Зима в том году была на редкость многоснежной. Глубокий покров мешал диким животным передвигаться, доставать корм. Сибирские косули и лоси собирались в огромные табуны, размещались по берегам рек или около колхозных стогов. Семигорское городское общество охотников организовало подкормку животных и охрану их от хищников и браконьеров. Участвовали в этом и два закадычных друга-восьмиклассника Ваня Чебыкин и Петя Смирнов.

В декабре они вместе со взрослыми дежурили два воскресенья на Ураимском заломе, но, кроме мирно пасшихся косуль, никого не видели. Здесь не было даже лисьих следов. Хищники еще не пронюхали об этом месте зимовки животных.

А вот в Сосновом мысу, недалеко от Курги, куда собрались на зимовку копытные, ежедневно разбойничали волки. Егерь Василий Щукин и помощник его Алексей Коряков ничего не могли поделать с серыми разбойниками. Ваня и Петя решили провести каникулы в Сосновом мысу.

…Лыжи мягко скользили по свежевыпавшему снежку. Занималась заря, когда юные лыжники подошли к лесному кордону. Впереди бесконечными холмами стояли в полудреме сосновые леса.

Егеря не было дома, он уже отправился в обход, и ребята поспешили к нему на помощь.

Василий Щукин, старейший егерь Сосновомысского охотничьего участка, знает каждый кустик, каждый ручеек, каждую лесную тропку, по которой можно безошибочно двигаться по лесу, знает, какие звери и птицы водятся.

Рабочий день у Щукина начинается до восхода солнца и заканчивается затемно. У егеря всегда много хлопот. Летом надо следить, чтобы ястребы не обижали глухариные или тетеревиные выводки. Появились у косуль детеныши — смотри, чтобы на участке не разбойничала рысь. Завезли на участок бобров, опять новая забота, — надо, чтобы никто их не тревожил, чтобы они спокойно могли построить себе жилье. Осенью и зимой — оберегай участок от браконьеров.

Василий был неутомим. Его маленькая, плотно сбитая фигурка появлялась то в одном, то в другом конце егерского участка, и всюду находилось дело.

Сегодня егерь поднялся чуть свет. Он преследовал раненного им накануне волка.

След вел прямо к центру Соснового мыса, в самые крепи. Вот здесь, в низине, зверь ложился: видимо, тяжело ему было нести в себе свинцовый заряд.

— Не уйдешь, проклятый! — шептал Василий, разглядывая сгустки крови, оставленные зверем.

В густом подлеске снег был рыхлый, и волк с трудом передвигался. Хотелось с ним побыстрей покончить, но серому помогали кусты и густой подлесок: там, где мог пролезть зверь, Василию приходилось делать большой круг, обходя заросли, и погоня затягивалась.

Тропу, проложенную лосями, на которую удалось снова волку вырваться, Василий знал хорошо, и он решил пересечь ему дорогу, перебравшись через горный кряж. Подъем был не из легких.

«Если волк спустится в падь, там его трудно будет взять, — раздумывал Василий. — Надо перехватывать у пади».

Лыжи неслышно скользнули вниз, и Василий птицей полетел по склону горы. Вдруг что-то хрустнуло. Лыжа уперлась в пень, Василий не удержался, упал и скатился с обрыва, увлекая за собою снежную массу, которая забивала ему рот, нос, уши. Его кидало то на каменную глыбу, то на упавший ствол дерева.

Но стремительное падение наконец закончилось, охотник открыл глаза, и первое, что увидел, — это стволы своего ружья. Он потянулся к ним и почувствовал острую боль в ноге. С трудом выкарабкавшись из сугроба, Василий осмотрел ногу. Она была вывихнута и страшно болела. Левая штанина намокла от крови.

Егерь знал, что его длительное отсутствие вызовет на кордоне тревогу, и кто-нибудь придет на помощь. Но надо продержаться несколько часов. А между тем промокшая одежда начинала уже замерзать.

«Нужен сушняк», — подумал охотник и, превозмогая боль, толчками подался к упавшему невдалеке дереву. Там он наломал веток, сделал себе постель и стал готовить костер.

Короток зимний день! Вот уже и надвигаются сумерки.

— В-в-а-а-у-у-у! — где-то затянул свою песню волк, ему отозвался другой, третий. Почти рядом взбрехнул и молодой волчонок.

— Разгулялась чертова скотина! — выругался Василий. Он спешил. Эти ненасытные дьяволы хуже мороза. Когда они голодны, могут сожрать кого угодно, даже своего собрата.

Василий ломал сушняк, сдирал с одинокой березки кору. У костра не страшны ни холод, ни звери.

Но где же спички? В карманах их нет. Возможно, выпали, когда он летел с обрыва или ползал, собирая хворост.

Силы оставили Василия. На лбу выступил холодный пот. А хищники между тем все теснее сжимали кольцо. Наверху, откуда недавно свалился Василий, замелькали их серые тени. Засветились огоньки справа и слева.

Егерь зарядил картечью ружье, подполз к молодой березке, оперся на нее и встал на колено. Хищники вели себя не совсем уверенно. Но запах крови возбуждал их, и они рискнули напасть на охотника.

Вот один зверь выдвинулся вперед и нагло уставился на Василия. Тот вскинул ружье и выстрелил. Волк осел и, тяжело волоча зад, потащился в сторону. Остальные бросились за ним.

Но через несколько минут недалеко от Василия снова замелькали серые тени. Егерь выбрал самого матерого зверя и нажал на спуск. Выстрел не последовал.

«Осечка!» — молнией пронеслось в голове охотника, Он нажал на другой крючок, но ружье молчало — не сменен патрон!

Сухой щелчок курков только на несколько сантиметров заставил отступить волков. Егерь в отчаянии попытался переломить тулку, но она не раскрывалась. Усиленный заряд пороха под картечью разнес гильзу. Тогда он ударил затвором о березку, ружье раскрылось, но выбрасыватель не сработал.

Василий в ярости схватил ружье за стволы и бросил в ближайшего зверя. Волки отпрянули, но тут же стали опасливо обнюхивать незнакомый им предмет.

Василий в это время сидел уже на вершине березки. Но слишком тонкое было деревцо, чтобы удержать на себе взрослого человека. Березка склонялась все ниже и ниже. Он еле держался, силы покидали его. Наиболее злобные звери беспрерывно подпрыгивали, пытаясь стащить охотника с дерева. Тот отбивался ножом и поранил уже несколько волков. Звери стали осторожными. Они расселись недалеко от березки, надеясь, что добыча сама спустится к ним на землю.

Но вот вожак не выдержал, разбежался, оттолкнулся от земли, подпрыгнул. Василий дважды ударил зверя ножом. Перемерзшее деревцо, как стеклышко, хрупнуло у самого основания. Человек и волк рухнули в снег…

Рябчики, как шапки-невидимки. Вспорхнут — увидишь, сядут на сук, сольются с кроной деревьев, и их нет.

— Давай попробуем манить на пищик! — предложил Ваня.

Они обошли рассевшихся на деревьях птиц с другой стороны.

— Тиу-тиу-у-у-тють-т-тю! — поманил Петя, но лес безмолвствовал, и только где-то вдали раздавалось деловое постукивание дятла. Юным охотникам явно не везло: птицы были прямо под носом и не одну не возьмешь.

— Вань, смотри, что это? — воскликнул Петя, указывая на глубокую борозду, проложенную под соснами. Казалось, что кто-то взял бревно и протащил его по снегу.

— Выдра, — пояснил Ваня. — У нее лапы короткие. Она свое тело по снегу тащит волоком. Вот и получается такая борозда.

— А почему она здесь, на горе? Ведь выдры живут около воды.

— Видимо, переходила из ручья в ручей. Здесь где-то Малая Курга протекает. Она почти не замерзает всю зиму, и рыбы там много. Вот выдра и направилась туда.

Ребята бродили по лесу уже несколько часов. Вот промчался во весь дух заяц-беляк, а с двух сторон его следа на снегу виднелись бороздки, прочерченные перьями. Не мог же заяц быть с крыльями?

— Птица за ним гналась какая-то. Сова, видимо, — уточнил Ваня.

— Смотри, Петя, смотри! — Ваня показывал куда-то на вершину сосны.

Серым комочком, точно метеор, носилась с ветки на ветку белочка. Вслед за ней, с еще большей быстротой, летела куница. Движения ее были стремительны, и казалось, что она даже не касается веток.

Петя вскинул ружье и направил его ствол кверху.

— Стой, не стреляй! — прошептал Ваня. — Куниц отстреливают только по лицензиям.

Он громко кашлянул. Куница круто развернулась и мгновенно исчезла в кронах деревьев.

Солнце заканчивало свой полуденный обход, клонилось к закату.

— Обратно пойдем по компасу, — предложил Петя. — Двинемся на юго-запад и через несколько минут будем на кордоне. Дядя Вася уже наверно дома.

— Надо же было так с пути нам сбиться, — продолжал сокрушаться Ваня.

Тронулись в путь. Шли долго, а лес становился все гуще, девственнее. Вот пересекли безвестный журчащий по-весеннему родничок, берущий свое начало прямо из-под скалы. Впереди забелели шапки гор. Неожиданно кончился лес. Метров на тридцать — сорок в ширину простиралась ровная, открытая площадка. Она шла вправо и влево, за нею возвышалась огромная гора с отвесными и неприступными стенами.

— Где мы? — задумчиво произнес Ваня.

Петя все еще храбрился.

— Смотри на компас. Если учесть, что кордон от нас расположен на юго-западе, то мы находимся от нужной нам точки…

— Брось болтать! — оборвал его Ваня. — Признайся, заблудились с твоим компасом. Посмотри, какая гора впереди; чтобы ее обойти, надо полдня потерять.

Надвигающиеся сумерки сделали сосны и ели из зеленых почти черными. Гора казалась особенно высокой и неприветливой.

— Что же делать? — чуть слышно прошептал Петя.

— У нас два выхода: или оставаться здесь и провести ночь у костра или по своим следам возвращаться обратно.

Но в это время где-то вверху застонали волки.

— В-в-а-у-у-у! — раздавалось все громче и громче.

Ребята еще ни разу не слышали этой унылой звериной песни, но поняли, что это были волки, и им стало страшно.

Ветерок прошелестел в вершинах деревьев. Как будто сосны вздрогнули, испугавшись чего-то.

— Б-ах! — совсем близко вдруг раздался выстрел.

Ребята бросились в его сторону.

— Дядя Вася-я! — закричал Петя. — Ого-го!..

Но только далекие сосны повторили эхо, и снова воцарилась мертвая тишина.

Петя остановился в нерешительности под деревом. Впереди мелькнула серая тень, за ней другая, третья…

— Овчарка! — прошептал он.

— Молчи! Откуда ей взяться. Волки…

Волки были почти рядом. Но что это? Звери, бежавшие позади первого волка, наступали на него, хватали за ноги, за спину. Тот зло огрызался, тяжело волоча задние ноги. Затем он остановился, и стая мгновенно окружила его. Разгорелась жестокая схватка. Волки свились в один клубок. Слышалось рычание, сопение да слабое повизгивание. Звери жадно растаскивали, проглатывая на ходу, окровавленные куски мяса, шерсти, слизывали кровавую пену, оставленную на снегу. Потом бросились опять в ту сторону, откуда появились.

Пораженные ребята даже не могли пошевелиться. Они забыли о ружьях, о том, где находятся и за чем шли в лес.

Но опомнившись, они побежали туда, где недавно прозвучал выстрел.

— Смотри, смотри! — воскликнул Петя.

— Человек? — толкнул в бок товарища Ваня.

«Загрызут», — подумал он, увидя, как из плотного кольца волков, окруживших березу, подпрыгнул один из них и вцепился в человека.

Ваня, не помня себя, нажал на спусковой крючок, потом на другой. За ним выстрелил Петя. Дробь больно хлестала по шкурам серых хищников. Волки шарахнулись в стороны. Около сломанной тонкой березки недвижимо темнели два тела: человека и волка.

…Ребят Василий встретил широко открытыми глазами. Он пытался улыбнуться, но улыбки на лице, измученном болью в ноге и плече, не получилось. Егерь тяжело приподнялся на локте, столкнул с себя голову зверя.

— Р-ребята, — хрипло выдохнул Василий и тяжело опустился на снег.

Ребята сбросили лыжи, подбежали к нему и попытались приподнять. Но тело Василия оказалось безжизненным. Мокрая одежда покрылась корочкой льда и больно жгла руки.

— Давай разведем костер, а то он замерзнет! — прошептал Ваня.

Юные охотники быстро подожгли собранные Василием ветки, натаскали хвои, расстелили ее около костра и перенесли туда Василия. Сухие ветки горели жарко, от одежды егеря валил густой пар.

На седьмой день ребята засобирались домой. Их провожал Алексей Коряков, Василий и его жена. Егерь уже почти поправился, раны зарубцевались. Прихрамывая, он вышел на крыльцо.

— Ну что ж, птенцы! Ни пуха ни пера вам! — Василий по-отечески обнял за плечи ребят. — Молодцом провели вы эти дни. Волка добили, которого я ранил, и птиц постреляли неплохо. Но пусть вашим главным трофеем буду я. — В его глазах блеснули лукавые искорки, пальцы перекатывали небольшой шарик на подбородке. — Эта дробинка будет мне напоминать о славных юных друзьях, моих спасителях.

Ребята, ободренные похвалой старого егеря, летели, как на крыльях. Как-то по-особому в этот день светило солнце, по-особому пели птицы. Хотелось смеяться. А лыжи несли и несли их вперед.

Озеро Соленое начиналось сразу же за деревней. Оно имело форму широкой подковы, один конец которой упирался в поросшую соснами скалистую гряду, а другой терялся в болотах, постепенно переходящих в луга. Сквозь удивительно прозрачную воду озера можно было разглядеть колеблемые течением длинные бурые травы и стайки серебристых чебаков или мелких полосатых окуней. Говорили, что на середине глубина Соленого достигает двадцати метров. В непогоду по нему ходили высокие пенистые волны, а вода приобретала какой-то мутный серый цвет — вероятно, со дна поднимался ил. Южная часть озера, густо заросшая тростником, представляла собой хорошее укрытие для водоплавающей птицы. Здесь охотно гнездовали кряквы, чирки и чернеть, а осенью во время перелета ненадолго задерживались гуси и северные утки.

Я приехал сюда в конце августа порыбачить и поохотиться. В промежутках между этими занятиями вместе с деревенскими ребятишками ходил за грибами и ягодами, лазил на прибрежные скалы, чтобы оттуда, с высоты нескольких десятков метров, полюбоваться озером и синеющими вдали горами.

От ребят я знал, что на Соленом есть небольшой скалистый остров, называемый Каменным, и возле него хорошо ловится крупная рыба. Мне давно хотелось побывать на Каменном, но все как-то не приходилось.

Однажды я выехал половить на дорожку щук. Захватил с собой ружье, хотя охотиться тогда не собирался.

Очень скоро мне удалось поймать щуку килограмма на три. Следом за ней попался крупный окунь. Затем поклевки прекратились. Намотав бечеву дорожки на левую руку, я не спеша греб и любовался спокойной гладью озера. В нем, как в зеркале, отражались ближние тростники и покрытые лесом скалы. Незаметно отъехал довольно далеко от деревни. Внезапно бечева резко натянулась, и я почувствовал характерный тупой удар. Взяла щука. Прежде чем она попала ко мне в лодку, пришлось немало с ней повозиться. А когда борьба с хищником закончилась, я увидел, что озеро потемнело. Порыв ветра пробежал по воде, покрывая ее мелкой рябью.

Я посмотрел на небо: все оно затянулось хмурыми облаками, скрывшими за собою солнце. «Быть грозе», — подумал я, и тут же, как бы в подтверждение моей догадки, упало несколько холодных крупных капель. Я стал оглядываться в надежде отыскать подходящее место, где можно укрыться и переждать непогоду.

До самого горизонта расстилалась водная гладь, волнуемая ветром. Пенистые барашки то и дело вскипали на гребнях волн. С каждой минутой ветер усиливался, срывал хлопья желтой пены и уносил их вдаль. С трудом управляя суденышком, я старался определить, куда выгоднее держать направление и где скорее можно найти подходящее место для причала. В путанице серых облаков сверкнул ослепительный зигзаг молнии, оглушительно треснуло над головой, раскатился первый удар грома. За ним последовал другой, третий… Пошел сильный дождь. Я потерял ориентировку: сквозь частую пелену дождя невозможно было разглядеть берегов. Греб наугад, изо всех сил налегая на весла, чтоб держать лодку по ветру. Большие волны швыряли ее из стороны в сторону, то поднимая на высокий гребень, то стремительно сбрасывая в провал. Каждую минуту лодка могла перевернуться. А молнии вспыхивали одна за другой, разрезая небо. Не успевал затихнуть один раскат грома, как его нагонял другой, сливаясь в сплошной гул.

Вдруг впереди я увидел выступающее из воды нагромождение камней. «Верно, это и есть Каменный остров, о котором мне говорили. Попробую укрыться на нем». И тут же мелькнула тревожная мысль: «А что, если лодку разобьет о камни?». Но я отогнал страх, повернул плоскодонку и налег на весла. С трудом удерживая суденышко в нужном направлении, я, наконец, пристал к островку и только тогда почувствовал, что окончательно выбился из сил. Выскочив на берег, втянул лодку и огляделся. Каменный остров оказался действительно небольшим: в длину около двухсот метров, а в ширину не более ста. Кое-где виднелись редкие кусты и отдельные невысокие березки. Подходящего укрытия от непогоды — никакого.

