Накануне 1789 г. феодально-абсолютистская система продолжала господствовать в итальянских государствах. Реформы второй половины XVIII в. в Ломбардии, Пьемонте, Тоскане, Парме и Неаполе, призванные несколько модернизировать и укрепить феодально-монархические государства, отнюдь не изменили их социально-политической природы. Дворянство и духовенство по-прежнему оставались привилегированными сословиями, господствовавшими как в экономической, так и в политической сфере. Огромные земельные владения давали им возможность подчинять себе многомиллионные массы крестьян, подвергавшихся феодальной или полуфеодальной эксплуатации. Дворяне, державшие в своих руках политическую власть, преобладали в аппарате управления, суде, командном составе армии. Церковь, несмотря на попытки некоторых монархов ограничить ее экономическую силу и вмешательство в жизнь государства, являлась надежной опорой тронов, освящая своим авторитетом неограниченную власть государей. Громадная духовная власть церкви над умами народных масс оставалась незыблемой.

Однако новые условия европейской и итальянской действительности, сложившиеся в XVIII в., вызвали осложнение старых противоречий феодального строя и появление новых — еще более глубоких и острых. Повышение цен и увеличение спроса на сельскохозяйственные продукты как на внешних рынках, так и в самой Италии (что вызывалось здесь развитием мануфактур, пауперизацией крестьянства и ростом городского населения) рождало у землевладельцев-дворян и земельной буржуазии стремление выжать из крестьянского хозяйства возможно больше продукции. Для достижения этой цели землевладельцы прибегали к пересмотру договоров с крестьянами в сторону увеличения арендной платы и феодальной ренты, к широким захватам общинных земель, лишению крестьян сервитутных прав, к системе огораживания частных владений, внедряли крупную аренду и переводили крестьян на положение батраков.

Недостаточная обеспеченность крестьянских прав на землю в Италии, широкое распространение краткосрочных договоров облегчали это наступление на сельские массы, степень эксплуатации которых к концу XVIII в. значительно возросла. Подрыв традиционного общинного уклада, оскудение крестьянских хозяйств, повсеместное обнищание крестьян, многие из которых вынуждены были пополнять ряды городского плебса, нищих или разбойников, — таковы были последствия ускорившегося во второй половине XVIII в. в Италии процесса первоначального накопления и связанного с ним утверждения элементов капиталистического уклада в сельском хозяйстве. Появление в итальянской деревне слоя земельной буржуазии (включавшей выходцев из разбогатевших крестьян, горожан, священников) не влекло за собой оздоровления феодальной экономики. Напротив, эти землевладельцы, жадно расхищавшие общинные земли, относившиеся с глубоким и нескрываемым презрением к «мужичью», которое они подвергали самой жестокой эксплуатации, вносили своими действиями новый элемент неустойчивости в феодальную систему, способствовали усилению социальной напряженности в итальянской деревне и накоплению у крестьян недовольства и скрытой классовой ненависти.

Развитие торговли и капиталистических отношений в промышленности, в которой утверждалось мануфактурное производство, добившееся некоторых успехов в Ломбардии, Пьемонте и Тоскане, испытывало особенно большие трудности из-за раздробленности страны, крайне осложнявшей внутриэкономические связи.

К концу века кризис феодальной системы в Италии, назревавший в предшествующие десятилетия, достиг значительной остроты и охватил все итальянские государства, хотя формы его проявления были не везде одинаковы. Характерным симптомом кризиса в большинстве государств были острые финансовые трудности, вызванные прежде всего усиливавшимся обнищанием крестьянства — основного податного сословия, несшего на себе тяжесть многочисленных поборов. Правительства оказались неспособны справиться с экономическими проблемами. В среде господствующего класса обнаружились расхождения и противоречия в связи с тем, что наиболее консервативные группы противодействовали попыткам правительств несколько ограничить их привилегии. Буржуазия жаждала ликвидации феодальных порядков и установлений, преграждавших ей путь к политической власти и препятствовавших приобретению огромных земельных богатств церкви и аристократии. Передовые представители буржуазной и дворянской интеллигенции остро ощущали назревшую необходимость обновления страны. Однако те группы буржуазии и дворянства, которые сочувствовали идее преобразования итальянского общества, были слишком слабы, разобщены, оторваны от масс, а их представления о содержании общественного переустройства и о его методах не выходили за рамки умеренной реформаторской программы. Понадобился могучий толчок и пример победившей во Франции великой революции, чтобы назревший кризис феодально-абсолютистского строя вылился в открытую борьбу передовых сил Италии за буржуазное преобразование страны и ее политическое и национальное объединение.

Революционный взрыв во Франции, падение Бастилии — символа абсолютистской тирании — и дальнейшие успехи революции произвели огромное впечатление на умы современников в Италии и вызвали самый широкий отклик. События во Франции отныне неизменно приковывают к себе внимание различных общественных кругов в государствах полуострова и становятся предметом толков, горячих обсуждений и споров, происходивших и в аристократических салонах, и в харчевнях, где собиралась городская беднота[1]; слухи об этих событиях докатывались до глухих деревень. Французские газеты и другие политические издания, содержавшие сведения о развитии революции, ожидались в Италии с нетерпением, читались с жадным интересом, и почерпнутые в них известия передавались из уст в уста. Живой интерес итальянского общества к Французской революции запечатлелся во множестве появившихся в 90-е годы печатных и рукописных сочинений, диалогов, стихотворений, пасквинад и карикатур, посвященных событиям во Франции.

Выдающиеся итальянские поэты Уго Фосколо, Витторио Альфьери, Ипполито Пиндемонте воспевали в стихах революцию и ее деятелей, отразив в своих произведениях тот энтузиазм и восхищение, с которыми многие образованные люди Италии из среды буржуазии и дворянства встретили весть о революционных событиях во Франции.

Новые революционные идеи, мощным излучателем которых стала Франция, и сама практика революции в этой стране стимулировали развитие политического сознания итальянцев. Принятая во Франции «Декларация прав человека и гражданина», провозглашавшая свободу, политическое равенство, безопасность личности и сопротивление угнетению в качестве «естественных и неотъемлемых прав человека», звучала в условиях феодально-деспотических режимов итальянских государств подобно набату. Отношение к Французской революции и декларированным ею принципам на многие годы стало пробным камнем, определявшим идейные и политические позиции отдельных личностей и целых социальных слоев. Революция вызвала глубокий раскол итальянского общества ка два противостоящих лагеря — тех, кто в той или иной форме принимал ее принципы, и тех, кто безоговорочно отвергал революцию в целом, видя в ней угрозу полного разрушения существующего строя[2]. Страх перед революцией и ненависть к ней, охватившие феодальное дворянство, церковь и правительственную касту, постоянно подогревались опасением, что французский пример окажется заразительным и вызовет социальные потрясения в Италии. Брожение среди народных масс, усилившееся вскоре после начала Французской революции, давало тому веские основания.

Отдельные выступления деревенских низов, участники которых заявляли о своем желании «поступить так, как французы», произошли в начале 90-х годов в государствах Центральной и Южной Италии[3]. Однако наибольший размах и силу борьба деревенских масс приобрела в Сардинском королевстве. Здесь крестьянство испытало на себе особенно значительное воздействие Французской революции, поскольку сведения о революционных событиях в соседней Франции доходили до населения Пьемонта быстрее и с большей полнотой, чем в других районах Италии, но главным образом потому, что в пьемонтской деревне в конце XVIII в. резко обострились социальные противоречия.

Феодальный строй был все еще живуч в Сардинском королевстве. Титулованные и нетитулованные сеньоры, взимавшие с крестьян феодальную ренту, сохраняли за собой отчасти судебные права, а также право охоты, рыбной ловли, сбора пошлин за проезд по мостам, отвода воды в реках, исключительное право на хлебные печи и мельницы. Церковь ревностно заботилась о получении десятины. Абсолютистское государство душило крестьян и городские низы различными налогами и податями, среди которых были налоги на урожай, рабочий скот, на ремесла и подсобные промыслы, подушный налог на подданных короля старше 7 лет, налоги за аренду земли и за обработку собственного участка, ненавистный налог на соль, вынуждавший крестьян покупать ее по высоким ценам, налог на сальные свечи[4].

Но, взваливая на плечи деревенского населения тяжкое бремя, феодальный строй все же обеспечивал крестьянам определенную стабильность их хозяйственного положения. В последние же десятилетия XVIII в. этой стабильности хозяйственных отношений в пьемонтской деревне был нанесен сильный удар в результате перехода многих владельцев имений (преимущественно в равнинных районах страны) к системе крупной аренды. Новые арендаторы ломали традиционный хозяйственный уклад, превращая крестьян в батраков или навязывая им новые, крайне невыгодные условия издольщины и колоната. Эксплуатация пьемонтского крестьянства, обязанного отныне вместо старых феодальных поборов выплачивать ренту предпринимателям, значительно усилилась. Все большее число крестьян, которым нехватало продовольствия до следующего урожая, а также батраков и сельскохозяйственных рабочих вынуждено было постоянно покупать на рынке продукты питания, и прежде всего хлеб. Поэтому непрерывный рост цен на продукты сельского хозяйства во второй половине XVIII в. больно ударял по деревенским и городским низам Пьемонта, что заставляло их уже в 70–80-х годах протестовать против дороговизны. В 90-е годы в связи с усилением экономических трудностей и рядом неурожаев нехватка хлеба приобретает хронический характер. Проблема обеспечения хлебом и поддержания цен на зерно становится насущной и жгучей проблемой пьемонтской деревни.

Таковы были причины, вследствие которых Французская революция получила быстрый и сильный отклик в этой части Италии. Начавшееся здесь в 1789 г. крестьянское движение продолжалось с некоторыми перерывами почти десять лет, расшатав феодальный строй и вызвав глубокий кризис сардинской монархии в 90-е годы. Поддержание контроля над ценами на хлеб и другие продукты, уменьшение и отмена налогов, ликвидация феодальных прав сеньоров и обуздание буржуазных арендаторов — таковы были требования крестьян, участвовавших в движении, которое в эти годы охватило почти все королевство и принимало самые разнообразные формы — от письменных обращений крестьян к королю с настойчивыми просьбами облегчить их бедственное положение до осады и разрушения феодальных замков и кровавых вооруженных столкновений с частями королевской армии.

Французская революция дала лишь сигнал к началу движения. Низы Савойи (где население, говорящее на французском языке, издавна относилось с недоброжелательством к пьемонтским властям) с восторгом встретили известия о событиях во Франции. Крестьяне откликнулись на них отказом нести повинности помещикам и платить введенный в начале 1789 г. новый земельный налог[5].

В 1790 г. положение в деревне резко обострилось. Движение, охватившее всю Савойю и многие сельские районы Пьемонта, приобрело массовый характер и новые черты. Повседневным явлением становятся случаи неповиновения властям по самым различным поводам, изгнание королевских чиновников, нападения на феодальные замки и попытки их поджога и захвата, вооруженные столкновения с войсками местных гарнизонов и с отрядами, посланными на усмирение крестьян, отказ платить феодальные поборы и церковную десятину, протесты против злоупотребления аристократией своими сословными привилегиями, волнения из-за дороговизны и разграбление хлебных магазинов. В Савойе население семнадцати сельских округов, в том числе Шуази, Сен-Жорио, Сен-Андре, Мутье, Мариньи, Саксонакс перестало вносить феодальные повинности сеньорам и церкви[6]. В Мариньи, где между местным феодалом и крестьянами возник спор из-за права пользоваться тропой, проходившей по земле сеньора, несколько сот вооруженных крестьян захватили и разграбили замок, владелец которого поспешно бежал. На подавление мятежа был послан отряд из 200 солдат, но вооруженные крестьяне скрылись в горах[7]. В мае серьезное волнение, вызванное удорожанием продуктов питания, вспыхнуло в Монмелиане, недалеко от Шамбери, главного города Савойи. Поддержанные сбежавшимися из окрестных деревень вооруженными крестьянами, жители Монмелиана изгнали солдат, создали новый муниципалитет и национальную гвардию и послали в Шамбери делегатов с требованием, чтобы пьемонтские войска больше никогда не возвращались в их селение и чтобы бежавшие сюда из Франции аристократы, в которых видели главных виновников дороговизны, были удалены из страны[8].

Расширению волнений содействовала революционная пропаганда, распространение подпольных изданий, обличавших пьемонтские власти и короля и призывавших не прекращать борьбу. В одном из воззваний, которое было обнаружено во многих селениях Савойи и даже в Шамбери, говорилось: «Савойцы! Настало время сбросить иго тирании по славному примеру наших добрых соседей. Не бойтесь и не дайте усыпить себя притворными ласками Пьемонта. Господь бог создал землю для всех людей, так не платите того, что хотят вырвать у вас бесчестные притеснители»[9]. Такие обращения приносили плоды. В июне 1790 г. русский поверенный в делах в Турине сообщал со слов очевидцев, побывавших в Савойе, что там народ «столь напоен французским духом, что почти вседневно оказывает склонность в последовании примеру своих соседей»[10].

Из Савойи движение перебросилось в Пьемонт, где оно сразу же во многих местностях и селениях приняло насильственный характер. В Кастельнуово-ди-Скривиа, Говоне, Раккониджи, Новалеса вооруженные крестьяне изгнали королевских солдат. В Руэльо крестьяне, встретив посланный на их усмирение отряд криками «Мы французы, а не пьемонтцы», забросали солдат камнями и заставили их отступить, после чего разогнали местную власть. Нападения на судей, синдиков и других должностных лиц произошли также в Казалле, Орта, Кастильоне и в местечках близ Ланцо. В Риволи сельские жители, вооружившись серпами и вилами, воспрепятствовали тому, чтобы земля, которую они считали общинной и которая была продана местным феодалом, герцогом д’Аоста, перешла к новому владельцу. Открытые антифеодальные выступления произошли в Лессоне, Савильяно, Барнабиа, Раккониджи и Массерано, где более трех тысяч восставших горожан и крестьян изгнали местную полицию и таможенных стражников, разграбили дом судьи, сорвали с ворот княжеского палаццо феодальные эмблемы и публично уничтожили на площади феодальные узаконения местного сеньора, заявив, что в дальнейшем они не желают признавать его власти. Против восставших были брошены два батальона пехоты и кавалерия[11].

Обстановка в деревне была столь тревожной и напряженной, крестьянство было в такой степени наэлектризовано слухами о событиях во Франции, жаждой перемен, смутными надеждами добиться улучшений, что ничтожного повода подчас было достаточно для того, чтобы с деревенской или городской колокольни раздался набат, служивший низам сигналом к действию. Случаи стихийных мятежей и выступлений множились с такой быстротой, что в начале августа 1790 г. напуганное правительство разослало во все провинции королевства строгий приказ держать на замке все колокольни, как городские, так и сельские, дабы предотвратить внезапные восстания[12].

Однако ни меры предосторожности, ни посылка зерна в Савойю, ни избранная правительством тактика подавления волнений вооруженной силой с последующим прощением их участников не достигли цели. В 1791 г. народное движение в Пьемонте продолжалось с прежней силой, а новые экономические трудности, вызванные плохим урожаем предыдущего года, ударившим по городским низам, стали дополнительным стимулом, разжигавшим возмущение масс. С первых дней 1791 г. вновь забурлила Савойя. Волнения, продолжавшиеся несколько месяцев, вылились в марте в мятеж в главном городе этой провинции Шамбери. Когда королевский губернатор Перрон попытался уговорить горожан разойтись, из толпы раздались крики: «На фонарь губернатора и всех аристократов!». Солдаты, которых из окон забрасывали камнями, разогнали народ; были произведены аресты среди заподозренных в организации мятежа, часть их скрылась во Франции. В Савойю были спешно направлены восемь пехотных батальонов, кавалерийский полк и артиллерия. Однако брожение продолжалось еще в апреле[13].

Летом и осенью того же года волнения, вызванные недовольством пьемонтских крестьян высокими ценами на хлеб и налоговыми тяготами, прокатились по многим селениям в провинциях Салуццо, Пинероло, Асти, Алессандрия[14]. Антифеодальные волнения приблизились к столице королевства. В начале октября в окрестностях Турина около 700 вооруженных крестьян угрожали разгромить дома сеньоров, если те будут принуждать их к уплате феодальных повинностей. Для усмирения крестьян было послано 400 солдат и кавалерийский отряд. Часть крестьян бежала в горы, другие скрывались в окрестностях, уговаривая жителей соседних деревень последовать их примеру. Были арестованы два местных священника, возглавившие это выступление[15].

Знаменательно, что на третьем году Французской революции низы то здесь, то там продолжали открыто выражать ей свое сочувствие и желание следовать ее примеру. Восстание в Дронеро, закончившееся сражением с солдатами, в котором с обеих сторон были убитые и раненые, началось с того, что группа молодых людей, вооруженных ружьями и палками, прошла по улицам с криками «Да здравствует Париж, да здравствует Франция!». И так было не только в деревне.

По мере того, как торговля и мануфактурное производство сталкивались со все большими трудностями, вызывавшимися, в частности, ослаблением экономических связей с Францией, положение городских низов неизменно ухудшалось. Все большее число людей лишалось работы, рост цен на продовольствие становился подлинным бичом для плебейских масс города. Следствием этого было распространение недовольства и повышенного интереса к французским новшествам. Растущее беспокойство пьемонтских властей за положение в городе и желание оградить городское плебейство от влияния революционных идей отразились в решении выслать из Пьемонта слуг французских аристократов-эмигрантов, а затем и всех проживавших там французских рабочих: власти видели в них опасных пропагандистов и носителей революционного духа.

Напор народных масс на феодальные порядки придал большую решимость пьемонтской буржуазии, которая начинает открыто выступать против привилегий аристократов и требовать гражданского равенства. Город Верчелли стал ареной острой политической борьбы. Буржуазия во главе с преподавателем риторики и типографом Джованни Ранца повела энергичную кампанию против засилья местных патрициев в городском управлении, обличая злоупотребления дворян и требуя изменения нетерпимого положения. Борьба двух партий, сопровождавшаяся острыми взаимными обвинениями, ввергла Верчелли в состояние крайнего возбуждения, потребовавшего вмешательства правительства. Дж. Ранца, спасаясь от ареста, бежал в Швейцарию[16].

Широкое народное движение, охватившее различные слои населения Сардинского королевства, наталкивалось на упорное нежелание правящих кругов поступиться своими привилегиями и заняться преобразованием архаических общественных порядков. Ослепленные ненавистью к Французской революции, король Виктор Амедей III и его окружение считали главной и едва ли не единственной причиной всех социальных волнений происки французских агентов. Сардинская монархия первой из всех абсолютистских государств Италии вступила на путь активной борьбы с революционной Францией. Пьемонт стал прибежищем для сотен и тысяч бежавших из Франции аристократов, неприсягнувших священников, роялистов-офицеров. Предводители эмигрантов, члены французской королевской фамилии — граф д’Артуа (женатый на дочери Виктора Амедея III) и принц Кондэ — при поддержке сардинского двора развернули энергичную подготовку контрреволюционного мятежа во Франции, засылая в нее своих агентов. Прибывший из Лондона бывший министр Людовика XVI Колон попытался получить с этой целью крупные денежные средства у генуэзских банкиров. Визит в ноябре 1790 г. в Пьемонт виконта Мирабо, который вел переговоры с графом д’Артуа и принцем Кондэ, был также истолкован в Турине как звено в подготовке контрреволюции во Франции[17].

Осенью 1791 г. сардинский король с готовностью откликнулся на предложение австрийского императора примкнуть к союзу европейских держав для вмешательства в дела Франции[18]. Правящая клика строила планы военного вторжения в Прованс и Дофине. Однако начавшаяся война с Францией сразу же нанесла жестокий удар Сардинской монархии. Когда в конце сентября 1792 г. французские республиканские войска появились в Савойе, отборные кавалерийские части пьемонтской армии, в которых на командные посты допускались исключительно дворяне, в панике обратились в постыдное бегство. Русский посол в Турине князь Белосельский не без иронии описывал случившееся: «Вдруг ужасное смятение объяло как пламя всех офицеров, вдруг услышан был крик — спасайся, кому даст бог ноги… Бог одарил их всех так, что напрасно неприятельские егери и гусары пустились за ними в погоню. Ужасом пораженные пьемонтцы мчались целые двадцать лье почти без отдыху и семнадцать часов без пищи и без души»[19]. С такой же поспешностью королевские войска оставили в сентябре Ниццу, где еще весной восставший народ требовал присоединения к Франции[20].

Французские войска, с энтузиазмом встреченные населением, видевшим в них освободителей, беспрепятственно заняли графство Ниццу и Савойю. В Шамбери и многих других городах и селениях были водружены первые на земле Италии деревья свободы. Избранное в Савойе национальное собрание отменило феодальные привилегии, провозгласило гражданское равенство и высказалось за присоединение Савойи к Франции. В ноябре 1792 г. решением Конвента Савойя была включена в состав Французской республики, а в январе 1793 г. к ней была присоединена также Ницца. Успехи французской армии вызвали живой отклик в Пьемонте. Характеризуя настроения в столице Сардинского королевства в первые недели войны, русский посол отмечал, что «простой народ и купцы с искренним удовольствием» говорят о завоевании французами Савойи и что в Турине, где все чаще появляются «возмутительные плакарды», «половина жителей желают, чтобы французы принесли к ним искру мятежа»[21]. В то же время король, озлобленный потерей двух значительных областей и встревоженный слабостью армии, дал себя еще глубже вовлечь в борьбу с Францией, связав Пьемонт зависимостью от военной и финансовой поддержки Австрии и Англии.

Вступление французской революционной армии на итальянскую территорию, последовавшее за свержением монархии и установлением республики во Франции, обнародование Конвентом знаменитого декрета от 19 ноября 1792 г., обещавшего братство и помощь Франции «всем народам, которые пожелают вновь обрести свою свободу», суд над Людовиком XVI и его казнь и, наконец, победа ненавистного и грозного якобинства — все эти события, говорившие о том, что революция продолжает неудержимо развиваться и приобретает отчетливо выраженный плебейский отпечаток, вызвали у правящих абсолютистских клик Италии подлинный пароксизм страха. Папа Пий VI, которому французская армия уже мерещилась у ворот Рима, обратился в ноябре 1792 г. с посланием к Екатерине II, умоляя «могущественнейшую императрицу» направить к берегам Италии «наисильнейшую» эскадру для ограждения Папской области и других монархических государств от возможных нападений французского флота[22]. Вместе с тем усилия властей были направлены на то, чтобы воздвигнуть новые преграды на пути революционных идей, не допустить пробуждения широких масс и по возможности укрепить свой тыл.

События в Сардинском королевстве, охваченном лихорадкой народных волнений, утратившем свою территориальную целостность и испытывавшем отныне постоянное давление французской армии, делали в глазах абсолютистских властей угрозу их режиму более реальной и близкой. Поэтому они не ограничились окончательным пресечением всяких реформаторских тенденций, усилением полицейских гонений и введением более жесткой цензуры, не допускавшей отныне малейшего выражения симпатий к Франции даже со стороны умеренных печатных органов. Контрреволюционная и антифранцузская пропаганда, уже весьма активная и раньше, приобрела теперь колоссальный размах, став важнейшим политическим орудием господствующих сословий и правительств, с помощью которого они стремились запугать народные массы, пробудить в них страх и ненависть к революции с тем, чтобы, сохранив контроль над умами низов и оградив их от заражения революционным духом, удержать массы в своем подчинении и отвратить возможность социальных взрывов.

Правда, в различных районах страны недовольство низов, возраставшее в 90-е годы из-за постоянного ухудшения их положения, вызывало (не говоря уже о Пьемонте) спорадические волнения и восстания, а симпатии к Французской революции и желание последовать ее примеру стихийно прорывались наружу, несмотря на усилия этой клерикально-реакционной пропаганды. И все же непрерывное и настойчивое внушение массам устрашающих представлений о Французской революции и якобинцах приносило свои плоды, особенно в отдаленных от Франции районах полуострова. Италия наводнялась громадным количеством контрреволюционных изданий. Сотни брошюр и памфлетов, десятки газет и тысячи листовок распространяли самые невероятные, абсурдные, фантастические выдумки о Франции, революции, о ее целях и руководителях. Основной тезис этой широчайшей пропагандистской кампании сводился к тому, что существует громадный заговор с целью ликвидации христианства и замены его безбожием и анархией. Революция рисовалась в виде надвигающейся чудовищной катастрофы, которая разрушит и отнимет у человека все, чем он дорожит — семью, детей, жену, дом, имущество и религию; носители же и проводники революции — якобинцы — изображались в виде монстров, чудовищ, врагов всякого порядка и морали. Пропаганда эта, руководимая и раздуваемая реакционными правительствами Италии, и прежде всего папством, была обращена к низам, которым настойчиво внушали, что перед добрым христианином есть только один путь спасения от ужасов революции и анархии — подчинение государю, потому что это равносильно подчинению богу. Тот, кто восстает против государя, — восстает против самого бога[23].

Подобная неустанная идеологическая и психологическая обработка масс, не встречавшая в условиях жестоких полицейских режимов никакого отпора, оказалась весьма эффективной, так как, используя жупел революции и «якобинства», реакционным силам удалось в конечном счете сохранить свое влияние среди низов и впоследствии, в критический для итальянского революционного движения момент, направить их действия в нужном для себя направлении. С годами контрреволюционная пропаганда приобретала все более разнузданный и агрессивный характер еще и потому, что, несмотря на террор и все усилия ретроградных правительств оградить свои владения от влияния французских идей, революционная идеология не только распространялась во всех без исключения итальянских государствах, но и пустила в них достаточно глубокие корни, так что уже к середине 90-х годов стало очевидным фактом, что в Италии родилось в подполье новое политическое движение, носившее демократический и республиканский характер. Несомненно, что немалую роль в развитии этого движения сыграла французская пропаганда в Италии, осуществлявшаяся, в частности, дипломатами и агентами революционной Франции. Однако большинство тайных патриотических групп возникло стихийно, что отражало пробуждение передовых сил итальянского общества и назревавшую необходимость в новых формах и методах политической борьбы. Основная масса участников развивавшегося движения на Севере и в Центре Италии состояла из представителей буржуазной интеллигенции (адвокаты, нотариусы, профессора и преподаватели, ученые, студенты, литераторы, артисты), городской буржуазии различных категорий — от богатых коммерсантов, занимавшихся крупными операциями по сбыту шелка и тканей, банкиров и ювелиров до массы мелких лавочников, мельников, владельцев гостиниц, тратторий, кафе, мясных лавок и мастеров, обладавших небольшим капиталом. В движении участвовали также городские низы, в основном ремесленники (портные, сапожники, кузнецы, жестянщики, чулочники, стекольщики), и небольшое число рабочих[24]. Значительную категорию среди сторонников патриотического движения составляли служащие (землемеры, таможенные чиновники, письмоводители и др.) и военные (офицеры и унтер-офицеры). В Неаполитанском королевстве, где буржуазия была развита слабее, чем в других итальянских государствах, а произвол королевского двора оттолкнул в оппозицию многих умеренно настроенных представителей привилегированных сословий, важную роль в республиканском движении стали играть передовые слои дворянства и дворянской интеллигенции. Наконец, во всех районах Италии в рядах республиканцев заняли место представители духовенства — образованные монахи многих монастырей и религиозных орденов, приходские священники, а в отдельных случаях даже епископы и архиереи[25].

Таким образом, итальянское республиканско-демократическое движение вобрало в себя людей самых разнообразных занятий и стоявших на разных ступенях общественной лестницы. Но, несмотря на пестрый социальный состав этого движения, его приверженцев объединяла верность буржуазно-демократическим идеалам, провозглашенным Французской революцией, которые были созвучны их интересам и устремлениям, и убеждение в необходимости глубоких политических преобразований обветшавших феодально-абсолютистских режимов. Свержение монархии во Франции и победа якобинцев содействовали тому, что от революционной пропаганды (устной и с помощью печатных изданий), являвшейся первоначально основной формой деятельности итальянских патриотов, некоторые группы переходят к попыткам свержения реакционных монархических режимов с целью установления республики. Дальше всего в этом отношении пошли патриоты в Сардинском королевстве, где движение приняло особенно значительные размеры — как из-за большей близости к Франции и энергичных действий Тилли, французского посла в соседней Генуе, так и из-за возраставшей внутренней неустойчивости государства.

