстро прикинул, что дело в массе тела.

– Масса тела из воды… Нет-нет, минуточку, я знаю же. Да-да!

Я уцепился за соломинку: Архимед лег в ванну с водой, значит…

Тело, впернутое в воду,Выпирает на свободу…

На всякий случай я продемонстрировал пальцем, ткнув им сначала в пол, намекая на ванну, а потом поднял его вверх:

…массой впернутой воды,Что была… заперта туды.

Страшно насупив брови, Анушик смотрел на меня, как на вошь, и людоедски потирал культю.

– Черт, Ануширван Фириевич, Архимед лег в ванну, и вода пошла через край. Я запутался, в массе дело или в силе…

Я хлопал глазами, понимая, что сбился окончательно. Одно было ясно как день: пересдача порушит все мечты и закроет возможность сдавать экзамены на истфак.

– Сейчас вспомню, – взвыл я, – вот…

Если тело впернуть в воду,Его выпернет оттоду…

Понимая, что несу околесину, я замолчал, слова застряли в пересохшем горле. Глазами побитой собачонки я смотрел на членов комиссии. Лица их были непроницаемы. В классе повисла мертвая тишина.

– Э-э, Аляушковский, клоун ты, иди уже, я тебэ видэть больше не хочу. Тройка, – сказал вдруг Анушик, нарушая всеобщее молчание, рот его начал растягиваться в улыбке, он отвернулся, чтобы не рассмеяться мне в лицо.

Тройка по физике была превеликим счастьем. На негнущихся ногах я вышел из класса. Лицо горело, голова раскалывалась. Побрел в туалет и подставил лицо под струю холодной воды, это немного помогло. Три дня потом я лежал в постели, принимал аспирин и к выпускному был как огурец. На этом школьные мучения закончились. Закон Архимеда, точнее, его формулировку я так и не выучил.

И всё равно, хорошее в школе как-то связано и с этим спасшим меня чудаком. Вижу, как воочию, изборожденное морщинами небритое лицо с огромным носом. Похоже, Анушик только что покурил на уроке, выпуская кольца дыма в дверь лаборантской. На лице убеленного сединами человека застыло несказанное удовольствие от мальчишеской проделки. Может, Ануширван Фириевич тоже был из породы “мальчиков-нет”?

Потом был выпускной. Нам вручали аттестаты, мы с родителями стояли в актовом зале и хлопали что есть силы. Аттестаты выдавал Маклаков. Я пожал директору руку и, кажется, впервые разглядел в его глазах что-то человеческое: тяжелую усталость, словно он только что вывел нас всех из вражеского окружения. Двое “бэшек” неожиданно сменили привычные фамилии с окончанием на “-ий” на новые, видимо, материнские, с окончанием на “-ов”. Папа наклонился к маме и спросил: “Может, Петьке сменить фамилию на твою?” Я услышал вопрос и возмутился: “И не думай!” Папа посмотрел на меня грустными еврейскими глазами и тихо сказал: “Я знаю, о чем говорю”. На самом деле в последние годы жизни он зациклился на своем еврействе, сменил в паспорте русифицированное отчество Ефимович на Хаймович, выискивал в мировой культуре евреев, достигших успеха, пытался найти в Сибири неизвестных ему родственников. Как мог он пытался бороться с мучительной несправедливостью ополчившегося на него мира, думал и говорил о ней постоянно, но от этих невеселых дум только глубже погружался в болезнь.

Едва придя домой, я скинул белую рубашку и нацепил красную майку с разводами. Ее я красил сам в большой эмалированной кастрюле по нехитрой инструкции, передаваемой из уст в уста: побольше краски и покрепче стянуть аптечными резинками. В местах стяжек краска не попадала на ткань, и получались умопомрачительные разводы, вроде тех, что на пластинке “Битлов” с желтой подлодкой. Такие майки называли “варенки”. Надев кеды, я рванул на школьный двор, где уже собирался наш пипл. Скинулись, сбегали через дорогу в “Гастроном”, накупили “Донского игристого” – отмечать следовало шампанским – и, выпив его наспех прямо из горла, потянулись в актовый зал, где расставляла инструменты “Машина времени”. В нашем подъезде на Беговой жил Саня Ситковецкий, игравший тогда в “Високосном лете”. У него часто зависал Макаревич со своими ребятами. Ситковецкий меня узнавал, мы здоровались, и я гордился тем, что между мной и обожаемым всеми нами Макаревичем одно рукопожатие. Я видел Макаревича в своем подъезде живьем, чем, конечно, хвастался напропалую. “Машину времени” пригласил для нас родительский комитет, тогда группа еще не гнушалась выступать на выпускных вечерах.