Я перевернул лодку и залез под нее. Теперь ни вода, ни ветер меня не доставали. Утешал себя тем, что дождь скоро прекратится, но надежды меня обманывали.

Раздумывая о своем положении и досадуя, что вовремя не заметил перемену погоды, я полез в карманы за папиросами. Внезапно совсем близко послышался гусиный крик.

Через небольшую щель между камнями и бортом лодки я увидел двух крупных птиц. Они летели тяжело, над самой водой, часто и коротко взмахивая большими крыльями. Гуси опустились на берег неподалеку от лодки и внимательно осмотрелись. Лодка, вероятно, не возбудила у них подозрений. Тихо переговариваясь, гуси отошли к нависшей каменной глыбе и укрылись под ней.

Так близко видеть этих осторожных птиц мне еще не доводилось, и я порадовался счастливой случайности понаблюдать за ними. «А ведь у меня с собой ружье, — вспомнил я. — Одним зарядом можно с такого расстояния уложить обеих птиц и завладеть завидной добычей». Но какой уважающий себя охотник станет стрелять гусей, волею случая оказавшихся рядом. Это очень смахивает на браконьерство. Да и сам выстрел, слишком уж легкий, не представляет спортивного интереса.

Птиц, как и меня, застигла в пути непогода. Как и я, они, утомленные, обрадовались возможности укрыться на Каменном острове. Значит, мы товарищи по несчастью. Значит, выстрел будет не просто жестокостью, но и предательством.

А гуси, продолжая негромко гоготать, стояли под камнем и разбирали клювами намокшие перья.

…Часа через два дождь прекратился. Гуси с радостным криком поднялись в воздух.

Я тоже вылез из-под лодки, с наслаждением разминая отекшие от неудобного лежания ноги, и долго еще смотрел вслед улетавшим птицам, пока они не превратились в маленькие точки.

Второй час наша «Победа» мчится по гладкому тракту в сторону Еткуля. В машине нас четверо: корреспондент центральной газеты Антон Михайлович Поляков, старый коммунист, ныне пенсионер, Павел Дормидонтович Макаров, шофер Алексей Дорогин и я.

Едем на знаменитое озеро Дуванкуль на несколько дней. Настроение у всех приподнятое, как это всегда бывает в ожидании предстоящей охоты. Разговариваем о самых различных вещах, шутим, рассказываем анекдоты. Особенно разошелся старик Макаров. Он вспоминает свою молодость, «дела давно минувших дней», прошлые удачные охоты — и так и сыплет шутками и прибаутками. Его любимое выражение: «Забодай тебя комар». Эти три слова он произносит с разной интонацией, и каждый раз они получают новый смысл.

— Ах, горе-охотничек, забодай тебя комар, — добродушно-ласково говорит он корреспонденту, когда тот вдруг обнаружил, что половину заготовленных патронов оставил дома. И это звучит, как сожаление и сочувствие.

— Куда лезешь, забодай тебя комар! Влево, влево сворачивай! — кричит Павел Дормидонтович Алексею, повернувшему не на ту дорогу, и это уже похоже на угрозу.

За стеклами «Победы» мелькают поля с еще не убранным овсом, березовые перелески, деревни, встречные автомашины. Серая, похожая на золу пыль висит над дорогой. Порой облака пыли становятся настолько плотными, что впереди ничего невозможно разглядеть. Тогда Алексей останавливает машину и ждет, чтобы пыль хоть немного улеглась.

Минуем районный центр Еткуль, сворачиваем на проселочную дорогу, проезжаем последнюю деревушку со странным и звучным названием Жуковаровка, и вот уж виден Дуванкуль — сплошное море желто-зеленого тростника. На берегу озера среди высоких берез прячутся два домика. Это охотничья база. Здесь живут заведующий хозяйством, егерь и еще несколько человек. А вот и «гостиница» для приезжих — светлый и просторный дом с верандой, разделенный на несколько комнат.

Нас встречает заведующий хозяйством — плотный мужчина в годах, с пышными совершенно седыми усами. Говорит он неторопливо, мягким, с хрипотцой голосом. Макаров знает его давно, здоровается с ним по-приятельски, показывает разрешение на право охоты и пользование лодкой.

— Мотор-то есть, — говорит заведующий хозяйством, сильно напирая на букву«о», — только вот работает худо…

— Как это «худо»?! — передразнивает его Павел Дормидонтович и с угрозой добавляет: — Сам будешь тянуть наши лодки, забодай тебя комар.

Идем к берегу озера. Погода отличная. Небо необычайной голубизны, солнце припекает, как в июле, хотя уже вторая половина сентября. Слабый теплый ветерок лениво перебирает метелки высокого тростника. В косых лучах солнца нестерпимо блестит спокойная гладь воды. На вешалах вдоль берега растянуты для просушки сети. В стороне из других сетей двое рыбаков выбирают крупных золотистых карасей и бросают их в ведра. Непомерно толстый кот лежит, растянувшись, на опрокинутой вверх днищем лодке. Полуприкрытыми глазами он лениво следит за прыгающими в ведрах рыбами.

Алексей Дорогин возится с подвесным мотором, а мы выбираем себе лодки, шесты, весла. Лодок много, на любой вкус: большие и малые, узкие и широкие, потемневшие от времени и многократного смоления и совсем новые, недавно покрашенные. В лодки настилаем сухого тростника, укладываем рюкзаки, чучела, ружья. Алексей проверяет и регулирует мотор, наливает в бутылки запас бензина.

Наконец все готово. Наши лодки одна за другой входят в узкий проход между тростниками. До открытой воды, которую здесь называют «морем», двигаемся на веслах и с шестами. Дальше рассчитываем на мотор. С его помощью надо преодолеть около десяти километров чистой воды до противоположного берега. Там есть залив Синие воды, где и будем охотиться.

Идти на шестах трудно, вода в Дуванкуле сильно прибыла, и шест едва достает дно. Старик Макаров не зря выбрал себе двухвесельную лодку. Теперь он посмеивается над нами и быстро плывет впереди. У нас только кормовые весла, и мы не можем за ним угнаться.

— А ну, охотнички, поднатужтесь! — кричит Павел Дормидонтович. — А ну, веселей, веселей, забодай вас комары. Не отставать от старика! Нажимать!

Путь к «морю» указывают высокие шесты с красными флажками. Проходим последние метры тростниковых зарослей, и вот перед нами открывается чистая вода. Она тянется далеко на юг, а справа и слева видны тростники. На противоположном берегу синеет далекий лес. Отплываем еще несколько метров и начинаем связывать лодки в караван. Я подаю цепь Дорогину, он прикручивает ее к корме своей лодки, а за мою лодку прикрепляет проволочный трос Макаров. Замыкает караван Поляков. Через несколько минут он кричит:

— Гото-о-о-во! Пое-ехали!

Алексей заводит мотор, и его лодка вырывается вперед. Толчок — и моя лодка следует за ней, тянет остальные. Макаров кладет весла на борта и густым басом запевает:

А солнце уже медленно склоняется к западной кромке тростников, протягивая по воде широкую сверкающую дорожку. По-прежнему на небе ни облачка, по-прежнему спокойная водная гладь, по-прежнему тихо вокруг — и только мотор на лодке Дорогина мерно отстукивает: та-та-та-та.

«Море» переплываем за полтора часа. Солнце успело скрыться; становится темно. Я заплываю в ближние тростники, устраиваюсь возле небольшого плеса. Справа от меня останавливается Антон Михайлович, Алексей и Макаров отплывают дальше. Их голоса постепенно замирают.

Зорко оглядываю небо и воду, но уток не видно. Сумерки плотнеют. На западе догорает последняя розовая полоска зари. Крупные звезды вспыхивают в разных местах небосвода. Неужели так и просижу без выстрела? Справа и слева, впереди и сзади все время неумолчно кричат лысухи. Слышно, как они плещутся, хлопают крыльями, но ни одна не выплывает на плесо.

Внезапно из-за тростников, свистя крыльями, вылетает стайка крупных уток, тянет на меня. Делаю два выстрела и вижу, как две птицы падают в воду. Гоню туда лодку и достаю уток. Это кряквы.

До меня долетают звуки редких выстрелов товарищей. Потом слышу призывный крик Полякова, отвечаю ему и спешу навстречу. Плывем в сторону косы, отделяющей Синие воды от озера. У корреспондента тоже результат неважный: один чирок.

В темноте пробираться среди тростников еще труднее. Замечаем вдали пляшущую красную точку и направляемся к ней. Красная точка быстро растет, превращается в костер. Вот уже видны фигуры двух человек. Это Павел Дормидонтович и Дорогин жгут сухой тростник. Вечером птица летает плохо — таково мнение всех.

— Утро вечера мудренее, — говорит Макаров. — Давайте, братцы, закусим.

Из рюкзаков извлекаются хлеб, помидоры, огурцы, колбаса, яйца. Павел Дормидонтович достает объемистую фляжку, наливает всем в кружки немного вина.

— После трудов праведных не грех и по махонькой… Господи, прости раба твоего Павла, — старик комично крестится, единым духом выпивает содержимое кружки и хрустит соленым огурцом.

Разговор становится оживленнее. Усиленно работают челюсти.

— Возле меня совсем не летали, — все еще переживает неудачную вечернюю зарю шофер. — Даже стволы не прогрел.

— И у меня тоже, — отзывается Макаров. — Да шут с ними, с утками, забодай их комары. Я приволье люблю, вот эдакие вечера у охотничьего костра. Нет, я стрелял, ей-богу, стрелял. Только результат: ноль-ноль…. Знаете двух дураков на свете?

Мы переглядываемся: кого старик имеет в виду?

— Не знаете? — Павел Дормидонтович хитро посматривает на нас. — Первый дурак — рыбак…

— Почему? — удивленно спрашивает Поляков. Всем нам известно, что рыбалку он любит не меньше охоты. — Почему, дядя Паша?

— А потому: рыбак ничего не видит, а ловит. Правильно? А второй дурак… — Макаров обводит нас взглядом и заканчивает: — Второй дурак — наш брат — охотник. Ничего не потерял, а ходит ищет.

…На ночь каждый устраивается в своей лодке. С озера долго еще доносятся крики уток, в темноте над нами время от времени слышен посвист крыльев невидимых птиц.

С первыми признаками рассвета мы уже на ногах. Помогаем друг другу перетащить лодки через косу в залив Синие воды, и один за другим разъезжаемся в разные стороны, условившись собраться на этом же месте в полдень.

Утром птица летит дружно. С залива Синие воды то и дело поднимаются большие стаи и тянут к «морю». Тут и чирки, и кряквы, и шилохвостки, и широконоски, и серые.

К полудню лет прекращается. Я собираю трофеи — семь уток разных пород — и гоню лодку к месту бивака. Поляков и Дорогин уже там. Шофер чистит картошку, корреспондент возится с ружьем. Об успехах спрашивать не приходится: в лодках у каждого лежат хорошие связки уток.

— А где же старик? — ни к кому не обращаясь, спрашивает Дорогин и смотрит на часы.

В самом деле, второй час, а Павла Дормидонтовича нет. Нам он известен своей аккуратностью.

— Приедет, — спокойно замечает Антон Михайлович. — Старик бывалый, что с ним случится…

Охотничий суп из уток давно готов и, кажется, успел уже остынуть. Часы показывают начало пятого, а Макарова нет. О еде никто не думает. Молчим. Наконец Алексей решительно поднимается и идет к лодке.

— Надо искать Павла Дормидонтовича. Куда он утром-то поехал?

И тут выясняется, что никто не видел, в какую сторону уехал Макаров. Где его теперь искать? Поляков предлагает одному ехать вправо по заливу, другому — влево, а третьему — прямо. Соглашаемся с его планом, так как ничего лучшего придумать не можем. Если кому потребуется помощь — условный сигнал три дублета.

Небо, еще недавно такое чистое, затянуло низко стелющимися серыми облаками. Края их клубятся, на глазах меняют очертания. Ветер дует с севера и с каждой минутой усиливается. Поверхность еще час тому назад зеркально гладкой воды залива теперь вспенена, по ней гуляют высокие волны. Я плыву на восток, тщательно осматриваю каждое плесо, каждый островок тростника. Никаких следов Макарова. А в груди растет и растет тревога, хотя очень хочется думать, что с ним ничего плохого не случилось. Проходит час, другой… До меня долетает слабый звук дублетного выстрела, за ним еще один и еще. Все сомнения отпадают, стреляет кто-то из наших, где-то далеко, позади меня. Поворачиваю лодку обратно. Волны швыряют ее, рискую то и дело зачерпнуть воды или перевернуться. Ветер приносит слабое постукивание мотора на лодке Дорогина. Значит, стрелял корреспондент, и Алексей спешит к нему.

Еду на звуки мотора, но против ветра грести тяжело, продвигаюсь медленно. Ветер то ясно доносит постукивание двигателя, то заглушает его.

А тучи, тяжелые, косматые, опускаются все ниже, из них начинает сочиться косой мелкий и холодный дождь. Упорно гребу, стараясь удержать лодку в нужном направлении и не потерять ориентировки. Начинает смеркаться. Неожиданно из-за ленты тростников показывается лодка Алексея, а за ней на буксире тянутся еще две. Становится легко на сердце: Макаров найден. На второй лодке Поляков, на третьей… На третьей человека не видно. И снова жарко, снова охватывает меня тревога.

— Где Макаров? — кричу я, привстав, но товарищи не слышат меня. «Павел Дормидонтович в одной из этих лодок», — решаю я и изо всех сил гребу им наперерез.

Ночь. В тростниках заунывно свистит ветер. Дождя нет, но тучи плотные, на небе не видно ни одной звезды. Рыжие лохмы костра то прижимаются к самой земле, то упруго взлетают вверх, разбрызгивая снопы искр.

Мы сидим у костра тесным кружком, смотрим на огонь, курим и слушаем рассказ Павла Дормидонтовича.

Голова его повязана какой-то тряпкой, на ткани видны темные расплывчатые пятна.

— Я как этого бородача заприметил, затаился в тростниках. А он, подлец, сеть свою не спеша выбирает, уток из нее вытаскивает да в лодку, в лодку… Которые недавно попались, живые еще, так он им, как собака, головы надкусывает. С полсотни набросал. Все больше лысухи. Ну, я, понятно, не вытерпел, выплыл из тростников — и к нему. «Стой, — кричу, — что ж ты, подлец, делаешь!» Мужик этот, как меня увидел, растерялся сначала, а потом сеть бросил, сам за весла — и наутек. Да лодка-то у него тяжело нагружена, низко осела, еле бортом воду не черпает…

Павел Дормидонтович выхватил горящую ветку из костра, раскурил погасшую папиросу.

— Я тут, старый дурак, тоже маху дал. Ослеп от ярости и того не увидел, что он мужик здоровый. Пру к нему напролом, ругаю на чем свет стоит. Он-то сообразил, что дело дрянь, остановился… А дальше и рассказывать неохота. — Макаров помолчал. — Сшиблись наши лодки, я к нему тянусь, а зачем, сейчас и сам понять не могу. Взмахнул он веслом, не то лопаткой да по башке меня и хряпнул. Успел, однако, и я его кулаком в морду двинуть. Дальше что-то — не помню… Вот и вся история.

— А дальше было вот что, — говорит Поляков и начинает рассказывать, как он сначала увидел плавающих на плесе мертвых уток, чему немало удивился, потом нашел и лодку Макарова неподалеку. Павел Дормидонтович был без сознания. Корреспондент дал условный сигнал, вызывая нас на помощь. Браконьер к тому времени, видимо, успел уже далеко уплыть. Его не было видно.

— Я этого шкурника все равно найду, — с угрозой кричит Макаров. — Из-под земли вытащу. Помирать спокойно не буду, если не поймаю и к ответу не представлю. Вот из-за таких у нас с каждым годом и птицы все меньше. Им народного добра не жаль, лишь бы кошелек набить. Вернемся на базу, всех на ноги подниму.

К утру ветер стих, и небо очистилось от туч. За ночь Павел Дормидонтович отлежался и, не обращая внимания на наши уговоры, тоже поехал на зарю.

Сегодня утки летят редко, небольшими стайками, парами, а больше — в одиночку. Погода опять начинает портиться. Пока нет большой волны, торопимся вернуться на базу — в сильный ветер переплыть «море» будет нелегко. Опять перетаскиваем лодки волоком через косу, отделяющую залив Синие воды от озера. Обратная дорога после охоты всегда утомительна и скучна. Сказывается усталость, недосыпание, впечатлений уже накопилось много, и все, что видишь потом, воспринимается слабо, без особого интереса. Мы торопимся добраться до хозяйства и отдохнуть.

Долго пробираемся среди тростника, и когда, наконец, выходим на «море», облегченно вздыхаем. Волны мешают нам построить караван, но вот и эта задача решена. Мерно стучит мотор — плывем. Натруженные веслом и шестом руки отдыхают. Макаров, окончательно повеселев, снова часто повторяет свое «забодай тебя комар».

До хозяйства добираемся без приключений. Павел Дормидонтович, разыскав заведующего, подробно описывает ему всю свою историю и требует принятия всех мер для поимки браконьера.