По-видимому, первая большая группа радикального направления возникла в Савойе, в Шамбери. В марте 1791 г. русский поверенный в делах в Турине доносил, что в Шамбери существует общество, насчитывающее до 400 человек, «по большей части из адвокатов и стряпчих», связанное с Якобинским клубом в Париже, о чем свидетельствовала переписка, найденная у арестованного в Женеве некоего аббата Жака Франсе, признанного автором распространявшихся в Савойе пропагандистских изданий[26].

В Пьемонте возникла разветвленная сеть революционных организаций. Помимо двух республиканских клубов в Турине, тайные республиканские группы возникли в 1793 г. во многих провинциальных городах и селениях: в Бьелле (во главе с офицером Дж. Дестефанисом), Альбе (где их возглавил купец И. Бонафус), в Асти, Верчелли, Новаре, Салуццо, Буске, Ковалье, Дронеро. Провинциальные и туринские общества были связаны между собой. Ближайшей целью пьемонтские революционеры ставили свержение монархии, арест, а в случае необходимости и казнь короля и принцев и провозглашение республики в Пьемонте. Незадолго до намеченного выступления властям удалось раскрыть заговор. В мае — июне 1794 г. десятки человек были арестованы, большинство их приговорено к тюремному заключению, трое республиканцев повешены.

Важной особенностью заговора в Пьемонте в 1793–1794 гг., выделяющего его среди республиканского движения в других итальянских государствах, явилась попытка установить связь с крестьянством и привлечь его к подготовлявшимся революционным выступлениям. Одного из повешенных патриотов — Дестефаниса — приговорили к казни за то, что он «в Бьелльской провинции подговаривал мужиков к возмущению». Среди арестованных в разных районах Пьемонта, сообщал русский дипломат из Турина, многие были обвинены «в подкуплении в разных местах мужиков, чтобы с помощью оных произвести в действие свои злоумышления»[27] (т. е. свержение правительства и короля). В частности, в Соперга негоциант Жюно пытался завербовать через одного крестьянина (затем выдавшего его) жителей окрестных деревень[28].

В Папском государстве свидетельством зарождения подпольного революционного движения стали аресты по обвинению в якобинской деятельности, которые имели место в 1792 и 1794 гг. в Риме и Болонье. В заговоре 1792 г. в Болонье участвовали городские низы. Состоявшиеся в 1794–1795 гг. суды над республиканцами и демократами, членами различных радикальных клубов в Ломбардии, Венецианской и Генуэзской республиках, также отражали факт формирования здесь революционного направления среди буржуазных кругов, студенчества и части дворянства.

В Неаполитанском королевстве к 1793–1794 гг. республиканское движение пустило ростки не только в столице, но даже в отдаленных сельских районах. В Неаполе и ряде других городов Юга, где было широко распространено масонство, становление республиканского движения приняло специфическую форму. Оно происходило первоначально путем преобразования в революционные общества тех масонских лож, в которых преобладали радикально настроенные сторонники просветительных идей.

У истоков революционного движения здесь стояла образованная молодежь, студенты, ученые, юристы, писатели, ставшие убежденными и пылкими поборниками республиканских идеалов свободы и равенства. Несколько клубов, возникших в Неаполе, объединяли лучших представителей интеллектуальных кругов столицы и ряда провинций: Франческо Конфорти, Ф. С. Сальфи, Этторе Карафа, Иньяцио Чиайя, А. Джордано, М. Гальди, Э. Де Део и многих других. Выдающуюся роль в пропаганде революционных идей и в организационном сплочении их поборников вскоре стал играть преподаватель химии Карло Лауберг, вокруг которого группировалось столичное студенчество. Будучи частым гостем в доме французского посла в Неаполе Мако, где он имел возможность читать французские газеты, Лауберг тотчас же передавал полученные им свежие новости о событиях во Франции друзьям и студентам, с которыми он обсуждал волновавшие молодежь политические и философские проблемы. В августе 1793 г. Лауберг объединил несколько политических клубов Неаполя в центральный клуб под названием «Патриотическое общество», признававшее необходимость революции с целью свержения монархии, утверждения демократической республики, свободы и равенства. Осенью того же года Лауберг перевел на итальянский язык якобинскую конституцию 1793 г. и «Декларацию прав человека и гражданина», которые были напечатаны в виде отдельной брошюры в количестве 2 тыс. экземпляров и стали распространяться как в самом Неаполе, так и в провинциях; один экземпляр якобинской хартии был подброшен даже на стол королевы.

Республиканская агитация распространялась и в провинциальных районах королевства — Калабрии, Апулии, Кампанье и в Сицилии. Здесь также создавались патриотические кружки и клубы. В Апулии они возникли, например, в Фазано, Фодже, Лучере, Минервино, Лечче, Трани, Мольфетте и других городах[29]. В отличие от Неаполя в провинциальных республиканских клубах и особенно в Сицилии была более широко представлена местная буржуазия и буржуазная интеллигенция.

В конце 1793 г. на республиканцев Неаполя обрушилась первая волна правительственных репрессий. Однако вслед за тем в «Патриотическом обществе» выделилась крайне радикальная группа во главе с часовщиком Андреа Витальяни, решившая начать немедленную подготовку к республиканскому восстанию. Эта группа стремилась опереться на городские низы Неаполя, страдавшие, как и в других итальянских государствах, от дороговизны и упадка торговли. Брат А. Витальяни краснодеревщик Винченцо Витальяни проповедовал среди неаполитанских ремесленников и плебса, что «в самом недалеком времени придут французы», что с их приходом «наступит свобода и изобилие продуктов питания», что не нужно будет платить квартирную плату и установится «полное равенство между богатыми и бедными, знатными и простонародьем»[30]. Незадолго до намеченного срока восстания заговор был раскрыт и организация разгромлена. Трое его участников, в том числе Винченцо Витальяни и студент из Апулии Э. Де Део, были повешены, многие брошены в тюрьмы и отправлены на каторгу. В 1794–1795 гг. последовала жестокая расправа с революционными группами Сицилии, также готовившимися к провозглашению республики.

В целом к середине 90-х годов республиканское движение пустило корни во всех без исключения итальянских государствах и выдержало натиск правительственных репрессий и гонений. На смену арестованным и бежавшим от полицейских преследований в тайные общества вливались новые силы.

В этот начальный период становления и развития республиканского движения социальные цели его участников были еще крайне смутными и неясными. Хотя итальянских патриотов и республиканцев их противники из правительственного лагеря уже в первой половине 90-х годов нередко именовали «якобинцами», само понятие «якобинизм» в итальянских условиях тех лет имело весьма широкий и расплывчатый смысл и очень часто не было тождественно тому конкретному социально-историческому содержанию, которое оно приобрело во Франции. В Италии «якобинцем» называли всякого человека «крайних взглядов», т. е. солидарного с Французской революцией и ее идеями и активного противника существующего политического устройства. При этом многие из числа примкнувших к республиканскому движению не отдавали себе отчета в важности аграрного вопроса и позиции крестьянства для судеб итальянской революции, а другие (особенно те, кто обладал землей, как буржуа, так и дворяне) с самого начала относились с большой настороженностью и недоверием (а порой даже с враждебностью) к низам, и прежде всего к крестьянству. За исключением Пьемонта, в других государствах полуострова республиканцы, по-видимому, не предприняли сколько-нибудь серьезной попытки связаться с деревней. Отрыв от крестьянских масс оказался основной слабостью итальянского республиканского движения; спустя несколько лет он стал причиной подлинной трагедии, которую пришлось пережить революционному движению Италии.

Участников республиканского движения с момента его возникновения объединяли главным образом общие политические цели — ненависть к абсолютистской тирании, стремление к победе демократических и республиканских принципов и преобразованиям государственного строя по образцу тех, которые осуществили французские республиканцы. Важнейшая черта этого движения, отчетливо выявившаяся уже с первых шагов, состояла в том, что оно решительно отбросило господствовавшую в XVIII в. среди итальянской буржуазии идею сотрудничества с монархами как основного метода общественных преобразований и перенесло эту проблему на почву открытой политической борьбы с феодально-монархическими режимами с целью их слома и демократизации общественных порядков. Тем самым республиканское движение указало выход из тупика, в котором оказались передовые круги итальянской буржуазии и дворянства, разочарованные узкой реформаторской политикой государей, и открыло перед ними новый политический путь, переключив их энергию в сферу революционной борьбы за радикальное решение назревших задач обновления итальянского общества.

При этом победа Французской революции служила итальянским республиканцам великим примером и подспорьем, укреплявшим в них уверенность в правильности и конечной эффективности избранного ими пути. Кроме того, именно пример «единой и неделимой республики» во Франции в значительной мере содействовал тому, что среди итальянских патриотов стало расти и крепнуть сознание исторической и национальной общности Италии и стремление видеть в кой единое политическое целое и родину всех итальянцев. Город Онелья в Пьемонте, занятый французской армией в 1794 г., в течение последующего года стал очагом итальянского патриотизма. Здесь собралась большая группа республиканцев-изгнанников из различных государств Италии, которые под руководством французского комиссара этой территории Филиппо Буонарроти (уроженца Тосканы, убежденного революционера и итальянского патриота, непосредственно испытавшего влияние французского якобинства) совместно участвовали в правительственной деятельности и пропаганде среди населения. Связи, установившиеся в этот период между радикально настроенными республиканцами Пьемонта, Генуи, Неаполя, сохранились в будущем[31]. Тем самым был дан новый толчок развитию итальянского национального самосознания, которое в последующие годы стало величайшей движущей силой в борьбе за объединение Италии и ее освобождение от иностранного порабощения.

1796 год открыл новую полосу в итальянской истории, отмеченную крушением феодально-абсолютистских режимов на полуострове, бурным развитием политической борьбы, мощными, но противоречивыми по своему характеру выступлениями народных масс. Итальянское общество испытало глубокое потрясение: привычный уклад жизни был нарушен, претерпели ломку традиционные понятия и представления. За сравнительно короткий срок Италия пережила исключительные по масштабу и исторической значимости события.

Когда в апреле 1796 г. более чем 30-тысячная французская армия под командованием тогда еще мало известного генерала Наполеона Бонапарта вступила по приказу Директории в Пьемонт для нанесения вспомогательного удара по войскам антифранцузской коалиции, никто не мог предвидеть, что это повлечет за собой внезапный и крутой поворот в политических условиях Италии. Разгромив в течение десяти дней пьемонтскую армию, Бонапарт заставил сардинского короля Виктора Амедея III выйти из антифранцузской коалиции и заключить 15 мая 1796 г. в Париже мир, по которому Савойя и Ницца переходили к Франции, а в стратегически важных городах-крепостях Пьемонта располагались французские войска. Тесня австрийцев, Бонапарт 15 мая вступил в Милан, а затем отбросил австрийскую армию на территорию Венеции.

Одновременно французские войска, не встретив никакого сопротивления, вступили в герцогство Модену, через которое вторглись затем в Папское государство, где оккупировали Романью, и в Тоскану, захватив Ливорно. Через три месяца после начала военных действий почти вся Ломбардия, часть Венеции и Центральной Италии были захвачены французами. В феврале 1797 г. вся Северная Италия, освобожденная от австрийцев, оказалась в подчинении Бонапарта.

К этому времени итальянские государства, участвовавшие в в войне с Францией (Неаполитанское королевство, Папская область, Модена, Парма), были принуждены к миру.

Итальянские патриоты встретили французскую армию, как армию победившей революции, и связывали с успехами французского оружия надежды на скорую демократизацию Италии. Городские низы, а отчасти и крестьянство отнеслись к французам благожелательно, надеясь на улучшение своего положения. Содержавшиеся в воззваниях Бонапарта обещания разбить цепи тирании, сковывавшие народы Италии, фразы об «освободительной» войне, республиканские призывы вызывали энтузиазм. Однако большие надежды вскоре были омрачены тем, что повсюду, куда ни вступали французские войска, они облагали население тяжелыми контрибуциями и реквизировали все необходимое для армии — от лошадей до галунов для солдатских мундиров. Вскоре выяснилось также, что итальянские земли, оказавшиеся под властью французов, должны не только кормить и полностью содержать французские войска. Важнейшая цель политики, осуществлявшейся в Италии как самим Бонапартом, так и многочисленными комиссарами и агентами Директории, была четко определена одним из ее членов — Карно, цинично заявившим в 1796 г., что Ломбардия — «это лимон, который надо выжать». По сообщению русского дипломата в Генуе, французы после своего вступления в Милан, помимо изъятых в городе огромных денежных сумм, потребовали предоставить им 3500 аршин синего сукна, 1250 белого, 2000 зеленого, 500 красного, 6250 аршин саржи, 13 700 холста, 40 тыс. аршин полотна для рубашек, 20 тыс. пар чулок, 2000 шляп, 50 тыс. пар башмаков, 1200 кулей овса, 6000 возов сена, 1500 лошадей для упряжи и 150 верховых. Городские власти умоляли Бонапарта уменьшить наполовину эту дань[32]. Жестокой экономической эксплуатации, принимавшей на практике форму беззастенчивого грабежа, подвергалась не только Ломбардия, но и Парма, Модена, Тоскана, Венеция, Генуя и папские владения. Уже к концу 1796 г. в виде контрибуций и реквизиций была собрана огромная по тому времени сумма — 57,8 млн франков[33].

Кроме денег, драгоценностей и военных материалов, французы в больших размерах стали вывозить из Италии ее художественные и культурные сокровища — картины старых мастеров, античные статуи, скульптуру, фарфор, древние рукописи. Например, перемирие между папой и французским командованием, подписанное в июне 1796 г. Бонапартом, Жиро и комиссаром Саличетти, специально предусматривало передачу папой Французской республике 100 картин, бюстов, ваз и статуй и 500 рукописей «по выбору комиссаров» (этот выбор пал, в частности, на полотна Рафаэля, Перуджино, Сакки, на статуи Аполлона Бельведерского, Дискобола, группу Лаокоона и др.)[34].

Оккупационный режим французов тяжким бременем давил на народные массы, вызывая у них недовольство и возбуждая анти-французские настроения. В конце мая произошли народные волнения в Комо, Варезе, Лоди и Милане, а в районе Павии началось восстание, жестоко подавленное французскими войсками. Все это создавало большие трудности для итальянских патриотов, подавляющее большинство которых ориентировалось на французов и стремилось заручиться их поддержкой. По мере продвижения французской армии по полуострову и крушения под ее ударами реакционных режимов патриоты выходили из подполья и демократическое и республиканское движение, обретавшее новые силы, переживало период бурного развития.

^{Вступление французских войск в Милан в мае 1796 г.}

В августе 1796 г. начались волнения в Центральной Италии. 23 августа народные массы Реджо (в герцогстве Моденском) водрузили в своем городе дерево свободы, а спустя несколько дней тот же символ освобождения появился на главной площади Модены, где против восставшего народа были брошены войска[35]. 26 августа созданное в Реджо временное правительство обратилось за помощью к французам, и войска Бонапарта вступили на территорию герцогства. Движение в Реджо и Модене нашло отклик в папских городах Болонье и Ферраре, занятых французами еще в июне и поклявшихся в верности Французской республике. В октябре 1796 г. эти четыре города образовали военный союз, а 30 декабря избранные населением этих городов-республик депутаты, собравшись в Реджо, объявили о создании Циспаданской республики[36]. Была выработана конституция, проведены выборы в законодательное собрание — первое на территории Италии, был утвержден зелено-бело-красный республиканский флаг (впоследствии ставший национальным флагом Италии). Циспаданская республика просуществовала, однако, недолго. В конце июня 1797 г. Бонапарт, долго откладывавший установление республиканского строя в Милане из-за противодействия парижской Директории и из опасения вызвать усиление демократов, дал согласие на провозглашение республики в Ломбардии, к которой в июле 1797 г. была полностью присоединена Циспаданская республика, а также Романья, а в октябре были присоединены некоторые венецианские города. Образовалась «единая и неделимая Цизальпинская республика» с населением в 3,3 млн. человек. Ее столицей стал Милан.

В конце мая 1797 г. группа генуэзских республиканцев во главе с аптекарем Морандо и аббатом Кунео при поддержке французского посла Фепу сделала попытку свергнуть олигархическое правительство; последнему, однако, удалось, подкупив часть горожан, подавить попытку восстания[37]. Вмешательство Бонапарта, заинтересованного в более прочном утверждении французов на лигурийском побережье, привело в июне к падению олигархического правления во главе с сенатом и демократизации Генуи, где была провозглашена Лигурийская республика. В мае того же года прекратила свое многовековое существование и другая республика с окостеневшим олигархическим строем — Венецианская, большую часть территории которой заняли французы.

Все эти преобразования в Северной и Центральной Италии сопровождались невиданным подъемом патриотического движения, расцветом демократической публицистики, умножением политических клубов и обществ, манифестациями, составлением воззваний, адресов и петиций, политическими дискуссиями, республиканскими празднествами. Ненавистный полицейский режим, душивший мысль и зажимавший рты. преследования за политические убеждения, неограниченный произвол абсолютистских властей — все это, казалось, ушло в вечность.

Перемена духовного и политического климата, свершившаяся в считанные месяцы, была поистине разительной и ошеломляющей. Итальянцы, принадлежавшие к различным слоям общества, исповедовавшие разные политические убеждения, окунулись с головой в политическую жизнь, спеша воспользоваться открывшейся перед ними бесценной возможностью свободно мыслить, писать, выражать свое мнение. Издательская деятельность переживала невиданный расцвет. Настоящее половодье газет и газеток, брошюр, памфлетов, книг, листков залило итальянские земли, в которых свергли старые порядки. Не было более или менее значительного города, где бы не начали издавать одну или несколько газет[38]. В 1796–1799 гг. только наиболее заметных газет, издававшихся по крайней мере несколько недель или месяцев, выходило: в Болонье — 13, в Брешии — 5, в Генуе — 17, в Венеции — 14, в Милане — 40[39].

Милан еще до официального провозглашения республики стал центром национального и демократического движения в Италии. Вскоре он превратился в раскаленный очаг революционной и республиканской пропаганды, проникавшей в различные районы полуострова. В Милан стекались патриоты, эмигрировавшие из тех государств, где существовали еще реакционные режимы. Здесь обосновались, в частности, пьемонтец Дж. Ранца, неаполитанцы Лауберг, Сальфи, Гальди, римляне Л’Аурора и Латтанци и другие республиканцы самых передовых взглядов. В городе со 130-тысячным населением летом 1797 г., по свидетельству миланской «Джорнале репуббликано», насчитывалось 47 патриотических клубов[40]; в некоторых из них, по свидетельству современника, «обоготворяли Марата»[41].

Важнейшей проблемой, вокруг которой развернулись дискуссии и политическая борьба в Ломбардии, а затем и в Цизальпинской республике, стала будущая судьба Италии. Пробуждение широкого и горячего интереса к этому вопросу свидетельствовало о том, какой большой шаг вперед сделало национальное самосознание итальянцев за годы, прошедшие после начала Французской революции. Ярким выражением этого факта явился объявленный осенью 1796 г. в Ломбардии публичный конкурс работ на тему: какая форма «свободного правления» более отвечает интересам Италии? Большинство принявших участие в конкурсе (а их оказалось более 50 человек) в своих сочинениях предлагало установить во всей Италии республиканский строй, причем победитель конкурса пьячентинец Мелькиорре Джойя, а также патриоты из Неаполя, Рима, Пьемонта, Венеции и Ломбардии (М. Гальди, Л’Аурора, Латтанци, Ланчетти и др.) высказались за объединение всей Италии в единую и неделимую республику. Другие авторы (Дж. Ранца, Фантуцци) также ратовали за объединение страны, только в форме федерации республик[42].

Демократические газеты Милана и других городов Цизальпинской республики повели широкую и энергичную пропаганду итальянского единства, предлагая различные методы объединения страны. Идея, что народы всех частей и государств Италии представляют единое целое, итальянскую нацию, стала важным завоеванием итальянской политической мысли этого периода и получила широкое отражение на страницах многих республиканских изданий, высказывалась ораторами на митингах и манифестациях. В условиях, когда под натиском французских войск рушились средневековые преграды, разделявшие страну, у сотен и тысяч итальянских патриотов родилась надежда на возможность в недалеком будущем возрождения Италии и ее объединения.

Казалось, в частности, что приближается час торжества революции в Сардинском королевстве, внутренний кризис в котором непрестанно углублялся. На острове Сардиния, откуда восставший народ изгнал всех пьемонтцев, занимавших государственные должности, в 1794–1796 гг. бушевало антифеодальное крестьянское движение, которое удалось подавить лишь с большим трудом. В самом Пьемонте среди всех классов от года к году росло чувство глубокого недовольства. Война с Францией взвалила новые тяготы на городские низы и крестьянство, причинив серьезный ущерб сельскому хозяйству, усугубила упадок торговли и промышленности. По улицам городов бродило множество нищих[43]. Крестьяне мучились от неурожаев и эпидемий скота, шайки дезертиров и разбойников грабили деревни. Буржуазия роптала, феодальное дворянство, бюрократия и высшее духовенство были раздражены на короля, осмелившегося обложить их налогом и посягнувшего на часть церковного имущества[44]. В Турине был закрыт университет, на улицах запрещалось петь и говорить о политике, город кишел шпионами, тюрьмы были полны арестованными[45].

В такой обстановке пьемонтские республиканцы, представлявшие все эти годы чрезвычайно энергичный и боевой (если не самый боевой) отряд патриотического движения Италии, предприняли в 1796–1797 гг. ряд самоотверженных попыток свергнуть монархию в Сардинском королевстве. Движение не ограничивалось политическими целями: как и в начале 90-х годов, передовые группы пьемонтских республиканцев отличало стремление опереться на крестьян (несмотря на их монархические настроения) и придать движению социальную направленность. Неудавшаяся попытка поднять в ноябре 1796 г. восстание в провинции Новара замечательна тем, что ее организаторы выдвинули широкую программу социальных преобразований как важнейшую задачу революции. Написанная Ранца прокламация обещала народу в случае успеха немедленно конфисковать имущество королевской семьи, аристократов, «сверхбогачей», и распределить его сначала среди бедняков, а затем и среди остальной части народа; отменить все феодальные и королевские налоги, закрепить за каждым крестьянином участок земли, а тех из них, кто владеет всего 1 модием (около 0,3 га), — освободить от всех налогов[46].

Летом 1797 г. пьемонтские республиканцы, принесшие уже не одну жертву на алтарь революции (в течение года происходили расстрелы тех, кто вновь и вновь пытался с помощью заговора опрокинуть трон), напрягли все силы для достижения своих целей. В этом году многолетняя и упорная социальная борьба крестьянских и городских масс Пьемонта достигла своего апогея. Из-за неурожая нехватка хлеба, зерна, фруктов стала крайне острой. Дороговизна достигла предела. Цены на хлеб и кукурузу — основные продукты питания народа — подскочили по сравнению с 1795 г. в 1,5–2 раза[47]. Ставшие невыносимыми бедствия народных низов вызвали восстание, охватившее почти все провинции Пьемонта. Основным требованием масс, поднявшихся в десятках городов и селений, было немедленное снижение цены на хлеб и поддержание ее на определенном уровне — требование, перекликающееся со стремлениями широких народных масс Франции, которые в годы подъема революции добивались введения максимума на продукты. По сути дела восстание в июле — августе 1797 г. (толчок которому, по мнению русского посла в Турине, дали бурные республиканские манифестации в Милане и Генуе[48]) представляло собой почти везде голодный бунт низов, выведенных из терпения терзавшей их нуждой. Во многих селениях и городах крестьяне и городской плебс силой заставляли власти устанавливать умеренную цену на зерно. По дорогам Пьемонта от деревни к деревне и от города к городу двигались отряды вооруженных крестьян. Один из них, состоявший из 200 человек, 25–27 июля прошел через Кастильоне, Сан-Мауро и Сеттимо Торинезе, где установил свою цену на хлеб и другие продукты. Продолжая поход, крестьяне вошли в Вольпиано, где разоружили местный гарнизон и освободили арестованных, а затем в Сан-Бениньо и Ломбардоре, где также добились снижения цен. Четырехтысячная колонна крестьян направилась в Верчелли за хлебом для своих голодающих семей. Во многих местах подверглись разграблению склады зерна, принадлежавшие оптовым торговцам. В Бьелле и Ноне крестьяне сами приступили к продаже зерна по умеренным ценам.

В этот бурный поток стихийных выступлений вливалась и струя антифеодальной борьбы. В сельском округе Фоссано, в Виллафранке, Вирле крестьяне разрушали пекарни и мельницы, принадлежавшие местным феодальным сеньорам. В деревнях вокруг Фоссано крестьяне посадили на полях деревья свободы, а затем двинулись в город, где заставили установить твердую цену на зерно и хлеб, после чего восставший народ решил потребовать от короля сохранения установленных цен, освобождения от уплаты десятины, предоставления гражданских прав недворянам и сохранения избранного народом нового состава городского управления.

Почти повсюду восстание вызвало вооруженные столкновения — сначала с местными гарнизонами, которые восставшие изгоняли из городов и селений, часто завладевая при этом вооружением и пушками, а затем с регулярными войсками, брошенными на усмирение народа, оказывавшего подчас упорное сопротивление. Города приходилось брать штурмом, в котором участвовало нередко несколько тысяч солдат, поддержанных артиллерией.

Наиболее драматические события произошли в Асти, где восставшие (буржуазия и городские низы) разоружили 600 солдат, разогнали старую власть, провозгласили 27 июля республику и предложили городам соседних провинций объединиться с ними[49]. В Асти стали стекаться многие республиканцы. Однако части аристократов во главе с маркизом Фринко (который, чтобы не быть арестованным, заявил о присоединении к восстанию) удалось натравить окрестных крестьян на восставших[50]. Просуществовав десять дней, республика была задушена.

В целом у пьемонтских республиканцев и представителей провинциальной буржуазии, которые в ряде районов стремились либо возглавить движение, либо направить его в русло борьбы с феодальным дворянством, не хватило сил для того, чтобы прочно взять в свои руки руководство восстанием. Монархии удалось устоять. Начались репрессии. На главных площадях мятежных городов было расстреляно без суда 40 человек, затем специальные трибуналы осудили на казнь еще 94 человека. Восстание, однако, вынудило короля пойти на некоторые уступки: были отменены одиозные феодальные права дворянства (баналитеты, мостовые сборы, право охоты и рыбной ловли), его судебные и налоговые привилегии[51].

Несмотря на подавление восстания 1797 г. и тяжелые неудачи предыдущих лет, пьемонтские республиканцы мужественно продолжали борьбу, хотя позиция, занятая Бонапартом в отношении республиканского движения в Пьемонте в самые острые для него моменты в 1796 и 1797 гг., глубоко разочаровала многих патриотов, связывавших столько надежд с именем этого человека. Бонапарт решительно отказался поддержать пьемонтских республиканцев в их попытках свергнуть монархию, так как строил планы использования пьемонтской королевской армии в войне с анти-французской коалицией. Заявив незадолго до восстания королевскому представителю в Милане, что он не окажет ни малейшей помощи республиканцам Пьемонта[52], Бонапарт развязал королю руки для жестокой расправы с восставшими.

Вскоре иллюзиям, которые питало большинство итальянских патриотов относительно освободительной миссии Бонапарта в Италии, был нанесен еще более тяжкий удар. Несмотря на петиции и просьбы всех венецианских городов о присоединении их к Цизальпинской республике, Бонапарт, заключив в октябре 1797 г. мир с Австрией в Кампоформио, передал ей территорию Венеции. Эти события дали доказательство того, что ради своих личных целей и целей французской завоевательной политики Бонапарт был готов использовать отдельные части итальянской территории как разменную монету в дипломатической игре и жертвовать интересами итальянского патриотического движения. Стало обнаруживаться, что, сокрушая отжившие порядки в Италии и отчасти поддерживая республиканское движение, Бонапарт заботился не столько об итальянских национальных интересах и торжестве республиканских принципов, сколько о создании здесь таких условий и такого политического строя, которые позволили бы Франции занять господствующее положение на Апеннинском полуострове и выкачивать из страны ее богатства.