Колотушка, соединенная с ножной педалью, четыре раза ударяет в бас-барабан: дух-дух-дух-дух! Созывает свою паству. Тарелка начинает отбивать ритм, вторя басовому барабану, на их призывы откликаются малый барабан и бонги. Проигрыш рассыпается в воздухе – звуки палочек, как конфетти. Вот снова вступает бас: дух-дух-дух-дух! Завершает вступление всплеск двойных тарелок. И тут же врубается соло-гитара, начинает петь тонко, высоко и пронзительно, указательный палец гитариста скользит по грифу, солист демонстрирует свое умение, и, поймав драйв, ускоряет темп. Поддерживая соло, включается степенная ритм-гитара, электронные звуки пронизывают зал, стекла в оконных рамах начинают подрагивать. Бас-гитара переговаривается с басовым собратом – большим барабаном-бочкой. Звуки накладываются друг на друга, множатся. И это только вступление – “кач”! “Поехали!” – кричит в микрофон Макаревич, но мы уже танцуем, подошвы впечатываются в паркет: два удара правой, два – левой, мы топаем, словно тролли, сходящие с гор: дух-дух! дух-дух! Великие Джимми Хендрикс, Карлос Сантана, Кит Ричардс были виртуозами “кача”, они умели завести зал с самого начала, нагнать волну. Но великие были только на виниле, а “Машина”, наша “Машина” здесь, в зале! Мы словили ритм, качаемся вместе с ним. Руки взлетают ввысь, пальцы галочкой в знаке “виктория”, пипл отрывается по полной!

Красные и потные, все повторяют вслед за Макаревичем:

Руки мы себе развязали: забегаем в туалет, бутылка идет по кругу, глоток-другой, вино ударяет в голову.

Про нас эта баллада, но пена нам уже не страшна! Мы глядим на вошедших в раж музыкантов, на счастливые лица друзей, на стоящего в уголке Маклака с его мышиным носом. Он уже больше никогда не заставит нас бежать домой и переодевать джинсы, никогда!

Под конец “Машина” играет коронную – “Наш дом”.

Тишины в зале не может быть по определению: всё качается, мчится, вертится, взрывается, трясется, бьется и воет, электрогитары выдают бешеное вибрато, обрушивают на толпу звуковые заряды, многократно усиленные огромными черными колонками. Звуки дробятся, отскакивают от стен, возвращаются эхом и уносят наши души куда-то в небеса. Мы купаемся в звуках простецкой мелодии, которую некоторые снобы из новой генерации окрестят потом “колбасным роком”. Отплясав, вымотанные вконец, мы бежим домой, меняем промокшие от пота рубашки и снова собираемся узким кругом в беседке у Курдиного дома, где опять пьем, хохочем, наперебой вспоминаем разные пустяки и расходимся только под самое утро. В тот день нам казалось, что мы не расстанемся никогда.

Занятия с репетиторами, продолжавшиеся весь год, закончились. Мы перебрались на дачу в Зеленоградскую, где я сидел, уткнувшись в учебники, и зубрил то, что предстояло сдавать на вступительных экзаменах через месяц. Дачная компания как-то сама собой распалась. Моим единственным другом в то лето был Серёга, сын наших хозяев, но бесцельно бродить с ним по знакомым местам было скучно, да и времени оставалось в обрез, приходилось заниматься целыми днями. Митяя, моего младшего брата, отправили в детский сад в Тарусу. Я жил на даче с бабкой и дедом, мама приезжала только на выходные. Но тут неожиданно к нам присоединился папа. Он был погружен в себя – либо что-то читал за столом, либо курил на лавочке перед домом, либо уходил на недолгие прогулки. Как я узнал потом, больница, в которой он лежал, закрылась на ремонт, больных распустили по домам. Лишенный врачебного надзора, а главное, необходимых лекарств, папа впал в тяжелую депрессию. Однажды в воскресенье, когда все были в сборе, он после завтрака ушел на прогулку и не вернулся уже никогда.

Помню тот долго тянувшийся день. Страшный слух, что принесли со станции соседи по улице. Деда, отправившегося на разведку и пришедшего назад горевестником. Бабку, запричитавшую в голос, обхватившую меня и повторявшую без конца: “Бедный мой, бедный мой”. Маму, закрывшуюся в своей комнате, и себя самого, не понимавшего, что теперь нужно делать. Что в действительности произошло, мне не объяснили, сказали просто, что папа неожиданно умер.