— Не беспокойся, Павел Дормидонтович, — отвечает ему заведующий хозяйством, — поймаем. Это Митька Ветлугин. Я уж давно за ним слежу. Живет он поблизости, работает сторожем или пожарником. Времени у него много. Охотничает, рыбу сетями ловит, а потом возит в Коркино на базар. Пакостный мужик. Но ловок, шельма! Хитер, как бес. Однако, споймаем.

Забегая вперед, надо сказать, что Митька Ветлугин вскоре был в действительности задержан и судим. Поймать его помог Макаров. Старик, как и обещал, вскоре опять приехал на Дуванкуль, жил там с неделю, выследил Ветлугина и организовал его поимку.

…Закат золотит верхушки берез. В воздухе разливаются ароматы увядающих трав и поздних цветов. С веток падают желтые листья. Они медленно кружатся и тихо опускаются на землю. Над озером пролетают утиные стаи.

Мы садимся в машину, увозя с собой не только трофеи охоты, но и воспоминания о трех днях, проведенных на замечательном озере Дуванкуль.

Что это была за деревня, я не рассмотрел, так как приехали мы ночью.

Телега со скрипом катилась по размытой недавними обильными дождями дороге. Справа и слева мелькали огоньки в домах, заливисто лаяли собаки. Где-то играла гармонь, и звонкий голос напевал знакомую песню. Мой возница, причмокивая губами, подгонял лошадь, которая ни за что не хотела бежать рысью.

— Ночевать-то у меня будете? — спросил он, не поворачивая головы.

— Да уж не знаю где, — отвечал я. — Знакомых здесь нет, а искать квартиру, пожалуй, поздно.

— Ну так и ночуйте у меня, места хватит.

Скоро телега остановилась. Из-за плетня с лаем выскочил лохматый пес. Признав хозяина, собака замолчала. Я вылез из телеги, собрал свои пожитки, перекинул за плечо ружье и направился в дом.

Просторную чистую комнату освещала электрическая лампочка под голубым абажуром. Пожилая полная женщина возилась у печки, на полу играли ребятишки.

— Здравствуйте, — сказал я, переступая порог. Женщина обернулась, ответила на приветствие, предложила стул.

Ребятишки затихли, с любопытством смотрели на меня. Один из них, постарше, подошел и нерешительно спросил:

— Дяденька, это у вас что? Ружье?

— Ружье.

— Настоящее? — глаза мальчугана блеснули. — Покажите! Дяденька, покажите!

И тотчас остальные подбежали ко мне с криком:

— Дяденька, покажите! Покажите ружье, дяденька!

— Вы чего это? — закричала мать. — Чего к человеку пристали? Вот я вас…

Детишки мигом разбежались. Я вспомнил, что в рюкзаке у меня есть конфеты, достал их и угостил ребят. Тем временем пришел хозяин.

— Тятя, — воскликнул старший, — к нам охотник пришел. Вон сидит. У него ружье настоящее.

— Знаю, — ответил отец. — Он со мной от станции ехал. Мать, собирай на стол. Гость, присаживайся.

Я не заставил себя упрашивать. Снял охотничье снаряжение, умылся, сел к столу.

Хозяйка подала ароматные щи, гречневую кашу, хлеб и кринку парного молока. За ужином мой новый знакомый расспрашивал о городских новостях, о том, что и где строят, какие машины выпускает наш завод. Потом стал рассказывать о себе, о колхозных делах. Работал он комбайнером. Весной артель закупила в РТС восемь тракторов и пять комбайнов. Сеяли нынче на своих машинах, и это много лучше, чем когда поля обслуживала МТС. Пшеницу уже убрали, на днях будут убирать овес. Этим летом колхоз построил семилетнюю школу и клуб.

За разговором мы просидели довольно долго.

— Однако, вам и отдыхать пора, — сказал хозяин. — Вставать-то, поди, рано будете?

— Часов в пять, — ответил я, поднимаясь из-за стола. — Я в сарае переночую. Сено там есть?

— А что не в избе?

— Да так уж привык летом на воле спать.

Хозяин проводил меня в сарай, бросил на сено тулуп, от которого сразу запахло кислой овчиной, и, пожелав спокойного сна, ушел.

Было тихо. Только за стенкой шумно жевала лошадь и время от времени фыркала. Сняв сапоги, расстегнув ремень, я лег и быстро заснул.

По старой привычке поднялся в шестом часу. Сквозь щели сарая проглядывали лучи солнца. Во дворе беспокойно кричал петух, ему вторили потревоженные кем-то куры.

Сборы отняли немного времени. Скоро я уже шагал проселочной дорогой в сторону небольшой реки, окруженной болотами. Там рассчитывал поохотиться на дупелей и бекасов. Конечно, без собаки такая охота малоинтересна, но что же сделаешь — после того, как погиб Люкс, я все еще не нашел хорошей собаки.

Я шел краем поля, вспоминал прошлые охоты, такие же тихие сентябрьские утра; не было уже ярко-синего неба, поблекла и опустилась трава, желтела листва берез, а вода в ямах и выбоинах затягивалась ржавчиной.

Мне попалась неширокая канава. По ней с тихим журчанием бежала мутная вода. Канава тянулась к реке. Обходить ее не было смысла. Я прикинул на глаз расстояние. «Эх, была не была, попытаюсь». Разбежался и перемахнул на ту сторону. Почти сразу же за канавой начались кочки, а между ними изредка поблескивали маленькие лужицы. Сняв с плеча ружье, я зарядил его и, путаясь в густой траве, стал обходить болото. Встретил еще одну канаву и тоже перепрыгнул ее. «Какой черт их тут накопал, — сердито подумал я. — Хотя бы бревешко где перекинули».

Справа, ближе к реке, потянулись кусты тальника, изредка встречались одинокие чахлые березки да гнилые пеньки. Вероятно, не так давно здесь тоже стоял лес. К моему удивлению, над болотом не взлетали ни полосатые дупеля, ни юркие бекасы.

Я обошел большую часть болота и ни разу не выстрелил. Между тем солнце успело подняться высоко и начинало изрядно припекать. Неподалеку заманчиво поблескивала речка. Кусты обступили ее со всех сторон, ветками касаясь воды. Речка была неширокая, тихая и приветливая. На том берегу появились две сороки, сели и громко застрекотали. Казалось, они посмеиваются надо мной: вот, мол, смотрите, охотник-неудачник идет. Я погрозил им ружьем, и длиннохвостые трещотки моментально улетели.

Было досадно: все, что мне рассказывали об этих местах, оказалось неправдой. «Стоило ли ехать в такую даль, чтобы посмотреть на двух сорок!.. А может, я не туда попал, может, по соседству есть другие болота? Рано отчаиваться, надо походить еще».

Я сел на пенек и, засмотревшись на далекую синеву лесов, так задумался, что не заметил, как сзади кто-то подошел.

— Отдыхаешь? На речку нашу любуешься? Хороша она.

Передо мной стоял старик среднего роста, одетый легко, по-крестьянски. Седеющие волосы взлетали от порывов легкого ветерка, мелкие морщины густо испещрили его смуглое от загара лицо, особенно много их собралось в уголках глаз.

— А я давно за тобой слежу, — снова заговорил он. — Напрасно ноги маешь по этим местам. Сеточка-то пустая?

— Нет здесь дичи, — с досадой ответил я. — Плохое место.

— И впрямь, плохое… А есть и хорошие.

— Везде одинаково.

— Ну нет, батюшка, не везде. Ты на Ивановских болотах бывал?

— А это разве не Ивановские?

— Это, мил человек, Покровские, да к тому же еще и бывшие. Через канавки прыгал?

— Ну, прыгал.

— Так вот, мы их тут понакопали. Болота осушаем. Ты считай, у нашего колхоза под этими болотами не меньше тысячи гектаров. Пропадает землица. А вот осушим, и часть под покосы пойдет, а остальное распашем. Соображаешь теперь? У кого целина была, те за ее счет посевы подняли. А нам что делать? У нас целины нет. Думали, думали, и вот, додумались. Ну, а раз не стало болота, не стало и птицы здесь, ушла она в другие места.

— Вот тебе раз! Значит, я и в самом деле попал не туда, куда собирался.

Старик усмехнулся:

— Оно понятно, охотникам теперь здесь делать нечего, а раньше тут охота была знаменитая. Да ведь если по правилам рассудить, что важнее: хлеб сеять или утей да куликов стрелять? Поохотиться можно и в других местах. Вот, к примеру, Ивановские болота. Версты три до них осталось. Дичи там нынче развелось… тьма!

То ли голос его мне понравился, то ли наружность, но старик сразу расположил к себе. Я угостил его папиросой, и мы разговорились.

— Почему же те болота называются Ивановскими?

— Уж и не знаю, как тебе объяснить… У нас здесь каждая третья семья — Ивановы. И деревня Ивановской называется, а по ней, стало быть, и болото.

— Не покажешь ли дорогу туда, отец?

— Отчего не показать, можно.

Старик долго пояснял, как найти Ивановские болота, а потом сказал:

— Да я лучше сам пойду с тобой, а то опять не туда забредешь.

И мы пошли. «Почему это у нас часто встречаются такие деревни, где половина жителей — однофамильцы? — думал я. — Неужели все родственники?» Вспомнилось начало слышанной где-то шуточной песни:

— Как тебя зовут, отец?

— Меня-то? Серафимом.

— А фамилия?

— Ивановы мы.

Задумавшись, я не слышал, что рассказывал мой спутник.

— Стой, — сказал Серафим. — Видишь мелкие кустики? Стало быть, там и начинаются Ивановские болота.

— Спасибо за услугу. Да ты, Серафим, подожди меля. Потом чайку попьем вместе.

— Коли недолго, подожду. Ну, ни пуха ни пера.

На первый взгляд место ничем не отличалось от того, где я бродил утром. Не было ничего примечательного: болото, как болото, за ним тянулось поле, а вдали рисовалась зубчатая полоса леса. Но не прошел я и полсотни шагов, как из-за кочки вылетел дупель. От неожиданности растерялся и не выстрелил.

«Тетеря», — мысленно обругал я себя и едва сделал следующий шаг, как справа, резко вскрикивая, поднялся бекас. Кажется, ружье само подскочило к плечу, мушка накрыла кулика. Раздался выстрел… Птица упала в траву. Это был мой первый трофей на Ивановских болотах.

И пошло! Дупеля, бекасы вылетали один за другим — справа, слева, впереди. Такого обилия дичи давно не встречал. Я посылал вслед долгоносикам выстрел за выстрелом. «Эх, если бы с собакой сюда! — подумал я, перезаряжая ружье. — Прав был мой приятель, ведь это мечта, а не охота!»

Я прыгал по кочкам, перескакивал ямы и зорко смотрел по сторонам, примечая вылетавших куликов. От излишней поспешности случалось и промахнуться, где казалось, что бьешь наверняка.

…Охота прервалась неожиданно: в патронташе не осталось ни одного патрона. «Ну что ж, хорошего понемногу, а горького не до слез, — усмехнулся я и не спеша направился к тому месту, где оставил Серафима. — Что-то он теперь скажет насчет сетки?»

Старик издали заметил меня. Он разложил небольшой костер и сидел возле него. Над огнем висел котелок с водой.

— С полем! — сказал Серафим вставая. — Что я говорил? Славное место. Наши Ивановские болота по всему району славятся. Ишь ведь как сетку-то раздуло. А я слушаю, слушаю, стреляешь прямо без передыху.

Старик заварил чай, я достал из рюкзака провизию, и мы принялись закусывать. Приятно было сидеть в тени кустов, чувствуя легкую усталость во всем теле, и маленькими глотками пить горячий ароматный чай. Потом я предложил папиросы, но Серафим отказался.

— Мой-то самосад покрепче будет. Отведай.

Он свернул из газеты козью ножку, выхватил из костра уголек и, перекидывая его с ладони на ладонь, прикурил. Чтобы не обидеть старика, я тоже завернул самокрутку, похвалил его табак.

Вдруг Серафим спохватился:

— Да что же я засиделся, болтаю с тобой. На пасеку пора. Приходи ко мне, чаю с медом отведаешь. Я охотников уважаю. Сам раньше-то любил походить с ружьишком. Меня, бывало, хлебом не корми, а на охоту позови. И не столько стрелял, сколько по лесам да полям ходил. Чего только не насмотришься. А потом вот в прорубь угодил, ногами ослаб, и кончилась охота… Так ты приходи на пасеку-то.

— Спасибо, будет время — приду.

Солнце, пройдя зенит, опускалось к западу. Собрав свои вещи, я простился с Серафимом и, не торопясь, зашагал к деревне.

Слышу громкий треск будильника. Я знаю, что сейчас четыре часа утра, что надо вставать, одеваться, а потом шагать по дороге добрый десяток километров к соседнему озеру, чтобы успеть на утренний утиный перелет.

Но вставать не могу. Накануне я поздно лег, и даже заманчивые картины предстоящей охоты не оказывают обычного действия. «Вздремну еще часок, — решаю я, укрываясь с головой одеялом, — все равно успею, теперь светает поздно».

Будильник замолкает, и в комнате снова становится тихо. Но вот слышатся легкие осторожные шаги. У кровати они замирают, и до меня долетает глубокий вздох. Мне совсем не хочется знать, кто это стоит возле кровати и вздыхает. Новый вздох снова раздается над самой моей головой, а затем я чувствую, как кто-то медленно стягивает одеяло.

Я не открываю глаза, стараюсь придержать сползающее одеяло, но тотчас же лица моего касается что-то влажное и холодное. Я вскакиваю и вижу: возле кровати стоит Люкс и виновато смотрит на меня, помахивая пушистым хвостом.

— Тьфу ты, безобразник! — выругался я.

Убедившись, что я проснулся, сеттер тихо и радостно повизгивает. «Извини, хозяин, — говорит его взгляд, сам знаешь, пора собираться». Я грожу собаке пальцем и начинаю одеваться. Люкс обиженно отходит в сторону.

И так бывает каждый раз, когда надо рано отправляться на охоту. Сеттер отлично знает, для чего звонит будильник, и если я не услышу звонка — он все равно не позволит проспать. В конечном счете я только благодарен за это своему четвероногому другу. Без его мягкого, но настойчивого вмешательства я, вероятно, пропустил бы не одну утреннюю зарю.

— Мошенник, — браню я его, — выспаться не даст. Дрянь собака, продам собаку.

Но «дрянь-собака» все понимает в обратном смысле и всем своим видом выражает довольство, восторг. Люкс носится по комнате, кружится на месте, пытается лизнуть меня в лицо или руку.

Все у нас приготовлено с вечера, и потому сборы заканчиваются быстро. Завтрак мой и Люкса отнимает не более пяти минут. Осторожно проходим через комнаты, стараясь не уронить что-нибудь и не разбудить домочадцев.

Кухонные окна не прикрыты ставнями, и виден серый мрак начинающегося осеннего утра. В стекла мерно барабанит дождь. Вода косыми струйками стекает вниз. Осенний дождь — мелкий и холодный — вещь малоприятная. Но кого из охотников может остановить такая мелочь?

Мы выходим из дома и шагаем по спящим улицам города. Сквозь частую сетку дождя тускло мерцают электрические лампочки в защитных шарах. Люкс и я — хорошие ходоки. Расстояние до озера мы проходим точно за полтора часа, как по расписанию.

Сеттер бежит впереди, иногда останавливается возле камня или придорожного столба, обнюхивает его, пропуская меня, а потом быстро нагоняет.

Город уже давно позади. Дорога тянется среди полей, сворачивая то вправо, то влево. В ямах уже успела скопиться вода, и при каждом неосторожном шаге брызги летят в лицо. Дождь не перестает, но и не усиливается. «Ранний гость — до обеда, поздний — до утра», — вспоминаю я народную поговорку.

Десять километров пройдено. Вот и озеро Кошкуль. Тихо шумят прибрежные тростники. От воды поднимается редкий туман, и, относимый ветром, он уплывает в сторону. Медленно начинается рассвет.

Берег здесь покрыт кочками. Подоткнув полы плаща, прыгаю с кочки на кочку, пробираюсь к тому месту, где у меня стоит небольшой и незаметный для постороннего глаза скрад из веток, соломы и тростника. Сеттер шлепает по воде где-то за тростниками. Переход по кочкам требует немало ловкости, поскользнешься — примешь холодную ванну, а то и вообще не выберешься без посторонней помощи.

Найти скрад на маленьком острове помогают метки — завязанные узлом стебли тростника. В нем сухо и уютно. Есть небольшая железная печурка, складной стульчик, из душистого сена устроена постель. Несколько отверстий по бокам и впереди служат одновременно и бойницами и окнами. Перед островком широкое плесо, на которое часто опускаются утиные стаи.

Я вынимаю из чехла ружье, собираю его, заряжаю, и кладу перед собой открытую коробку с патронами. Люкс ложится у ног, смотрит на меня умными глазами. На охоте он ведет себя серьезно и не позволяет никаких выходок. Знает, что тут не до шуток.

Удобно устроившись на складном стульчике, я смотрю в отверстие скрада. На воде покачиваются резиновые утиные чучела: несколько хохлатых чернетей и красноголовых нырков. Чуть поодаль плавают два чучела кряковых уток и три чирка.

Небо заметно светлеет, и дождя почти уже нет.

Первая стайка уток, как это часто бывает, появляется неожиданно из-за противоположных тростников и летит влево от меня. Едва успеваю поднять ружье и сделать выстрел. Ближняя птица перевертывается в воздухе и смачно шлепается в воду. Не ожидая команды, Люкс бросается к ней и скоро приносит в скрад крупного крякового селезня. Положив птицу, он занимает свое место: «Я свое дело сделал, очередь за тобой, хозяин».