Эта политика, отражавшая усиление антидемократических и антиреволюционных тенденций среди господствующих кругов Франции и проводившаяся (пусть с теми или иными нюансами) как Бонапартом и другими французскими военачальниками, так и гражданскими агентами Директории, определила характер государственного устройства новых итальянских республик и наложила глубокий отпечаток на их политическую и общественную жизнь.

^{Народные движения в Сардинском королевстве в 90-х годах XVIII в. 1. Основная территория Сардинского королевства. 2. Границы итальянских государств. 3. Основные центры республиканского заговора в 1793–1794 гг. 4. Районы крестьянских волнений. 5. Места антифеодальных выступлений и хлебных бунтов крестьян. 6. Места и даты вооруженных столкновений крестьян и горожан с королевскими войсками и полицией. 7. Центры народного восстания в Пьемонте в 1797 г. 8. Центр антипьемонтского восстания на Сардинии в 1794 г. 9. Районы антифеодального движения на Сардинии в 1794–1796 гг.}

Государственная структура Цизальпинской и Лигурийской республик во многом напоминала французскую, поскольку она опиралась на конституции, представлявшие собой почти точный слепок с французской конституции 1795 г., отменявшей всеобщее избирательное право и значительно урезывавшей демократические права народа. Формально власть на территории каждой из этих республик осуществляли законодательный корпус и директория из 5 человек. Однако их состав не избирался, а почти целиком назначался французскими генералами и комиссарами парижской Директории. Например, все члены законодательного корпуса и директории Цизальпинской республики были первоначально назначены Бонапартом. Французы с неусыпным вниманием следили за постановлениями высших органов власти в итальянских республиках, вмешивались в их деятельность, а в тех случаях, когда считали это необходимым, бесцеремонно перекраивали их состав. Следовательно, итальянские республики не являлись суверенными, независимыми государствами. Они должны были служить послушным орудием французского господства и прикрывать его фасадом республиканских институтов. Робкие попытки властей Цизальпинской республики добиться большей самостоятельности тотчас же пресекались. В начале 1798 г. ее подчиненное положение было официально закреплено договором с Францией, обязывавшим республику ежегодно выплачивать 18 млн. франков на содержание французского оккупационного корпуса, участвовать совместно с Францией во всех войнах и создать с этой целью собственную армию.

Своей социальной опорой на занятых итальянских территориях Бонапарт сделал умеренно и консервативно настроенную буржуазию и дворянство. За несколько дней до провозглашения Цизальпинской республики в июне 1797 г. Бонапарт успокоил и ободрил эти слои, заявив в речи в Милане, что «богатый и дворянин не должны считать себя ниже всякого другого, кем бы он ни был»[53]. Именно представители этих слоев общества заняли большинство мест в государственном аппарате Цизальпинской и Лигурийской республик — как в правительстве, так и на местах, во вновь созданных муниципалитетах. «Все дышит умеренностью и идеей уважения лиц, обладающих собственностью, и примирения дворян и зажиточных с рождающейся республикой», — писал в 1797 г. выразитель настроений этих кругов Пьетро Верри[54].

Чтобы привести социальную структуру в известное соответствие с новыми политическими институтами, расширить поле деятельности буржуазии и укрепить ее положение, были ликвидированы архаические правовые нормы, обеспечивавшие неприкосновенность и неотчуждаемость феодальной собственности — фидейкомиссы, майораты, право «мертвой руки»; вводился гражданский брак, женщины уравнивались в правах с мужчинами при завещании наследства. Все религиозные ордена и корпорации были упразднены и их имущество конфисковано. Правительство Цизальпинской республики, вынужденное под давлением острых финансовых трудностей приступить к распродаже образовавшегося таким образом фонда «национальных имуществ», не позаботилось о том, чтобы привлечь на свою сторону крестьянство и мелкобуржуазные слои: церковные земли прибрали к рукам французские военные поставщики, должностные лица, спекулянты и отчасти крупная буржуазия.

Этими мерами ограничивались в основном социальные преобразования в республиках. Бонапарт и его преемники на посту командующего французской армией в Италии устраняли всякую возможность проведения революционных преобразований, которые отвечали бы интересам народных масс. Делая ставку на богатых собственников, которых он хотел превратить в главную опору французской гегемонии в стране, Бонапарт стремился не допустить дальнейшего подъема демократического и республиканского движения и обуздать тех революционно настроенных патриотов, чей голос все громче раздавался в Милане.

В первые же месяцы после падения старых порядков в Северной и Центральной Италии в итальянском патриотическом движении наметились два направления. К одному (олицетворявшемуся Пьетро Верри, Мельци, Греппи, Марескальки) принадлежали те патриоты, которые, желая видеть Италию свободной и независимой, надеялись добиться этой цели постепенно и с помощью умеренных методов. Эти люди были, по красноречивому признанию Мелькиорре Джойя, «менее врагами аристократии, чем друзьями плебса»[55]. Те из них, кто предлагал провести социальные преобразования в интересах масс, руководствовались не столько искренним сочувствием низам, сколько желанием избежать революционных катаклизмов.

Сторонники другого направления с большей или меньшей решимостью отстаивали революционные методы создания единой и независимой Италии, выступали за проведение широкой демократизации итальянского общества и за социальные преобразования, которые позволили бы привлечь на сторону республики и революции народ. К этому направлению итальянской революционной демократии, склонявшейся к якобинству, принадлежала значительная группа пьемонтских республиканцев во главе с уже упоминавшимся Дж. Ранца, немалое число эмигрантов из Неаполя и Рима, находившихся в 1796–1798 гг. в Цизальпинской республике, и радикальные слои миланской демократии, которую возглавил Карло Сальвадор, принимавший деятельное участие в Великой французской революции (он был судьей революционного трибунала в Париже и сотрудничал с Маратом и Робеспьером). Вокруг Сальвадора, основавшего в Милане за несколько дней до прихода в город французов «Народное общество», объединились самые последовательные и решительно настроенные республиканцы и демократы. Выразителями их взглядов стали две миланские газеты «Термометро подитико делла Ломбардия» («Термометр политической жизни Ломбардии») и «Джорнале сенца Номине» («Газета без названия»).

Эти органы революционной демократии развернули (как, впрочем, и ряд других газет, например генуэзская «Цензоре итальяно») энергичную пропаганду в якобинском духе. Помещавшиеся в них статьи — свидетельство углубления итальянской революционной идеологии, осознания передовой революционной интеллигенцией необходимости связать патриотическое и республиканское движение с народными массами города и деревни. В отличие от большинства итальянских буржуазных республиканцев тех лет (которым проблема отношений демократии с народом представлялась лишь в двух аспектах: либо абстрактного просвещения масс в духе принципов политической свободы и юридического равенства, либо их насильственного подавления)[56] якобинцы Милана, Генуи, Рима, Неаполя и других городов приблизились к пониманию того, что разрешение социальных проблем может стать тем мостом, который соединит патриотическое движение и народные массы, городскую демократию и крестьянство. В октябре 1796 г. «Термомегро политико…», указывая на бедственное положение колонов Ломбардии и требуя ликвидации поземельного налога, призывал: «Отмените этот остаток ужасной бесчеловечности, если хотите, чтобы в деревне голос патриотов имел больший вес, чем голос аристократов»[57]. В апреле 1797 г. анонимный автор (возможно, священник) писал на страницах газеты: «Я буду повторять, пока жив: если хотите сделать из невежественного бедного люда хороших патриотов, проникнитесь его особыми интересами, облегчите его нищету». Автор статьи, назвавший себя «добрым патриотом и другом народа», сообщает, что он «ежедневно имеет дело с бедными земледельцами, пользуется их доверием и может проникнуть в глубину их души»; он советует немедленно дать почувствовать крестьянам материальные преимущества нового строя. Стремясь донести свое слово до крестьян, якобинцы бесплатно распространяли газеты в деревнях, а Ранца добивался чтения этих газет официальными лицами и священниками в церквах[58].

Якобинские органы печати затрагивали проблемы дороговизны, требуя снижения цен, в частности цен на хлеб, освобождения бедноты от уплаты контрибуций, сокращения налогов и отмены некоторых из них, передачи крестьянам церковных земель, отмены церковной десятины, прекращения грабежа общинных земель и возвращения крестьянам тех из них, которые были незаконно захвачены ранее, установления умеренной квартирной платы и запрещения выселять городских бедняков, вовремя не уплативших за жилье. В августе 1798 г. газета «Сферца репуббликана», с горечью констатируя, что «суверенитет» народа не принес ему ничего, кроме растущей нищеты, с большой проницательностью предупреждала власти Цизальпинской республики: «Уничтожьте нищету народа, или республика придет в упадок»[59].

Французские власти не раз принимали меры с целью не допустить расширения влияния якобинцев в Цизальпинской республике. Несколько раз производилась чистка законодательных и исполнительных органов, из которых исключались последовательные демократы. Была введена цензура, ограничена свобода печати, временно прекращался выход газет, производились аресты. В конце 1798 г. были окончательно закрыты «Термометро политико…» и многие другие издания, распущены радикальные клубы, арестованы некоторые патриоты. Сальвадору, Латтуаде и другим демократам пришлось покинуть Милан.

^{Провозглашение на Капитолии Римской республики 15 февраля 1798 г.}

В целом немногочисленным якобинским группам Цизальпинской и Лигурийской республик, в которых власть находилась в руках поддерживаемых французами умеренных элементов, не удалось добиться сдвигов влево. Однако продолжавшаяся здесь несколько лет интенсивная политическая деятельность и пропаганда якобинцев не прошли даром. Они содействовали развитию и распространению на полуострове передовой революционной идеологии и получили отклик в тех частях Италии, где в 1798–1799 гг. также утвердилось французское господство.

В начале 1798 г. парижская Директория и генералитет сочли, что созрели условия для захвата Папского государства. К этому времени экономические трудности достигли здесь чрезвычайной остроты. В эдикте, опубликованном в конце ноября 1797 г., папское правительство вынуждено было признать, что расстройство денежного обращения и рост цен на продукты потребления происходят с такой быстротой, что создают угрозу «разрушения всей системы частной и государственной экономии[60]. В конце года восстали и объявили о своей независимости от папской власти города Анкона, Пезаро и Сенигаллия. В Риме происходили волнения. В начале 1798 г. французские войска под командованием Бертье, воспользовавшись как предлогом случайным убийством в Риме французского генерала, двинулись к столице Папского государства. 10 февраля они вступили в окрестности Рима. 15 февраля в Риме была провозглашена республика. В сердце Рима, на Капитолии, перед статуей Марка Аврелия патриоты водрузили дерево свободы. В обнародованном затем «Акте суверенного народа» говорилось, что, «низвергнув все политические, экономические и гражданские власти старого правления», народ объявляет себя «суверенным, свободным и независимым»[61]. После этого основные французские силы вступили в Рим. Папа Пий VI был лишен светской власти и выслан из Рима.

В скором времени Римская республика получила разработанную французами конституцию, которая, подобно основному закону Цизальпинской республики, включала в себя основные положения французской конституции 1795 г. Была создана та же система государственного управления, только органы власти получали иные названия, воскрешавшие в памяти величие древнего Рима и призванные таким образом будить патриотизм. Исполнительный орган назывался здесь не директорией, а консулатом, законодательный состоял из сената и трибуната, вместо комиссаров, членов муниципалитетов и судей представители местных властей именовались консульскими префектами, преторами и эдилами. Кроме того, конституция, в явном противоречии с провозглашенным ею суверенитетом народа, открыто признавала верховную власть в республике за командующим французской армией, который мог назначать членов законодательных и исполнительных органов, утверждал все принятые законы и имел право сам издавать их[62].

И все же, как бы ни была ограничена и даже иллюзорна власть римского республиканского правительства, уничтожение старой теократической системы, лишение церкви политической власти и провозглашение в папских владениях передовых лозунгов народоправства, выборности всех властей, политического равенства и республиканизма само по себе было равносильно революционному перевороту. Если же его результаты не оправдали надежд передовых представителей римской демократии, то в не малой степени это объясняется исключительными трудностями, с которыми с первых же шагов пришлось столкнуться новой республике.

Финансы, унаследованные от папства, оказались в совершенно расстроенном состоянии. Казна была пуста, деньги стремительно обесценивались, десятки тысяч нищих, бродяг, разбойников наводняли страну. В таких условиях французы вместо того, чтобы поддержать молодую республику, взвалили на нее тяжкое бремя контрибуций и приступили к систематическому грабежу. Навязанная Римской республике тайная конвенция обязывала ее начать выплату 3 млн. скудо. В обеспечение этой суммы французы закрепляли за собой серные рудники, богатейшие в Европе разработки квасцов и значительную часть фонда национальных имуществ, образовавшихся из конфискованных республикой громадных богатств церкви; в частности, французы наложили секвестр на все движимое и недвижимое имущество, принадлежавшее папе и его родственникам, ряду апостолических конгрегаций и некоторым кардиналам, а также на имущество подданных тех стран, которые входили в состав антифранцузской коалиции. Общая стоимость этого имущества составляла не менее 14 млн. скудо[63].

На территории республики развернули лихорадочную деятельность компании крупных французских военных поставщиков и финансистов, под нажимом которых парижская Директория и командование французской армии в Италии, собственно, и решили вторгнуться в папские владения. На распродаже конфискованных церковных имуществ, сопровождавшейся настоящей вакханалией спекуляций, на поставках армии и продовольствия для городов, на откупах, перевозках и различных махинациях коммерсанты, банкиры, подрядчики, члены компаний «Бодэн», «Аллар-Коло», «Мунициони дженерали», «Асда-Росне», «Россиньо-ли-Суман», «Коукоурда-Гомэн-Салье», «Топэн-Вердей» и других нажили огромные барыши. Многочисленные агенты этих компаний, тесно связанных между собой и координировавших свои действия, рыскали по территории республики, накладывая секвестр и скупая по низким ценам все, что привлекало их внимание. Хищнический грабеж страны принял такие размеры, что французский комиссар Фепу, не отличавшийся излишней заботливостью о нуждах итальянцев, вынужден был просить Директорию обуздать деятельность компаний ввиду угрозы разорения новой республики[64].

Внезапно представившуюся возможность наживы широко использовала и местная буржуазия — финансисты, коммерсанты и сельские буржуа, так называемые «деревенские купцы», арендовавшие землю у дворян и церковных учреждений и торговавшие сельскохозяйственными продуктами. Обладая значительными капиталами, но лишенные земли, которую путы феодального права дотоле надежно удерживали за привилегированными сословиями, деревенские купцы стали лихорадочно скупать богатые церковные имущества (пахотные земли, виноградники, оливковые рощи, леса, мельницы), продававшиеся значительно ниже их действительной стоимости. Большая часть этих покупок была совершена на крупные суммы — от тысячи скудо и выше. Многие приобрели землю и другое имущество на десятки тысяч скудо, а некий Карло Джорджи — на 193 тыс. скудо, что явилось самой крупной индивидуальной покупкой[65].

Действия французских и итальянских поставщиков и спекулянтов, охваченных горячкой обогащения, имели весьма серьезные последствия для республиканского режима. Скупая у крестьян сельскохозяйственные продукты, они навязывали произвольные цены и расплачивались бумажными деньгами, которые инфляция лишила почти всякой стоимости. По деревне поползли слухи (очевидно, всячески раздувавшиеся реакционным духовенством) о том, что земледельцы вообще ничего не будут получать за свой труд. Крестьяне в разгар страды прекращали сельскохозяйственные работы. Такие случаи стали, очевидно, частым явлением, если правительство республики вынуждено было уже в июне 1798 г. обратиться со специальным воззванием к деревенскому населению, чтобы опровергнуть подобные слухи[66].

Но дело было не только в злоупотреблениях скупщиков и поставщиков. На римского крестьянина обрушилась волна вымогательств и повальных грабежей, чинимых французами. Чего только не требовали те, кто обещал итальянцам установить свободу и справедливость! Пшеница и овес, кукуруза и сено, скот, лошади, мулы, ослы, волы, повозки, тюфяки, постельное белье, рубашки, башмаки, одежда, бумага, пакля, свинец, кремни и другие вещи — все становилось объектом реквизиций[67]. Характеризуя положение в деревне, сенатский доклад, составленный в начале 1799 г., констатировал, что неимущие слои крестьян подвергаются беспощадному грабежу и что земледельцу пришлось увидеть, как «от плуга отрывают его вола, а из рук похищают плоды его трудов»[68].

Дурной пример французов оказался заразительным: местные власти (в составе которых, как и в римском правительстве, доминировала буржуазия, отрицательно относившаяся к якобинцам) стали самовольно облагать население поборами и принудительными займами, распродавать общинные земли и присваивать церковные имущества[69]. Объявленный летом 1798 г. французским командующим обязательный набор в республиканскую армию, делавший, однако, исключение для сыновей зажиточных земледельцев и откупщиков[70], также вызывал озлобление крестьян. Такое концентрированное давление на крестьянство не замедлило принести печальные для Римской республики плоды: начались крестьянские восстания.

Вступление французской армии в папские владения и установление здесь республиканского строя произошло в момент, когда в римской деревне сложилась весьма своеобразная обстановка. Нищее и забитое крестьянство терзали неурожаи, дороговизна и недоедание, ставшие хроническим злом в конце XVIII в. В ряде местностей крестьяне пекли хлеб, состоявший на ¾ из желудей и только на ¼ из зерна. Огромная армия служителей церкви (в государстве с населением в 2,6 млн. человек насчитывалось 53 тыс. церковников[71]) прочно держала низы под своим духовным контролем. Антиреволюционная и антиякобинская пропаганда, начатая в Италии в первые годы Французской революции, приняла в Папском государстве особенно широкий размах, и ее организаторы и проводники во многом преуспели, вдалбливая в сознание религиозно настроенных масс мысль о том, что французы и якобинцы — безбожники и исчадия ада — являются их заклятыми врагами. Поэтому, когда французские войска в 1796 г. появились в Северной Италии, а затем проникли и в папские владения, низы охватил ужас перед надвигающейся катастрофой, которая в представлении запуганных до предела крестьян должна была приобрести едва ли не характер светопреставления. По деревням ползли самые фантастические слухи о французах. «Я видел собственными глазами, — свидетельствует один из современников, — как матери оплакивали судьбу своих младенцев… и судорожно целовали их, так как предвидели, что они послужат пищей для французской солдатни. Я слышал собственными ушами, как простые женщины и немощные простолюдины, воздев руки к небу или скрестив их, говорили наперебой о постыдных покушениях французов на женскую честь, о святотатственных обрядах, которыми сопровождается поднятие республиканской эмблемы, т. е. древа вольности… о запрещении таинств, о том, что они меняют веру, об их многоженстве… и о тысяче других постыдных актах варварства и безбожия, в коих французов нарочито обвиняло невежество или злоумышление, дабы вызвать к ним ненависть»[72].

Когда французские войска вступили на папскую территорию, массы, объятые всеобщим страхом, не оказали им никакого сопротивления, тем более что постоянные голодовки пробудили среди них недовольство папским правительством. Вскоре крестьяне убедились, что слухи о дьявольской природе французов ложны. Возвращаясь из городов, куда они специально ходили, чтобы посмотреть, что представляют собой эти чудовища-французы, успокоенные крестьяне говорили: «Мы думали, что дело хуже, это такие же люди, как и мы»[73]. Страх перед иноземцами постепенно прошел. Часть крестьян стала даже смутно надеяться на перемены к лучшему в своем положении. Однако реквизиции и грабежи, обрушившиеся на деревню, привели к тому, что улегшийся было страх перед французами вскоре сменился страшной ненавистью к ним и к тем «сеньорам» и «якобинцам», которые были их друзьями и пособниками.

Эти антифранцузские и антиякобинские настроения, усиленно разжигавшиеся фанатичным духовенством, приняли религиозную форму: крестьяне восставали под лозунгом защиты веры от святотатцев и осквернителей церквей. В апреле и июне французские войска уже жестоко усмиряли охваченные восстанием деревни, в частности вокруг Перуджи, где крестьяне расправлялись с представителями новых республиканских властей и вместо деревьев свободы устанавливали кресты[74]. Стали издаваться законы, грозившие смертной казнью всякому, кто любым способом — действием, речами или распространением ложных слухов — подстрекает к восстанию или участвует в заговорах. От священников и монахов также под угрозой смерти требовали личного вмешательства для предотвращения и прекращения восстаний; верные республике церковнослужители в своих проповедях уговаривали прихожан выдавать заговорщиков властям[75]. Однако восстания не прекращались. Пылали подожженные французскими карательными отрядами дома, лилась кровь расстрелянных. Отношения городской демократии и республиканских властей с крестьянством выдвигались, таким образом, на первый план как одна из важнейших проблем Римской республики. Однако проведенные ее правительством аграрные преобразования носили однобокий характер и мало что дали крестьянским массам.

В мае 1798 г. были обнародованы два законодательных акта, определивших политику Римской республики в аграрном вопросе. Отменялись фидейкомиссы и право первородства, вследствие чего дворянские феоды становились отчуждаемыми. Ликвидировались отработочные ренты и личная зависимость крестьян, а также все неэкономические привилегии баронов — баналитеты, исключительное право охоты, порубок, право взимания различных сборов, в том числе за разрешение забивать скот, делать колбасы, и т. д. Наконец, та категория деревенских жителей, которая обрабатывала землю на относительно выгодных условиях эмфитевсиса (т. е. арендного договора со строго закрепленным размером платежей), получала право выкупа арендуемого участка, но за огромную сумму, равную 40-кратной величине ежегодной арендной платы[76]. Что же касается распродажи конфискованных земель церкви и монастырей, то она была проведена таким путем, что среди покупателей не оказалось ни одного крестьянина[77].

Таким образом, аграрное законодательство Римской республики, отвечавшее главным образом интересам различных групп городской и сельской буржуазии, по существу ничего не изменило в положении крестьянства. В этой связи радикально настроенные элементы римской демократии предпринимали настойчивые попытки добиться в законодательном собрании принятия мер, которые привели бы к буржуазно-демократическим преобразованиям и ломке главного пережитка феодализма — крупной собственности феодального происхождения. В течение трех месяцев трибунат (одна из законодательных палат) трижды обсуждал проблемы деревни. Некоторые трибуны (их имена остались, к сожалению, неизвестны) выступали с планами радикальных преобразований в деревне, которые могли бы привлечь крестьян на сторону республиканского режима. Выступавшие указывали, что громадные земельные владения являются главной причиной бедственного положения сельского хозяйства республики. На заседании в конце апреля 1798 г. один из трибунов заявил, что «в Республике, основанной на принципах свободы и равенства, богатства следует распределить как можно более широко». Трибун внес предложение разделить крупную собственность таким образом, чтобы доход от участков равнялся не менее 500 и не более 1000 скудо.

10 мая трибунат рассмотрел другое предложение, предусматривавшее установление максимальной величины земельного владения в сто руббио (184 га) и сдачу остальной земли в наследственную аренду на таких условиях, чтобы крестьянин-колон мог затем купить обрабатываемый им участок земли[78]. Однако проекты этих резолюций были утоплены в комиссиях трибуната. Нежелание или неспособность стоявших у власти и все более тесно связывавших себя с французами умеренных республиканцев вступить на путь глубоких социальных преобразований и напряженная внутренняя обстановка в республике вызвали резкие разногласия в лагере римских демократов.

Республиканцы якобинского толка группировались в Риме вокруг Конституционного клуба и газеты «Мониторе ди Рома». В их числе были выдающиеся политические мыслители революционной эпохи — неаполитанцы Винченцо Руссо и Марио Пагано, римлянин Л’Аурора, сторонник всеобщей экспроприации духовенства и ограничения крупной собственности[79], и немало патриотов, убежденных сторонников создания единой Итальянской республики. В июле 1798 г. они выступили с резкой критикой политики умеренных, упрекая их в отречении от республиканских идеалов и в том, что они оправдывают грабежи французов и сами злоупотребляют своим положением[80]. Это вызвало немедленную реакцию со стороны французских военных властей, закрывших под предлогом борьбы с «анархией» и клеветой на существующие власти Конституционный клуб и все другие политические клубы и общества. Не ограничиваясь этим, они предложили римскому правительству распустить также любое литературное, научное, художественное, сельскохозяйственное и торговое общество, которое «своими действиями и дискуссиями способствует нарушению общественного спокойствия и вызывает неуважение к властям»[81]. Этот погром демократических организаций сопровождался введением на всей территории республики строгой цензуры на все газеты и все издания и книги, посвященные «любому политическому, физическому, гражданскому или моральному предмету»[82].

Раскол в республиканском лагере еще более усложнил и без того трудное политическое и экономическое положение республики. Жесткий контроль и самоуправство французов сковывали инициативу республиканских властей. В сентябре 1798 г. в своем воззвании консулат вынужден был признать, что «законы не выполняются, публичная администрация бездействует, а каждая коммуна выглядит как обособленная республика, чуждая интересам великой семьи»[83].

Грабежи французов и все более ясно обнаруживавший себя захватнический характер итальянской политики французской Директории вызвали перелом в сознании радикально настроенных патриотов как в Риме, так и в других частях Италии. Убедившись в беспочвенности надежд на то, что правительство Франции окажет содействие в разрешении итальянского вопроса, многие патриоты переходят на антифранцузские позиции. Этот сдвиг в настроениях многих итальянских республиканцев левого толка был ускорен событиями, которые произошли в конце 1798 — начале 1799 г. В декабре 1798 г. французы решились, наконец, покончить с монархией в Пьемонте. Однако после того, как король Карл Эммануил IV был водворен из страны, французское военное командование не допустило провозглашения здесь республики, и в феврале 1799 г. Пьемонт был присоединен к Франции. К этому времени в Северной и Центральной Италии уже широко распространились оппозиционные настроения, что привело во второй половине 1798 г. к созданию тайного «Общества лучей» — разветвленной заговорщической организации, имевшей группы своих сторонников в Болонье, Модене, Венеции, Брешии, Милане, Турине и Генуе. Заговор не носил подчеркнуто антифранцузского характера— порвав с официальной Францией тех лет, выступив против контрреволюционной парижской Директории, итальянские республиканцы, участники заговора, постарались заручиться поддержкой французских революционеров и связались с этой целью с якобинцами и с оставшимися в живых сторонниками Бабефа[84]. Решительное противодействие Директории установлению тесных связей между итальянскими республиками и тем более их слиянию приводило ко все более широкому распространению среди передовых патриотов убеждения, что только единая итальянская республика сможет отстоять свою независимость от захватнических устремлений как Франции, так и Австрии. Таким образом, сопротивление своекорыстной политике Директории вызвало дальнейшую конкретизацию идеи единой Италии и ее перенесение в плоскость политической борьбы. Директория, относившаяся крайне недоброжелательно к сторонникам итальянского единства, старалась осуществлять новые завоевания на Апеннинском полуострове таким образом, чтобы они не содействовали укреплению здесь республиканских режимов. После свержения великого герцога Тосканского власть на территории Тосканы стала осуществлять французская военная администрация, а утверждение республиканских порядков на Юге страны, в Неаполитанском королевстве, произошло вопреки воле Директории; поэтому французский командующий генерал Шампионне, разгромивший неаполитанские войска и с сочувствием отнесшийся к действиям неаполитанских республиканцев, после своего возвращения в Париж был арестован и отдан под суд[85].

Неаполитанская монархия пала под ударами французских войск вскоре после того, как она вновь, в конце 1798 г., примкнула к антифранцузской коалиции, заключив союз с Россией и Англией. Начав боевые действия, неаполитанские войска во главе с австрийским генералом Макком вступили на территорию Римской республики и даже заняли на несколько дней Рим, где устроили страшный погром. Вскоре, однако, французская армия под командованием Шампионне перешла в наступление и добилась решающих успехов. В конце декабря, примерно через месяц после начала войны, неаполитанский король Фердинанд IV, королева Мария Каролина и двор бежали на английском корабле в Сицилию. Тем временем французы, отбросив королевские войска, подошли к Неаполю. После трехдневных кровопролитных боев с яростно сопротивлявшимся городским плебсом-лаццарони, среди которых были очень сильны монархические чувства, французские войска овладели столицей. Еще во время штурма группа республиканцев, захватившая господствующий над городом замок Сант-Эльмо, провозгласила там 22 января Неаполитанскую (или, иначе, Партенопейскую — по древнему названию Неаполя) республику.