Как это случилось на самом деле, рассказал мне Серёга, он всё откуда-то уже знал. Серёга уверял, что папа бросился под поезд. Я ему не поверил, ушел в дом, потом почему-то вышел во двор и стал кидать топорик в одинокую сосенку, тупо, отрешенно. Топорик совершал оборот и вонзался острием в измочаленный ствол. И так много раз, пока не вышла мама и срывающимся голосом не попросила меня прекратить это варварское занятие. Я извинился, но мама вряд ли расслышала, просто молча ушла к себе в комнату. Вечером мы вдруг стремительно собрались и поехали в Москву. Переночевали на Беговой. Я спал как убитый, а утром пытался заниматься, но правила русского языка в голову не лезли, она была пуста. Тусклый свет, окна прикрыты занавесками, и распахнуть их нет ни желания, ни сил.

Посидел на стуле у окна. Казалось, что я заперт в одиночной камере. Взрослые, оберегая меня, так и не сообщили никаких подробностей. Ощущение скрываемой правды было тяжелее самого жуткого факта. Их поведение убеждало, что Серёгин рассказ – правда. Выходило, что папа бросился под электричку. Почему он так поступил? Вопрос крутился в голове, но я гнал его прочь, а спросить у мамы боялся. Так я дотянул до обеда. Взрослые куда-то звонили и отлучались, на мою просьбу дать мне какое-нибудь дело только гладили по голове, говорили, что делать ничего не надо, и это меня бесило. Я четко осознавал, что теперь ответственность за нашу семью лежит на мне, но как ее проявить, если ты никому не нужен? Приходилось снова возвращаться в комнату-тюрьму, садиться на стул. Помню хорошо, как наползал страх – за всех нас, за брата, которому мама решила пока не говорить о случившемся. Устав от вынужденного безделья, я решил пойти в кино, как часто делал, когда надо было убить время. Дед дал мне денег. Кинотеатр “Темп” находился в соседнем доме.

Что я смотрел, не помню. Уже в кинотеатре я понял, что сразу же пойду на второй сеанс, фильм мелькал перед глазами, хоть как-то отвлекая от навязчивых мыслей. Я гнал от себя страшные видения, не хотел до конца верить, всё убеждал себя, что Серёга ошибся, но что это могло изменить? Когда первый сеанс закончился, я с несколькими зрителями пошел к распахнутым дверям, и тут в зал вбежал Киска. Потом уже я узнал, что Каринкин старший брат, работавший с лучшим папиным другом в пединституте, принес весть домой, ребята бросились меня искать, и дед направил их в кинотеатр.

Киска взял меня за руку и сказал: “Пойдем, мы всё знаем. Наши тут, на улице”. Изучающе посмотрел мне в глаза: “Аляу, ты как? Ты меня слышишь?”

И я увидел их всех, всю нашу компанию, серьезные, угрюмые взгляды парней, сочувственные – девчонок. Они окружили меня, каждый пытался дотронуться. Кто-то из девчонок старался поцеловать, кто-то гладил по плечу. Не сговариваясь, мы пошли в нашу беседку. Сперва разговор не клеился, но скоро мы уже трепались как ни в чем не бывало. Лишь иногда я ловил перекрестные взгляды друзей, и мне почему-то становилось от этого легче. Мы сидели в беседке до вечера, а когда зажглись фонари, я понял, что мама, наверное, уже сходит с ума. Пришлось прощаться. Три девчонки, жившие в нашем доме, взялись меня проводить.

Мы шли по Беговой, по самой середине тротуара, и встречные расступались, давая нам дорогу. Разговаривали мало. До этого дня я и не подозревал, что они все могут быть такими. Девчонки по очереди поцеловали меня перед своими подъездами, сказали какие-то добрые слова и ушли. Я ехал в лифте и думал, как объяснить маме позднее возвращение. Но ничего объяснять не пришлось. Быстро поужинав, я лег в постель и сразу же заснул без сновидений.

С тем пустым сном школа для меня закончилась. Вскоре подоспели экзамены, я поступил на истфак, и началась совсем другая жизнь.

Со школьными друзьями я стал общаться всё реже и реже. На встречи одноклассников я не хожу, как будто чего-то стесняясь, только вот чего, сам не знаю. Но их неумелая, но искренняя любовь, отогревшая мою заледеневшую душу в беседке на Беговой, не забудется никогда.

Если посмотреть на солнце или на лампочку, а потом сильно зажмуриться, перед глазами остается яркое оранжевое пятно. Оно постепенно растворяется в темноте, но никогда не истаивает до конца. Я люблю перед сном, закрыв глаза, следить за исчезновением оранжевого круга, высматривать в черноте оставшуюся от него светлую точку. След той школьной любви хранится в моей памяти и не угасает, как и все секретики, что я попытался здесь откопать и раскрыть, начиная с грибной молитвы – первого моего потрясения от невероятного чуда жизни. Возможно, я переложил ярких безделушек и переборщил с серебряным дождем (меня всегда тянуло на дешевые эффекты). В конце-то концов, мы делали их не только для себя, но и для всех, кто станет их рассматривать. Мне и теперь кажется, что это в них было самым главным.