Утки поднимаются хорошо. То и дело проносятся стаи кряковых, чернети, стремительно разрезая воздух, летят чирки. Завидев чучела, птицы изменяют направление полета и сворачивают к моему островку. На осенней охоте чучела тоже могут сослужить хорошую службу.

Я доволен охотой. Шесть уток разных пород уже лежит в скраде, но Люкс работу свою еще не закончил.

Последним он приносит селезня-широконоску. Я мельком взглядываю на птицу и уже хочу бросить ее к другим, но тут замечаю на правой лапке какой-то странный предмет.

Положив селезня на колени, я начинаю осматривать лапку. Вижу широкое кольцо, по всей вероятности, алюминиевое. Я пытаюсь разобрать буквы, нанесенные на нем, — тщетно.

Охотничьим ножом пробую соскоблить присохшую кое-где грязь, но, боясь повредить уцелевшие буквы, я тут же отказываюсь от своей затеи, хотя желание узнать, что написано на кольце, не давало покоя.

Собрав свои вещи и уложив уток в рюкзак, я зову Люкса, и мы трогаемся в обратный путь. Всю дорогу я думаю о кольце. Кто, когда, в какой стране окольцевал убитую мной широконоску? Что птиц кольцуют во многих странах, я знал давно. Занимаются этим люди, изучающие жизнь птиц. Научные работники наших заповедников, биологических станций и охотничьих хозяйств систематически проводят кольцевание различных пород птиц и выпускают их на волю. Затем в бюро кольцевания поступают сообщения из разных районов страны и даже из других государств: убита или найдена погибшей такая-то птица, в такое-то время, в такой-то местности, номер кольца такой-то. Эти сведения помогают ученым выяснить, где останавливаются на гнездование птицы, где они зимуют, какими путями совершают свои перелеты и многое другое.

…Дома я снимаю с лапки селезня кольцо, осторожно промываю его в теплой воде и с помощью сильного увеличительного стекла начинаю рассматривать надпись. Я аккуратно переписываю на бумагу буквы. И вот что получается: «Wadarasa… 43… Dhar…»

Я отсылаю письмо в Москву, в бюро кольцевания птиц. В сопроводительном письме сообщаю, где, когда и при каких обстоятельствах добыл селезня-широконоску, и прошу ответить на интересующие меня вопросы.

Проходит около месяца. Как-то я возвращаюсь с работы, и жена говорит мне:

— Там, на столе, письмо из Москвы. Наверное, то, которое ты все время ждешь.

Голубой почтовый конверт, действительно, из бюро кольцевания. Научные сотрудники пишут, что в Индии, в городе Дар, было окольцовано двести уток различной породы. Одна из них и попала под мой выстрел.

Большой и трудный путь проделала широконоска, прежде чем попала к нам, на Южный Урал. Тысячи километров пролетела она над просторами Индии и Советского Союза. Что она видела во время своего долгого пути? Наверное, селезень побывал там, где стоят чудесные пагоды и дворцы, построенные тысячи лет назад, где на многие километры тянутся таинственные джунгли с диковинными птицами и зверями. А потом он летел над полями и лесами, над городами и селами нашей страны, видел грандиозные новостройки, созданные руками советских людей, летел над степями, превращенными в плодородные нивы.

Я с трудом отрываюсь от грез, охвативших меня. Достаю фотографию селезня-широконоски и долго разглядываю ее…

С этого памятного случая я внимательно осматриваю каждую добытую на охоте птицу.

В СУББОТУ вечером, накануне открытия осеннего сезона охоты, я с товарищем сел в пригородный поезд Челябинск — Шумиха. Ехали до станции Каясан. Оттуда по знакомой дороге направились к небольшому, почти сплошь заросшему тростником, озеру Улянды. За последние годы озеро сильно высохло, и птицы на нем было мало. Решив, что делать здесь нечего, мы пошли на соседнее глубокое и неприветливое озеро с пугающим названием — Могильное.

На том берегу, где тянется узкая полоска березового леса, заночевали, а с рассветом начали охоту. Моему товарищу посчастливилось найти лодку. Он забрался в тростники, а я пошел берегом.

Самые худшие предположения оправдались: обойдя вокруг озера, я не сделал ни одного выстрела.

Было десять часов утра. В полдень обещал вернуться к месту бивака товарищ. Времени еще оставалось достаточно, и я, немного отдохнув, пошел на Кочковатик — болото, раскинувшееся поблизости, за бугром.

Каждый охотник знает, как утомительно ходить по болоту. Но у Кочковатика имелось преимущество: устал — садись на любую кочку, покрытую пышным султаном осоки, и отдыхай. Отдохнули ноги, иди дальше, пока опять не устанешь. Обычно я выбирал какое-нибудь небольшое плесо и садился недалеко от него на кочку. Маскироваться не надо — осока и тростник укрывали надежно. Вот только стрелять приходилось с таким расчетом, чтобы птица падала обязательно на чистую воду. А если свалится среди кочек — ни за что не найдешь. И еще одно преимущество было на Кочковатике: ровное, невязкое дно и небольшая глубина. В длинных резиновых сапогах я исколесил его во всех направлениях и ни разу не зачерпнул воды.

В тот день походил я по болоту, обшарил все большие плеса, но не встретил ничего достойного выстрела. Присел на кочку, выкурил папиросу и пошел дальше. Только сделал несколько шагов, неподалеку из травы поднялись две вороны. «Надо посмотреть, что они там делали», — подумал я, направляясь к тому месту. Внезапно над одной из кочек взметнулась большая бурая тень. Это болотный лунь, заслышав мои шаги, торопливо удирал прочь.

Я вскинул ружье к плечу и выстрелил по хищнику. Пернатый разбойник затормозил полет и, не складывая крыльев, описывая круги, упал поблизости. Когда я подошел к птице, она была уже мертвой. Я отыскал то место, откуда вылетел хищник, и увидел на траве остатки кряковой утки. Стало понятно и присутствие ворон: они ждали объедков со стола своего крылатого собрата.

Хорошо бы привезти луня домой, но таскать такую птицу не хотелось, и я ограничился тем, что отрезал крылья и лапы, а остальное выбросил.

Первый день охоты для меня закончился полной неудачей. Товарищу тоже не повезло: он убил одну молодую чернеть. Ее мы сварили на ужин.

Ничего не изменил и следующий день. Утро выдалось хмурое, ветреное. Над серединой Могильного перелетали небольшие табунки, но подобраться к ним было невозможно, а к берегу они не приближались, несмотря на довольно сильную волну.

Товарищ опять забрался на лодке в тростники, а мне ничего не оставалось, как бродить по берегу и окрестным болотам. Заглянул еще раз и на Кочковатик. И вот, когда я подходил к месту, где вчера убил луня, из кочек взлетела крупная птица. В ней не трудно было распознать самого зловредного хищника — ястреба-тетеревятника.

Слишком поздно заметил меня ястреб. Этому, видимо, способствовал ветер — он дул в мою сторону и заглушал шаги. Выстрел оказался удачным, и хищник упал почти туда же, откуда вылетел.

Но самое интересное заключалось в том, что ястреб, оказывается, терзал тушку застреленного мною вчера луня. Наверное, трудно ему жилось в последнее время, если не побрезговал своим собратом-лунем.

Крылья и лапы ястреба я тоже отрезал и положил в рюкзак.

Стал накрапывать дождь. Все небо затянули низкие мутные тучи. Надеяться на хорошую погоду было нечего, на удачную охоту тоже. В тот же день мы вернулись в город. Мне и раньше случалось возвращаться домой без трофеев или, как говорят охотники, «попом». И надо честно признаться — приятного в этом ничего нет: товарищи, родственники и просто незнакомые люди, увидев охотника без дичи, иронически улыбаются, задают каверзные вопросы, в шутливой форме выражают свое соболезнование неудачнику. Но в этот раз я не испытывал неприятного чувства и огорчения по поводу неудачной охоты. Убиты два хищника, два злейших утиных врага. А это совсем не плохо. Отличные трофеи!

ЮРКИЙ болотный долгоносик всегда вылетает неожиданно, с резким скрипучим криком, от которого невольно вздрогнешь и, пока хватаешься за ружье, — время для верного выстрела упущено. Летит кулик не прямо, а с неожиданными поворотами. Это затрудняет стрельбу. Вдобавок ко всему: бекас — птичка-невеличка, попробуй-ка, попади в него.

Знатоки ценят болотного кулика выше всякой другой птицы за его нежное, вкусное мясо. Недаром бекаса издавна называют королевской дичью.

Но после того, как не стало Люкса, я забросил бекасиную охоту: без четвероногого помощника ничего не сделаешь.

А вот недавно привелось пострелять бекасов и без Люкса. Дело было в начале сентября. Неожиданно погода резко изменилась. По ночам температура падала ниже нуля, и вода в лужах покрывалась тонкой ледяной коркой.

Вечером зашел ко мне товарищ и предложил поехать с ним на Улянды за утками.

— Птицы там нет, — возразил я. — Нынче два раза ездил на это озеро. Пусто.

— Было.

— Что было?

— Пусто было. А сейчас утки есть. Летом их местные охотники распугали, и на Улянды никто не стал заглядывать. Теперь снова птица с дальних озер пришла. Спокойно ей там, никто не тревожит. Поедем, не пожалеешь.

На другой день мы были на Уляндах. Предложение моего товарища полностью оправдалось. На озере действительно собралось много кряквы и чирков. Изредка попадала широконоска и свиязь. Охотились мы хорошо, но по ночам сильно мерзли. Спали в копнах сухого тростника, который не защищал от холодного пронизывающего ветра. Часто просыпались и, чтобы согреться, бегали по маленькому островку, на котором расположились.

На третий день товарищ сказал:

— Отстреляем вечернюю зорьку — и домой.

Что ж, домой так домой. Признаться, мне тоже надоело бегать ночами по островку вместо того, чтобы спать. К тому же и патронов оставалось мало, кончались продукты.

На вечернюю зорьку я устроился посреди небольшого болота на островке размером в обеденный стол, заросшем высокой травой с белыми пушистыми цветами. Я поставил чучела, залез в гущу травы, срезал лишние стебли, чтобы иметь хороший обстрел, и стал ждать.

Прошло около часа. Ни одна живая душа не появлялась. Потом, наконец, довольно высоко пролетела пара свиязей. Следом за ними стремительно, «на бреющем полете», пронеслась стайка чирков и поблизости опустилась. Маленьких уточек трудно было разглядеть среди травы. Я кашлянул, и чирки взлетели. После дублета две птицы выпали из стайки. Не успели скрыться эти чирки, как над болотом закружились другие.

Пока я ждал, когда они подлетят ближе, откуда-то сбоку вывернулся бекас и сел на кочку метрах в двадцати пяти. Впервые удалось увидеть бекаса не в воздухе, а спокойно сидящим. Я забыл о чирках. Осторожно перезарядил ружье патронами с мелкой дробью, тщательно прицелился в кулика, выстрелил и попал. Едва рассеялся легкий дымок, как над водой мелькнул другой бекас, за ним — третий. Долгоносики летели с одной стороны, и все опускались на болото. Наверное, они собирались здесь на ночевку. После каждого выстрела уцелевшие бекасы с тревожным криком уносились прочь, но на смену им подлетали другие.

Быстро догорела короткая вечерняя заря. Сумерки спустились над болотом, и охоту пришлось закончить. Выйдя из своего укрытия, я зажег карманный фонарик и стал разыскивать добычу. Два чирка и десять бекасов!

Подошел товарищ.

— Ты здорово стрелял, — сказал он. — Небось много наколотил?

Я показал связку долгоносиков.

— Бекасы! А я-то думал, ты по уткам канонаду открыл.

— Что утки, попробуй бекасов настрелять без собаки.

— Везет же тебе, — не без зависти сказал приятель. — Только вот уж очень маленькие кулички.

— Мал золотник, да дорог. Это, брат, королевская дичь. Раньше бекасов цари да короли ели, а теперь и мы с тобой отведаем.

ЖИВЯ в деревне, раскинувшейся у подножия высокой, покрытой лесом горы, я часто выезжал на соседнее горное озеро, где не было много уток, но с пустыми руками возвращался редко. В одну из таких поездок мне встретился старый рыбак, колхозный сторож дед Никифор. Мы разговорились и, когда я пожаловался на однообразие утиной охоты, он предложил пострелять глухарей.

Надо ли говорить, что его предложение живо заинтересовало меня. Старик рассказал, что на горе есть несколько лиственниц, и к ним часто прилетают глухари. Была как раз та пора, когда хвоя лиственниц уже закисала, то есть желтела. Значит, можно рассчитывать на успех. Сам Никифор идти отказался.

— По горам-то лазить я уж не мастак, — сказал он, — ноги не те стали. А ты молодой, шутя доберешься.

Подробно расспросив, как разыскать лиственницы, я, не откладывая, решил попытать счастья. На поиски лиственниц я потратил времени больше, чем полагал, пока наконец увидел среди сосен и редких берез восемь красивых деревьев с темно-красными узловатыми стволами и плотной корой. Своеобразные тонкие иголки вместо листьев очень напоминали сосновую хвою.

Под деревьями валялись мелкие ветки, помет и перья. Я терпеливо стал дожидаться своего охотничьего счастья. С горы хорошо были видны окрестные озера, несколько деревушек, дым со стороны Кыштыма и даже узкоколейка на Карабаш, по которой в это время шел поезд. Отсюда он казался игрушечным — вагоны не более спичечной коробки.

Был седьмой час утра, и птицы могли прилететь каждую минуту. Выбрав укромное место в кустах неподалеку от лиственниц, я затаился.

Как всегда в таких случаях, время тянулось медленно. Минутная стрелка полностью обошла циферблат и начала второй круг. Я уже стал подумывать, что, пожалуй, именно сегодня глухари не появятся. Но в это время одна из веток на ближней лиственнице качнулась. Бесшумно опустился глухарь. Рядом села копалуха (глухарка), а на соседнее дерево — еще три птицы. Притаились, внимательно осмотрели соседние деревья, один из глухарей несколько раз клюнул пожелтевшую хвою, его примеру последовали другие.

Я долго наблюдал за птицами, потом, вспомнив, зачем сюда пришел, прицелился в ближнего петуха. После выстрела четыре птицы, громко хлопая крыльями, улетели. Пятая осталась под деревом.

Охота на козла срывалась уже третий год. Общество охотников отказало в лицензии, а без нее не поедешь.

И вот, нежданно-негаданно редактор нашей многотиражной газеты Максим Николаевич Мощевитин познакомил меня с одним охотником, которого случайно довелось видеть года три назад на хозяйстве озера Уелги.

Они заявились ко мне поздно вечером. Я заканчивал смазку ружья. Незнакомец, не раздеваясь, бесцеремонно развалился на диване и сострил:

— На зимнюю смазочку ружьецо? Зря, зря.

— Знакомься, — как бы опомнившись, представил мне своего соседа Максим Николаевич. — Михаил Абрыков. Охотник со стажем.

— Ваш новый компаньон, — добавил тот басом, привстав с дивана, чтоб пожать мою руку. На его широкоскулом лице расплылась многозначительная улыбка. — Рад попасть в компанию порядочных охотников. Он пошарил в нагрудном кармане пиджака и нашел нужную ему бумагу. — Персональная, так сказать, — самодовольно воскликнул Абрыков, протянув мне небольшой листок.

— Вы, видать, большой активист, — сказал я, — нынче, говорят, лицензии кое-кому из актива выдали.

— Да, я активно помогаю обществу моих коллег… Случается, случается… Мне охотсовет не откажет ни в чем.

Отъезд назначили на субботу. В нашу компанию мы пригласили еще и слесаря ремонтного цеха Костяшина, с которым у меня была давняя дружба. У него свой «Москвич» старого выпуска. Он управлял им заправски и чутьем находил дорогу.

Дождь, какие нередко бывают на Южном Урале в конце октября, поливал через день, но нам положительно повезло: с четверга установилась сносная погода. Никто не заставил себя ждать, и в назначенное время темно-желтый «Москвич» и новенький зеленый мотоцикл торопливо мчались в сторону Бродокалмака. Мощевитин, удобно усевшийся в коляске моего мотоцикла, едва лишь осталось позади озеро Второе, продрог и перебрался в машину.

Было по-осеннему холодно. Хмурое небо, почти сплошь заволоченное отяжелевшими грязно-дымчатыми облаками, подгоняемыми северным ветром, предвещало снег.

Минуло два с лишним часа. Бродокалмак был позади. Становилось совсем темно. Вскоре мы попали в объятия кизячного дыма Алабуги. С трудом миновав еще не просохшую от осенней мороси улицу, «Москвич» почти уперся в ограду небольшого домишка, прилепившегося к восточной окраине села. Хрипло залилась дворняга. Скрипнула дверь.

— Кто там? — громко окликнули со двора.

— Принимай гостей, Захар, — отозвался Максим Николаевич, узнав по голосу хозяина.

Пока мы собирали негромоздкое охотничье имущество, хозяйка приготовила ужин. За столом познакомились и разговорились.

Захар Петрович Веслов, приходившийся Мощевитину двоюродным братом, работал трактористом. Ему было под пятьдесят, но выглядел он довольно молодо. Охотником в деревне считался одним из лучших.