В созданное в Неаполе временное республиканское правительство вошел ряд лучших представителей неаполитанской демократии, давно уже связавших свою судьбу с итальянским патриотическим движением: Карло Лауберг, который первоначально возглавил правительство (он вступил в Неаполь вместе с французской армией), Иньяцио Чиайя, Марио Пагано, Джузеппе Честари, Джузеппе Аббамонти и другие. Секретарем правительства стал француз Марк Антуан Жюльен, участвовавший во Французской революции, и затем в заговоре Бабефа, сторонник создания в Италии единой республики. Реальная власть в Неаполе также находилась в руках французов, однако, в отличие от других итальянских республик якобинцы, вошедшие в состав высших правительственных органов, пользовались благожелательным отношением генерала Шампионне, пока он не был отозван во Францию.

^{Сражение между лаццарони и французскими войсками в Неаполе в январе 1799 г.}

Республиканцы Неаполя развернули активную политическую деятельность. В клубах и патриотических залах сотни людей клялись «жить свободными или умереть»[86], республиканские газеты (среди них только самых значительных насчитывалось десять) стремились просветить народ, пропагандируя идеи политического равенства и демократии. Республиканцы Чиккони и Гуальцетти начали издавать две небольшие газеты на неаполитанском диалекте, чтобы довести республиканскую пропаганду до низов[87]. Эту же цель преследовали и авторы изданных тогда «для поучения народа» специальных катехизисов, предназначенных для чтения в школах и церквах и восхвалявшие народ и низы[88]. Стараясь расположить народ к революции и доказать, что она близка духу христианства, республиканские власти проповедовали, что в Евангелии Христос призывает к демократии[89].

Вскоре после провозглашения Неаполитанской республики из столицы во все концы страны выехали курьеры с красно-желто-голубыми кокардами — цветами новой республики, чтобы доставить в самые отдаленные углы первое «Воззвание» республиканского правительства, подписанное Лаубергом и Жюльеном, в котором говорилось об основании Неаполитанской республики, провозглашались принципы свободы, равенства и братства и содержался призыв создавать республиканские муниципалитеты и национальную гвардию. Вслед за тем в провинции отправились представители республиканского правительства, чтобы «демократизировать» города и селения. Как бы ни была важна деятельность республиканцев Неаполя, совершенно очевидно, что судьба республики в решающей степени зависела от того, как отнесется к ней крестьянство, составлявшее абсолютное большинство пятимиллионного населения страны. Между тем первые же шаги республики в провинции, самый процесс «демократизации» в той форме, какую он принял на Юге, неизбежно создавали для Неаполитанской республики исключительные трудности.

^{Дерево свободы в Неаполе во время революции 1799 г.}

Почти повсюду, где были созданы республиканские муниципалитеты, господствующее положение в них заняла провинциальная буржуазия. Это были люди, которых на Юге называли «благородными» (galantuomini или civili). К ним принадлежали арендаторы дворянских феодов, разбогатевшие крестьяне, провинциальные чиновники, члены коммунальной администрации, священники, представители местной интеллигенции и юристы. Последних на Юге было великое множество, так как царившие здесь в поземельных отношениях крайне сложные и запутанные нормы феодального права порождали бесконечные судебные тяжбы как между крестьянами и феодальными баронами, так и между отдельными коммунами, что вызывало широкую потребность в услугах законников и адвокатов. В Неаполитанском королевстве (как, впрочем, и в остальных итальянских государствах той эпохи) обладание землей служило самым надежным средством обогащения и эталоном общественного престижа. Поскольку громадные массивы дворянских феодов были для них почти недоступны, «благородные», движимые желанием приобрести собственность, обращали всю свою энергию на захват общинных земель, размеры которых на Юге были очень значительны. Общинные земли и угодья представляли здесь важнейший элемент деревенского уклада, от пользования ими зависела жизнь миллионов крестьян. И именно в Неаполитанском королевстве система общинного землевладения во второй половине XVIII в. испытывала особенно сильное потрясение и переживала ломку. В частности, расхищение баронами и «благородными» общинных земель приобрело очень широкий размах. «Нельзя больше выносить неудобства столь великих узурпаций домениальных земель», «захваты достигли предела», — такие жалобы все чаще вносятся в протоколы крестьянских сходок в 90-е годы[90]. Захватывая общинные, а также церковные земли, новые владельцы, не внося никаких агротехнических улучшений в хозяйство, прибегали к самым жестоким методам полуфеодальной эксплуатации крестьян. Так, наряду с феодальными баронами в неаполитанской деревне возник новый эксплуататорский слой земельной буржуазии, отличавшийся явно выраженным паразитическим характером. Экономические интересы крестьян постоянно сталкивались с интересами «благородных», так как они вовсе не желали проведения антифеодальных преобразований в деревне в пользу низов, старались блокировать создание мелкого крестьянского землевладения и сохранить такое положение, при котором крестьянство страдало от недостатка земли, поскольку именно безземелье крестьян позволяло навязывать им крайне невыгодные условия арендных договоров. Антифеодальные устремления земельной буржуазии в Неаполе (как, впрочем, и во всей Италии) носили весьма ограниченный и однобокий характер и сводились главным образом к тому, чтобы, не нарушая статус-кво в производственных отношениях, отменить юридические ограничения феодального характера (фидейкомиссы, майораты, право мертвой руки) и сделать, таким образом, возможной свободную куплю и продажу церковной и дворянской собственности. Поэтому интересы неаполитанской буржуазии не совпадали с направлением антифеодальной борьбы крестьян, поскольку интересам последних отвечал возврат захваченных у них буржуазией и баронами общинных земель и раздел общинных доменов, а также (независимо от того, в какой мере они сознавали это) раздел крупной церковно-дворянской собственности. Следовательно, специфическая особенность неаполитанской (и вообще итальянской) буржуазии как буржуазии преимущественно земельной делала для нее принципиально невозможным даже временный союз с крестьянством против феодальных сил — такой союз, который представлял характерную черту расстановки социальных сил в период Великой французской революции и во многом обусловил ее силу и размах. Итальянское же крестьянство в целом оказалось изолированным; немногочисленные якобинские группы не смогли преодолеть противодействия основной массы умеренно настроенной в социальном вопросе буржуазии, противившейся радикальным аграрным преобразованиям.

Кризис феодального строя, обострившийся к концу XVIII в., постоянное ухудшение условий существования деревенских масс, страдавших от двойной эксплуатации феодальных баронов и «благородных», неурожаи и нищета — все это крайне ожесточало крестьян, разжигало в их душах ненависть ко всем богатым. Но нередко особенно жгучую ненависть деревенских масс вызывали именно буржуа, «благородные». Многие из них были сыновьями крестьян или сами вчерашними крестьянами, разбогатевшими выскочками, и присвоение ими общинных земель не могло иметь в глазах крестьянства вообще никакого основания и оправдания, тогда как бароны вели наступление на общинные домены под флагом восстановления своих древних феодальных прав. К тому же «благородных» не связывали с деревенскими жителями нити патриархальных отношений из поколения в поколение складывавшиеся в глухих сельских районах Юга между крестьянами и местными феодальными сеньорами, о поддержании авторитета которых вседневно заботилась также церковь. Новые землевладельцы, чуждые всяких патриархальных традиций в отношениях с крестьянами, проявляли себя как беспощадные хищники.

Таково было положение в неаполитанской деревне, когда стало распространяться известие о бегстве короля и установлении республики. К середине февраля республиканские порядки распространились на большую часть королевства — Молизе, Апулию, Салерно, Базиликату и Верхнюю Калабрию, тогда как самая южная ее часть, лежащая на крайней оконечности полуострова, осталась роялистской. Королевским властям удалось, хотя и не без труда, удержать в подчинении и Сицилию (в феврале здесь под воздействием республиканской пропаганды поднялись городские низы Катании, Мессины, Катальджироне и других городов, однако восстания были подавлены с помощью войск, использовавших артиллерию)[91]. Таким образом, за исключением Сицилии, Южной Калабрии и Абруцц (где еще зимой 1798 г. началось антифранцузское восстание), деревья свободы, символизировавшие республиканские порядки, были водружены во многих сотнях городов и селений — от границы с Римской республикой до Ионического моря.

Провозглашение республики не встретило сопротивления со стороны народных масс провинции. Многие надеялись, что республика принесет им избавление от нужды — ведь республиканское правительство как будто дало обещание, хотя и не очень определенное, улучшить положение масс, заявив в своем первом обращении к народу: «Равенство состоит в том, что закон равен для всех и защищает невинного бедняка от богатого и властного угнетателя»[92]. Во всяком случае в обстановке развивавшегося на Юге острого социального кризиса народ во многих местностях истолковал по-своему провозглашавшиеся во время республиканских манифестаций лозунги свободы и равенства — как свободу от всех властей и налогов и как равенство имуществ с богатыми. Вместе с тем вследствие того, что новые республиканские органы управления в провинциях состояли почти целиком из представителей провинциальной буржуазии — «благородных», в сознании крестьян республика стала отождествляться с теми, кто подвергал их самой жестокой эксплуатации и притеснениям. Поэтому для массы деревенского люда понятие «якобинец» и «республиканец» стало синонимом угнетателя, богача, мироеда («У кого вино и хлеб — те и якобинцы!» — говорилось в одной из песен, сложенных в 1799 г. крестьянами.)

Конечно, среди тех, кто встал у власти, было немало искренних и горячих приверженцев республиканских идеалов, участников республиканских заговоров 1793–1794 гг. — студентов, литераторов, медиков, ученых, юристов, представлявших передовые круги южной интеллигенции (столь многочисленной и жившей подчас столь напряженной и яркой интеллектуальной жизнью, что многие города и городки Юга превращались в подлинные очаги культуры, существовавшие бок о бок с нищим, бесправным, невежественным и суеверным крестьянством, которое в образованности городских сеньоров видело лишь средство, позволявшее им с большим удобством угнетать бедняков).

Но наряду с этими убежденными и бескорыстными республиканцами к власти поспешили те представители весьма консервативной, а подчас и реакционно настроенной земельной буржуазии, которые в обстановке внезапного развала королевской администрации и армии видели в республике, гарантировавшей неприкосновенность собственности, единственный заслон от возможных посягательств низов на их неправедными путями добытое имущество. Как писал вскоре один из самых проницательных людей того времени, участник событий на Юге Винченцо Куоко, «с республиканцами смешалась тогда огромная толпа торговцев революцией, которые желали перемен по расчету»[93]. Именно эти люди вместе с дворянством сделали в свое время все возможное для того, чтобы сорвать проведение в жизнь королевских эдиктов 1789 и 1791–1792 гг., предусматривавших известные ограничения узурпаций общинных и государственных земель и возможность их сдачи участками в аренду крестьянам.

Срыв этих законов (принятых под влиянием уроков Французской революции с целью укрепления позиций монархии среди крестьянских масс) отразился в сознании крестьян убеждением, что добрый король хотел облагодетельствовать свой народ, но «благородные» помешали ему в этом[94]. И в подобных людях, присоединившихся к республике из корыстных побуждений и инстинктивного страха перед массами, последние видели предавших «доброго» короля «якобинцев», и ненависть к ним (разжигаемую к тому же подозрением в безбожии) переносили на всех образованных. Все эти чувства, переплетавшиеся в душах крестьян, были взбудоражены почти мгновенным развалом старой королевской власти, безначалием, а затем провозглашением республики, оказавшейся «республикой богатых». Эти события, поразившие своей внезапностью и необычностью привыкшую к медленному ходу времени южную деревню, явились толчком, вызвавшим вскоре могучий взрыв долго накапливавшихся у крестьян ненависти и негодования, которые вырвались наружу прежде всего и с особенной силой там, где социальный и психологический антагонизм был особенно острым.

Через неделю после провозглашения республики в Неаполе началось восстание в Молизе, сразу принявшее социальную направленность: жестокое избиение «благородных» сопровождалось опустошением принадлежавших им виноградников и полей, так как восставший народ считал, что эти владения являлись похищенными у него общинными землями. Восставшие сжигали муниципальные и частные архивы, в которых феодальные сеньоры отыскивали документы, призванные подтвердить их права на общинные домены. В районе Муро события приняли характер гражданской войны: все землевладельцы окружных селений объединились в вооруженный союз, чтобы сдержать натиск крестьян[95].

Особый размах, глубина и ожесточенность отличали восстание в Апулии, где была несколько отличная от других провинций Юга социальная структура. Здесь среди буржуазии большим удельным весом обладали торговцы сельскохозяйственными продуктами (особенно оливковым маслом), владельцы торговых судов и складов. В деревне вследствие значительного развития рыночных отношений, расслоение среди крестьян зашло достаточно далеко и породило обширный слой батраков и поденщиков, которые обрабатывали земли, принадлежавшие богатым горожанам. Это придавало специфический отпечаток борьбе, разгоревшейся в ряде городов провинции и их сельской округе.

Республиканские порядки на территории Апулии были установлены в первые десять дней февраля. Однако во многих городах и селениях спустя три-четыре дня, а иногда и на следующий день после водружения дерева свободы и создания республиканского муниципалитета восставшие городские низы при поддержке батраков, рыбаков и матросов свергли новые власти, убили одних и заключили в тюрьмы других республиканцев и «благородных» и разграбили их дома.

Однако вскоре это восстание, начавшееся под монархическими лозунгами, приобрело ярко выраженное социальное содержание. Низы обратили свой гнев на всех имущих и собственников, независимо от того были ли они республиканцами или роялистами, приверженцами старой или новой власти. Все уговоры и угрозы королевских чиновников и реакционных священников, которые, натравив низы на «якобинцев», теперь старались успокоить массы и овладеть положением, оказались напрасными. Низы ясно дали понять, что они вообще не желают восстановления какой бы то ни было власти — ни старой, ни новой, и хотят управлять сами, без участия господ. По существу в ряде апулийских городов и селений— Трани, Мольфетте, Лечче, Руво, Кастеллане, Остуни — вооруженный народ создал свои собственные правительства, приступившие к управлению коммунами. Городская (т. е. буржуазная) национальная гвардия была разоружена и распущена, и ее место заняли тысячи вооружившихся горожан и крестьян. В Трани для обеспечения народного правительства финансовыми средствами все богатые и имущие горожане облагались персональным налогом. Были экспроприированы портовые кассы, десятины, епископские доходы, поступления от сбора дорожных пошлин. Захватывались склады зерна, устанавливались умеренные цены на продукты питания, упорядочивался суд.

В Мольфетте народное правительство (eletti del popolo), включавшее одного моряка, одного каменщика, двух крестьян и четырех чиновников, руководимое «генеральным капитаном», также выдвинутым городским плебсом, позаботилось об открытии школ и церквей, о продолжении полевых работ и об обороне города, выдавая по три карлино в день за службу в вооруженном отряде. Было введено обложение налогом торговцев вином и маслом, которые пользовались ранее налоговыми привилегиями. Г лава правительства Феличе Раньо постарался навести твердый порядок в городе, запретив врываться в дома под предлогом поисков якобинцев. В доме самого Раньо происходили собрания представителей моряков, крестьян и солдат. Глава правительства Трани — часовщик Дженнаро Филизио, принявший титул «Генерального депутата простого народа» и опиравшийся на «народных депутатов», созывал их на советы и устраивал обеды для деревенских жителей, моряков и солдат. Трани, Мольфетта, Андрия и Бишелье создали военный союз и начали вылазки против тех селений, где у власти стояли республиканцы, а в конце марта, при известиях о движении французских карательных отрядов, началось формирование новых батальонов обороны, в основном из крестьян[96].

В Лечче народ также стал полным хозяином города и округи и начал издавать приказы и постановления. Городская буржуазная гвардия была заменена вооруженными ремесленниками и плебеями. В Ночи глава низов обвинил вставших у власти республиканцев в том, что они «узурпаторы общинного домена», после чего простой народ высыпал на поля и уничтожил все изгороди. В Руво восставшие во главе с крестьянином Симоне Пеллегрини захватили лесные угодья местного феодала, прогнали королевского губернатора, намеревались сжечь живьем сборщика налогов и угрожали расправой как сторонникам Бурбонов, так и республиканцам. В Кастеллане руководители восставших разослали своих людей в соседние селения с призывом к народу взяться за оружие и расправиться с «благородными». На всех собственников была наложена тяжелая контрибуция[97].

Во второй половине февраля восстание низов охватило почти всю Апулию. Исключение составляли те города и селения (Мартина-Франка, Фоджа, Аквавива, Альтамура и др.), где либо был особенно силен гнет феодальных баронов, либо менее остры противоречия между буржуазией (и вообще образованными кругами) и трудящимися вследствие относительно большей, чем в других районах, обеспеченности крестьян землей; эти и другие причины побудили низы встать здесь на сторону республиканских порядков и затем упорно отстаивать их.

В Базиликате крестьянские массы первоначально почти везде поддержали республику в надежде вернуть себе утраченные общинные домены или получить землю, принадлежавшую феодалам и буржуазии. Во многих местностях тотчас же после провозглашения республики крестьяне начали захватывать земли, узурпированные баронами и городскими буржуа. Поскольку общинный строй быстро разлагался и переделы общинной земли уходили в прошлое, то движение крестьян за расширение общинного домена было по существу своеобразной формой борьбы за увеличение земельного фонда для индивидуальной крестьянской собственности. Это движение крестьян тотчас же встретило решительное противодействие со стороны пришедшей к власти буржуазии, в целом занявшей жесткую антикрестьянскую позицию, что и явилось основной причиной стихийных антиреспубликанских восстаний, охвативших вскоре и Базиликату. Уже в начале марта во многих селениях крестьяне уничтожили деревья свободы, распустили муниципалитеты, разграбили дома многих собственников. При этом восстания первоначально не носили политической окраски и, как правило, сопровождались захватами утраченных общинных земель. Лишь там, где в силу особых местных условий стоявшие у власти республиканцы уступили землю крестьянам, им удалось обеспечить себе поддержку деревенских низов, сохранить республиканский порядок и оказать затем серьезное сопротивление наступлению реакции. В этом отношении весьма показательны события в Авельяно. Видя, что республиканский муниципалитет откладывает осуществление их требования о возврате общинных земель, захваченных местным феодалом, князем Дориа, крестьяне пригрозили сжечь дерево свободы и дома всех «благородных», которые противятся разделу княжеских владений. После этого республиканцы удовлетворили требования крестьян, и последние до конца поддерживали их[98].

В целом события в Базиликате с достаточной ясностью показали, что исконный антагонизм между феодальным баронством и крестьянством обнаруживает тенденцию быть оттесненным на второй план новым социальным противоречием между земельной буржуазией и крестьянскими массами[99].

Установление республиканских порядков в Калабрии также немедленно дало выход глубоким социальным противоречиям, раздиравшим южное общество. Как и в Базиликате, в республиканских муниципалитетах большинство мест заняли представители буржуазного слоя, в котором преобладали землевладельцы. Действия новых властей были нацелены прежде всего на то, чтобы обезопасить собственность и не допустить «беспорядков», т. е. захватов крестьянами похищенных у них земель, словом, чтобы не допустить углубления движения низов, сначала также нередко надеявшихся, что республика изменит к лучшему их положение.

Обстановка во многих районах Калабрии весьма осложнялась развернувшейся тотчас же после установления республики борьбой буржуазии против очень влиятельной местной аристократии, которую захватившие власть буржуазные собственники всячески старались отстранить от участия в управлении, а также борьбой внутри самой буржуазии, между отдельными местными кликами, оспаривавшими друг у друга господство в местном управлении. Часто это приводило к тому, что стоявшие у власти республиканцы, принадлежавшие к провинциальной буржуазии или образованным кругам дворянства, оказывались изолированными даже от собственного социального слоя. Если того требовали их корыстные интересы, многие сторонники местных буржуазных или дворянских кланов оставались нейтральными или готовы были при случае быстро сменить свою политическую позицию и апеллировать к низам, чтобы их руками свести счеты с противниками.

Эта борьба протекала на фоне растущего возмущения масс против республиканских властей, оставшихся глухими к социальным чаяниям низов. Последние добивались, помимо возврата общинных земель, сокращения душивших их налогов, сбор которых в Калабрии сопровождался большими злоупотреблениями. В глазах народных масс с установлением республики ничего не изменилось, только к власти пришли новые люди, нередко вызывавшие особенно сильную ненависть низов. Глубокое разочарование масс стало той почвой, на которой вырастали контрреволюционные и антиреспубликанские настроения. Когда в Чиро, недалеко от Ковенцы, где было создано республиканское правительство округи, крестьянам прочли его воззвание, призывавшее население уважать чужую собственность и продолжать платить налоги «как в прошлом», один из крестьян крикнул: «Не хотим республики, если должны платить, как прежде», и этот крик, подхваченный остальными крестьянами, стал сигналом к восстанию против республиканской власти[100].

Таким образом, уже в первые недели существования Неаполитанской республики почти на всей ее территории развернулось широкое социальное движение низов, в основе которого лежала антифеодальная борьба неаполитанского крестьянства, принимавшая различные формы и окраску и, как правило, приводившая к столкновению крестьянских интересов с интересами захвативших власть земельных собственников и вообще господствующих имущих слоев. Глубокая пропасть разделяла крестьян и провинциальную буржуазию, остававшуюся чуждой крестьянским интересам, и это явилось основной причиной того, что крестьянское движение приняло почти повсеместно характер антиреспубликанского восстания.

Сторонники левореспубликанских групп в Неаполе, с большой тревогой следившие за событиями в провинциях, отдавали себе отчет в причинах, вызывавших восстания крестьян, и намечали правильный путь к примирению крестьян с республикой. Выразителем этих взглядов самых передовых кругов неаполитанской демократии стала газета «Мониторе наполитано». Уже в середине февраля она обратила внимание республиканцев на то, что невозможно разрешить проблему отношений с деревней только с помощью силы и репрессий и требовала более внимательно разобраться в причинах крестьянских выступлений. Руководившая газетой стойкая и мужественная республиканка Элеонора де Фонсека Пиментель писала, что восстания в провинциях обнаружили силу народа, которая, будучи упорядочена, «могла бы стать поддержкой и защитой республики». Народ не доверяет патриотам не потому, что он слишком невежествен, но потому, что «не верит словам, которые противоречат фактам». 16 февраля Фонсека Пиментель выдвинула принципы якобинской политики в деревне: «Нужно карать подстрекателей и выводить из заблуждения массу, которая взялась за оружие, так как вынуждена была защищать самою себя…. и провозгласить закон, полезный для провинций, — отмену феодализма»[101].

Однако, если республиканские власти уже через неделю после свержения монархии, 29 января 1799 г., провели традиционный для всех итальянских республик той поры антифеодальный закон, отменявший в интересах буржуазии фидейкомиссы и право первородства, то принятие антифеодальных законов в интересах крестьян бесконечно затягивалось. Предложения тех членов правительства (Лауберг, Честари, Парибелли, Альбанезе), которые добивались радикальной отмены феодальных повинностей и изъятия у феодальных сеньоров их огромных латифундий, долго блокировались упорной оппозицией умеренно настроенных республиканцев. Споры затягивались. Когда же закон об отмене феодализма был подготовлен, генерал Макдональд, сменивший Шампионне на посту командующего французской армией в Неаполе, под давлением баронов отказался его санкционировать. В своем обращении к Макдональду 28 марта 1799 г. (когда крестьянские восстания уже бушевали во всех провинциях) временное правительство настоятельно просило французского командующего одобрить закон, «который заставит рассеяться восстания, подобно тому как солнце заставляет рассеиваться тучи, и прочно свяжет население с революцией»[102]. Однако утверждение закона продолжало оттягиваться. В этих условиях Винченцо Руссо и его сторонники из радикальных кругов попытались даже прибегнуть к насилию, чтобы заставить правительство провозгласить ликвидацию феодализма [103]. Лишь 25 апреля был принят закон, отменивший без выкупа все личные и реальные права феодальных баронов и передавший коммунам часть феодальных владений (главным образом леса и пастбища, на которые распространялись сервитуты).

Несомненно, это был самый радикальный антифеодальный закон среди антифеодальных актов, принятых в 1797–1799 гг. в итальянских республиках. Однако, провозглашенный слишком поздно, он фактически остался на бумаге и не был проведен в жизнь. Неаполитанское правительство, в котором после вынужденной отставки в марте 1793 г. Лауберга (связанной с отъездом поддерживавшего его Шампионне) окончательно возобладали умеренные, сделало затем еще одну тщетную попытку укрепить положение республиканского строя. В мае были отменены пошлины на зерно, и оно стало теперь продаваться по более умеренным ценам. «Таким образом, — писал внимательно наблюдавший за событиями современник, — стремятся привлечь народ после того, как оттолкнули его от себя, ибо заботились лишь о том, чтобы угнетать его и запугивать»[104].

Эти меры правительство приняло со слишком большим опозданием, когда республиканские порядки рушились под ударами крестьянских мятежей, которыми к тому времени уже сумела воспользоваться в своих целях партия крайней клерикально-монархической реакции. Еще в начале февраля 1798 г. в Южной Калабрии высадился в сопровождении 8 человек кардинал Фабрицио Руффо, получивший разрешение от короля отправиться из Сицилии на материк для организации антиреспубликанского движения. Уроженец Калабрии, выходец из аристократической семьи, 55-летний кардинал, по-видимому, неплохо знал местные условия, а к тому же был человеком решительным и отличался трезвостью взглядов. Это позволило ему уловить настроения крестьян и принять некоторые меры для привлечения их на свою сторону. Не полагаясь всецело на религиозный фанатизм крестьян и их приверженность королю, Руффо перед вступлением в те районы Калабрии, где установились республиканские порядки, объявил о проведении ряда важных социальных мер. В обнародованной им 1 марта 1799 г. прокламации говорилось об отмене налогов и сборов, вызывавших особенно сильное недовольство местного населения, в частности об отмене десятины. Кроме того, кардинал упразднил институт королевских скупщиков шелка и объявил, что продажа шелка отныне не облагается пошлиной. Были приняты и другие меры для упрощения таможенной системы и оживления торговли. Наконец, 21 марта новое воззвание Руффо оповестило население Калабрии о том, что с 1 апреля 1799 г. подушный налог сокращается вдвое — с 12 до 6 карлино в год[105].

Эти меры Руффо представляли заметный контраст с позицией республиканских властей, не ослабивших фискального гнета и сохранивших старую податную систему. Обещания кардинала вскоре возымели свое действие. Население Калабрии, сначала не спешившее откликнуться на призывы Руффо и его агентов, ибо оно надеялось (как сообщал из Сицилии русский дипломат) получить от республики «совершенное увольнение от податей»[106], теперь активно поддержало Руффо. К созданной им немногочисленной «Христианской королевской армии» стали присоединяться вооруженные отряды крестьян и горожан, которые еще до подхода основных сил кардинала начали свергать повсюду республиканские власти. К концу марта вся Калабрия была потеряна для республики.

Победа контрреволюции дала новый толчок социальной борьбе в Калабрии, а затем и в других провинциях Юга. Значительная часть местной буржуазии и дворяне, не участвовавшие в республиканском движении, решили воспользоваться случаем, чтобы сокрушить своих соперников и обогатиться за их счет. Большую роль в разжигании ненависти масс к республике и стоявшим у власти «якобинцам» (не имевшим чаще всего ничего общего с подлинным якобинизмом) сыграли те «благородные», которые после свержения монархии заняли нейтральную позицию и открыто не высказывали своей солидарности с республиканским строем. Теперь они спешили встать на сторону монархии. Среди командующих контрреволюционными отрядами преобладали, помимо священников, врачи, адвокаты, нотариусы, в меньшей мере дворяне. Все они были привлечены на сторону реакции ловкой политикой Руффо, еще в начале движения объявившего о предстоящей конфискации имущества всех калабрийских «якобинцев» и секвестре феодов тех дворян, которые покинули свои владения (по существу это была вывороченная наизнанку политика Французской революции в отношении эмигрантов и контрреволюционеров!). Первый секвестр был наложен вскоре на имение брата Руффо — в демагогических целях кардинал не остановился даже перед таким шагом.