— Сызмальства в Алабуге живу, — не с нарочитой гордостью заявил он, — с десяти лет по местным лесам да по болотам брожу. Все окрест знакомо. Волков обкладывал с мужиками. Лису и зайца промышляем. Птицы у нас на озерах полно всякой…

— А такая «птичка», как козелок, есть? — спросил Абрыков.

— Козел? — удивился Захар Петрович. — Но ведь нынче его того… отстрел-то запретили. По разрешениям, сказывают, охота.

— А у нас, братуха, лицензия, — пояснил Максим Николаевич.

— Тогда другой разговор будет. Места у нас хороши. Помнишь, Максим, Волчьи болота? Туда ехать надо. Там козел испокон веков водится.

У Абрыкова сверкнули глаза. Он заерзал на скамье и смотрел, не отрываясь, на Веслова.

— А почему болота называются Волчьими, когда козлы там водятся? — опередив меня, спросил молчавший до того Костяшин.

— Сказывают старики, что когда-то в тех болотах деревенские охотники волчьи выводки находили, — пояснил Захар Петрович.

— Ну, а сейчас? — допытывался я.

— Не-е. У нас в районе они зимой-то редко нос кажут. Мы их тут не жалуем. Чуть что — облаву.

Наутро решено было отправиться в Волчьи болота. Захар Петрович отложил поездку за сеном и с большим желанием примкнул к нашей компании.

Ночь у охотника коротка. Захар Петрович поднял нас после вторых петухов. Заря уже занималась. Хмурившееся накануне небо совершенно очистилось. День обещал быть погожим.

Поблагодарив хозяйку за гостеприимство, мы тронулись в путь. Выехали на малоезженный проселок. Вскоре дорога залевила и привела нас в окруженное лесом сухое болото, сплошь заросшее осокой и редким кустарником. Посреди болота прямо и косо маячил пегими стволами гнивший березовый сухостой, над которым изрядно поработали дятлы.

— Здесь сделаем первый загон, — пояснил Захар Петрович, указывая на примыкающий вплотную к болоту довольно обширный березовый колок.

Я вызвался идти с Захаром Петровичем в загон.

— Гон начнем минут через пятнадцать. Хорошо маскируйтесь. Не курите. Козел — чуткий, повернет сразу — не успеешь и глазом моргнуть. А еще, не спешите с выстрелом. Выскочат два, три, выбирайте который крупнее — это самец-рогач. Его и бейте. А самку не трожьте. Козлуху грех бить.

— Послушай, старина, — отозвал его Абрыков, — а в лицензии не сказано, что отстрел самки запрещен. По-моему, что козел, что козлуха — мясо в диком состоянии.

— Я тоже когда-то так думал, — возразил ему Захар Петрович. — Нельзя козлуху бить. Убьешь козла — урон небольшой, а самку — грех. Козлуха приплод дает. Потом она меньше, намного слабее рогача, чаще волку в пасть попадает. Козел же сильный, выносливый. Потому-то козлов всегда больше, чем козлух.

Абрыков недовольно смолчал. Мы отправились краем колка. Я шел за проводником и удивлялся тому, как тот неслышно ступает по сухим прошлогодним веткам, притаившимся в пожелтевшей траве.

«Он настоящий следопыт», — подумал я. Меня удивляла и его дисциплинированность в охоте. Наслушавшись от многих городских охотников побасенок, что деревенские жители обычно не считаются ни с какими сроками и законами охоты, я считал их до сих пор кровожадными браконьерами. И вот рядом со мной шагал Захар Петрович. Как не похож он на тех, о которых мне говорили.

— Захар Петрович, а как другие охотники в деревне, козлух бьют, а? — задал ему я вопрос.

— Нет, не бьют. У нас тут свой закон, местный: не в сезон не стрелять, самок беречь. Козел — не волк, тот разбойник, пакостник. Не столько съест, сколько напакостит. А козлы — они безвредные, больше для украшения природы. Без козла и лес сирота. Он в наших краях — красота лесная.

Колок, между тем, кончался. Дальше шла стерня. В стороне стоял крытый соломой ток. Мы разошлись. Через несколько минут с левого фланга раздался условный сигнал Захара Петровича: «Гоп! Гоп!!» Гон начался.

Метрах в семидесяти от нас, легко, будто качаясь на волнах, показался козел. Я встал, как вкопанный. «Вот он — настоящий, дикий!..»

Мощевитин был в неописуемом восторге. Еще бы, впервые за все годы охоты он поймал в объектив своей лейки лесного красавца и успел щелкнуть два кадра!

— Тоже мне, охотник, — пробурчал Абрыков, — на съемку что ли приехал? Под носом был…

— Не мог я стрелять, Михаил, козлуха же, — начал было оправдываться сконфуженный Максим Николаевич.

Лицо Абрыкова побагровело, под нахмуренными густыми ржавыми бровями бешено метались белые яблоки глаз. Зубами он точно пережевывал крупно зернистый песок.

— Охотничек!

Мы переглянулись, а он тем временем продолжал:

— Надо бы, чтоб козел в твой глупый лоб врезался. Одним бы идиотом меньше было. Определил: козлуха. Ты ей под хвост заглядывал?

— Перестань, Михаил, по пустяку злиться, — умоляюще попросил Максим Николаевич.

— Балда ты и только, — огрызнулся Абрыков.

— Ну, будет вам… успокойтесь, — вмешался я.

— Чего шуметь, — вступился в разговор Захар Петрович. — Поехали к Волчьим болотам.

Абрыков что-то пробурчал и не спеша направился к стоянке.

Чуть набитая дорога, то и дело петлявшая среди сплошь заросших подлеском колков и сухих болот, привела нас вскоре к небольшому массиву парового поля. На его южной окраине за редкими стройными березами начинались Волчьи болота. Они тянулись с севера на юг, окаймленные по краям совершенно не видевшим топора березняком, осинником, черноталом.

— Волчьи болота для волков, — сказал я нашему проводнику.

— Может, и верно, — согласился Захар Петрович, — но никто из деревенских давно волков не встречал. А вот козлы сюда к зиме собираются. Снегу тут не так много, лес нетронутый — глухомань, словом. Козлу раздолье. Молодой осинник и тальник кругом. А за лесом — поля, озими, клевер и солома в стогах. Ему и жизнь!

Захар Петрович посоветовал, как лучше устроить гон, распределил между нами обязанности. Сбросив плащи, я и Абрыков отправились в загон.

Взяв вправо от стоянки, мы прошли метров триста вдоль паров и очутились в лесной чащобе. Подождали немного, потом разошлись пошире и начали гон. Шли в направлении, намеченном Абрыковым, напрямик к болотам. Но вскоре я потерял Абрыкова из виду и лишь угадывал по треску ломающихся сучьев, где он должен быть. Лес все густел и преодолевать чащобу становилось все труднее.

— О-го-го-о-о! — подал я знак.

Абрыков откликнулся. Я позвал его и уселся на поваленный ствол.

— Что случилось? — спросил Абрыков, придерживая на плече «Зауэр».

— Мы не туда идем.

— Да брось ты ныть, — вскипел Абрыков. — Ну и попал я в компанию: один круглый дурак, другой агитатор, третий нытик.

Я не вытерпел и оборвал его:

— Будет тебе каждому ярлыки наклеивать. Посмотри на часы.

— Ну и что?

— Не многовато? Почти сорок минут, как покинули стоянку, а «волчьими» и не пахнет.

— Не выдумывай, иди за мной.

Шли около часа. Лес заметно поредел. Места были явно незнакомые. И когда наш путь пересекла лесная дорога, истоптанная отарой, сомнений в том, что мы заблудились, не оставалось.

Короткий осенний день угасал. Набежавший ветерок, слегка расшатывая верхушки деревьев и шурша сухой травой, повеял лесной сыростью. Впереди слева, будто дразня, краем выглянуло солнце, клонившееся к горизонту, бросило косые лучи на раздетые деревья. Оно словно предупреждало: «Торопитесь, охотники! Скоро вечер».

По голому стволу старой березы шныряли два больших черных дятла. Вот один, вцепившись острыми когтями в кору, пробарабанил торопливо. Где-то в отдалении глухо лопнул ружейный дублет.

— Давай-ка отдохнем малость, — предложил Абрыков.

Я не заставил себя уговаривать. Оба, как подкошенные, завалились в траву, а вслед упали первые капли дождя. Серое и неприветливое небо стало еще мутнее.

«Что сейчас делают наши? — подумал я. — Наверное, упрятались в «Москвиче» и шпарят охотничьи прибаутки. Дернул же меня черт в загон с этим «следопытом». Тащись теперь».

Дождь все усиливался и казалось, что ему не будет конца.

— Что делать? — спросил я Абрыкова.

— Известно что, искать надо. — И встал.

Я еле тащился, а тот вышагивал уверенно и спокойно. С его широкой, сутуловатой спины, спрятанной под армейское сукно куртки, стекали крупные капли.

— Всю охоту испортил. Будь он проклят… этот дождь, — нарушил я молчание.

— Дождь охоте не помеха, — пробубнил Абрыков и, помолчав, добавил: — Не дождь испортил, а дружок твой. На эту лицензию можно пять козлов отстрелять.

— Как это пять? В лицензии сказано одного.

— Все просто. Сегодня, к примеру, двух, следующий раз еще… А потом сдавай бумагу. Кто тебя проверять будет. Лицензия — формальность… По-твоему, каждый охотник по разрешению отстреливает одного козла?

— Конечно, иначе зачем же вводить разрешения?

— Глупый ты, — рассмеялся Абрыков. — В жизни все иначе… Вот достал я лицензию, вас пригласил. Убьем мы одного и дели рожки да ножки. Какая выгода от такой охоты? Никакая. Голову надо иметь. Достал лицензию, так и бей, пока есть возможность. А пригласил я вас потому, что одному козла не взять. Козел хитер. Даже вдвоем его в это время с ружьем не добудешь.

Я готов был поссориться, но сдержался.

— Уток на весенней охоте, вероятно, не раз гробил? — уставился на меня Абрыков.

— Почему ты всех на свой аршин меришь? — вскипел я.

— Оттого, что все охотники на один манер. Что такое браконьер, по-твоему? Одно понятие, не больше. Любой охотник в своем роде браконьер. Только один с умом, другой шалопай. Захар, думаешь, зимой по насту козлов не бьет? Бьет. За будь здоров! Знаю я деревенских.. На лыжах загоняют и ножами режут.

— Ты видел?

— Зачем видеть. Так везде, в каждой деревне охотятся… И они правы: чем волкам в пасть, лучше в кастрюлю.

И Абрыков поведал мне, как он охотился в сорок шестом году, когда в деревне жил.

— Бор у нас недалеко. Варламовский. Знаешь, может?

— Слышал.

— Так вот. Снегу той зимой уйму навалило. Зимища лютая: морозы, вьюги, метели. Козла в войну почти не стреляли. Некому было. Охотники — кто не вернулся с фронта, кто калекой пришел. Развелось козлов много. В декабре мы с одним деревенским в три приема двенадцать их взяли. Из карабина били. А сейчас какая охота? Убьешь на удачу, а сколько поездишь, намучаешься. Перевелся козел. Волков-то сколько расплодилось… Да что и говорить! Как вспомнишь те времена, сердце радуется.

Мне стало не по себе. Вот он каков, Абрыков!

Шли молча. Дождь не унимался. Вскоре оказались на каком-то покосе. Укладывавшие на автомашину сено трое мужиков в дождевиках оказались из Алабуги. Справились у них о Волчьих болотах. Положение прояснилось: мы очутились с той стороны, откуда к болотам подъезжали.

Побрели вперед.

— Надо подать сигнал, — предложил я, и по лесу тотчас разнеслось эхо двух дублетов.

— Чего палите, бродяги? — закричал кто-то совсем рядом.

Это была стоянка.

— Где же вас леший носит? — ворчал Костяшин. — Дорогу-то расквасило вконец. Как выбираться будем?

Удобно усевшись на заднем сиденье «Москвича», я уписывал бутерброды; возле примостился Абрыков.

— Пробродили, вымокли, с голоду чуть не пропали, — подтрунивал Максим Николаевич.

— Уймись, остряк, — огрызнулся Абрыков.

— Нам по положению подобает, — ответил Максим Николаевич. — У нас двойная удача. Покажи-ка, Палыч, — обратился он к Костяшину.

Тот как по команде выставил напоказ рогатую голову.

— Пять отростков. Будь здоров козелок!

Абрыков перестал жевать.

— Одного уложили? — спросил он, загораясь жадным любопытством.

— Сколько по лицензии, — ответил Захар Петрович. — А это без разрешения стукнули. — Он вытащил из-под машины волчью шкуру.

— Волка убили? — обрадовался я. — Ну и молодцы.

— Захар разбойника стукнул, а я — козла, — пояснил Максим Николаевич.

Перекусив, я потребовал у Абрыкова лицензию. Сначала он нерешительно посмотрел на меня, но, видимо, сообразив, что сопротивляться бесполезно, молча полез за борт куртки.

— Пусть охотсовет знает, какой ты «активист», — сказал я.

— Напрасный труд, — отмахнулся Абрыков. — Я не из робкого десятка.

— Кто знает… — вздохнул Захар Петрович.

…Когда мы выехали из Алабуги, была темная, хоть глаз выколи, осенняя холодная ночь. Свет фонаря мотоцикла то скользил по раскисшей дороге, то пробегал по придорожным кустам и березам, то уходил в ночную бездну. Прекратившийся было дождь, снова захлестал будто мелкими ледяшками по обветренному лицу, забирался под капюшон дождевика. Не в меру размоченная дорога окончательно превратилась в жидкую кашу. «Москвич» съезжал в кюветы, буксовал. Мы ползли адски медленно. А до города еще далеко-далеко.

Вечерняя заря померкла. Над озером сгустились холодные майские сумерки. Один за одним возвращались на хозяйство охотники.

Егерь приписного охотничьего хозяйства на озере Чистом Василий Ионыч Дремов подходил каждый раз к причалу со своим неизменным: «Ну как?». Ему стукнуло пятьдесят и доживал он в егерях уже второй десяток, больше половины из которых — на Чистом. Он знал почти каждого охотника, хотя бы раз побывавшего на хозяйстве.

Суетясь с фонарем возле лодок, Дремов помогал собирать «охотничьи пожитки» и скудные трофеи. Да, охотникам в эту весну не повезло. Две недели назад над Зауральем пронеслась пурга, а вслед за ней не в меру лютый мороз снова заковал озеро льдом. Но весна, брала свое. Спустя три дня с юга потянуло теплом, и на землю пролился первый дождь. Появились широкие закрайки, небольшие плеса, на которые опускались стаи уток. Одни выбирали здесь укромные места для гнездовий, другие, отдохнув, поспешно снимались и тянули дальше — на север.

Ионыч успокаивал разочарованных охотников, вместе с ними сетовал на капризную весну и заодно у каждого спрашивал, не видал ли он Кадышева.

— Чего ты о нем печешься? — принялся успокаивать Ионыча пожилой охотник. — Не дитя, сам про себя разумеет. Может, заночевать решил на озере. У него и валенки, и полушубок.

— Знаю, что не дитя, — ответил егерь, — да охотник он ненадежный.

Инженер Кадышев жил на хозяйстве пятый день, но настрелял лишь несколько селезней. Репутацию «ненадежного» он получил еще прошлой осенью, хотя бывал на хозяйстве всего трижды. В первый раз на охоте перевернулся, в другой — прострелил дно лодки, утопил ружье, а сам едва спасся. Не повезло ему и в третий раз: невдалеке от причала опрометчиво выстрелил по стайке чирков и вывалился из лодки.

Собираясь на вечернюю зорьку, Кадышев сказал Ионычу:

— Хочу за второе кольцо пробраться. Вот где уток-то… Даже гуси садятся.

Дичь действительно начала появляться еще днем. Над озером то и дело взлетали стаи чирков и чернети. Со свистом проносились белогрудые гоголи, медленно тянули кряквы. Появились свиязь, луток. Небольшими партиями подходили гуси. Но на береговые плеса птица летела неохотно, она предпочитала места подальше, усаживаясь подчас на лед.

Почти круглое озеро Чистое в окружности достигало не менее двадцати пяти километров. Его опоясывали два кольца тростника. Первое — под самым берегом, второе редковатое — поодаль, метрах в ста пятидесяти. За вторым кольцом начиналось «море»[1], плеса, редник[2].

За вторым кольцом тростника со стороны хозяйства солнце расплавило лед и образовало узкие длинные плеса. Но подъезда к ним не было и пробираться туда, волоча лодку на свой риск и страх, никто из бывалых охотников не решался. Ноздреватый лед во многих местах был изрядно подмыт и мог в любую минуту проломиться. Но инженер Кадышев рискнул.

Выбрав место поуже, Василий вытолкнул лодку на лед, сунул под нос и середину три толстых сломанных шеста. Получились недурные катки. Так и добрался инженер к тому заветному месту, за вторым кольцом тростника.

Пострелял Кадышев на вечерней заре удачно. Мало-пуганная утка в поисках пищи непрерывно летала вдоль тростника. Семь селезней и гусь плавали вверх брюшками недалеко от скрада.

Совсем стемнело, когда Василий закончил охоту и стал устраиваться на ночь. Устлал дно лодки тростником, перекусил и сразу же уснул.

Во втором часу ночи над озером пробежал сильный порыв ветра, пригибая сухие тростники к самому льду. Потом вдруг стало тихо, но не надолго. Ветер задул снова, и сила его росла с каждой минутой. Тяжело закачалась вода в плесах и промоинах, волны крошили лед, выламывали большие куски и, действуя ими, как таранами, с удвоенной энергией продолжали разрушительную работу. Лед раскалывался, и по нему во всех направлениях разбегались трещины, вода врывалась в эти щели, раздвигала льдины, нагромождала их друг на друга. Скоро уже почти по всему озеру ходили высокие упругие волны, разбрасывая обломки ледяного поля.

Кадышев крепко спал, закутавшись с головой в полушубок. Он не услыхал, как о лодку забились волны, как оторвало ее от нехитрого причала и понесло, точно перышко, вслед за ледяным крошевом. С ходу лодка наскочила на большую льдину, накренилась и зачерпнула воды. От сильного толчка Кадышев мгновенно проснулся. В лицо ему ударили холодные брызги. В кромешной тьме ничего нельзя было разглядеть, но инженер понял, что случилось неладное.

Ухватившись за борта лодки, он глазами отыскивал шесты, которые остались там, у скрада. «Весло!» — мелькнула мысль. Но весло Кадышев всегда считал ненужным грузом и не брал его, уходя в озеро. Под ворохом тростника, служившим ему сиденьем, лежит доска. Инженер быстро вытащил ее и попробовал использовать как весло.

Оттолкнувшись ото льда, Кадышев, стоя на коленях, развернул лодку навстречу волнам и стал грести. «Неважно куда, только бы пробраться к берегу», — решил он.

Между тем восточная сторона ночного неба подернулась предутренней синевой. Она поднималась все выше, за нею наступала более светлая, розоватая. На очистившемся от облаков небе постепенно тускли и угасали звезды. Черные ночью, а теперь грязно-синие волны швыряли лодку из стороны в сторону, подбрасывая ее на пенистые гребни. Василий греб стиснув зубы и ни на секунду не мог отделаться от мысли, что одно неосторожное движение, и озеро примет его в холодную пучину.

С рассветом ветер стал утихать. А когда заалел на востоке горизонт, Кадышев ужаснулся: его занесло к противоположному берегу, где скопились ледяные глыбы наверное со всего озера.

…Спустя час, Ионыч выехал на моторной лодке, разыскал охотника и на буксире доставил его на хозяйство. Крепкий горячий чай вернул инженеру силы. Отдохнув, Кадышев взял ружье, патроны и направился к причалу.

— Куда тебя нелегкая? — подбегая к лодке, зашумел егерь. — Отдыхай лучше… Успеешь еще за отпуск-то настреляться…

— Все на озере. Вон как палят! А я зачем приехал? — улыбаясь ответил Василий. — Чай пить? Не могу, Ионыч. Дай-ка мне лучше с десяток чучел да поскорее.

И Ионыч сдался. Охотник Василий Кадышев снова отправился на озеро. Страшной ночи как не бывало.

Однажды пришлось мне до ледостава пробыть на озере Дуванкуль. Хотелось пострелять последнюю пролетную утку. Дичи тогда задерживалось много, озеро было мелководное, кормное.

Ждал со мной птицу и старый охотник Иван Сергеевич Кожевников, высокий, жилистый, с хитринкой в глазах. На разговоры был скуповат. Любил ружье да трубку.

Дни приходили и уходили. Уже по утрам отава на лугах седела, похрустывала под ногой. На озере появилась шуга.

— Эх, прошла птица где-нибудь стороной, — со вздохом говорил я Кожевникову, выходя из базы на бугорок и осматривая озеро в бинокль.

— Придет, не волнуйтесь, — хладнокровно отвечал старик, попыхивая трубкой.

И вот, вышли мы так утром на бережок, пригляделись. Вдоль тростников носились большие табуны уток в поисках чистой воды. Часть птицы валилась в заросли у лодочной пристани, а другие тянули дальше и садились в тростники у Маяка.

— Дождались!.. — радостно сказал я Кожевникову.

— Не легко ее взять, озеро-то замерзло, — возразил Иван Сергеевич. — Ты здесь останешься или к Маяку пойдешь?

— Здесь. Чего еще искать, вон ее сколько!

— Тогда я к Маяку подамся, — заявил Кожевников.

— Там лодок нет. Попросите заведующего базой. Он на лошади подвезет вас и лодку.

— Лодку-то мне и не надо, а ноги здоровые, сам дойду, — усмехнулся старик, хитро прищурив глаза.

«Вот чудак. Ну что он без лодки будет делать?» — подумал я, но ничего ему не сказал.

У нас все было подготовлено. Через несколько минут я шел к пристани, а Кожевников с ружьем и большим мешком за плечами — к Маяку.

— Ни пуха ни пера! — кричал нам вдогонку завбазой.

Сложив в маленькую плоскодонную лодку все принадлежности, я столкнул ее с берега на лед. Так и пошел осторожно к зарослям, толкая лодчонку перед собой, готовый быстро заскочить в нее, если обломится лед.

Наконец и заветное «оконце» — небольшой кружок воды среди зарослей. Сидевшие там кряковые утки шумно поднялись. Торопливо расчистив эту чистинку пошире, я расставил чучела, загнал лодку в тростники, замаскировался и взялся за ружье.

Утки, сделав круг, не находили на озере чистой воды и возвращались к моему «оконцу». Я стрелял то сидячих птиц, то влет… От частых выстрелов нагрелись стволы, в голове стоял звон.

Но как быстро началась эта «последняя канонада», так скоро и кончилась. Почувствовали крякуши обман, все реже появлялись у «оконца», а потом и совсем улетели с озера.

Я достал папиросу, закурил и стал собирать убитых уток.

— Двадцать семь, и все крякуши, — доложил я на базе заведующему.

— А выстрелов?

— Сорок три.

— Очень хорошо. А уточки-то как на подбор!

Мы забрали все снаряжение, дичь и пошли к дому. Завбазой проговорил задумчиво:

— У Маяка Кожевников тоже хорошо стрелял, но давно уж и утки улетели, а его все нет.

Я предложил поехать туда и узнать, в чем дело.

…В районе Маяка мы увидели у берега костер, возле которого кто-то прыгал в белой одежде.

— Уж не старик ли танцует? — беспокойно сказал завбазой, подгоняя лошадь.

У костра в нижнем белье действительно выплясывал Иван Сергеевич.

— Папиросу, папиросу скорее! Табак подмочил… — закричал он охриплым голосом.

…Быстро вернувшись на базу, мы натерли Ивана Сергеевича спиртом, напоили горячим чаем с малиной, а затем уложили в теплую постель. Скуповат был старик на слова, но тут во всем открылся. Выяснилось, что, отказавшись от лодки, он понадеялся на свой «секрет», хранившийся в мешке, — противоипритный костюм.

«Оконце» среди тростников у Маяка оказалось всего метрах в пятидесяти от берега. Иван Сергеевич натянул на себя непромокаемый костюм, забрал ружье с мешком и, прихватив на берегу палку, пошел по льду. «Обломлюсь, так час в холодной воде выдержу. Полсотни своих патронов выпущу, а потом соберу дичь, да и на базу», — решил он.

Молодой лед скоро обломился. Старик до пояса ушел в воду. Тогда он подтянул мешок повыше и, разбивая лед палкой, начал шаг за шагом продвигаться вперед. Вот и чистинка. Расставил чучела, забрался в заросли. Быстро наломал там сухого тростника, положил на кромку льда возле себя и, устроив на нем ящичек с патронами, открыл стрельбу.

А стрелял он хорошо, — скоро по «оконцу» заплавали и сбитые утки и выброшенные папковые гильзы.

Так бы Кожевников выпустил по жирным уткам весь запас патронов, если бы не оплошка.

Одна раненая крякуша упала на чистинку и с криком забилась. Потеряв ориентир, она направилась в сторону охотника, стремясь уйти в тростники.

«Вот бешеная! Хоть бы уж нырнула да ушла под лед», — сердито проворчал старик. Он схватил правой рукой палку, неосторожно метнулся к подранку, чтобы ударить, да и… разорвал костюм об острую кромку льда! Холодная вода хлынула в ноги, и он поспешил на берег. У берега, на счастье, лежала куча собранного кем-то хвороста. Иван Сергеевич стащил с себя злополучный «секретный» костюм и верхнюю одежду, достал зажигалку, поджег хворост.

…Устроив Кожевникова, мы с завбазой погрузили на телегу лодку и вторично выехали к Маяку. Подобрали там брошенные Кожевниковым мешок, чучела, железный ящичек с остатком заряженных патронов и восемнадцать крякуш. У «оконца» плавали еще пустые папковые гильзы, утиные перья, обломки тростника. А к берегу, среди льда, тянулась узкая полынья, пробитая Иваном Сергеевичем.

— Вот старый… Додумался! — сказал завбазой и весело рассмеялся.

Действительно, чего только не придумают охотники, чтобы взять дичь?

С Федором Харитоновичем Конкиным я несколько раз ездил охотиться на уток. Любил он эту охоту и знал. Бывало ранехонько выйдет на берег озера, посмотрит кругом, послушает, проверит направление ветра да и скажет:

— На «Малое плесо» надо ехать. Сегодня там птица соберется!

И правда, другие охотники блуждают по всему озеру в поисках дичи, а мы спокойно посиживаем в скрадах на Малом плесе да постреливаем.

Конкин был худощавый, горбоносый, с большими лучистыми карими глазами. Исполнилось ему всего сорок лет, а совершенно седой.

Однажды, после удачной утренней зорьки, выбрались мы на бережок, разожгли костер и устроились на отдых. Я спросил:

— Федор Харитонович, прошу извинить меня, отчего это вы так рано поседели? Тяжелое что-нибудь пережили?

— Отчего поседел? — переспросил он. — От страха.

— Как это, от страха?

— Редко я об этом рассказываю, но вам… так и быть, откроюсь. Другой бы, может, и ответил, что седина эта от фронтовых ужасов, или от безумной и несчастной любви, или еще от каких передряг. Зачем обманывать? От страшных медвежьих похорон все получилось.

Мне пошел пятнадцатый год. Только начал тогда пасти общественных свиней вдоль речки Бурна. А там в то время медведи водились. Пастух Егор, который до меня пас, рассказывал, что медведи дважды и на его стадо нападали. Поймает, говорит, косолапый свинью: та визг поднимет на весь лес, и медведь ей от азарта «подпевать» начнет. Такой концерт зададут, что даже листья на березках и осинах затрепещут. Остальные свиньи услышат, захрюкают, фукнут, да врассыпную. Попробуй потом собрать их по лесу! Может быть, Егор поэтому и отказался от пастьбы, а я еще без опыта был, согласился.

Как-то в июне денек выдался солнечный, жаркий. Угнал я стадо километра за два от деревни. Утомились, разомлели мои свинки. Одни в ямы с водой и грязью залегли, другие — в тень под деревья. Лежат, широкими ушами, как лопухами, хлопают, от удовольствия хрюкают. Прилег и я под березкой.

Проснулся — нет ни одной свиньи. Ну, думаю, утянулись в лес, надоедные. Поднял свой длинный кнут, да и пошел по дорожке вдоль речки. Прошел так не мало, хотел уж обратно возвратиться. Вижу, в густой тени, под развесистой пихтой лежит что-то темно-бурое. «Уж не свинья ли отбилась от стада? Вот ее сейчас пугну, негодницу!» — подумал я по своей неопытности. Приспособился, размахнулся, да и щелканул кнутом у самой пихты. А оттуда, смотрю, медведь!

Увидел я мохнатого черта и со страха грохнулся вниз лицом на землю.

Как во сне помню: подбежал медведь и начал меня обнюхивать. А я лежу и не дышу. Пыхтел, пыхтел косолапый, а потом решил для чего-то меня запрятать, похоронить.

Принялся за работу, только треск в лесу слышно. Натаскал и наложил на меня целый воз коряг, пней и сучьев. Захоронил!

«Ну, — думаю, — пришел конец моей жизни. Вдруг не вытерплю, чихну либо кашляну? Косматый раскидает тогда кучу, загрызет насмерть!»

На мое счастье, двое мужиков проезжали с бревнами по дороге вдоль Бурны. Что-то там сломалось, и они, закричав, остановили лошадей как раз против меня. Медведь нехотя поднялся, заворчал, скрылся в лесу. Плохо помню, как я выбрался из-под лесного хлама, как подошел к мужикам…

Вот и все. Из больницы для нервнобольных вышел только через два месяца… с белой головой! — закончил рассказ Конкин.

Потрясенный услышанной историей, я молча смотрел на Федора Харитоновича. А он вдруг уставился лучистыми, грустными глазами на лодочный шест и задумался. Потом вздрогнул, провел ладонью по волосам, улыбнулся мне и… снял с рогульки закипевший чайник.

Еще до революции жил в нашем селе Афанасий Семенович Воронкин, по прозвищу Баламут. Был он маленького роста, щупленький, с большими усами. Соберутся, бывало, люди на сходку, начнут разные дела обсуждать, а Воронкин только и баламутит, только и кричит тоненьким голоском:

— Не согла-а-а-а-сен!

Однажды пришел Афоня в пасхальную ночь в церковь. Купил копеечную свечку, зажег ее, прислонился к стенке, да и задремал… Ровно в полночь поп вышел из алтаря, громко объявил:

— Христос воскрес!

Афоня очнулся. Показалось ему спросонья, что он на сходке, крикнул:

— Не согла-а-а-а-сен!

Жил Баламут на самом краю села в ветхой избенке. Своей земли и лошади не имел. Держал только корову, пару овец да собаку Рыжика. Работал по найму, где придется, а больше охотился. Зайцев, белок, куниц и птицу стрелял, плашки на мелких зверьков ставил.

Пойдет, бывало, по улице со своей берданкой, а кто-нибудь из ненавистников его с издевкой поклонится, крикнет:

— А-а-а… мое почтение! Утки да рябки — потеряй деньки!

Или спросит:

— Далеко ли, Баламут, со своей мешалкой топаешь? Лес пугать да обутки драть?

Афоня за ответом в карман не лез. Так отрежет, что в другой раз подумаешь, прежде чем заговорить с ним.

Совсем по-другому вел себя Баламут дома.

Жена его была женщиной тихой, спокойной. Афоня любил ее. Придет домой, вроде зашумит, а как взглянет в большие синие глаза Паши, так и потеряет дар речи… Детей у них не было.

Как-то в августе Афоня катал дробь, а Паша ткала половики по заказу. Но вот женщина положила руки на бёрдо станка, заглянула в оконце, задумалась. Баламут тоже приостановил свою шумную работу, чтобы отсыпать в мешочек готовую дробь.

— Не знаешь, куда у меня пулелейка запропастилась? — спросил он у жены.

— В печурке, — последовал ответ. — На кого с пулями-то?

— Да надо вот… неровен час, сбегусь в лесу с медведем, а оборониться-то и нечем.

— А убил бы ты медведя, Афоня? Страшный ведь он, черный да косматый…

— Поди, не страшнее урядника да земского начальника! — пошутил Афоня.

— Да их ты не боишься, всегда споришь.

Ничего больше не сказал Афоня жене, только улыбнулся в усы. Потом растопил в очаге сложенный в ковшик свинец, начал лить пули…

Паша продолжала работу. Ее отдохнувшие ловкие руки опять послали челнок по основе; застукали подножки, захлопало бердо станка.

Твердо решил Баламут испытать счастье — убить медведя. До настоящей охоты по мелкому зверю еще времени много, а денег нет, хлеба мало… Медведь сразу бы поправил дела. Одного сала сколько! А шкура?

Медведи в тех краях водились.

Но куда, в какое место идти, чтобы встретить хищника наверняка, Афоня не знал. И вспомнил тут он одну историю.

Несколько лет назад жил в их селе парень по имени Проня. Полюбил он девушку Настю. Хотел жениться на ней, а родители выдали ее за другого. Долго страдал Проня, а потом ушел за три километра к глухому лесному озерку. Здесь разделся, привязал на шею камень, да и бросился в воду. На берегу так и осталась его одежонка. Долго искали люди утопленника, но не достали до дна озера, не нашли покойника. И люди решили озерко это назвать его именем.

Вот сюда-то и направился Баламут за медведем.

День выдался жаркий, душный. Надоедливая мошкара лезла в рот, глаза и нос. Лес как бы замер. Не шелохнулись листья, не кричали птицы.

«Дождь будет», — подумал Афоня, бесшумно, по-охотничьи, продвигаясь заросшей дорожкой к Пронину озеру.

Охотник обошел озерко. Оно было небольшое, метров тридцать в поперечнике. У берега виднелось множество следов разных птиц и зверей. В одном месте была чистинка, на которой отпечатались крупные медвежьи лапы. След — как от босой человеческой ноги, только много крупнее, шире и перед каждым пальцем дырка от когтя.

«Здесь надо сидеть. Сюда ходит», — решил Афоня. Он осмотрелся. Совсем рядом росла старая береза. Сходил, нарубил жердей и пихтовых веток. Метрах в четырех от земли устроил на березе полати-лабаз. Когда все было готово, поднял на полати ружье, топор, мешок и уселся ждать зверя.

«Только бы пришел, уж я его уважу!» — подбадривал себя охотник, расправляя усы. Сидеть было не скучно. Он не курил, а хлеб и квас в бурачке — под руками.

Скоро прибежали к озерку две лисицы. Полакали воды, почесались да опять — в лес. Прилетел табунок рябчиков да глухарь. Всем водичка-то нужна после жаркого дня! Глухарь не только напился, а еще и гладких камешков на берегу поклевал.