Всего в Калабрии секвестру и последующей конфискации было подвергнуто 14 феодов, и их затем присвоили другие землевладельцы и королевские чиновники. В Апулии секвестр был наложен на 37 имений[107]. Еще более широкий размах приняла конфискация и расхищение имущества поддерживавшей республику буржуазии: были разорены многие десятки семей. Священники, участвовавшие в движении, также руководствовались далеко не идеальными побуждениями: после победы монархических порядков они забросали короля просьбами о награждении их деньгами и землями, отнятыми у «якобинцев». Таким образом, искусно воспользовавшись противоречиями внутри калабрийской буржуазии, Руффо вызвал ее открытый раскол и перетянул на свою сторону значительную часть «благородных», которые под влиянием самых неблаговидных побуждений оказались в первых рядах контрреволюции, среди ее организаторов и проводников.

Иные надежды, чувства и интересы владели массами, примкнувшими к «христианскому воинству» Руффо.

Лозунг кардинала «вера и король» (отсюда людей, вставших на защиту «святой веры» — santa fede — стали называть санфедистами) родился в значительной мере среди самих народных масс. С этим лозунгом итальянские крестьяне и городские низы связывали такие чаяния, которые сближали его, как это ни парадоксально, с лозунгом «свобода и равенство» — в его крестьянско-плебейском истолковании.

В ходе санфедистского движения и особенно после его окончания низы питали надежду, что, защищая «веру и престол», помогая королю вернуть трон и беспощадно расправиться с предавшими его «якобинцами» (т. е. ненавистными «благородными» и дворянами), они тем самым создают условия для своего освобождения от нищеты, налогов и угнетения. Естественно, что свои надежды и чаяния деревенские и городские низы выразили в той традиционной форме, которая была близка и понятна крестьянскому и вообще народному мышлению того времени[108], — в виде девиза «вера и король» (а не в форме чуждого и подчас страшившего их своим французским происхождением лозунга «свобода и равенство»). Облегчение налогового бремени, осуществленное Руффо в тактических целях, только укрепило иллюзии низов относительно того, что избранный ими путь приведет к социальной справедливости. Поэтому за проявлениями религиозного и монархического фанатизма и ужасающими актами кровавой жестокости, сопутствовавшими санфедистскому движению и, несомненно, отразившими суеверия и вековые предрассудки косных и темных крестьянских масс, следует усматривать и глубинную подоплеку — инстинктивную жажду социальной справедливости и ненависть ожесточенных нищетой и бесправием низов к богатым, ненависть, ослеплявшую городских бедняков и крестьян и толкавшую их на варварские расправы с имущими.

Так на Юге и в других частях Италии стал закипать грандиозный крестьянский мятеж (порожденный в основе своей социальными причинами и устремлениями), который, будучи использован крайней реакцией, возглавившей санфедистское движение, стал одной из причин крушения республиканских порядков в Италии.

Весной 1799 г. Северная Италия вновь стала ареной борьбы между французской армией и войсками ее противников, образовавших 2-ю коалицию. Военные действия, начавшиеся в середине марта после вторжения австрийской армии в Цизальпинскую республику, приняли неблагоприятный для французов оборот, особенно после того, как фельдмаршал Суворов, прибывший в Северную Италию, возглавил объединенные русско-австрийские войска. В конце апреля после поражения в бою у реки Адда, французы оставили Милан и Ломбардию. Цизальпинская республика перестала существовать. Многие республиканцы сражались вместе с французами в составе цизальпинских военных отрядов; тысячи других были арестованы и подверглись репрессиям со стороны австрийских властей, восстановленных на захваченных территориях. В мае русско-австрийские войска оттеснили неприятеля в Пьемонт, и 26 мая Суворов захватил Турин, где, несмотря на противодействие австрийцев, зарившихся на пьемонтские владения, восстановил королевскую власть. После решающего сражения у реки Треббия (17–20 июня), где Суворов разбил французскую армию генерала Макдональда, французы лишились всей Северной Италии, а затем и Тосканы. Под контролем французской армии осталась только часть Лигурийской республики с Генуей.

Наступление русско-австрийских войск сопровождалось почти всеобщим восстанием населения городов и деревень, которое изнемогало от грабежей и поборов французов и воочию убедилось в том, что республиканский режим принес ему новые налоги, реквизиции, контрибуции и дороговизну, сводившие на нет выгоду от отмены феодальных податей и десятин. В Пьемонте и Тоскане (последней французы своими реквизициями и грабежом причинили ущерб в размере 20 млн. ливров[109]) отряды восставших крестьян, возглавляемые фанатичными священниками, офицерами-роялистами, а также австрийскими агентами, нападали на отступающие французские части и, врываясь в города и селения, устраивали поголовное избиение республиканцев, грабили их дома.

Постоянно осложнялось положение и в Римской республике. Нехватка продовольствия достигла таких размеров, что власти вынуждены были нормировать продажу хлеба и муки, ввести карточки и отдать распоряжение выпекать хлеб только в особых общественных пекарнях. Несмотря на повторные угрозы властей, крестьяне отказывались принимать бумажные деньги, утаивали зерно, прекращали полевые работы и поднимали восстания[110]. Уже в январе 1799 г. командующий французскими войсками указывал республиканскому правительству, что его первоочередная задача заключается в «успокоении духа восстания и мятежа, который стремится завладеть всеми частями республики»[111]. Французский генерал старался при этом представить религиозный фанатизм в качестве основного орудия зачинщиков восстаний. Однако составители доклада сенату в марте 1799 г. вынуждены были признать, что реквизиции и грабеж являются главной причиной крестьянских мятежей. «Если мы не хотим обманывать самих себя, то в этих насилиях, а не в действиях аристократии, следует усматривать причину большинства восстаний, охвативших республику; это пламя, которое сжигает и разрушает наши департаменты»[112]. Только в феврале и марте 1799 г. карательные отряды французов и местная национальная гвардия усмиряли восстания в районах Нарни, Корезе, Терни, Алатри, Ристи, в Сабинских горах и Чивитта-Веккиа[113].

Это пламя крестьянских восстаний, раздуваемое клерикально-монархической реакцией, все шире охватывало и Неаполитанскую республику. До того, как осложнилась обстановка в Северной Италии, немногочисленная французская армия, находившаяся в Неаполитанской республике, могла еще поддерживать республиканский строй. В феврале и марте французы, используя артиллерию, с беспощадной жестокостью подавляли мятежные Абруццы и расправились с восставшими районами в Апулии. Число убитых жителей определялось тысячами. Учиненные французами грабежи (в частности ограбление особенно почитавшихся церквей, в которых хранились мощи святых) вызвали еще большее озлобление населения и дискредитировали местных республиканцев. Успехи русско-австрийских войск в Северной Италии заставили французов отвести свои войска из Апулии, а затем, оставив небольшие гарнизоны в Неаполе, Капуе и Гаэте, направить основную часть войск на север. Тем временем армия Руффо, овладев Базиликатой, вступила в Апулию и в мае захватила города, еще находившиеся в руках республиканцев. Посланные адмиралом Ушаковым с захваченного им у французов о. Корфу несколько русских военных кораблей под командованием капитана II ранга Сорокина действовали совместно с турецким флотом у побережья Апулии, подавляя очаги республиканского сопротивления. После захвата Апулии санфедистская армия (к которой в начале июня присоединился отряд русских военных моряков в составе около 500 человек во главе с капитан-лейтенантом Белли) медленно двинулась к Неаполю.

Среди низов столицы к тому времени возобладали антифранцузские и антиреспубликанские настроения. Из-за крестьянских восстаний Неаполь плохо снабжался, резко подскочили цены на продукты первой необходимости, в городе было много безработных. Учащались случаи убийства французов, вызывавшиеся наглыми выходками французских солдат и офицеров. Начались расстрелы горожан. Чтобы выплатить огромную контрибуцию французам, пришлось ввести новый налог, затронувший всех имущих и вызвавших широкое недовольство. «Свобода и равенство, а деньги во Францию отправятся», — распевали на городских улицах неаполитанские простолюдины. Некоторые неосторожные шаги республиканцев задевали религиозные чувства низов. В то же время правительство долго не принимало никаких мер, чтобы облегчить положение городского плебса. «Столько прекрасных обещаний счастья и свободы, а между тем мы более несчастны и в большей степени рабы, чем раньше», — с горечью писал современник[114]. Неудивительно поэтому, что героическое сопротивление республиканцев санфедистской армии Руффо, которая 13 июня ринулась на штурм столицы, не было поддержано городскими низами, восставшими против них с оружием в руках. После отчаянной борьбы республиканцы вынуждены были сдать город. Никому из них не удалось покинуть Неаполь, ибо адмирал Нельсон, прибывший со своим флотом в столицу, нарушил условия почетной капитуляции, разрешавшей части патриотов отплыть во Францию, а французский генерал Межан сдал за взятку главный городской бастион — замок Сант-Эльмо и предательски выдал группу патриотов в руки палачей[115].

Начался долгий трагический эпилог республиканского движения в Неаполе. Разъяренные санфедисты и лаццарони устроили в городе кровавую оргию, грабя дома и варварски расправляясь с республиканцами. После массовых убийств в первые дни после захвата Неаполя начались казни по приговору королевского суда, продолжавшиеся на рыночной площади города до конца года. 8 августа была повешена Элеонора де Фонсека Пиментель, вслед за ней повешены или обезглавлены самые выдающиеся патриоты: Винченцо Руссо, Марио Пагано, Иньяцио Чиайя, Доменико Чирилло, Джузеппе Логотета, Андреа Витальяни и многие десятки других. Погибла вся руководящая группа республиканцев и тысячи рядовых патриотов. Репрессиям подверглись десятки тысяч людей — королевский двор и реакция стремились сломить республиканское и патриотическое движение на Юге, нанеся ему смертельный удар.

В конце сентября 1799 г. пала Римская республика. Французские войска и часть республиканцев покинули ее территорию. В Рим вступила неаполитанская королевская армия и отряд русской морской пехоты в количестве 800 человек (в ноябре через Рим прошло еще более 2 тыс. русских солдат, направлявшихся в Неаполь[116]).

К осени 1799 г. во всей Италии были восстановлены абсолютистские режимы, значительную часть страны оккупировали иностранные войска. Реакции удалось повсеместно восторжествовать потому, что оппозиция народных масс, и прежде всего крестьянства, к республиканскому режиму стала в 1799 г. всеобщей. Поэтому для итальянских республик, лишенных опоры среди низов, поражение французской армии оказалось роковым.

Республиканское движение, зародившееся в Италии под воздействием Французской революции и достигшее наибольшего развития в период революционного трехлетия (1796–1799 гг.), потерпело, таким образом, в 1799 г. жестокое поражение под ударами контрреволюции, понеся при этом неисчислимые жертвы. Помимо того, что республиканцы даже в то время, когда они стояли у власти, были оторваны от крестьян, причиной их поражения явилась раздробленность республиканского движения, которое в целом оставалось замкнутым в отдельных частях страны и не слилось в единый поток — прежде всего по вине французов, не допускавших сближения итальянских республик, а также из-за отсутствия единого национального и революционного центра и сохранения сильных партикуляристских настроений.

И все же, несмотря на катастрофу, постигшую итальянских республиканцев в 1799 г., трудно переоценить значение тех общественных сдвигов, которые произошли в Италии в 1789–1799 гг. Было покончено с вековым политическим застоем итальянского общества, на сцену вышло новое поколение людей, включившихся в политическую борьбу под передовыми лозунгами эпохи. Огромный рывок вперед сделала итальянская социально-политическая мысль, накопившая за это десятилетие большое идейное богатство, выдвинувшая новые идейные ориентиры. Сознание целого поколения итальянцев переживало ломку. Как бы ни был силен удар, нанесенный контрреволюцией патриотическому движению, он не смог искоренить в Италии республиканизм, зародившийся в эти годы, а убеждение, что Италия рано или поздно должна быть объединена, стало неотъемлемым элементом мышления многих людей, уверовавших в неотвратимость создания новой Италии и осознавших необходимость действенной борьбы за реализацию этой идеи.

Отражая эти настроения, молодой неаполитанский патриот Франческо Ломонако, размышляя о горьком опыте патриотического движения предшествующих лет и о том трагическом положении, в котором оказалась Италия, высказал — вскоре после пережитой им катастрофы Партенопейской республики, на самой заре XIX в. — глубокое убеждение в том, что средством преодоления упадка Италии и достижения ее независимости является объединение страны. «Необходимо, — писал он, — чтобы Италия слилась в едином правительстве, объединив все свои силы. Коль скоро эта идея осуществится, итальянцы, превратившись в нацию, проникнутся национальным духом; обладая правительством— станут политиками и воинами; обретя родину — смогут наслаждаться свободой и всеми порождаемыми ею благами; сплотившись в большую массу населения — проникнутся ощущением силы и общественной гордости — словом, они создадут державу, огражденную от иностранного вмешательства». Обращаясь к «народу будущей Италии» со страстным призывом «разрушить барьеры, воздвигнутые преступной рукой, отпраздновать великое торжество учреждения союза», который открыл бы эру величия их страны, Ломонако выражал глубокую веру в то, что как бы ни были тяжелы условия создания единой Италии, «наступит день, когда этот замысел осуществится»[117]. Эта вера, передававшаяся патриотами от поколения к поколению, станет той силой, которая, преодолевая извечный партикуляризм, отныне будет связывать многих итальянцев в различных частях страны сознанием их национальной общности.

События 90-х годов показали, сколь велики потенциал энергии и способность к борьбе, которые таило в себе итальянское крестьянство. По существу 1799 г. стал годом невиданного в истории Италии всеобщего крестьянского восстания, которое из-за отчужденности итальянской буржуазии от крестьянства обрушилось всей силой на республиканцев. Этот разрыв между крестьянскими массами и буржуазной демократией, выдвинувшейся в те годы в авангард патриотического движения, разрыв, придавший такой драматизм первому десятилетию борьбы за национальное освобождение и объединение Италии, обнаружит себя и в последующие десятилетия как важнейший отрицательный фактор, тормозящий и ослабляющий движение за объединение.

С воцарением реакции народным массам, и прежде всего крестьянам, связывавшим с изгнанием французов и возвращением государей надежды на смягчение феодального и налогового гнета, пришлось испытать глубокое разочарование. Особенно сильным оно было на Юге. Здесь социальное движение масс не прекращалось. Положение, создавшееся в ряде районов, особенно в Апулии, современники определяли как «анархию». Захваты земель, мятежи, отказ от уплаты налогов, неподчинение властям, грабежи и нападения на имущих широко распространились и в Калабрии, и в Апулии. В Калабрии крестьяне отказывались платить налоги, даже уменьшенные Руффо. Попытки начать сбор налогов вызывали вспышки восстаний: низы считали, что, оказав поддержку королю, они заслужили освобождение от фискального гнета[118]. Настроения широких народных масс Юга ярко выразили те крестьяне из селения Анверса в Абруццах, которые при попытке властей заставить их платить налоги взялись за оружие и заявили, что не желают признавать тех, кто стоит над ними, и хотят управлять сами[119]. Крестьянам неаполитанской деревни снова пришлось испытать на себе жестокость расправ карательных отрядов — на этот раз посланных уже не французами и республиканцами, а «добрым» королем из Неаполя. Иллюзиям масс был нанесен тяжелый удар.

Не легче было положение низов и в других частях Италии, особенно на Севере, где население в полной мере испытало на себе гнет новой австро-русской оккупации. Пьемонт был ограблен на 150 млн. франков, Ломбардии за этот срок причинен больший ущерб, чем за три года французского господства[120]. Население провинции Павия, той самой, которая первой восстала против французов в 1796 г., теперь слало в Вену протестующую петицию (составленную, по-видимому, представителями имущих слоев), в которой говорилось: «Метод реквизиций, применяемый австро-русскими войсками, — это бич сельского хозяйства, торговли и всякой военной дисциплины. Реквизиции пожирают за год то, чего хватило бы для содержания армии в течение четырех лет; они поглощают доходы от земли за десять лет, расшатывают и разрушают армию, сеют во всех сферах управления замешательство, раздоры, произвол, беспорядок, недовольство — пагубные источники еще худших бед»[121]. Когда спустя год после вторжения австрийцев начался новый этап французского завоевания Италии, население, уставшее от войн, грабежей и смены властей, не оказало французам никакого сопротивления.

Австрийская оккупация итальянских земель продолжалась 13 месяцев. Летом 1800 г. армия под командованием Бонапарта (теперь уже первого консула и фактического диктатора Франции) снова вторглась в Северную Италию, разгромила в нескольких сражениях австрийцев, лишившихся поддержки русских войск (последние были ранее отозваны из Италии Павлом I, порвавшим с антифранцузской коалицией), и овладела Пьемонтом, Лигурией и Ломбардией. Осенью была захвачена Тоскана, а затем и часть Венецианской области; французская армия установила также свой контроль над адриатическим побережьем Неаполитанского королевства. В последующие несколько лет Бонапарт не раз менял территориальное и политическое устройство Италии. Пьемонт, Парма, о. Эльба вскоре отошли к Франции. Тоскана превращалась в призрачное королевство Этрурию, всецело зависевшее от французов, а восстановленные Лигурийская и Цизальпинская республики обладали еще более иллюзорной самостоятельностью, чем в конце 90-х годов. В 1802 г. Цизальпинская республика была переименована в Итальянскую, а ее президентом стал сам Бонапарт.

Окончательная ликвидация республиканского строя во Франции и провозглашение Наполеона императором в 1804 г., а также война с 3-й антифранцузской коалицией повлекли за собой новые перемены на Апеннинском полуострове. В 1805 г. место упраздненной Итальянской республики заняло Итальянское королевство во главе с Наполеоном, принявшим титул короля Италии. Территория упраздненной в 1805 г. Лигурийской республики была присоединена к Франции, а республика Лукка превращалась в княжество и передавалась сестре Наполеона Элизе. Обострение борьбы с Англией побудило Наполеона захватить в начале 1806 г. Неаполитанское королевство. Неаполитанский престол по приказу Наполеона занял его брат Жозеф, а в 1808 г. — зять императора Иоахим Мюрат. В 1807–1809 гг. последовали новые слияния итальянских земель с Францией: Тоскана (бывшее королевство Этрурия) и часть папских владений, включая Рим, превращались в департаменты Французской империи. Светская власть пап была снова ликвидирована, а Пий VII выслан из Италии (после того, как он отлучил Наполеона от церкви в ответ на присоединение Рима к империи). Вне контроля французов оставались только острова Сардиния и Сицилия, где под защитой английского флота обосновались королевские фамилии и дворы, покинувшие Пьемонт и Неаполь. Вся же континентальная часть Италии оказалась в руках французов.

Почти пятнадцатилетний период наполеоновского господства был отмечен сложными и противоречивыми явлениями. Французская политика в Италии в этот период строилась в основном на той же базе и преследовала те же цели, что и в период 1796–1799 гг.; главная задача Наполеона заключалась в том, чтобы держать Италию в состоянии экономической, финансовой, политической и военной зависимости от Франции. Вместе с тем на итальянских территориях продолжали проводиться с еще большим размахом и последовательностью, чем в 90-е годы, такие преобразования в социальной и административно-политической сфере, которые призваны были создать в Италии более современное общество, предоставить экономические выгоды имущим и развязать их инициативу, а также расширить слой собственников.

Вместе с тем император с непреклонной решимостью стремился не допустить, чтобы Италия стала единой и обрела свободу и независимость; наглядным свидетельством тому явилось присоединение к Франции половины территории Северной и Центральной Италии. В то же время, желая поддержать миф о себе как покровителе национальных устремлений итальянцев и сыграть на их патриотических чувствах, Наполеон переименовал Цизальпинскую республику в Итальянскую, сохранил затем это название за вновь образованным королевством и даже раздвинул его границы путем присоединения отнятой у Австрии Венецианской области, части папских владений, Трентино и Альто-Адидже, так что к 1809 г. в этом королевстве проживало более 6,5 млн. человек[122], т. е. более 40 % населения полуострова.

В отличие от реформаторской деятельности итальянских монархов в конце XVIII в., преследовавших цель сохранения и упрочения феодально-абсолютистского строя, преобразования французов носили антифеодальный характер, содействовали укреплению позиций буржуазии и расчищали почву для буржуазного развития страны. Социальные преобразования периода революционного трехлетия были продолжены и расширены. Хотя существовало различие в темпах и объеме преобразований в Итальянском королевстве, в землях, присоединенных непосредственно к Франции, и в королевстве Неаполитанском, комплекс основных нововведений распространился на всю территорию Италии, находившуюся под контролем французов. При этом наиболее решительная ломка остатков средневековья и феодализма произошла в политико-юридической сфере (отмена сословных привилегий духовенства и дворянства, в частности их судебных, личных и запретительных прав, введение гражданского равенства, обновление и перестройка судебной и административной системы, армии и др.).

Что же касается аграрного строя Италии, то преобразования наполеоновской эпохи с социально-экономической точки зрения открыли путь для более быстрой буржуазной эволюции сельского хозяйства — в ущерб и за счет крестьянства. Это был путь, качественно отличный от демократической, революционно-крестьянской чистки деревни от феодальных наслоений, осуществленной во Франции в период Великой буржуазной революции конца XVIII в. В Италии антифеодальные преобразования в деревне проводились таким образом, чтобы не допустить перераспределения земли в пользу крестьян и создания свободной парцеллярной крестьянской собственности. Уничтожая феодальные путы, сковывавшие землю, законодатели стремились сделать ее более доступной для всех имущих, особенно для буржуазии, укрепить позиции последней в деревне, консолидировать таким образом уже сложившийся класс земельных собственников и закрепить господствующее положение дворянско-буржуазной системы землевладения. Кардинальный по своей важности момент в аграрном законодательстве этой эпохи заключался в том, что за дворянством сохранились основные массивы его земли, а дворянская собственность на землю, феодальная по своему происхождению, была признана буржуазной собственностью, гарантированной законом. Вследствие этого крестьянские платежи, связанные с поземельными отношениями, оставались в силе. Полуфеодальная эксплуатация крестьян узаконилась, следовательно, на основе норм буржуазного права.

Отмена фидейкомиссов и превращение феодов в отчуждаемую буржуазную собственность, а также проводившаяся в больших масштабах распродажа имуществ церкви, монастырей и религиозных корпораций привели в ряде районов Италии к значительным сдвигам в структуре землевладельческого класса. Буржуазия, перед которой открылись новые источники обогащения, стала еще шире скупать землю и теснила аристократию. Например, в Итальянском королевстве, в провинции Болонья, доля буржуазного землевладения среди всех остальных частных владений выросла к 1804 г. (по сравнению с 1789 г.) с 24 % до 40 % по площади и с 26 % до 42 % — по стоимости (доля дворянской собственности уменьшилась за этот период соответственно с 73 % до 58 % и с 70 % до 56 %; сократилась также площадь церковных земель)[123]. Важно подчеркнуть, что этот процесс сопровождался ростом крупных буржуазных владений при тенденции к упадку мелкой собственности (площадь крупных владений размером более 100 га составила в 1804 г. 43 % площади всех земель буржуазии этой провинции, по сравнению с 20 % в 1789 г., а площадь мелких владений, размером менее 10 га, сократилась с 17 % до 10 %)[124]. Всего в Итальянском королевстве в наполеоновский период было продано только церковных и монастырских земель почти на 200 млн. лир[125], и это немного расширило слой крупных землевладельцев, как дворян, так и буржуа.

Значительные изменения в землевладении, которые реформа по упразднению феодализма вызвала в Неаполитанском королевстве, в конечном счете также принесли выгоду прежде всего крупной буржуазии. Закон 1806 г., провозгласивший отмену феодализма, ликвидировал все ограничения личной свободы крестьян, отменял безвозмездно их личные повинности и платежи (включая барщину) и часть дворянских монополий. Однако закон сохранял за баронами важное право собирать так называемые территориальные платежи и десятину с имущества жителей коммун, расположенных на территории феодов. В 1808–1810 гг. было дополнительно установлено, что если коммуны отрицают законность права баронов на сбор территориальных платежей и десятины, они могут требовать судебного разбирательства с целью отмены этого права. Начались сотни судебных процессов, возбужденных коммунами против бывших баронов, и контрпроцессов, продолжавшихся несколько лет. О масштабах этой бюрократической волокиты, в которую были вовлечены крестьяне множества деревень, можно судить по тому, что только в феврале 1810 г. специально созданная для рассмотрения этих дел Феодальная комиссия вынесла вердикт по 97 судебным искам[126]. В том случае, если права барона на получение феодальных рент (десятины, ценза, канона) признавались законными, предусматривалась коммутация этих рент, т. е. превращение их в обычную арендную плату; крестьянам же предоставлялось право выкупа этих рент путем взноса суммы, равной 20-кратной величине ежегодного платежа.

Интересам неаполитанского крестьянства, несомненно, отвечал принятый в том же 1806 г. закон о разделе феодальных и церковных доменов между коммунами, с одной стороны, и баронами — с другой и о последующем распределении перешедших таким образом к коммунам земель (вместе с общинными землями) между крестьянами, получавшими участки земли в полную собственность[127]. Тем самым закон официально ликвидировал общинное землевладение в неаполитанской деревне. Недавние исследования итальянских ученых показывают, что законы об отмене феодализма и разделе домениальных земель и феодов нанесли ощутимый удар баронской собственности. В провинции Teppa ди Лаворо бароны лишились в общей сложности более 91 тыс. модиев (1 модий = 0,337 га), т. е. более 30 тыс. га земли, в провинции Принчипато Читериоре — 127 тыс. модиев (42,4 тыс. га), в провинции Принчипато Ультериоре — 58 тыс. модиев (19,5 тыс, га), в Базиликате — 54 тыс. модиев (18 тыс. га), в провинции Калабрия Читериоре для распределения по жребию среди крестьян было разделено около 200 тыс, модиев (67,4 тыс. га) земли, принадлежавшей большей частью феодальным доменам[128].

Однако эта операция не привела к распространению мелкой собственности — крестьянской или буржуазной. Крупным собственникам, входившим в состав коммунальной администрации, а также коммерсантам, банкирам и высокопоставленным чиновникам удалось завладеть — в результате злоупотреблений и спекуляций — значительными массивами земли, предназначавшейся крестьянам. К тому же многие бедняки отказались от выделенных им участков, так как не имели средств, необходимых для ведения самостоятельного хозяйства (особенно семян и инвентаря). Поэтому раздел земли между крестьянами был проведен в целом в очень небольших размерах.

Таким образом, производственные отношения мало изменились в неаполитанской деревне, и безземелье крестьянства по-прежнему оставалось острейшей проблемой южного общества. К тому же бароны в значительной мере компенсировали свои потери, приобретя немало королевских и церковных земель, пущенных в продажу с 1807 г. В 1806–1815 гг. было упразднено более 1300 религиозных организаций, главным образом монастырей, принадлежавших десяткам религиозных орденов и конгрегаций (в том числе ордену иезуитов, которые были изгнаны из Неаполитанского королевства). В результате операции по отчуждению церковной и королевской собственности в распродажу было пущено большое количество имущества: за сравнительно короткий срок почти 10 % всей недвижимости страны перешло в руки новых собственников[129].

Доминирующее положение на торгах заняли знатные дворянские фамилии, высшие чиновники, генералитет, придворные, крупная земельная буржуазия, военные поставщики, подрядчики, спекулянты. Среди этих богачей были люди, совершавшие десятки покупок на огромные суммы в десятки и сотни тысяч дукатов. Круг покупателей оказался чрезвычайно узким — всего 2704 человека (на пять млн. населения), причем 154 человека скупили 65 % всего проданного имущества. В результате этой операции были созданы несколько десятков новых громадных владений и увеличились и без того колоссальные владения ряда знатнейших дворянских домов (князей Дориа, Ангри, герцогов Кампокьяро, Сант-Арпино, Сан-Теодоро, маркизов ди Галло, Караччоло и др.). Лишь после 1810 г. круг покупателей несколько расширился за счет провинциальной средней буржуазии (чиновников местной администрации, военных, преподавателей, «благородных», юристов, торговцев и т. д.)[130].