Стало смеркаться. В сторонке треснул сучок, второй… «Медведь?» — вздрогнул Баламут, сжимая берданку в руках. Но на чистинку вышел старый лось. Он шумно напился, бросился в воду, переплыл озерко. Выкупавшись, рогатый бык легко выскочил на берег, отряхнулся и ушел своей дорогой.

«Вот мяса-то! Пудов двадцать будет. Нам бы с Пашей на всю зиму хватило. А куда его в такую теплынь? Все одно пропадет», — подумал охотник. Потом он вспомнил, что лосей стрелять нельзя, что толстопузый урядник Степан Петрович долго терзал и обирал мужиков за них. Вспомнил и успокоился. Никчемные мысли!

Пришла ночь… Воздух посвежел, наполнился лесным ароматом. В небе зажглись далекие ласковые звездочки. Взошла луна, как масляный блин, залила дремлющий лес голубовато-мглистым светом. Над озерком повис реденький туман.

Вот кто-то заплескался в воде. Уж не русалки ли? Взглянул Афоня, а там словно человек раздетый стоит и руку к нему протягивает. «Проня?» Холодок пробежал по спине у Баламута. Охотник присмотрелся, вспомнил, что у берега-то березовый пень стоит, его и освещает луна.

— Тьфу ты, нечисть болотная, — отплюнулся он.

— Сплю! Сплю!.. — жалобно затянула в лесу сова-сплюшка. А в ответ ей, как человек, захохотала другая, потом далеко, далеко тревожно ухнул филин.

— Угу! Угу!

Кто-то заходил внизу под березой. Афоня наклонился, пригляделся, но никого не увидел. Ночь — так она и есть ночь, лунный свет в лес не проникает. «Вот так медведь-то подкрадется, да и стащит меня за ногу на землю», — усмехнулся Баламут. Ему опять сделалось жутко… Он быстро подобрал ноги на лабаз, пододвинул поближе топор. «На случай, ежели бердана осечку даст».

К полуночи собрались облака и закрыли луну. Пошел дождь. Как охотник, Афоня понимал, что этот дождь на пользу. Он смоет следы, и зверь без опаски подойдет к озерку.

Баламут не ошибся. Утро пришло на редкость ясное, радостное. Туман растворился и осел на прибрежных зарослях. В залитом солнцем лесу закричали и запели птицы, запорхали мотыльки, загудели комары и мошкара. Баламут достал из мешка хлеб, бурачок с квасом. Начал запивать да закусывать. И вдруг видит: на чистинку вышел медведь, побрел к водичке. Афоня в замешательстве бросил бурачок, схватился за берданку. А бурачок-то опрокинулся, квас вылился и побежал вниз.

Медведь остановился, оглядел место, куда стекал квас, а затем поднял морду вверх и увидел человека. Баламут торопливо навел ружье в широкий лоб хищника и выстрелил. Тот грохнулся на спину, но тут же встал и побежал в лес. Афоня еще раз выстрелил. Руки его дрожали, кончики длинных усов обвисли, как у сечевого запорожца.

— Убежал! Язви его… Вот он какой, медведь-то.

Он спустился с лабаза, осмотрел следы. Примятые папоротники и черничники были в крови.

— Попало! Следить теперь надо, — сказал себе охотник с довольной улыбкой.

Баламут сходил домой за собакой. Рыжик у него был злобный, ушки острые, хвост колечком. Он хорошо искал белок и куниц, но, как и хозяин, с медведем еще дел не имел. Обнюхав траву и лизнув медвежью кровь, собака заворчала, вскинула шерсть на загривке, потянула хозяина за веревку по следу.

Так они и шли. Но Рыжик все напористее рвался вперед, скулил, бился на веревке. Тогда Афоня отвязал его, и тот сразу убежал в лес.

В полкилометре от Пронина озерка вытекал ключ. Охотник знал это место, — не раз стрелял там в ольховниках рябчиков, и был уверен, что сюда направится хищник.

Тяжелые раны жгли медведя. Он напился и, забравшись в крепкую чащу, залег. Услышав собачий лай, медведь вышел из чащи и хотел было бежать. Баламут выстрелил, но опять только ранил косолапого.

Озлобленный медведь бросился на охотника. Рыжик вцепился в его заднюю лапу, тот обернулся и, отшвырнув собаку, снова накинулся на Афоню. Но охотник уже успел перезарядить берданку.

…К вечеру Баламут пришел домой. Своей необычной охотой, так же, как и своим: «Не согласен!», он «взбаламутил» все село.

Как-то пришлось мне жить в лесу, где была хорошая охота на глухарей. Утром и вечером они слетались для кормежки на лиственницы. Закисшая от октябрьских заморозков хвоя привлекала птицу.

Идешь, бывало, по лесу и радуешься… Свежий воздух бодрит, под ногами мягкие мхи. Взглянешь: направо — червонным золотом горят трепетные листья осин и берез, а среди них кроваво-красные кусты рябины; налево — не налюбуешься на могучую рать прямоствольных сосен и лиственниц с пестрым подлеском. Так хорошо кругом, так сказочно вплела осень эти цветистые узоры в уральский лес!

Прислушаешься, ухо поймает то далекий, мелодичный посвист рябчика, то монотонную долбежку дятла да писк длиннохвостых синиц.

Но не торопись, послушай еще! Вот с далекой елани доносится мощный и грозный рев:

— Гау! Гау! Гау!

Что это за страшный зверь? Да это же козел-рогач, наша безобидная красавица косуля!

Уже хочешь идти, как совсем рядом раздается шелест коготков и резкое:

— Цок! Цок! Цока цок!

То подбежавшая белка испугалась тебя и бросилась на дерево. Вон она, как искусный акробат, уже раскачивается на ветке! Спинка серая, зимняя, но кисточки на ушах еще не распушились, и шейка тонкая линяет…

Бесшумно идешь дальше, зорко вглядываешься в лиственницы со слегка пожелтевшей хвоей и замечаешь глухаря. Он вышел на боковой сучок и стал срывать корм. Расстояние — метров семьдесят. Что значат они, когда из винтовки «Франкотки» на сто метров пули без промаха укладываются в «яблочко»?

Встаешь на колено и, прислонившись слегка левым боком к сосне, прицеливаешься. Но… опускаешь винтовку, еще смотришь на лесного красавца. А тот уже насторожился, вытянул шею.

— Кво! Кво!

Пора! Резкий щелчок винтовочного выстрела, и птица, сбивая хвою, грузно валится в порыжевшие осенние папоротники. Сколько радости, удовлетворенной охотничьей страсти! Подбежишь, поднимешь глухаря за шею и любуешься на красные надбровья, широкую сизую грудь и пушистые рябоватые перья на «штанишках»!

Был со мной один случай… Моя централка тогда находилась в ремонте. Ходил в лес только с винтовкой. Но стрельба пулей не всегда устраивает. Влет птицу, например, не сшибешь. А у моего товарища, Георгия Петровича, лежала хорошая двустволка пражской фирмы «Новотный». Принадлежала она его тестю-инженеру, который изредка приезжал поохотиться на козлов и глухарей.

Уважил мою просьбу Георгий Петрович, но пошутил:

— Ты теперь, Андреич, с двумя-то ружьями, на донкихотского оруженосца смахиваешь. Бери, только дичь — пополам!

Вечерком поднялся на гору за «Максимовой курьей», где росли вековые лиственницы. Тут и начались страдания…

Ходить тихо в лесу с двумя ружьями вообще нелегко. То одно за куст стволом зацепится, то другое. А тут еще забота — которое же в руках наготове держать? Решил, что винтовку, рассчитанную на дальние выстрелы по сидячей птице, использовать всегда успею, а централку — нет. И я закинул винтовку за плечи и пошел с двустволкой в руках.

Только вышел на полянку… прямо, на дальней лиственнице, сидит копалуха[3], а из ружья не взять, далеко. Пока возился, винтовку с плеч снимал — улетела птица.

— Тьфу, будь ты неладная! — выругался я. Закинул централку за плечи и отправился уже с винтовкой в руках. Вдруг справа сорвался с дерева глухарь, полетел мимо меня. Так удобно было его стрелять, а… дробовик-то за плечами!

Сел на валежину, покурил, успокоился.

Осенний вечер короткий, начало смеркаться. Торопливо пошел дальше. Слышу, где-то слева квохчет копалуха. Приседаю, осматриваю лес да тихонько у ружья курки взвожу. Но разглядеть затаившуюся глухарку мне не удается, а подходить ближе не решаюсь — услышит чуткая птица, улетит. Снова приглядываюсь. На лиственнице закачались ветки… Вот, думаю, счастье, хоть одного сегодня заполевать успею! А сидит глухарь не близко..

Положив двустволку на землю, прицелился из винтовки и выстрелил. Пуля чмокнулась о тушку, я вскочил, как мальчишка, да и туда! А глухарь-то оказался только раненый, с перебитым крылом. Я к нему, а он от меня… Известно, у глухарей ноги крепкие, бегают здорово. До густых сумерек носился за ним по лесу, на бегу стрелял из винтовки, но, конечно, не попал.

Отпустил охотничье счастье! Закружился в лесу, не нашел оставленного на земле чужого ружья и только ночью притащился домой.

…Какая длинная ночь! Лежу и думаю: как сказать Петровичу про ружье?

А позор-то какой: ружье потерял! Охотничек!

…Ни свет ни заря — побежал к Петровичу. Тот выслушал меня, спросил:

— Место, где стрелял глухаря, найдешь?

— Конечно.

— Тогда созовем соседей и начнем искать…

Часа через два шестеро поднялись мы на гору. Я не торопясь шел впереди и, стараясь во всех подробностях вспомнить обстановку вечера, искал место, откуда стрелял.

— Здесь где-то, — наконец проговорил я неуверенно.

Петрович огляделся. Затем отвел нас всех назад и распорядился:

— Пойдем ровной цепью. Не торопитесь. Если не найдем, завернемся. А кто поднимет ружье, тому с Андреича магарыч!

Тут я вспомнил одну деталь и громко сказал:

— Товарищи! Забыл совсем, ружье-то лежит со взведенными курками, осторожнее!

Прошли так метров шестьдесят, кто-то закричал:

— Нашел! Нашел!

Все бросились на крик, но с противоположного конца другой заголосил:

— И я нашел… Вон он, сердешный, лежит!

Куда идти? Кто нашел ружье? Мы с Петровичем отправились к тому, кто закричал первый. Петрович наклонился, поднял централку, взглянул на курки, вскинул стволы вверх.

— Трах! Трах!.. — гулко прокатился по лиственницам салют радости.

Тут подбежал другой и подал мне… безголового глухаря. Вероятно, ночью моего злосчастного подраныша загрыз какой-то зверек, отъел ему голову.

Пошли домой. Петрович затянул веселую песню, обрадовавшись, что нашел ружье, а я смущенно брел сзади с безголовым глухарем под мышкой.

Никому не советую ходить в лес с двумя ружьями.

Как-то в августе по проселочной дороге шла грузовая автомашина. В кабине рядом с кудреватым шофером сидел толстый и румяненький Иван Петрович Брючкин. В коленях он сжимал заряженное ружье.

В кузов были погружены лодка, ящик с подвесным мотором, бочка горючего и другое имущество. Тут же разместились и спутники Ивана Петровича — Пуночкин и Коробков. Пуночкин, широко расставив ноги, держался за кабину, а Коробков сидел в лодке.

Вскоре машина свернула в сторону и подошла к стогу колхозного сена. Иван Петрович вылез из кабины и распорядился:

— Скорее, товарищи! Пока никого нет, набирайте сена. Ехать будет удобнее, да и на ночлеге пригодится.

Натаскали сена.

— Лезьте сюда в кузов, Иван Петрович! Сидеть помягче, воздух чистый, да… может, кого и подшибем, — угодливо предложил Пуночкин.

— И то верно. Яша! Давай, нажимай вдоль кустов к березовому колку. Луга здесь ровные — что твоя карта! — сказал шоферу Брючкин, забираясь в кузов с ружьем.

В это время из кустика выскочил заяц. Шофер повернул за ним, с кузова загремели выстрелы. Зайца подбили и загнали.

— Вот и «с полем»! — захлебываясь от радости, закричал Пуночкин, закидывая зайца в лодку.

Охотники исколесили на машине все окружные луга и перелески, проехали вдоль кромки болот. Выстрелы с кузова хлопали один за другим. Стреляли во все живое.

Из зарослей куги поднялась кряква. Брючкин выстрелил, но не попал. За ним сдублетил Пуночкин, и утка упала в болото.

— Вот вы как ее! — улыбнулся Пуночкин. — Сплавать, достать?

— Ну ее к черту, только время терять. Поехали дальше! — распоряжался Иван Петрович, перезаряжая ружье.

Мимо пролетел большой табунок долгоносых куличков. Затрещали выстрелы… Серые птички, сбитые дробью, валились в болото. Уцелело их не более десятка. Охотники смеялись, а машина шла дальше и дальше. Наконец выехали на дорогу. Показались тростники, и автомашина подошла к озеру. А через час озеро уже заполнилось громом выстрелов, трещанием мотора и дикими, ошалелыми криками:

— Сюда, сюда подворачивай… Жарь ее!

— Добивай шестом!

— Лупи из обоих стволов.

…Только поздно вечером компания возвратилась к рыбацкой землянке, где решили расположиться. В лодке лежало более сотни молодых уток, лысух и гагар.

— Вот это охота! Постреляли!.. А находятся чудаки, сидят с чучелами да ждут, когда к ним утки подлетят. Разве это дело? Охота должна быть активной, с использованием техники, — авторитетно заявил Иван Петрович, развалившись у автомашины на сброшенном сене.

— Давайте, товарищи, по маленькой пропустим за нашего смелого моториста, а потом и утятины наварим, — выкрикнул Коробков.

— Дров здесь нет, берег-то голый, — хмуро отозвался шофер, подсаживаясь к компании.

— Дров нет? Чепуха это, дорогой. Можно вон нары в землянке разобрать. А рыбаки поспят и на полу, мы им сена оставим, — высказался Иван Петрович.

Вскоре на берегу разгорелся яркий костер. Над озером понеслась недружная песня подгулявшей компании:

Пришла зима. Охотники города начали сдавать установленный охотничий минимум, оформлять новые охотничьи билеты.

Пришел на собеседование и Брючкин.

— А почему, товарищ Брючкин, не посещали бесед и практических занятий? — спросил секретарь, заглянув в билет.

— Загружен работой.

— Мы все загружены работой.

— Сколько лет вы занимаетесь охотой? — задал вопрос председатель комиссии.

— Лет двадцать, — не моргнув глазом, солгал Брючкин.

— Ну вот, старый охотник, а дисциплину общества нарушаете. У вас какое ружье?

— Двенадцатого калибра. Штучное Тульского завода, с золотой гравировкой, — громко ответил Брючкин.

— Хорошее оружие… Вот на столе гильзы и все необходимое. Зарядите нам один патрон для выстрела по утке и один для стрельбы волка. Пожалуйста! — предложил председатель.

Поморщившись, Иван Петрович начал перебирать на столе боеприпасы и разные приборы. Патрон-то он, собственно говоря, никогда сам и не заряжал. Покупал готовые или заряжали Пуночкин с Коробковым.

— Ну, что же вы? — спросил один из членов комиссии.

Тогда Брючкин решительно поддел большой меркой бездымный порох и высыпал его в гильзу. Запыжил войлочным пыжом. Затем такую же мерку насыпал дроби номер два и начал укладывать картонный пыж. Но дробь лежала вровень с краями гильзы, и у него ничего не получалось. И он отсыпал часть дроби обратно в мешочек.

— Все? — спросил председатель.

— Все. А что еще? Патрон, как патрон.

В комнате среди охотников послышались смешки.

— Этот патрон у вас на утку или на волка? — улыбнулся председатель.

— На… утку. Но можно бить и волка… Ружье у меня с очень резким боем. Да по зверю можно сразу ударить из обеих стволов!

— Значит, универсальный патрон?! А где же капсюль, почему его не вставили?

— Это можно сделать в любое время, — с достоинством заявил Брючкин и потянулся к коробке с капсюлями.

— Нет уж, просим здесь таких экспериментов с заряженным патроном не делать, — поправил его председатель и отодвинул от него коробочку. — Вы насыпали в патрон более трех граммов бездымки «Сокол»… — продолжал председатель. — При стрельбе волка залпом, устоите ли вы на ногах, не разлетится ли ружье ваше вдребезги?

Брючкин молчал.

— Ну, хорошо. Вот висит зоогеографическая карта нашей области, — обратился к нему снова председатель. — Здесь нарисованы все наши охотничье-промысловые звери и птицы. Размещены они в трех зонах области по наибольшей плотности. Перечислите и покажите тех, которых у нас разрешается уничтожать круглый год!

Иван Петрович в левом углу увидел медведя. Быстро назвал и показал его.

— А волк, рысь, суслик, хомяк, вредные хищные птицы? — подсказывал председатель.

Но Иван Петрович больше ничего не показал на карте. Да это и понятно. Рысь он искал в степной зоне, суслика — в горно-лесной, а в хищных птицах совсем не разбирался.

Назвать и показать животных, отстрел которых круглый год запрещен, Брючкин также не сумел. Он вспомнил только лося, но вместо него указал на пятнистого оленя в Ильменском заповеднике.

Члены комиссии переглянулись… Председатель сказал:

— Расскажите, как вы охотитесь на уток? По многу убиваете?

Брючкин нервно покрутил пуговицу на пиджаке, ответил:

— Обыкновенно… как и все.

— Да?.. У вас какой номер грузовой автомашины? ЧА…

— А что? — оборвал его Брючкин.

— Вот поступило заявление, что с этой машины охотники истребляли молодняк водоплавающих, гоняли по озеру на моторке. Вы с ними были?

— Может быть… Что это за следствие? Я стрелял дичь в разрешенное время! Кому до этого дело? — вспылил Брючкин.

— Вот такие охотнички, как вы, Брючкин, и подрывают запасы дичи в наших угодьях! Они готовы истребить все живое в природе. Комиссия отказывается выдать вам новый охотничий билет. Она поставит вопрос о лишении вас права охоты.

…На улице Иван Петрович сел в машину и зло захлопнул за собой дверцу. Не ожидал такого наказания.

В зимние школьные каникулы Юра Пестов приехал погостить к своему дяде Василию в Миньярский район. Он надеялся сделать там много интересных фотоснимков и походить на лыжах по Уральским лесам.

Дня через два во время охоты за куницей собаки дяди нашли берлогу медведя. Василий решил убить хищника. Юрий, конечно, не мог спокойно сидеть дома, когда готовится такое дело. Он начал просить, чтобы и его взяли с собой.

— Я вас, дядя, на этой охоте сфотографирую. Вот будет здорово, правда?

— Отвечай там за тебя, фотографа. Не дело это, с аппаратом у берлоги топтаться. Посиди дома, — не соглашался Василий.

Но за Юрия заступилась и тетя Наташа — уговорила кое-как.

— Ладно уж. Только стоять там, где будет показано. Не мешаться, — сказал дядя.

Через день отправились к месту спячки медведя. В помощники дядя пригласил своих товарищей — кузнеца Игната и его подручного Максима, которые тоже были охотниками. Забрали четырех собак.

Километров десять проехали на двух подводах по узеньким лесным дорогам и остановились в овраге. Здесь лошадей привязали и дали им сена. Затем взяли собак на сворку, встали на лыжи и пошли сначала вдоль оврага, а потом в горку.

Громадные пихты и ели обступили охотников. Юрий, живший в Красноармейском районе, еще не бывал в таком лесу. Кругом стояла тишина, если не считать редкого писка и шорохов поползней и пищух на толстых стволах деревьев. Угрюмый лес и предстоящая встреча с его хозяином — медведем волновали паренька.

Впереди шел дядя Василий, за ним товарищи, а сзади Юрий. Разговаривать нельзя — берлога близко. Вдруг слева из снега, громко хлопая крыльями, поднялся глухарь. Юрий вздрогнул от неожиданности, а бывалые охотники спокойно шли и шли.

Но вот дядя остановился, показал рукой на видневшуюся впереди полянку, снял с плеча двустволку. Взял в руки ружье и Игнат. Василий что-то шепнул Максиму, и тот с собаками ушел в обход справа, а все остальные повернули влево, тихо обходя берлогу сзади, со стороны горки.

Вблизи берлоги росла старая береза. Дядя подманил к себе Юрия, шепнул:

— Залезай на дерево. Там и сиди, да тихо!

Юрий отстегнул ремни лыж и, сунув рукавички за пазуху, быстро вскарабкался на березу. Здесь уселся на толстый сук, огляделся. «Чело» берлоги было где-то под ним, всего метрах в пятнадцати, а дальше по склону простиралась полянка.

— Только бы не прозевать, когда медведь выйдет из убежища, да как начнут его стрелять, — с волнением размышлял Юра, подготавливая фотоаппарат и наблюдая за тем, что происходит внизу.

А там дядя Василий уже встал правее берлоги, отоптал ногами снег, подготовил ружье. Игнат то же самое делал. Подошел и Максим. Он спустил со сворки всех собак, поднялся с ружьем на берлогу. Собаки подбежали к заснеженным корням вывороченной ветром пихты, под которыми лежал зверь. Лайка дяди, Кукла, обнаружившая берлогу во время охоты за куницей, первая подскочила к «челу», принюхалась, злобно залаяла. Ей ответила вся свора.

Угрюмый лес заполнился ожесточенным лаем собак, которые то подбегали к самому отверстию в берлоге, то отскакивали в сторону и яростно вызывали на бой хищника. А медведь уже проснулся. Он грозно фукал на лаек, глухо ворчал, и до Юрия доносился этот приглушенный голос зверя, как далекий гул грома.

Вдруг лайки опять рассыпались в стороны. Из-под корней пихты вывалилась мохнатая, темно-бурая масса. Собаки смело атаковали зверя, пытаясь ухватить его зубами.

«Снимать надо!» — решил Юрий и поднял фотоаппарат. Но «Смена» дрожала в руках и видоискатель никак не хотел попадать на объект съемки.

В это время медведь круто обернулся, ловко ухватил лапой одну подвернувшуюся лайку, смял под себя. Послышался отчаянный собачий визг и рев обозленного хищника.

Зверь повернул морду… и, увидев людей, в ярости оскалил зубы.

Этот страшный оскал медвежьих зубов поверг Юру в ужас. Ему показалось, что зверь сейчас вот разинет пасть и стащит его за валенок вниз. И он бессознательно начал карабкаться вверх, до вершины березы.

Раздались выстрелы…

Юра посмотрел вниз. Медведь повалился, взревел, но тут же поднялся и, не обращая больше внимания на хватавших его собак, пошел на Игната.

— Бах! Бах!.. — загремели снова ружья.

Мохнатое чудище сунулось мордой в снег. Подскочившие лайки злобно вцепились в его тушу.

— Что же это я… А? — прошептал опомнившийся Юра, быстро слезая обратно на толстый сук березы.

Первый снимок он сделал, когда охотники подошли уже к убитому медведю.

Большой костер весело потрескивал. Клубы дыма со смолистым запахом поднимались вверх, обволакивая острые вершины пихт и елей.

Охотники снимали шкуру с медведя. В сторонке отдыхали на снегу три собаки.

Максим был грустный. Это его Джека задавил медведь, а хорошая собака для охотника — лучший друг и помощник в лесу.

— Да, жаль Джека! — тихо прошептал он.

— Ну что теперь сделаешь? Конечно, жаль. У Куклы хорошие щенки будут. Вырастишь нового помощника. Не тужи! — сочувственно сказал Игнат.

Юра задумчиво сидел у костра; ему вспомнился страшный оскал медвежьих зубов, испуг… «Хорошо, что дядя не видел, как я на вершину березы полез», — краснея, подумал он. Но дядя вдруг спросил:

— Ты, Юра, сфотографировал, как мы косолапого били?

Племянник опустил голову.

— Что молчишь, фотограф?

Охотники засмеялись.

— Ничего. В другой раз это сделаешь, — сказал дядя Василий, похлопав его по плечу.

От этих слов Юре стало почему-то сразу легко, легко.

В августе ехал я в командировку из района в колхоз «Красное знамя». Попутчиком моим был агроном Лука Семеныч. Его большой дорожный чемодан ерзал в передке тарантаса, давил мои ноги.

«И что только везет он в этом сундуке? Неужели семенной материал для колхозных полей?» — зло подумал я, вытаскивая из-под надоедного багажа то одну, то другую ногу.

Особенно неудобство это я почувствовал, когда с районного тракта мы свернули на проселочную дорогу. Начались рытвины, качка. В одной яме Лука Семеныч так притиснул меня к стенке тарантаса, что я не выдержал, крикнул подводчику:

— Вася, остановись!

Паренек задержал лошадь, и я перебрался к нему на широкий облучок.

— Что, тесновато? — как-то виновато спросил Лука Семеныч.

— Ничего… — ответил я, счастливый, что избавился, наконец от его багажа.

Дорога пошла вдоль берега озера. Впереди раздался выстрел. Подъехав ближе, мы увидели подростка в мокрой рубахе и штанах, с ружьем и уткой, прошмыгнувшего от нас в прибрежный березняк.

— Ишь, шельмец! Охота открывается через три дня, а он уж утку застрелил, — проворчал агроном, — догнать бы вот да отобрать ружье!

— Петька Селезнев это. И ружье-то не его, а братово, — уточнил Вася.

— Озорство! Распустили!.. — не унимался Лука Семеныч.

Я удивился горячности спутника и спросил:

— Уж не охотник ли вы, Лука Семеныч?

— Был когда-то, а сейчас уж не то. После тридцати лет полнеть начал. Как год, так на несколько килограммов прибавка. Все испробовал: голодом морил себя по несколько дней, гимнастикой занимался, не одно ведро всякого лекарства перепил — ничего не помогает. Пухну и все тут.

— Петька-то, мой сосед… Первую утку зашиб, вот и побежал, обрадовался, — вмешался в разговор Вася.

— Первую, говоришь? Да, это дело серьезное… Была и у меня эта первая утка, была. До революции еще дело получилось. Исполнилось мне четырнадцать годков и потянуло к ружью. Отец иногда приносил уток и куропаток, но мне запрещал даже близко подходить к одноствольной централке. А всегда ведь к запрещенному-то сильнее тянет. Стрелять я уже умел. Мы с ребятами немало переделали всяких самопалов. Как только найдем какую трубку, так обязательно из нее «ружье» смастерим. Другу Федьке все лицо порохом спалило. Если живой, то и сейчас, наверно, пестренький. Порошинки-то не скоро из кожи выходят. Ну, а мне… мне от разрыва такого самопала половину уха оторвало. Вот… — и Лука Семеныч сдвинул шляпу на левую сторону. — Охоту на уток тогда разрешали с Петрова дня, в первой половине июля. Ох, и ждал же я этих денечков! Все равно, думаю, на охоту с централкой схожу, испытаю это счастье. Все обдумал, ко всему подготовился.

Как-то отец уехал дня на два в волость. С соседним обществом из-за покосов судились. Рано утром, мать еще не вставала корову доить, тихо снял я ружье со стены, взял четыре патрона и выскользнул из дома. Побежал босой и без фуражки, а сердце так и прыгает от радости, петухом поет. Направился за полтора километра к Прудкам. Было у нас три таких прудка на полевом ключе, в которых мужики каждое лето мочало мочили.

Добежал. Мало-помалу успокоился. Подкрался к среднему прудку, осторожно выглянул из-за навалов старых лубков и обомлел. Прямо передо мной, метрах в двадцати, четыре здоровых крякуши плавают. А над водой-то утренний туман стелется, и утки оттого кажутся крупнее соседских гусей. Валандаются себе милые, меня не замечают.

— Кряк! Кряк!

Положил я ружье на лубки, прицелился, да и пальнул… Централка так ударила по щеке, так ахнула, что в ушах зазвенело. Очухался я от боли, — смотрю, а на воде кружится одна подбитая утка.

Надо было мне добить ее другим выстрелом, а я бросил ружье на бережок, да и плюхнулся в прудок прямо в чем был. Плыву, отфыркиваюсь от вонючей воды, только рубаха на спине, чувствую, горбом пузырится.

В прудке было много разных кольев и коряг, прижимавших ко дну плотики из луба, чтобы не всплывали на поверхность. Я ударялся о них то коленями, то животом, но терпеливо пробивался вперед. В одном месте встал ногами на лубяной плотик, да поскользнулся и упал, окунувшись с головой и хлебнув вонючей слизи.

А крякуша, увидев меня тут, на другой берег подалась. Так мы с ней и переплыли прудок. Утка запряталась в прибрежной осоке, а я еле-еле из воды вылез. Вид у меня был ужасный! Голова и разорванная рубаха в слизи и водорослях. Коленки, живот и руки в ссадинах и кровоподтеках…

А утро-то выдалось тихое, ясное. Над прудком уж веселое солнышко поднялось. Туман растворился да осел на кустах и осоке. В прибрежной траве заискрились росинки, запрыгали пучеглазые лягушки. Увидел я лягушек, вспомнил, как глотнул противной воды, и… началась у меня рвота.

Отлежался кое-как и пошел искать свою крякушу. Долго бегал за ней по осоке, а она опять на бережок да в воду. В прудке и поймал ее за хвост, снова искупавшись по горло.

Потом целый день пролежал на сеновале, ничего не ел, все у меня болело. Вот она, первая-то уточка, как досталась!

Выслушав Луку Семеныча, мы с Васей весело рассмеялись. Потом подводчик подстегнул задремавшую лошадь, спросил:

— Отец-то потом как?

— Отец? Понял он, что я охотник, и из меня этой дури не выбить. Только посмеялся над моей опухшей щекой да сказал, чтобы в другой раз спрашивал, а то я забрал патроны с крупной дробью и прошлогодней зарядки.

Мы въехали в село и остановились у дома с вывеской: «Правление сельхозартели Красное знамя». Я соскочил с облучка и помог попутчику своему выбраться из тарантаса. Потом вытащил его чемодан и спросил:

— Какой тяжелый! Уж не семена ли новые везете, Лука Семеныч?

— Какой там! Пробуду я здесь долго, а через три дня охота… Ночевать придется и на полевых станах и у озер. Поняли? Ружье тут с патронами… — тихо ответил агроном и, подняв чемодан, тяжело направился к крыльцу.

Я шел за этим грузным человеком в шляпе набекрень и улыбался. Мне было приятно, что ничто в жизни не помешало ему остаться охотником.

У крыльца Лука Семеныч поставил чемодан и, обернувшись, крикнул подводчику:

— Вася! Зайди сейчас же в правление.

А мне он тихо, но веско сказал:

— На Петра Селезнева надо составить акт. Пусть парень знает. Его первая-то утка… штрафная!

Василий Николаевич Тарелкин встретился мне в Октябрьском районе на охоте за белыми куропатками. В тот пасмурный осенний день мы немало обошли зарослей кустарников да березовых островков. Хорошо постреляли. Вдвоем взяли девять куропаток и пару косачей.

Не дойдя до села Ваганово, присели отдохнуть на берегу небольшого озера.

Перед нами на его середине плавали табунки хохлатой чернети, а левее, на далеком поле, люди скирдовали солому.

— Что это плывет? Во-о-о-н, правее скирды! — вдруг крикнул Тарелкин, хватая меня за руку.

Я пригляделся и увидел на воде продвигавшийся к нашему берегу куст. Потревоженные им утки шумно поднимались и отлетали.

— Сохатый, — воскликнул Тарелкин. Он переложил ружье к себе поближе, ощупал патронташ…

«Уж не стрелять ли собирается?» — подумал я.

Заметив людей, лось, закинув на спину свои большие ветвистые рога, круто повернул в сторону.

— Пронесла нелегкая сила!

— Что вы так его? — удивился я.

— За дело ругаю старого губошлепа… Один его сородич в тридцатом году столько крови у меня испортил, что ввек не забуду. — Василий Николаевич повернулся ко мне, продолжая рассказывать:

— Работал я тогда в Каслинском районе и частенько на козлов охотился. Много их было. Проходил раз по квартальной просеке и неосторожно спугнул троих. Убежали они от меня через болотце, поднялись на горку и зарявкали:

— Гау! Гау!

Погоди, думаю, доберусь до тебя, не уйдешь! Спустился к болотцу, иду кромкой да посматриваю, где лучше через него перебраться. А болотце густо заросло тростником и завалено было горелым лесом. Но вдруг вижу — тропа звериная идет через болото прямо к той горке, куда козлы убежали. Вот, думаю, счастье какое. Пошел я по тропе. Под ногами вода хлюпает, справа и слева тростники да древесные завалы. Глухомань непролазная!

Добрался до середины, а тут островок оказался. Вышел на сухую землю, только хотел присесть да покурить, вдруг из-за большого черемухового куста вижу поднимается передо мной огромный лось! У него, оказывается, тут на островке постоянная лежка была. Нечего греха таить, испугался я… Никогда не приходилось так близко с сохатым сбегаться.

Сдернул ружье с плеча, стою. Неужели, думаю, бросится? Бык старый, а старички-то вообще бывают с характером… Отбежать, запрятаться, дать ему дорогу? А куда побежишь в таком гиблом болоте? Стрелять? Защищаться? Да разве можно на такого зверя ружье поднять? Это же не медведь, а лось… В миг все передумал!

А лось постоял, вздыбил волосы на загривке да и бросился ко мне!

Екнуло мое сердце, как ветром сдунуло с тропы. Прыгнул я в сторону и плюхнулся в болото. Всего в двух метрах от меня проскочил сохатый по тропе!

В болоте я завяз до пояса, весь в черной вонючей жиже, но подтянулся и выбрался на лежавший ствол обгорелой березы. Смотрю, березка-то подо мной опускается в трясину все ниже и ниже. Жутко стало!

Перебросил тогда я на твердую землю ружье с рюкзаком, сапоги и сам махнул. Думал, что не перепрыгну!

— А козлы? — спросил я Тарелкина.

— Что козлы? Домой я пошел после этого болота, не до козлов было, — с каким-то раздражением ответил он.

— Когда вы, Василий Николаевич, за ружье взялись да патронташ пощупали, я подумал, что… — начал было я.

— Что вы! Ну его к монаху… Уж тогда на лося рука не поднялась, а сейчас-то зачем? Просто вспомнился тот сохатый, вот и разволновался… Попугать его хотел холостым выстрелом в воздух, — усмехнулся Тарелкин.

Мы начали собираться в путь. На озеро с криком опустился табунок казарок.