Умножение рядов земельной буржуазии в Италии не вызвало, однако, существенных изменений ни в способе ведения хозяйства, ни в технике производства. Хотя в некоторых районах (как, например, в Болонской провинции) новые владельцы под влиянием растущего спроса на сельскохозяйственные продукты стали расширять посевы, вводить новые культуры и более решительно заменять крестьян-испольщиков батраками, большая часть буржуазии, скупавшей землю в этот период, осталась верна традиционным (т. е. полуфеодальным) способам реализации земельной собственности и эксплуатации крестьян. Это создавало почву для сближения и взаимного приспособления буржуазных и дворянских землевладельцев.

Немалые выгоды извлекла итальянская буржуазия и из других преобразований этого периода. Ликвидация цеховых ограничений, монополий и корпораций, отмена множества таможенных барьеров и пошлин на торговые сделки и за проезд, строительство дорог и каналов, улучшение монетного дела — эти и другие меры способствовали развитию промышленности и капиталистических предприятий, особенно в годы, предшествовавшие введению континентальной блокады. Окрепли старые отрасли промышленности (производство шелка и шерсти) и зародились новые (хлопчатобумажная). Серьезных успехов добилось мануфактурное производство: только в Итальянском королевстве, наиболее развитой в промышленном отношении части страны, в 1806 г. было 499 шелковых мануфактур[131]. Число ручных ткацких станков на мануфактурах Милана выросло с 1790 в начале 90-х годов до более чем 3 тыс. в 1805 г. В столице Итальянского королевства вдвое увеличилось число типографий, возникли предприятия по производству стекла, аммониевой соли, хлопчатобумажных тканей и их окраске и др.[132] Рост военных заказов для французской армии и вновь сформированных итальянских военных частей являлся постоянным стимулом развития как промышленности, так и сельского хозяйства.

Не меньшее значение имела и перестройка всего аппарата управления, администрации и правопорядков, в результате чего в Италии был создан государственный строй современного типа, во многом сходный с государственно-административным устройством Франции тех лет. Введение в Италии наполеоновских кодексов (гражданского, торгового, уголовного и процессуального) и ряда однотипных с французскими законов и перестройка администрации по французскому образцу, а также реорганизация финансовой системы, публикация бюджета и улучшение системы народного образования поднимали итальянское общество на более высокую ступень социального развития. Хотя власть Наполеона в Итальянском королевстве (и на присоединенных к Франции территориях полуострова) носила авторитарный и абсолютистский характер и предельно сковывала конституционно-парламентскую деятельность и инициативу местных органов, тем не менее перед итальянской буржуазией и интеллигенцией открывались значительные возможности проявить себя на административном поприще. Создание итальянских вооруженных сил, являвшихся предметом особых забот как самого Наполеона, так и местных властей, позволило выдвинуться большому числу способных людей, получивших боевую закалку в годы наполеоновских войн. Таким образом, в аппарате государственного управления, суде и армии сформировались новые кадры, которые приобрели значительный опыт практической деятельности. Буржуазия (в частности, провинциальная), являвшаяся наряду с частью дворянства основной опорой нового режима, почувствовала свою силу и обнаружила стремление к большей политической и экономической самостоятельности.

В годы наполеоновского господства в политических настроениях итальянской буржуазии произошел заметный сдвиг; отбросив республиканизм, основная часть ее перешла на монархические позиции. Этому способствовали многие обстоятельства. Крах итальянских республик, которые в 1799 г. не смогли справиться с великим крестьянским мятежом, обрушившимся всей своей силой на тех, кто поддерживал республиканский режим, дискредитировал в глазах имущих слоев республиканский принцип. Само же республиканское движение было настолько обескровлено и потрясено катастрофой 1799 г., что в течение многих лет находилось в состоянии глубокого кризиса и распада. К тому же ликвидация Наполеоном республики во Франции и утверждение вместо нее военно-бюрократической империи лишало итальянских республиканцев перспективы и всякой надежды на успех. В таких условиях важные социально-политические преобразования, осуществленные в эти годы наполеоновскими властями или с их санкции, устойчивость власти и достаточно твердый порядок, установленный французами в Италии, несомненно привлекали широкие слои буржуазии и значительной части дворян на сторону нового монархического режима. Этому способствовало и то чрезвычайно важное обстоятельство, что старые феодальные порядки были подорваны в большей части Италии не под воздействием народного движения и не в результате победы антифеодальной борьбы крестьян, а путем реформ сверху, проведенных французами, представлявшими более высокую стадию социального прогресса. Именно в годы французского господства итальянская буржуазия получила крупные массивы земли — без всякой борьбы с феодальными силами, фактически из рук завоевателей. Это обстоятельство значительно содействовало охлаждению и без того не слишком горячей революционности итальянских имущих слоев. Умеренные и консервативно настроенные элементы, которые в период наполеоновского 15-летия полностью преобладали в администрации и особенно в главных правительственных учреждениях, относились к демократам и радикально настроенным республиканцам с крайним недоверием и враждебностью. Итальянские правительственные круги делали также первые шаги в области антирабочей политики, руководствуясь при этом полицейским регламентом Наполеона[133].

Все эти моменты создавали почву для сотрудничества как земельной, так и торгово-промышленной буржуазии с французами и склоняли итальянские имущие слои к поддержке монархических порядков.

Однако наполеоновский режим, сделавший так много для самоутверждения итальянской буржуазии, одновременно возводил такие препятствия на пути дальнейшей буржуазной эволюции Италии, что постепенно их воздействие стало сводить на нет положительные результаты наполеоновских нововведений и реформ. С середины первого десятилетия XIX в. экономическая и финансовая эксплуатация Италии усиливается и приобретает новые черты. Содержание французской оккупационной армии, насчитывавшей около 70 тыс. солдат, и итальянских вооруженных сил, численность которых постоянно увеличивалась, а также различные экстраординарные расходы Наполеона, требовали огромных денежных сумм и поглощали львиную долю государственных доходов (в 1809 г. эти статьи поглотили почти 80 % всех денежных поступлений в казну Итальянского королевства)[134]. Вводились новые налоги, прямые и косвенные, затрагивавшие все слои населения и делавшие фискальный гнет более тягостным, чем при старых абсолютистских режимах.

Экономическая политика Наполеона в Италии носила черты колониальной эксплуатации. Италии отводилась роль аграрного и сырьевого придатка наполеоновской империи. Правила торговли между Францией и Италией ставили последнюю в крайне невыгодное положение: поощрялся ввоз в империю итальянского сырья (шелка-сырца, полуфабрикатов и сельскохозяйственных продуктов) и тормозился экспорт итальянских промышленных товаров. Такие условия торговли создали особенно большие трудности для промышленности Италии с введением в 1806 г. континентальной блокады, лишившей страну ее традиционного и емкого английского рынка. С другой стороны, самой Италии предназначалась роль потребителя французских промышленных изделий: импорт из Франции вырос с 9 млн. франков в 1803 г. до 52 млн. франков в 1811 г.[135] Принимались и другие меры с целью задержать развитие итальянской промышленности, так что к концу наполеоновского господства она находилась в состоянии упадка: закрылись десятки мануфактур, и многие тысячи рабочих и ремесленников оказались в крайне тяжелых условиях.

Войны, которые непрерывно вел Наполеон, с годами ложились все более тяжелым бременем на экономику Италии.

Народные массы жестоко страдали от рекрутских наборов, принявших невиданные ранее размеры. В армию призывались поколения молодых людей, что причиняло немалый ущерб сельскому хозяйству и промышленности, лишавшейся обученных работников. Ради завоевательных целей французского императора десятки тысяч итальянцев вынуждены были сражаться и умирать в разных концах Европы — от Испании до России. Народный протест против военной службы принимал форму массового дезертирства и уклонения от призыва, вследствие чего только армия Итальянского королевства в 1807–1810 гг. недосчитала почти 40 тыс. солдат[136]. В различных районах страны вспыхивали спорадические восстания низов, вызванные ухудшением условий жизни, реквизициями, фискальным гнетом и рекрутскими наборами. На Юге стихийное крестьянское движение (получившее у современников название «бандитизма») вылилось в своеобразную партизанскую войну с участием десятков больших вооруженных отрядов. В 1807–1810 гг. это движение приобрело такой размах, что Мюрату пришлось мобилизовать для борьбы с ним всю неаполитанскую армию[137].

Итальянская буржуазия, значительно умножившая свои ряды и упрочившая экономические позиции, надеялась, что с падением политического господства аристократии и духовенства перед ней откроется возможность достаточно самостоятельной политической деятельности в рамках конституционной монархии наполеоновского типа; однако действительность принесла ей глубокое разочарование. Для Наполеона государственный аппарат как Итальянского, так и Неаполитанского королевств был орудием осуществления его имперской политики, а итальянские администраторы — лишь покорными исполнителями его воли. Законодательные учреждения Итальянского королевства влачили жалкое существование, а парламент в Неаполитанском королевстве, несмотря на обещания Жозефа и Мюрата, так и не был созван. В Пьемонте и других итальянских землях, присоединенных к Франции, негодование вызывала политика офранцуживания, в частности введение французского языка в государственных учреждениях.

В целом политика Наполеона, стремившегося укрепить и расширить слой имущих и собственников (с целью превращения их в опору своего режима) и одновременно пресекавшего любые их устремления к политической и государственной самостоятельности, — эта глубоко противоречивая политика потерпела явную неудачу.

В последнее пятилетие наполеоновского господства, в 1810–1814 гг., недовольство наполеоновскими порядками стало всеобщим. Так как деспотический, полицейский режим, установленный Наполеоном в Италии, делал невозможным какую бы то ни было открытую оппозицию, повсеместное недовольство приняло вскоре форму подпольного антифранцузского движения. Во всех частях Италии возникли многочисленные тайные общества, среди которых преобладали два направления — либерально-конституционное, патриотическое и реакционное, роялистско-клерикальное.

Тайные либеральные общества возникли на основе ранее существовавших подпольных патриотических организаций или под влиянием антинаполеоновского движения во Франции. Среди их участников было немало офицеров наполеоновской армии, бывших якобинцев и стойких республиканцев; оказавшись в Италии, они стали создавать среди итальянцев тайные организации по французскому образцу.

В Северной Италии самыми значительными организациями такого типа были общества «Филадельфов» и «Адельфов», а в Неаполитанском королевстве в 1807 г. возникло и стало быстро распространять свое влияние почти во всех провинциях Юга «Общество карбонариев». Карбонарские организации вербовали своих сторонников прежде всего среди мелкой буржуазии провинции, буржуазной гражданской гвардии, а также среди офицеров неаполитанской армии. Отдельные ячейки карбонариев появились также в центральной и северной части Италии. Все эти подпольные организации объединяло стремление свергнуть французское господство; политическая же программа этих обществ была достаточно неопределенной и сводилась в большинстве случаев к требованию конституционной монархии. В Неаполитанском королевстве карбонарское движение приняло характер вооруженной борьбы с режимом Мюрата, против которого карбонарии безуспешно поднимали восстания в 1813–1815 гг. в Калабрии, Апулии и Абруццах. На позицию неаполитанских карбонариев в эти годы значительное влияние оказал тот факт, что в 1812 г. король Фердинанд I, находившийся со своим двором в Палермо, вынужден был под давлением Англии (стремившейся упрочить свое влияние на Сицилии) ввести на острове конституцию и созвать двухпалатный парламент. Агенты англичан и Бурбонов, действовавшие в континентальной части Неаполитанского королевства, широко использовали этот факт в политических целях, пробуждая среди карбонариев надежду на то, что после свержения Мюрата сицилийская конституция будет распространена на все королевство. Эта пропаганда имела значительный успех и привела к усилению антифранцузской направленности карбонарского движения. Тем временем на севере страны либерально настроенные круги Итальянского королевства готовили почву для провозглашения независимости Ломбардии. Повсюду враждебность к французам стала тем чувством, которое временно сблизило народные массы и господствующие слои. Наполеоновский режим оказался совершенно изолированным, и это ускорило его крушение в Италии.

20 апреля 1814 г., спустя две недели после отречения Наполеона от престола, народное восстание в Милане свергло наполеоновские власти. К этому времени войска во главе с вице-королем Евгением Богарнэ (пасынком Наполеона и его наместником в Итальянском королевстве), ожидая исхода борьбы между Наполеоном и вторгшимися во Францию силами антифранцузской коалиции, прекратили боевые действия против австрийцев, и последние в конце апреля беспрепятственно заняли Ломбардию. Попытки ломбардских патриотов добиться с помощью Англии независимости Северной Италии оказались тщетными: 12 июня 1814 г. Ломбардия была официально присоединена к Австрийской империи.

В сложной обстановке, вызванной крушением державы Наполеона, Мюрат, подобно Евгению Богарнэ, не сумел избрать путь, который помог бы ему упрочить свои позиции как монарха. В начале 1814 г. он порвал с Наполеоном в надежде такой ценой сохранить за собой неаполитанский трон. Однако вскоре Мюрат неосторожно развязал войну с Австрией и в критический для себя момент не получил никакой поддержки населения, что вынудило его отречься от престола. Таким образом, полностью рухнули наполеоновские порядки в Италии.

Наполеоновская система при всех ее отрицательных сторонах на протяжении целого десятилетия обеспечила относительное объединение Италии (путем единого законодательства и администрации) и тем самым содействовала укреплению капиталистического уклада и позиций буржуазии, ликвидации провинциальной обособленности, сближению отдельных частей страны и дальнейшему развитию национального самосознания итальянцев.

С падением наполеоновского режима в Италии были восстановлены монархические порядки, существовавшие до революционных переворотов конца 90-х годов. Решения Венского конгресса 1814–1815 гг. закрепили раздробленность страны на восемь государств: Пьемонт, или Сардинское королевство (расширившееся благодаря присоединению к нему территории упраздненной Генуэзской республики), австрийские владения (Ломбардия и Венеция), герцогства Пармское, Моденское и Тосканское (с последним слилось в 1847 г. небольшое княжество Лукка), Папское государство и Неаполитанское королевство (или Королевство обеих Сицилий). Все итальянские монархи (кроме папы) примкнули к Священному союзу. В стране воцарилась абсолютистская и клерикальная реакция, стремившаяся искоренить все нововведения революционного и наполеоновского периодов. Дворянство и духовенство снова стали господствующими сословиями, захватившими в свои руки монополию политической власти.

Реставрация принесла с собой резкое усиление влияния Австрии на Апеннинском полуострове; господство Франции сменилось фактическим господством Австрийской империи. Расширились австрийские владения на полуострове: кроме самой богатой и наиболее развитой из итальянских земель — Ломбардии, Австрия завладела теперь территорией бывшей Венецианской республики и тем самым обеспечила себе господство на Адриатическом море. Кроме того, в подчинении у Австрии по существу находились центральноитальянские государства, где воцарились монархи, принадлежавшие к дому Габсбургов: герцогиней Пармы стала дочь императора Австрии Мария Луиза Габсбургская, в герцогстве Модена и в Великом герцогстве Тосканском престол заняли Франческо IV д’Эсте и Фердинанд Лотарингский, брат австрийского императора. Австрия добилась также права держать гарнизоны в ряде городов Папского государства, а Неаполитанскому королевству навязала союзный договор, позволивший ей влиять на внешнюю и внутреннюю политику правительства Неаполя и предусматривавший назначение австрийского генерала командующим неаполитанской армией. Таким образом, все государства Италии (за исключением Сардинского королевства) оказались в большей или меньшей степени в зависимости от Австрии. Австрийская империя стала главным противником единства и свободы Италии, так как обеспечить свое господство она могла только при условии сохранения политической раздробленности страны и существования в итальянских государствах зависимых от Австрии абсолютистских режимов.

Провозглашенное венскими властями в 1815 г. Ломбардо-Венецианское королевство на деле не обладало ни малейшей автономией и представляло собой имперское владение, которое с годами стало наиболее эксплуатируемой в экономическом отношении частью Габсбургской монархии. Австрийцы не имели никакой социальной опоры среди населения, и их владычество покоилось исключительно на силе. В Ломбардо-Венецианской области была постоянно размещена австрийская армия численностью в несколько десятков тысяч солдат, призванная охранять режим от всяких внутренних потрясений и всегда готовая в случае необходимости вторгнуться в другие государства полуострова. Итальянские воинские части были ликвидированы.

Вся полнота власти в Ломбардо-Венецианской области принадлежала австрийским губернаторам, назначавшимся правительством Вены. Суды и административные органы находились всецело в руках австрийцев. Итальянцы привлекались в государственный аппарат лишь в качестве рядовых чиновников, обязанных безропотно исполнять волю австрийских властей.

Австрия установила в своих итальянских владениях режим политического бесправия, национального угнетения и полицейского произвола. Жесточайшая цензура душила печать, засилье тайной полиции вызывало всеобщее негодование. Города Ломбардо-Венецианской области кишели одетыми в штатское полицейскими агентами и осведомителями. Проникая во все слои общества, ведя неусыпную слежку за тысячами людей, тайная полиция была призвана запугать итальянцев, добиться их полной покорности и устранить всякую возможность проявления неповиновения или протеста против иноземного гнета.

Политика австрийских властей была направлена на то, чтобы унизить национальное достоинство итальянцев и подавить их национальные чувства.

В университетских курсах история Австрии и австрийское право вытеснили итальянское право и итальянскую историю; в начальных школах преподавание велось по учебникам, в которых утверждалось, что «подданные являются рабами императора»[138]. Ни одна дорога или дамба не могли быть построены без разрешения Вены. За простое выражение недовольства Австрией итальянец мог быть осужден на продолжительное заключение в крепости-тюрьме Шпильберг[139], ставшей для нескольких поколений итальянцев символом австрийского деспотизма и угнетения.

Рука об руку с Австрией действовали силы реакции внутри итальянских государств. Восстанавливались (хотя и не полностью) сословные привилегии дворянства и духовенства, церковь, ставшая важнейшей опорой реакционных монархий, старалась вернуть себе былое могущество в духовной и экономической областях. Восстанавливалось церковное землевладение, повсюду открывались десятки монастырей и других церковных учреждений, в Неаполе вновь вводились церковные суды и церковная цензура. В Папском государстве было восстановлено теократическое правление, и засилье церковников во всех областях общественной жизни не знало границ.

Абсолютистские правительства вводили множество таможенных тарифов, сковывавших торговлю и предпринимательскую деятельность. Например, в Сардинском королевстве первые шаги восстановленной здесь Савойской династии ознаменовались введением в начале 1815 г. высокого таможенного тарифа на важнейшие промышленные изделия. В марте 1815 г. были установлены новые, более высокие пошлины на изделия из железа, на шерстяные, льняные, хлопчатобумажные и другие ткани, на вина и зерно, С момента реставрации абсолютистской монархии и до начала 30-х годов таможенные пошлины в Сардинском королевстве постоянно росли, увеличившись в среднем в два раза по сравнению с 1818 г.[140]

Таможенные барьеры препятствовали не только внешней, но и внутренней торговле между отдельными областями государства— Лигурией, Савойей и Пьемонтом. Экономика Сардинского королевства (как и других итальянских государств), тяжело страдавшая от подобных запретов и ограничений, испытывала на себе в первые годы Реставрации также отрицательное воздействие ликвидации многих прогрессивных законов и учреждений, введенных в наполеоновский период. В Пьемонте был отменен прежде всего гражданский кодекс Наполеона, и вместо него власти решили восстановить архаическое законодательство 1770 г.; отменялись также торговый, процессуальный и уголовный кодексы и публичность ипотек, в большой мере ускорявшая сделки с имуществом[141]. Дворянство и духовенство получили финансовые и юридические льготы, крупные денежные суммы снова потекли в виде пенсий, компенсаций и наград в карманы придворной аристократии и церковников. Буржуазия оказалась в приниженном положении.

Восстановление абсолютизма сопровождалось в ряде итальянских государств широким увольнением из администрации, судов и армии тех чиновников и офицеров (в большинстве своем выходцев из средней и мелкой буржуазии), которые выдвинулись в наполеоновский период. В частности, в Пьемонте министерские посты, высшие дипломатические должности, средний и высший командный состав армии и главные звенья судебных инстанций снова оказались в руках родового дворянства, занимавшего теперь почти все самые важные и наиболее оплачиваемые должности в государстве. Бывшие наполеоновские офицеры и чиновники принимались на службу почти всегда с понижением в чинах (часто на 2–3 чина, так что капитаны и лейтенанты вынуждены были служить капралами).

Движимая ненавистью ко всему, что было связано с Французской революцией или деятельностью наполеоновских властей, реакция старалась не только ликвидировать новые институты и оттеснить людей, подвизавшихся в годы французского господства на административном, военном или политическом поприще, но искоренить также всякие либеральные стремления, вытравить самый дух свободомыслия и утвердить безраздельное господство религиозной идеологии как средства контроля над умами и ограждения их от влияния передовых светских идей. В Папском государстве, Модене, Пьемонте воцарился клерикальный гнет, духовенство проникало во все учебные заведения, почти целиком завладело начальным образованием. В Туринский университет допускались только лица, имевшие свидетельства об исповеди и причащении[142].

И все же, несмотря на неистовство реакции, ей не удалось осуществить свои намерения целиком, искоренить все новое, что вошло в жизнь итальянского общества за предшествовавшие 20 бурных лет, и полностью вернуться к старому порядку вещей. Сдвиги в имущественной и социально-правовой сфере, в умах и настроениях оказались слишком значительными, чтобы ими можно было полностью пренебречь и восстановить феодально-абсолютистские порядки во всей их целостности.

Как ни старались реакционные режимы ограничить и затруднить развитие буржуазных отношений, им пришлось поступиться в главном — санкционировать буржуазную концепцию собственности[143] и признать большую часть тех перемещений в землевладении за истекшее двадцатилетие, которые так обогатили буржуазию. В Ломбардо-Венецианской области, в Пьемонте и Неаполитанском королевстве власти признали законной собственность, приобретенную в результате распродажи национальных (т. е. главным образом церковных) имуществ в период французского господства. Даже в Папском государстве власти вынуждены были признать большинство отчуждений имущества, нанесших ощутимый удар церковному землевладению. Восстановление майоратов, фидейкомиссов и права мертвой руки не смогло воскресить систему феодального права в сфере имущественных отношений, подорванную антифеодальными преобразованиями итальянских республик и наполеоновских властей.

В Сардинском королевстве, где реакционным кругам удалось зайти особенно далеко по пути возврата к прошлому, распоряжения о фидейкомиссах соблюдались лишь в крайне редких случаях, а королевский эдикт, объявлявший об отмене с 1818 г. всех крупных арендных договоров (на сумму от 5 до 10 тыс. франков), заключенных при наполеоновском правительстве, оказался обреченным на провал[144]. Это было вызвано развитием капиталистических отношений в сельском хозяйстве, обусловливавших необратимые изменения в социальной структуре общества и сводивших на нет попытки властей реставрировать феодальную собственность. Отмена всех личных прав бывших феодальных баронов, а также отмена или серьезное ограничение фидейкомиссов были подтверждены в большинстве итальянских государств, в том числе и в Неаполитанском королевстве, в папских владениях и Тоскане.

Вынужденные считаться с новой социальной действительностью, реакционные правительства полуострова, отменив наполеоновские кодексы и законы, вводили затем в фискальной, гражданской и юридической сфере такие установления, которые в той или иной степени учитывали наполеоновское законодательство. Так было и на Севере страны, в Ломбардо-Венецианской области, и на Юге, в Неаполитанском королевстве, где в общем сохранилась даже наполеоновская система провинциального и коммунального управления; кроме того, власти декретировали некоторые меры антифеодального характера в Сицилии.

Церкви так и не удалось восстановить целиком былые позиции; например, в Неаполитанском королевстве теперь насчитывалось до 50 тыс. церковников — против 100 тыс. служителей культа в конце XVIII в.[145]

Наконец, старые династии при их воцарении в Италии должны были отказаться от жестоких репрессий, поскольку главные державы-победительницы, восстанавливая легитимистские порядки в Европе, старались не прибегать к крайним мерам в надежде добиться более быстрого и полного умиротворения и избежать новых революционных потрясений. Этим и была продиктована относительная умеренность, проявленная абсолютистскими режимами в Италии в первый период Реставрации (1815–1820 гг.) в отношении тех, кто сотрудничал с наполеоновскими властями или даже принадлежал к числу явных противников режима.

В целом внутренняя политика реставрированных монархических правительств после 1815 г. преследовала цель укрепить пошатнувшийся сословно-абсолютистский строй. Вынужденные примириться с основными сдвигами в имущественных и социальных отношениях, происшедшими за истекшие 20 лет, абсолютистские правительства стремились, однако, путем запретительных таможенных мер и других ограничений сдержать дальнейшее развитие капиталистических отношений. Кроме того, монархические власти противодействовали тому, чтобы эти сдвиги повлекли за собой соответствующие изменения в государственно-политической надстройке, отвергая притязания усилившейся земельной буржуазии и либерально настроенных кругов дворянства получить доступ к государственной власти. В новых условиях XIX в. такая политика, направленная прежде всего на консервацию реставрированных порядков, уклонявшаяся от разрешения возникавших социальных проблем и враждебная новым национальным и политическим устремлениям, носила по существу реакционный характер.

Режим Реставрации вызвал глубокое разочарование итальянской буржуазии, ощущавшей теперь более остро, чем четверть века назад, экономические стеснения и политическое бесправие. Вместе с буржуазией это разочарование разделяли те круги либерального дворянства, интеллигенции, студенчества и военных, которые связывали с крушением французского господства надежду добиться более современного политического устройства и национальной независимости. Пробудившееся национальное самосознание итальянского общества отразилось в формировании буржуазно-либеральной идеологии, в развитии умеренно-либеральных идей в сфере общественных наук и в литературе. С первых лет Реставрации либеральные круги развернули значительную по своему размаху культурную деятельность сначала в экономически более развитой Ломбардии, а затем в Тоскане, где относительно умеренная политика властей в меньшей мере, чем в других государствах Италии, сковывала деятельность культурных сил. Связующими центрами либеральной интеллигенции и буржуазии стали некоторые журналы, издававшиеся в этих областях: «Кончильяторе», «Антолоджиа», затем «Аннали универсали ди статистика» и др.

Это идейное и культурное движение приняло в годы Реставрации форму романтизма, носившего в Италии с момента своего возникновения либеральную окраску. В 1818–1819 гг. проводником новых идей был миланский журнал «Кончильяторе» («Примиритель»). В публиковавшихся им статьях на различные темы особенно примечательно постоянное обращение к национальной проблеме, обсуждение вопроса о происхождении итальянской нации. В этой связи среди итальянских образованных кругов пробуждается живой интерес к историческому прошлому страны, что подготовило почву для появления исторических сочинений, проникнутых национально-патриотическими идеями, призванными служить укреплению итальянского национального сознания. Вместе с тем отказ дворянских и отчасти буржуазных кругов Европы от рационализма и их резкий поворот к религии, ясно обозначившийся в годы Реставрации, проявился также в Италии, наложив отчетливый религиозный отпечаток на формирующуюся буржуазную идеологию, в которой сразу дали о себе знать сильные либерально-католические тенденции.

Содействуя развитию и укреплению национального самосознания и созданию единой итальянской культуры, стимулируя интерес к экономическим проблемам и предпринимательству, либеральные круги, участвовавшие в этом идеологическом и культурном движении, не имели, однако, практической возможности выступать в качестве организующего начала оппозиционных сил, поскольку всякое публичное обсуждение политических вопросов в Италии было в ту пору совершенно исключено. Поэтому в условиях, когда реставрированные монархии обнаружили полное нежелание пойти на проведение таких государственных реформ, которые открыли бы дверь на политическую арену новым буржуазным собственникам и либерально настроенным кругам дворянства, эти социальные слои встали на путь подпольной политической деятельности, на путь создания тайных обществ и организации заговоров.

Тайные общества, возникшие первоначально как орудие борьбы с французским засильем, после 1815 г. обратили свое острие против реакционных монархических режимов и Австрии — главного препятствия на пути достижения национальной независимости. В 1815–1820 гг. заговорщические организации (как возникшие в период наполеоновского господства, так и вновь созданные) широко распространились по всей Италии. Значительное влияние на формирование и развитие подпольного движения в северных и отчасти центральных районах страны оказал бывший соратник Бабефа Филиппо Буонарроти, связанный с республиканским и национальным движением в Италии еще с 90-х годов XVIII в. Он добивался создания строго законспирированной сети тайных обществ, подчиненных единому руководящему центру. В 1818 г. на тайном совещании в Алессандрии (в Пьемонте) подпольные организации «Адельфов» и «Филадельфов» объединились в «Общество высокодостойных мастеров» во главе с Буонарроти. Подобно масонской организации новое общество было построено в виде лестницы из нескольких звеньев, называвшихся степенями, причем каждая степень имела собственную политическую программу: среди членов первой, низшей степени (включавшей в себя основную массу приверженцев «Общества») проповедовались идеи деизма, равенства и братства, среди посвященных во вторую степень — лозунги республики, демократии и народного суверенитета, конечной же целью «Общества», известной узкой группе руководителей, посвященных в третью, высшую степень, считался коммунизм. Членам низших звеньев не сообщалось о программных целях высших степеней, особенно третьей[146], так что в обществе Буонарроти существовала определенная идейная разобщенность между отдельными группами его членов.

В Италии секции («церкви») «Общества высокодостойных мастеров» существовали во многих городах Пьемонта, Ломбардо-Венецианской области, герцогств Парма, Тоскана, Модена и Папского государства.

^{Филиппо Буонарроти}

Поскольку в условиях режима Реставрации основные программные цели общества Буонарроти были неосуществимы, то в плане практической деятельности Буонарроти и его сподвижники добивались сотрудничества с другими тайными организациями, преследовавшими иные политические цели, и прилагали усилия к тому, чтобы распространить на них свое влияние и превратить высшую, третью степень «Общества высокодостойных мастеров» в верховный тайный центр, координирующий все подпольное заговорщическое движение. В Пьемонте и Ломбардии буонарротистское общество стало опираться на возникшую здесь тайную организацию либерально-конституционного направления «Итальянская федерация», лишенную внутренних перегородок и широко открывшую двери для новых членов, среди которых преобладали буржуазные и либерально-дворянские элементы. В Ломбардии «федератов» возглавил граф Федерико Конфалоньери, принадлежавший к среде просвещенного и либерального ломбардского дворянства, склонявшегося к капиталистическим методам ведения хозяйства и занимавшего антиавстрийские позиции. В Пьемонте, где к «федератам» помимо буржуазии примкнуло много военных разных званий — от унтер-офицеров до офицеров высшего ранга — и молодых патриотически настроенных дворян, ведущей фигурой тайного движения стал граф Санторре ди Сантароза.

На Юге Италии, в Неаполитанском королевстве, а также в Папском государстве основной формой борьбы с абсолютистским строем стало движение карбонариев.

Карбонарская организация, как и организация, созданная Буонарроти, представляла собой иерархию степеней, т. е. носила многоступенчатый характер, в чем также сказалось влияние масонства. Низшие ячейки общества — венты — объединялись вокруг «материнских» вент, подчинявшихся в свою очередь высокой венте. Карбонарии пользовались специальными паролями и опознавательными знаками. Существовал особый, исполненный торжественности и символизма ритуал посвящения в члены общества и в его различные степени. В частности, широко был распространен ритуал выжигания древесного угля (carbonizzazione — «карбонизация»; отсюда, возможно, происходит и само название тайного общества). Этот ритуал символизировал превращение нового члена организации (carbonaro — «карбонария») в духовно чистого, неподкупного человека, уничтожение коросты фальшивых и испорченных нравов и возврат к истинной свободе и равенству[147].

Главной целью, объединявшей основную массу членов почти всех тайных обществ Италии той эпохи, включая и карбонариев, было стремление совершить чисто политическую революцию, не затрагивая при этом классовых интересов буржуазии и либерального дворянства и их земельных владений. Речь шла о том, чтобы обуздать неограниченный абсолютизм и полицейский произвол, добиться упорядочения финансов и налогообложения и устранить вопиющие препятствия для предпринимательской деятельности, а также иностранное (т. е. австрийское) вмешательство. Эти задачи надеялись разрешить, ограничив всевластие монархов конституцией и парламентом. Поэтому требование конституции было главным лозунгом тайных обществ как в Северной и Центральной Италии, так и на Юге, в Неаполитанском королевстве. Хотя среди участников карбонарских заговоров были сторонники республики и существовали отдельные венты, выступавшие под республиканским знаменем, карбонарское движение носило в целом конституционно-монархический, либеральный характер. В этом центральном пункте между заговорщиками не было разногласий. Они возникали только по вопросу о том, какой конституции следует добиваться от монархов.

^{Заседание карбонарской венты}

Более радикальное и демократически настроенное крыло тайных обществ Пьемонта (объединявшее буржуазию, младших офицеров и унтер-офицеров, представителей свободных профессий) и большинство карбонариев в Неаполитанском королевстве высказывались за введение передовой для своего времени испанской конституции 1812 г., признававшей народный суверенитет и предусматривавшей созыв однопалатного парламента. Более умеренное крыло подпольного движения склонялось к консервативной французской конституции 1814 г. За исключением требования конституции карбонарии и другие тайные организации не имели единой и ясной программы. К тому же, несмотря на связи между революционным подпольем в различных частях Италии, движение тайных обществ в 1815–1830 гг. носило в общем локальный характер и, как правило, не преследовало задач, выходивших за рамки отдельных государств или областей. В наибольшей степени требование национальной независимости и ликвидации австрийского господства было распространено на Севере Италии, среди членов общества «Итальянская федерация» в Ломбардии и Пьемонте. Заговорщики надеялись достичь этой цели, воспользовавшись традиционным стремлением Сардинской монархии к территориальному расширению с тем, чтобы с помощью пьемонтской армии добиться освобождения Ломбардии и Венеции от австрийского гнета, слияния их с Пьемонтом и создания Североитальянского конституционного королевства под эгидой сардинского короля. В герцогствах и Романье карбонарии склонялись к образованию Центральноитальянского государства. В Лацио и Марке движение против папы не имело четкой государственно-политической программы. В Неаполе идеи независимой и единой Италии придерживалось лишь революционно-демократическое меньшинство карбонариев.

Так как тайные общества в отдельных государствах тяготели к компромиссу с монархией, то это, как правило, влекло за собой отказ от идеи создания единого итальянского государства. Отличительная черта движения тайных обществ тех лет состояла также в том, что большинство его руководителей, отражая настроения буржуазно-дворянских кругов (помнивших о трагических событиях 1799 г.), опасалось стихийных выступлений народных масс и не желало широкого вовлечения их в революционное движение; поэтому они рассматривали заговор и военный переворот в качестве главного метода борьбы. И карбонарии в Неаполитанском королевстве, и сторонники «Итальянской федерации» на Севере страны рассчитывали добиться своих целей с помощью армии, что и побуждало их вовлекать в заговор возможно большее число офицеров и вообще военных.

Наконец, большинство заговорщиков, принадлежавших к различным тайным организациям, считало совершенно немыслимым изменить реакционные порядки, не опираясь на согласие монархов. В этой связи становится понятным, почему в эпоху Реставрации среди либералов разных направлений получила широкое распространение вера в русского императора Александра I как верховного покровителя всех либеральных сил Европы, в том числе Италии. Характеризуя настроения итальянского общества в начале Реставрации, один из современников писал: «Все взгляды обращены к России. Итальянцы сознают, что эта великая держава — единственная, чьи намерения по отношению к ним могут быть бескорыстны, и что лишь только с императором Александром они могут связывать надежды на свое благоденствие»[148]. Эта вера в либерализм русского царя (укрепившаяся под впечатлением предоставления Александром I конституции Польше, а также благодаря деятельности русских агентов в Италии, преследовавших цель умерить здесь австрийское влияние) была логическим следствием недостаточной связи либеральных сил с низами и показателем внутренней слабости заговорщического движения.

К 1820 г. карбонарские венты и ячейки других тайных организаций существовали в десятках и сотнях городов и селений во всех частях Италии. Подпольное движение приобрело значительные размеры, и наиболее решительные его сторонники с нетерпением ждали сигнала к открытому выступлению.

Особенно большую активность проявляли карбонарии в Неаполитанском королевстве. Ставшее уже серьезной внутренней проблемой для режима Мюрата в последние годы его правления, карбонарское движение приняло самый широкий размах в период Реставрации. Ведущая роль в этом движении принадлежала земельной буржуазии, особенно провинциальной, значительно упрочившей свои экономические позиции и желавшей теперь закрепить на государственно-политическом уровне тот сдвиг в соотношении социальных сил, который произошел в наполеоновское десятилетие. Однако Реставрация обманула все ожидания неаполитанской буржуазии. Потерпела полный провал надежда на то, что неаполитанские Бурбоны, вернув себе престол, провозгласят в Неаполе сицилийскую конституцию: вместо распространения этой конституции на все королевство последовала ее отмена в самой Сицилии. Буржуазия так и не получила доступа к власти. Между тем ряд обстоятельств, сопутствовавших реставрации Бурбонов, обострил желание неаполитанской буржуазии добиться введения конституции.

Прежде всего буржуазия испытывала тревогу за судьбу своих вновь приобретенных земельных владений, ранее принадлежавших монастырям и другим религиозным организациям. Политика широких уступок церкви, проводившаяся монархией, внушала новым землевладельцам опасение, что абсолютистское правительство Бурбонов, несмотря на обязательство признать распродажу государственных имуществ (принятое по соглашению с Австрией в апреле 1815 г.), в определенный момент посягнет на их земельные приобретения. Поэтому в сохранении неограниченной власти Бурбонов буржуазные собственники усматривали потенциальную угрозу для своего имущества. Налоговая и таможенная политика правительства пробуждала еще большую тревогу и недовольство, прежде всего у мелких и средних землевладельцев, чьи интересы она явно ущемляла. В отличие от наполеоновских властей, освободивших от уплаты введенного ими поземельного налога владельцев недоходных земель, глава королевского правительства Медичи отменил это исключение, что тяжело отразилось на положении мелких собственников[149]. Кроме того, несмотря на требования провинциальных землевладельцев, Медичи отказался ввести протекционистский таможенный тариф, который оградил бы их от конкуренции дешевого зерна, сразу же после окончания войны с Наполеоном хлынувшего в огромном количестве из южных районов России, что вызвало в ряде стран Средиземноморья, в том числе в Италии, кризисные явления в сельском хозяйстве[150].

В столь неблагоприятных для сельского хозяйства Неаполя условиях Медичи не только не принял никаких мер для поддержки земледелия и ограждения его от иностранной конкуренции, но, напротив, настаивал на неукоснительном сборе поземельного налога, который из-за падения цен на зерно стал весьма обременительным для различных категорий землевладельцев, особенно для мелких и средних[151]. Столь неудачная экономическая политика правительства заставила многих представителей провинциальной земельной буржуазии, более тесно связанной с рынком, утвердиться в мысли о необходимости ограничить абсолютизм и добиться доступа к власти. Все более широкое распространение этого сознания неизбежно влекло за собой быстрый рост рядов карбонарской организации и умножение попыток поднять восстание, после того как стало очевидно, что надежды на введение конституции по собственной воле короля являются беспочвенными.

Готовясь к схватке с королевской властью, южная буржуазия стремилась разрешить две проблемы: в определенной мере гарантировать себя снизу, обезопасив свои тылы в деревне, и одновременно заручиться содействием оппозиционно настроенных кругов в верхах.

В преддверии открытого выступления против монархии важнейшим вопросом, встававшим перед неаполитанской буржуазией, были ее отношения с крестьянством.

Отмена феодализма и другие преобразования наполеоновского периода, только отчасти ослабив глубокий социально-политический кризис, охвативший южное общество в конце XVIII в., породили вместе с тем новые острые противоречия. Проблема обеспечения крестьян землей и ликвидации хронической нищеты этого основного производящего класса так и не была решена. Раздел общинных земель не привел к укреплению крестьянского хозяйства и распространению в сколько-нибудь значительных масштабах системы мелкой крестьянской собственности — как потому, что большие массивы земли удавалось захватить буржуазии, «благородным», так и потому, что среди крестьян, получивших участки общинного домена, большинство, не имея необходимых средств для приобретения инвентаря, оказывалось не в состоянии возделывать свои участки и платить положенные налоги. Это и вынуждало многих крестьян спустя несколько лет отказываться от полученных наделов, переходивших в руки все той же земельной буржуазии[152]. Очень скоро обнаружилось, что раздел общинных земель на Юге в той форме, как он проводился — без создания необходимых условий для закрепления за крестьянами переданной им земли, — не компенсировал ущерба, причиняемого основной массе сельского населения ликвидацией сервитутных прав, которые до раздела общинных угодий служили очень важным хозяйственным подспорьем для широких слоев крестьянства. Поэтому уже в первые годы Реставрации стало очевидным, что сам раздел общинных земель вызывал, как правило, дальнейшее обнищание сельских масс и их пролетаризацию.

Так, уже в первые годы Реставрации крестьянские массы убедились на собственном горьком опыте, что и вторичное возвращение короля в Неаполь не повлекло за собой никакого перелома к лучшему в условиях их существования. Вследствие этого к началу 20-х годов в настроениях низов произошел сдвиг, наметившийся еще в период первой реставрации Бурбонов. Вера крестьян в «доброго» короля дала глубокую трещину. Дезориентированные и глубоко разочарованные крестьянские массы либо впали в состояние глубокой апатии, либо, доведенные до отчаяния, выражали свой протест против угнетения в ставшей типичной для Юга экстремистской форме грабежей и разбоя («бандитизм»). Этот социальный в основе своей протест в разное время то ослабевал, то разгорался с новой силой; во всяком случае он превратился отныне в неотъемлемую часть всего уклада жизни сельского общества Юга, внося в атмосферу неаполитанской деревни элемент постоянного социального напряжения.

В частности, в первые годы Реставрации особенно широкую известность в Неаполитанском королевстве получили действия двух разбойничьих отрядов в Апулии, возглавлявшихся сыном ремесленника Гаэтано Вардарелли и бывшим капелланом из местечка Горталье Чиро Анниккьярико. Эти предводители разбойников пользовались поддержкой апулийских крестьян, которым они оказывали денежную помощь (передавая крестьянам часть средств, захваченных при нападениях на поместья и на королевских сборщиков налогов), а подчас защищали крестьян от произвола крупных землевладельцев[153]. Неоднократные попытки бурбонских властей уничтожить эти отряды, посылая против них карательные экспедиции, оканчивались безрезультатно.

В таких условиях земельная буржуазия в первые годы Реставрации строила свои отношения с крестьянством двояким образом. События 1799 г. и последующие вспышки острого социального антагонизма в южной деревне побудили наполеоновские власти еще в 1808 г. издать закон, предусматривавший создание — «в целях защиты личности, собственности и внутренней безопасности» — особых провинциальных легионов гражданской милиции из вооруженных представителей имущих слоев, прежде всего землевладельцев[154]. В 1817 г. королевским указом было подтверждено, что в каждой из 21 провинций королевства должен быть сформирован полк милиции из людей, обладающих «реальной собственностью» и способных вооружиться и экипироваться за собственный счет. Офицеры этих полков назначались королем из числа крупных землевладельцев[155].

Таким образом, провинциальная буржуазия обрела вооруженную силу, способную в случае необходимости оградить ее собственность от эксцессов мятежного крестьянства; в частности, провинциальная милиция использовалась как вооруженный заслон против «бандитизма».

Но трагический опыт 1799 г. и последующие события показали недостаточную эффективность одних лишь насильственных методов в отношениях с крестьянством и побудили буржуазию попытаться установить политические связи с народными массами.

Ядро карбонарской организации состояло из либерально настроенных групп земельной и, в меньшей мере, торговой буржуазии, чьи политические устремления не шли дальше установления конституционно-парламентского режима и создания более благоприятных условий для предпринимательства и торговли. Однако в карбонарском движении выделилось радикально-демократическое крыло, включавшее в себя бывших сторонников якобинского движения 90-х годов и исповедовавшую передовые взгляды интеллигенцию. Под влиянием и при участии этих людей карбонарии начали агитацию среди низов, особенно среди крестьянства, обосновывая справедливость своих целей ссылками на авторитет Иисуса Христа и Евангелия. В этой агитации наиболее радикальные элементы, не ограничиваясь содержавшимися в карбонарских уставах (катехизисах) идеями естественного равенства, всеобщего счастья и христианской добродетели, проповедовали также «аграрный» закон[156], внушая, следовательно, крестьянским низам надежду на возможность решения в их пользу земельного вопроса. Таким путем карбонарии стремились привлечь массы на свою сторону и лишить монархию ее традиционной поддержки. Хотя сама по себе подобная пропаганда не могла, разумеется, вызывать сочувствия у земельной буржуазии, однако последняя усматривала в ней тактическое средство, призванное обеспечить в решающий час борьбы с Бурбонами поддержку народных масс или их нейтрализацию[157].

Было еще одно обстоятельство, вынуждавшее карбонариев заботиться о привлечении на свою сторону низов. В 1816 г. министр полиции Неаполитанского королевства, убежденный монархист и ультрареакционер Каноза решил покончить с политикой лавирования между либеральными и реакционными кругами, проводившейся главой правительства Медичи, и разгромить неаполитанских либералов и карбонариев. Каноза намеревался достичь этой цели с помощью тайной реакционной организации «Кальдерариев», которая при его поддержке начала весной 1816 г. в Апулии террор против местных либералов и карбонариев, нападая по ночам на их дома, производя аресты и совершая убийства лиц, занесенных в заранее составленные проскрипционные списки.

Либералам и членам карбонарского общества пришлось принять меры самозащиты. Активизировались тесно связанные с карбонарским обществом тайные полувоенные организации (в частности, «Филадельфы» и «Свободные европейские патриоты», возникшие еще в годы французского господства); была создана также тайная военизированная организация «Решительные» (Decisi), куда вошли наиболее энергичные элементы (либералы-конституционалисты и республиканцы), готовые дать вооруженный отпор бандам Канозы. В такой обстановке, грозившей перерасти в гражданскую войну, карбонарии постарались заручиться более широкой поддержкой низов. В ряды «Филадельфов», «Свободных европейских патриотов» и «Решительных», являвшихся в сущности ответвлениями карбонарского общества, стали принимать ремесленников, поденщиков, крестьян-бедняков, надеясь в случае необходимости использовать их как ударную силу. Большую роль в привлечении этих низших слоев городского и особенно сельского населения на сторону карбонариев играло духовенство — сельские священники, каноники, викарии, монахи, дьяконы, которые вели среди низов пропаганду в пользу карбонариев, истолковывая их цели в духе идей первоначального христианства.

Наконец, в своем стремлении дать отпор бандам «Кальдерариев» карбонарии Апулии пошли на крайний шаг и установили контакт с движением «бандитизма», которое, как уже отмечалось, представляло собой своеобразную форму социального протеста неаполитанских низов, прежде всего крестьян. Карбонарии северной Апулии заключили в 1816 г. временный союз с Вардарелли, который предоставил свой отряд в распоряжение карбонарского общества, обещавшего, со своей стороны, оказывать ему всяческую поддержку в борьбе с бурбонскими властями. Вардарелли был принят в ряды карбонариев и возведен в степень мастера.

Соглашение о совместных действиях было достигнуто также между Анниккьярико и карбонариями южной Апулии. Анниккьярико вступил со своим отрядом в организацию «Решительных», которая отныне получила дополнительное название «Юпитер-Громовержец». Вскоре Анниккьярико возглавил все тайные вооруженные организации в районе Teppa д’Отранто, объединившие усилия для борьбы с воинствующими кальдерариями. Анниккьярико, также принятый в 1817 г. в карбонарское общество, отстаивал весьма радикальные взгляды. Он относился враждебно к местным крупным землевладельцам, захватившим большие участки общинных земель, призывал к организации восстания против бурбонской монархии и к провозглашению республики[158].

В целом предпринятая Канозой в 1816 г. попытка разгромить неаполитанских карбонариев потерпела полную неудачу, вызвав лишь приток новых сторонников в ряды карбонарского движения.

Масштабы карбонарского движения и его влияние в период Реставрации непрестанно росли. Общество проникало во все провинции Неаполитанского королевства, карбонарские венты были созданы в десятках и сотнях городов и селений.

^{Копия удостоверения члена тайной прокарбонарской организации «Решительные Юпитера-Громовержца»}

В итоге карбонарское движение на Юге приобрело (и в этом состояла его отличительная черта) более массовый характер, чем в любой другой части Италии. Итальянские исследователи полагают, что в период наибольшего распространения карбонаризма численность его вент определялась весьма внушительной для того времени цифрой в 200 тыс. членов, а размеры так называемой «карбонарской толпы», или «массы» (т. е. городских ремесленников, простолюдинов и особенно крестьян, находившихся под влиянием карбонариев), были еще больше[159].

Однако, несмотря на массовый характер карбонарского движения, в течение ряда лет усилия его сторонников подготовить открытое выступление с целью завоевания конституции сводились на нет не только из-за отсутствия авторитетного общенеаполитанского руководящего центра, способного придать единое направление действиям заговорщиков, но и потому, что даже в рамках провинций карбонарское общество страдало от недостаточной организованности и сплоченности отдельных вент, слабо дисциплинированных и сохранявших предельную самостоятельность. Попытка карбонариев Салерно (чья вента формально считалась с 1817 г. высшей среди всех вент Юга) добиться координации действий карбонариев нескольких провинций также не принесла ощутимых результатов. Вследствие этого решение о всеобщем выступлении откладывалось от года к году.

Тем временем убеждение в необходимости введения конституционных порядков в Неаполе успело прочно утвердиться также среди части верхов королевства, среди состоявших ранее на службе у Мюрата чиновников и особенно высших офицеров, которые, сохранив в годы Реставрации руководящие посты в армии, были тем не менее настроены оппозиционно к Бурбонам, желая ограничить их абсолютизм и добиться независимости королевства от Австрии. Такие выдвинувшиеся при Мюрате генералы, как Пьетро Коллетта, Микеле Караскоза и другие, склонялись к принятию весьма умеренной конституции (подобной французской хартии 1814 г.), надеясь, что господство в верхней палате позволит им стать подлинными правителями королевства. Большинство умеренно настроенных генералов-мюратистов отвергало революционные методы борьбы и относилось с настороженностью и недоверием к карбонарскому движению — как ввиду распространения в нем радикально-демократических идей, так и потому, что карбонарии выступали за введение испанской конституции 1812 г., оставлявшей мало надежд на возможность олигархического правления, к чему в сущности стремились мюратисты. Когда в начале 1820 г. руководители карбонариев, побуждаемые растущим давлением на них рядовой массы заговорщиков (возбужденных известиями об успехах начавшейся в январе революции в Испании и раздраженных собственным бездействием), обратились к самому заслуженному из мюратистских генералов — Гульельмо Пепе (получившему в 1813 г. от Мюрата звание маршала и титул барона) — с предложением возглавить карбонарскую революцию, последний ответил отказом. Этот наиболее решительно настроенный генерал строил собственные планы чисто военного путча с целью вынудить короля ввести нужную мюратистам конституцию и обеспечить захват власти в стране группой высших офицеров. Вместе с тем Г. Пепе допускал возможность использовать карбонариев в собственных целях, установив над ними контроль провинциальной милиции, значительная часть которой находилась фактически в его подчинении, чтобы тем самым помешать возможному расширению движения[160].

Победа революционных войск в Испании, заставивших короля восстановить ранее отмененную им конституцию 1812 г., побудила неаполитанских карбонариев ускорить подготовку выступления. Попытка привлечь на свою сторону генералитет в общем не удалась, зато карбонарии, по свидетельству руководителей заговора, добились того, что младшие офицеры некоторых полков, расквартированных в ряде городов близ Неаполя (Аверсе, Ночере, Ноле) и в самой столице, дали обещание поднять солдат и прийти с ними на помощь заговорщикам[161]. В конце июня в городе Авеллино состоялось совещание представителей карбонарских вент почти всех провинций королевства, решившее начать восстание в первые дни июля.

Инициативу выступления взяли на себя (вероятно, опередив установленный срок) карбонарии города Нолы (примерно в 30 км от Неаполя). В течение нескольких месяцев перед выступлением аббат Луиджи Миникини, энергичный руководитель местной карбонарской венты «Муций Сцевола», вел усиленную пропаганду среди военных расположенного здесь полка «Бурбонская кавалерия».

1 июля был день святого Теобальда, которого карбонарии считали своим покровителем. В ночь с 1 на 2 июля карбонарии и солдаты во главе с Миникини и офицерами М. Морелли и Дж. Сильвати подняли знамя революции. Покинув Нолу, отряд, состоявший примерно из 150 человек, двинулся к городу Авеллино, куда вступил 3 июля в сопровождении нескольких сотен присоединившихся к нему по пути карбонариев и военных. Командующий войсками городского гарнизона подполковник Де Кончили, умеренно настроенный офицер мюратистской формации, вынужден был присоединиться к восставшим.

^{Джузеппе Сильвати Микеле Морелли}

Известие об этих событиях быстро распространилось по Югу и вызвало немедленное восстание карбонариев и буржуазной провинциальной милиции сначала в соседних районах, а затем и во всех провинциях королевства. Часть правительственных войск, посланных из Неаполя на усмирение карбонариев, присоединилась к восставшим. Когда успех восстания стал совершенно очевидным, генерал Г. Пепе решил примкнуть к нему; он самовольно покинул столицу с тремя полками неаполитанского гарнизона, привел их 6 июля в Авеллино и принял здесь командование над всеми силами восставших. Таким образом, отчасти был прав современник, усматривавший особенность неаполитанской революции в том, что здесь «армия последовала за народом, а не народ за армией, как в Испании»[162]. Почувствовав свое бессилие перед начавшимся восстанием, король вынужден был уступить и согласиться на введение конституции (на базе испанской конституции 1812 г.) и созыв парламента. 9 июля присоединившиеся к революции войска во главе с Г. Пепе, отряды провинциальной милиции и тысячи карбонариев с сине-черно-красными знаменами (олицетворявшими дым, уголь и пламя карбонарских костров) вступили в Неаполь и прошли торжественным строем по улицам столицы. Было образовано новое правительство, состоявшее целиком из мюратистов (к их числу принадлежали возглавившие вскоре правительство граф Дзурло и герцог Кампокьяро), и приняты меры для проведения выборов в парламент.

Так в считанные дни победила бескровная карбонарская революция, не встретившая в сущности сопротивления властей. Ее успех объяснялся не только слабостью реставрированной бурбонской монархии, но и тем, что почти все имущие слои королевства либо активно поддержали революцию, либо отнеслись к ней доброжелательно; что же касается крестьянства, то оно заняло выжидательную позицию, не проявив во всяком случае никакой враждебности к конституционному движению. Поэтому революция пошла именно по тому пути, о котором мечтали все, жаждавшие введения конституции. «Великая политическая реформа проведена так, что ни одна из социальных гарантий не была уничтожена, нарушена и не подвергалась угрозе», — с удовлетворением писала в первые дни после победы революции газета «Амико делла Коституционе»[163]. Испанская конституция, ставшая популярнейшим лозунгом и символом перемен, казалось, объединила всю разноликую массу участников июльского восстания. Однако за внешними проявлениями гармонии и всеобщего энтузиазма скоро обнаружились острые и трудные проблемы.

Хотя Фердинанд I Бурбон поклялся на Евангелии в верности конституции, согласие короля с конституционными преобразованиями, которое неаполитанские конституционалисты в своих политических расчетах рассматривали как важнейшее условие упрочения и дальнейшей консолидации нового режима, было чисто внешним. Лидеры конституционалистов неустанно восхваляли испанскую конституцию как некое идеальное сочетание «прав народов и прерогатив монархов», как новый «истинный договор между королем и народом», позволяющий династии опираться на признание и волю всего населения[164]. Для престарелого же короля, ненавидевшего все связанное с революцией, было совершенно неприемлемо ограничение его власти, особенно такой конституцией, как испанская, фактически отстранявшей монарха и стоявшие за ним силы от власти и сводившей на деле прерогативы короны до минимума. При первой же представившейся возможности король через своего посла в Вене сообщил австрийскому императору и Меттерниху, что он ввел конституцию и поклялся соблюдать ее против собственной воли, «с петлей на шее», под угрозой вооруженного насилия, и умолял Австрию и Англию спасти его[165]. Такая позиция короля таила в себе тяжелые последствия для нового режима в международном плане.

^{Вступление конституционных войск в Неаполь 9 июля 1820 г.}

Обнаружились противоречия и в лагере самих конституционалистов. Мюратисты, захватившие благодаря революции высшие правительственные и военные посты, проявляли в отношении карбонариев все большее отчуждение, поскольку видели в них воплощение опасных революционных порывов, чуждых их умеренности. Поэтому они хотели полностью подчинить себе карбонарское общество и только из боязни вызвать новый взрыв не прибегли к полному разоружению нескольких тысяч карбонариев, остававшихся в Неаполе. Опасения мюратистов вызывало растущее влияние карбонариев в провинции и бурное расширение рядов общества[166]. Карбонарское движение дало возможность выступить единым фронтом против королевской власти очень широкому блоку сил, недовольных существовавшими порядками. Однако после легко достигнутого успеха стало выявляться различие целей сторонников карбонарской организации, обусловленное крайней разнородностью ее социальной базы. Наиболее влиятельные группы ее членов — буржуазные землевладельцы, «благородные», лица свободных профессий, младшие офицеры, священники — не смогли выдвинуть конкретной программы, которая помогла бы сохранить блок социальных сил, временно объединенных в карбонарском движении, и тем самым укрепить базу нового режима. С завоеванием конституции главная цель собственников буржуазного толка была достигнута, и в карбонарском обществе началось размежевание. Провинциальную буржуазию все больше занимали ее специфические экономические проблемы и стремление добиться большей самостоятельности местных органов управления[167]. Эти задачи она надеялась теперь разрешить в рамках законности, через парламент. Поэтому политическая активность собственнических слоев стала постепенно ослабевать.

Что же касается аграрного вопроса, то после победы революции, упрочившей ее экономические и политические позиции, южная буржуазия, обладавшая теперь значительно более обширными земельными владениями, чем 20 лет назад, в еще меньшей степени, чем в 1799 г., могла выступить инициатором аграрных преобразований, отвечавших нуждам крестьян и способных материально заинтересовать их в активной поддержке нового режима. Напротив, важнейшая забота земельной буржуазии состояла в том, чтобы не позволить крестьянам добиться решения вопроса об общинных землях в свою пользу и оградить крупные земельные владения от всякой опасности. Эти настроения находили отражение в политике карбонарского общества. Уже спустя две недели после вступления конституционных сил в Неаполь сочувственно настроенная к карбонариям газета «Друг конституции» поспешила со всей определенностью заявить: «Аграрные законы отвергаются справедливостью и разумом, и публичная власть не дремлет, стоя на страже прав каждого»[168]. В программном документе карбонариев Западной Аукании, считавшихся самой радикальной группой карбонарского движения на Юге, раздел, посвященный крестьянству, был сформулирован в нарочито неопределенной форме. В нем лишь говорилось, что «для поощрения почетного занятия сельским трудом… будет оказана поддержка предпочтительно тем, кто нуждается в ней»[169]. Действительность показала, таким образом, что попытки сближения карбонариев с крестьянством диктовались преимущественно политическим расчетом — стремлением помешать монархии использовать крестьянские массы как орудие борьбы с революцией.

Низшие радикально настроенные круги карбонарского общества скоро стали обнаруживать недовольство правительством, которое они критиковали за намерение ограничить свободу печати и за пассивность в проведении политики реформ, хотя сами эти круги не смогли выдвинуть четкой программы действий. Тем не менее среди них росло чувство неудовлетворенности исходом революции, и это находило отражение как в усилении республиканских настроений в самой карбонарской организации, так и в оживлении деятельности других тайных обществ, стоявших на откровенно республиканских позициях (например, общество «Филадельфов»)[170]. Стали распространяться в виде печатных изданий документы некоторых карбонарских вент (вроде «Инструкций» венты «Свободные пифагорейцы»), содержавшие призыв к карбонариям «спасти родину от угнетения», ниспровергнуть трон, «воздвигнутый фанатизмом и честолюбием, и прогнать с него чудовище, которое оскорбляет все сущее»[171].

Правительство отвечало на активизацию демократических и республиканских сил упреками в демагогии и подрыве единства нации и обвинениями в том, что, безрассудно разжигая политические страсти, эти силы увлекают страну в пропасть «анархии», что создает в свою очередь угрозу иностранной интервенции. Внутриполитическая обстановка еще более осложнилась из-за событий в Сицилии, где развитие революции приняло иной характер, чем в материковой части королевства, вследствие особой расстановки социальных сил и стремления части сицилийцев к независимости.

В первые годы Реставрации неаполитанское правительство старалось обуздать могущество сицилийских феодальных баронов, главных носителей сепаратистских настроений, мечтавших о восстановлении конституции 1812 г., которая позволяла им совместно с церковной верхушкой контролировать через палату пэров управление островом. Проведя юридическую отмену феодализма, лишившую баронов некоторых привилегий, правительство Бурбонов стало одновременно покровительствовать буржуазным элементам, отдавая им предпочтение при подборе чиновников в реорганизованные административные и судебные органы[172]. Такой курс неаполитанских властей встречал сочувствие сицилийской буржуазии (особенно в более развитой восточной части острова) и несколько смягчал ее отрицательное отношение к другим непопулярным мерам правительства, особенно к его налоговой и таможенной политике. Зато глубокое недовольство охватило аристократию, а также сельские и городские низы (особенно в Палермо), жестоко страдавшие от нищеты и безработицы, вызванных аграрным кризисом и упадком промышленного производства. Поэтому революционные выступления, вспыхнувшие в отдельных районах Сицилии, были неодинаковы по своему характеру и движущим силам.

Центром восстания стал Палермо, где городские низы, ремесленники и рабочие после ожесточенного боя с королевскими войсками 17 июля овладели городом и, отвергнув намерение группы баронов провозгласить сицилийскую конституцию 1812 г., поддержали лозунг введения испанской конституции 1812 г. и признания государственной самостоятельности Сицилии как независимого королевства, в котором правил бы, однако, представитель династии неаполитанских Бурбонов. Образованное восставшими временное правительство направило в Неаполь делегацию для передачи этих требований.

Но восставшее население Палермо преследовало и другие цели. Важнейшей из них было возвращение Палермо статуса столицы, утрата которого тяжело отозвалась на экономическом положении большинства горожан. Однако буржуазия других городов Сицилии, особенно Мессины, старого соперника Палермо, энергично отвергла его притязания на гегемонию, опасаясь, помимо всего прочего, верховенства баронов. Палермо поддержала только одна провинция Агридженто, остальные же пять (Мессина, Катания, Сиракузы, Трапани и Кальтаниссета) решили сохранить единство с Неаполем в рамках испанской конституции в надежде, что это создаст более надежные условия для проведения на острове буржуазных преобразований. В ответ на это из Палермо были направлены карательные экспедиции для подчинения других городов. На острове началась междоусобная вооруженная борьба. Ободренные этим, власти Неаполя отказались признать требования Палермо о независимости и в августе послали для его усмирения войска. Бои у Палермо продолжались с перерывами несколько месяцев, в Сицилию было переброшено 10 тыс. отборных солдат, в том числе «священный батальон» (как стали называть отряд, поднявший революцию в Ноле), понесший в боях большие потери[173]. В итоге неаполитанской армии удалось осенью сломить сопротивление Палермо, однако применение Неаполем репрессий в качестве основного средства решения сицилийского вопроса привело к тому, что сепаратистские настроения на острове не только не были искоренены, но. напротив, получили еще большее распространение.

Подавление сицилийского восстания не содействовало ослаблению политической напряженности в Неаполе и не уменьшило трудности конституционного режима. Двусмысленное поведение короля, поклявшегося в верности конституции, а затем совершенно устранившегося от участия в управлении страной, вызывало растущее подозрение среди радикальных элементов в столице и провинции. В такой позиции монарха видели свидетельство его отрицательного отношения к конституционным порядкам. Фердинанда I и его сына Франциска (выполнявшего с начала июня функции королевского наместника) обвиняли в предательстве, в тайной подготовке условий для ликвидации либерального порядка, а мюратистских министров — в потворствовании королю. Подобные настроения (как следует из донесения полицейских властей правительству в начале декабря 1820 г.) находили выход в укреплении республиканского течения в среде карбонариев и других тайных обществ, в разговорах о возможности «второй революции» и в умножавшихся призывах расправиться с королем и всей королевской семьей, а также со старыми советниками короля и мюратистскими министрами[174].

Слухи и предположения о тайных связях короля и королевского наместника с иностранными державами вызывали возраставшее возбуждение и беспокойство потому, что с осени 1820 г. угроза иностранной военной интервенции выдвинулась на первый план как самая серьезная проблема неаполитанской революции.

Внешнеполитическая стратегия мюратистского правительства Дзурло — Кампокьяро строилась на предположении, что удастся убедить великие державы, особенно Австрию и Россию, в том, что введение конституционных порядков в Неаполе было не результатом революции, а обычным политическим преобразованием, реорганизацией управления, которую король санкционировал свободным выражением собственной воли[175]. Иностранным державам старались внушить мысль об абсолютной законности нового правительства и заверить их в исключительно мирном, ненасильственном характере июльского движения и всех последовавших за ним перемен, утвердивших-де полное согласие и гармонию между подданными и монархом. В соответствии с этим правительство прилагало все усилия внутри страны, чтобы не допустить никаких эксцессов и крайностей, взывало к разуму, настаивало на умеренности и дисциплине, дабы подтвердить репутацию нового порядка в Неаполе как нереволюционного и тем самым устранить повод для иностранной интервенции.

Настойчиво, если не слепо, придерживаясь этой политической линии, которая неизбежно вела к угасанию первоначального энтузиазма, конституционное правительство допустило серьезные просчеты, вызванные недостаточной информированностью об истинных намерениях великих держав в отношении Неаполя. Самый серьезный просчет заключался в том, что власти (как, впрочем, и многие неаполитанские либералы) питали малообоснованные надежды на помощь России. С первых же шагов революции вера в неизбежную поддержку Александра I (чей мифический либерализм делал его в эти годы кумиром итальянских конституционалистов) играла весьма важную роль в политических расчетах как карбонариев, так и вставших у власти мюратистов[176]. Однако если Александр I одно время и выступал против австрийской интервенции в Неаполь, боясь, что австрийское господство в Италии станет безграничным, то осенью 1820 г. страх перед революцией заставил его покончить с колебаниями и присоединиться к Австрии, настойчиво призывавшей к подавлению мятежного Неаполя из опасения, что его примеру могут последовать другие итальянские государства, и прежде всего Ломбардия и Венеция. В ноябре на конгрессе в Троппау русский император поддержал принцип интервенции в любое государство, принадлежащее к Священному союзу, если главные державы сочтут, что проведенные в нем реформы являются незаконными и подрывают принципы легитимизма. Это изменение позиции России не было должным образом оценено неаполитанскими либералами. Даже в конце января 1821 г., когда новый конгресс Священного союза в Лайбахе окончательно санкционировал австрийскую интервенцию, правительственный вестник «Джорнале коституционале», отражая настроения министерских кругов, продолжал предаваться иллюзиям о возможности предотвращения австрийского вторжения «государем, даровавшим свободу полякам»; исходя из этого, газета советовала читателям проникнуться уверенностью, что «все военные угрозы так и останутся угрозами»[177].

В отличие от пассивной тактики мюратистского правительства наиболее решительно настроенные круги карбонариев еще во время конгресса в Троппау предлагали, не дожидаясь иностранного вторжения, начать революционную войну, вторгнуться в Папское государство, ниспровергнуть его правительство, провозгласить свободу и, выступив ради общего дела с народами всей Италии, водрузить в Риме «знамя независимости и конституции»[178]. Однако это предложение, грозившее вызвать в случае его осуществления немедленную интервенцию, было отвергнуто правительством.

Пепе, который, в отличие от большинства мюратистов, осознал важность сотрудничества с карбонариями как единственной массовой политической организацией, выдвинул план преобразования всей военной системы. Он предлагал в дополнение к армии и провинциальной милиции сформировать среди неимущих слоев населения особые боевые легионы. Но эта попытка Г. Пепе осуществить широкое вооружение народа встретила серьезное сопротивление умеренных кругов и не увенчалась успехом.

Неаполитанский парламент, заседания которого открылись 1 октября 1820 г., так же как и правительство, не сумел сплотить вокруг себя различные слои населения и вдохнуть в них волю к защите конституционного строя. Политика парламента в социально-экономической области в целом шла в русле реформ, проведенных в Неаполе в 1806–1815 гг., и лишь в известной мере дополняла их. Приняв закон о полной отмене майоратов на всей территории королевства, парламент в декабре 1820 г. приступил к обсуждению закона о ликвидации феодализма в Сицилии. Выступавшие депутаты признавали, что феодализм в Сицилии практически сохраняет свою силу. Депутат от Сицилии Натале в страстной речи обрушился на «адский союз баронов», чье засилье на острове обрекает на нищету «бесчисленную массу несчастных». Он уверял парламент, что быстрое принятие закона о ликвидации феодализма побудит сицилийцев «навсегда примкнуть» к Неаполю, приведет к воцарению на острове долгожданного мира и спокойствия и позволит отозвать с Сицилии неаполитанские войска, чтобы использовать их в случае иностранной интервенции[179]. Законопроект, подготовленный парламентом, опирался на неаполитанское антифеодальное законодательство 1806–1810 гг., внося в него некоторые дополнения, ограничивавшие права баронов в пользу коммун. Представленный на утверждение короля в январе 1821 г., закон встретил противодействие высших правительственных кругов и не был санкционирован наместником. Парламент со своей стороны, очевидно, не проявил достаточной энергии и настойчивости для того, чтобы добиться быстрого введения в действие уже принятого им важного закона.

Обсуждение в парламенте закона об отмене феодализма в Сицилии получило отклик в материковой части королевства. В начале января 1821 г. газета «Индипенденте» опубликовала письмо, полученное из селения Казарано (в Апулии). Автор письма опровергал высказывавшиеся в парламенте во время обсуждения этого закона оптимистические утверждения о том, что феодализм в королевстве, за исключением Сицилии, «повсюду зачах» и что устранены все феодальные злоупотребления и пережитки. В письме сообщалось, что действия баронов, добивавшихся при поддержке судебных инстанций от местного населения выплаты им десятин, заставили многие коммуны в Южной Апулии обратиться с жалобами в парламент, а жители селений Казарано и Казаранелло даже направили в парламент петицию с просьбой принять новый закон, который ликвидировал бы феодальные пережитки и обеспечил скорейшую замену феодальных десятин денежной арендной платой, чему активно препятствовали бароны[180].

Однако неаполитанский парламент уклонился от рассмотрения этой проблемы, затрагивавшей насущные интересы крестьянских масс. Когда же вскоре депутаты столкнулись с такой ситуацией, в которой им пришлось сделать выбор между возможностью обеспечить конституционному порядку более широкую и активную поддержку крестьянства (путем некоторого ограничения захватов общинных земель буржуазными собственниками и баронами) и требованием буржуазии о создании условий для расширения этих захватов, парламент встал на сторону имущих. Подобную позицию неаполитанские парламентарии заняли в связи с крестьянским движением, развернувшимся в конце 1820 — начале 1821 г. в области Принчипато Читериоре (в современной Аукании).

В петиции, ранее направленной парламенту, крестьяне жаловались на то, что в результате раздела домениальных земель «немногие собственники обогатились на нищете множества несчастных». Поэтому крестьяне требовали восстановления сервитутных прав на бывших общинных землях, перешедших уже в частную собственность местных крупных землевладельцев. Парламент, руководствовавшийся стремлениями собственников, и прежде всего земельной буржуазии (в чьих интересах он декретирует в начале 1821 г. сокращение на ⅙ поземельного налога[181]), разумеется, не мог удовлетворить эти требования деревенской бедноты. Тогда в конце декабря 1820 г. началось широкое движение крестьян, приступивших к занятию бывших общинных земель.

Во многих селениях округа Валло крестьяне, сломав изгороди, установленные местными баронами на захваченных ими общинных угодьях, начали обрабатывать землю, производить посев, пасти скот. Движение охватило много селений и деревень, в нем участвовали тысячи людей. Было отмечено, что занятие общинных земель сопровождалось постоянными возгласами крестьян: «Да здравствует конституция!»[182] Этот факт красноречиво свидетельствовал о том, что даже в конце 1820 — начале 1821 г. по крайней мере часть крестьянства относилась все еще доброжелательно к конституционному режиму и надеялась, что новое правительство отнесется положительно к его требованиям.

В течение января и февраля крестьянское движение продолжало расширяться. Посланцы крестьян из округа Валло направлялись в соседние селения, призывая последовать их примеру. Захваты земель начались в соседней провинции Принчипато Ультериоре[183]. В районах, охваченных крестьянскими выступлениями, создалось весьма напряженное положение. Как сообщали местные Бласти, земельные собственники были «объяты паническим страхом» и потому не осмеливались возбуждать судебные процессы против крестьян или требовать их ареста. Такое настроение землевладельцев, по-видимому, повлияло на позицию карбонариев. Так, например, в Эболи, где крестьяне также готовились к захвату общинных земель, в карбонарской организации возобладало мнение отказаться от участия в подобных действиях[184].

Мюратистское правительство и двор настаивали на принятии самых решительных мер против покушений крестьян на частную собственность, предлагая применить против них регулярные войска. Однако парламент — и это оказалось максимумом того, на что он оказался способным в крестьянском вопросе, — занял более сдержанную, примирительную позицию перед лицом социальных выступлений неаполитанских деревенских масс. Отвергнув предложение министра юстиции о применении силы и полицейских репрессий для усмирения крестьян и вместе с тем осудив акты захвата общинных земель, парламент предписал властям разрешить конфликт мирным путем в рамках закона, одновременно пообещав, что все претензии крестьян будут рассмотрены властями, которые вынесут в законном порядке справедливое решение. Но, обратившись к крестьянству с призывом к успокоению и вселив в него надежду на возможность удовлетворения его требований, парламент тотчас же поспешил принять акт, призванный продемонстрировать его верность интересам буржуазных собственников. Отменив в конце декабря некоторые второстепенные налоги с коммун (что создавало видимость облегчения положения низов), парламент 26 января продлил на 1821 год срок действия законов о разделе бывших феодальных и церковных доменов[185].

Это решение, принятое в соответствии с многочисленными петициями буржуазии и не вносившее никаких принципиальных новшеств в старый порядок раздела домениальных земель (приносивший на практике выгоды преимущественно провинциальным буржуа), находилось в явном противоречии с требованиями, сформулированными крестьянами в ходе движения за возврат общинных угодий. Очевидно, что такая политика парламента должна была породить глубокое разочарование крестьянства и равнодушие к судьбам конституционного строя.

Между тем отношения между стоявшими у власти мюратистами и раздраженными их бездействием карбонариями продолжали постоянно обостряться. Однако, сорвав всякие планы исправления в более умеренном духе испанской конституции и введения второй, аристократической палаты (что, как полагали умеренные элементы, могло бы примирить короля Фердинанда и великие державы с неаполитанским конституционным режимом), карбонарии со своей стороны не смогли добиться перелома в пассивной политике правительства и навязать ему свой курс на радикализацию революции. Излишняя доверчивость властей и парламента, поверивших обещанию короля отстаивать интересы конституционного режима перед великими державами, позволила Фердинанду I в середине декабря 1820 г. беспрепятственно покинуть Неаполь и затем отречься от ненавистной ему конституции. Это дало решительный козырь в руки австрийского канцлера Меттерниха, главного организатора интервенции против неаполитанской революции. На конгрессе Священного союза в Лайбахе он добился предоставления Австрии права подавить революцию в Неаполе. В марте 1821 г. австрийские войска вторглись в Неаполитанское королевство. Народные массы, не получившие за девять месяцев существования конституционного строя никаких веских доказательств заботы властей об их интересах, отнеслись с безразличием к судьбе нового режима и не оказали никакой помощи конституционным войскам, которые обнаружили плохую подготовленность к войне и не смогли дать отпор австрийской армии. 23 марта австрийцы заняли Неаполь, где была восстановлена абсолютистская власть монархии Бурбонов.

В те дни, когда австрийский экспедиционный корпус вступил в пределы Неаполитанского королевства, в Пьемонте началась революция, подготовленная сторонниками тайных обществ. Большинство заговорщиков здесь составляли представители имущих слоев— буржуазии и дворянства, а также офицеры армии. Причинами, питавшими недовольство, были засилье узкой касты придворной аристократии, расстройство государственных финансов, стремление властей восстановить некоторые ранее отмененные феодальные права, административный и судебный произвол, назначение на государственные и военные посты лиц, лишенных способностей и заслуг[186]. Добиваясь преобразования абсолютной монархии в конституционную, пьемонтские либералы, как и неаполитанские конституционалисты, хотели поставить под контроль парламента законодательство (особенно в области налогообложения), ввести ответственность министров и свободу печати. Однако в отличие от неаполитанского либерального движения в политических программах тайных обществ Пьемонта и Ломбардо-Венецианской области более важное место занимал вопрос о независимости, задачи же политического обновления здесь более четко связывались с задачами ликвидации австрийского господства.

Успех конституционных движений в Испании и Неаполе в 1820 г. активизировал заговорщическое движение на Севере Италии, а яростное сопротивление реакционеров, сорвавших осуществление проекта умеренных реформ в Пьемонте, придало либеральным кругам еще большую решимость. В отличие от буржуазного крыла тайных обществ либерально-дворянские элементы первоначально склонялись к конституции с двухпалатным парламентом, надеясь, что верхняя палата с наследственным членством обеспечит сохранение политического господства дворянства. Но под впечатлением усилившейся реакции в Пьемонте и успехов Неаполитанской революции лидер либеральных дворянских кругов граф С. Саитароза также признал, хотя и с оговорками, необходимость борьбы за испанскую конституцию, видя в ией «единственный путь соединения душ и рук итальянцев»[187]. Большая часть либеральных дворян поддержала Сантарозу. Это устранило существовавшее разногласие в тайных обществах и привело к установлению тесной связи либерально настроенной аристократии с буржуазным крылом подпольного движения.

Испанская конституция и война с Австрией стали лозунгом пьемонтских и ломбардских тайных обществ «федератов» и карбонариев, объединивших усилия для подготовки выступления с целью изгнания австрийцев из Ломбардии и Венеции, слияния их с Пьемонтом и создания Североитальянского королевства во главе с Савойской династией. Однако в сравнении с Неаполем заговорщическое движение на Севере страны носило более узкий характер. В Пьемонте карбонарское общество не имело значительной массовой базы, а его сторонники среди буржуазии принадлежали, по свидетельству русского посла в Турине Г. Мочениго, преимущественно к ее средним и высшим слоям[188]. Связи тайных организаций с низами были здесь очень слабыми. Готовясь последовать примеру Неаполя и добиться введения конституции, пьемонтские либералы были озабочены тем, чтобы подготовлявшееся ими выступление не приобрело народного характера, ибо они рассматривали «мятежи» и «народные движения» как «средства, бедственные для общества и преступные по отношению к государю из Савойского дома». «Путь, которого следует придерживаться, — утверждали они, — путь, почетный и достойный характера государя и нации, заключается в том, чтоб просить трон — почтительным, спокойным и совершенно откровенным образом — отвергнуть австрийскую дружбу и объявить конституцию»[189]. Пьемонтские либералы надеялись, что путем одной лишь военной демонстрации удастся склонить короля Виктора Эммануила I, питавшего ненависть к австрийцам, примкнуть в решающий момент к движению, которое могло бы позволить Савойской династии расширить территорию королевства.

Но особые надежды конспираторы возлагали на Карла Альберта, принца Кариньянского, принадлежавшего к младшей ветви Савойской династии. При встречах с пьемонтскими либералами принц не раз весьма откровенно выражал им свое сочувствие, а осенью 1820 г. он установил тайные связи с руководителем ломбардских либерально-патриотических кругов графом Ф. Конфалоньери, побуждая его выступить совместно с пьемонтцами. Кроме того, содержавшиеся в частной переписке молодого принца высказывания в пользу независимости Италии становились достоянием гласности. Так в Пьемонте и за его пределами начала рождаться легенда о либерализме Карла Альберта, хотя, как показали дальнейшие события, он не был либералом и руководствовался преимущественно династическими интересами.

В начале марта 1821 г. руководители заговора в Пьемонте решили начать выступление. Однако в этот момент Карл Альберт, которого либералы склонны были считать своим лидером, занял крайне двусмысленную, колеблющуюся позицию. Честолюбивого 22-летнего принца соблазняла возможность стать в дальнейшем государем обширного Североитальянского королевства, но вместе с тем мучила боязнь лишиться — в случае неудачи восстания — права наследования трона в Пьемонте[190]. Эти волновавшие его противоречивые чувства и неспособность справиться с возникшей перед ним сложной ситуацией определили двойственность линии поведения, избранной принцем Кариньянским: поощряя заговорщиков к выступлению, Карл Альберт одновременно выдал их планы военному министру и принял меры для подавления восстания; после же начала революции, внешне оказывая поддержку ее участникам, он готовил почв} для своего отступления и тайно собирал войска для разгрома движения.

9 марта 1821 г. заговорщики города Алессандрии во главе с несколькими офицерами захватили цитадель и заставили войска гарнизона примкнуть к восстанию. Основную роль в подготовке выступления играла местная организация «Итальянской федерации», в которой преобладали буржуазные элементы. Была создана временная хунта, опубликовавшая от имени «Итальянской федерации» три манифеста. В них провозглашалась испанская конституция, выборность всех должностей, объявлялась война Австрии и выдвигался лозунг национальной независимости Италии[191]. 12 марта восстание вспыхнуло в Турине, но в тот же день король Виктор Эммануил I неожиданно отрекся от престола и покинул столицу, назначив Карла Альберта регентом, поскольку законный наследник престола Карл Феликс находился тогда за пределами Пьемонта. Отречение короля спутало все планы руководителей заговора, считавших, что введение королем конституции придало бы всему движению печать законности и явилось бы важнейшим условием его успеха.

Между тем восстание продолжалось, охватив многие города в провинциях, и Карл Альберт объявил о введении испанской конституции, образовал правительство и назначил также своим эдиктом от 14 марта временно правящую хунту, призванную «выполнять функции национального парламента вплоть до его созыва»[192]. Однако уже через несколько дней он начал готовить контрреволюционный переворот и 21 марта покинул Турин и направился в Новару, где концентрировались силы, верные династии. Здесь Карл Альберт отказался от регентства и призвал туринские власти подчиниться брату отрекшегося короля Карлу Феликсу, решительному противнику конституции. В таких условиях пьемонтской революции не удалось опереться на поддержку населения, пассивно наблюдавшего за событиями. Начались массовые дезертирства из армии. В то же время, несмотря на явный разрыв Карла Альберта с конституционалистским движением и непримиримую позицию Карла Феликса, руководители пьемонтского восстания ’ остались верны идее соглашения с Савойской династией и не выступили против монархии. Верхушечная пьемонтская революция была задушена австрийскими войсками, занявшими спустя месяц после начала восстания Турин и оккупировавшими территорию Сардинского королевства, где они оставались до 1823 г.

Несмотря на поражение революций 1820–1821 гг. в Неаполе и Пьемонте, они знаменовали собой новый шаг в развитии итальянского национального движения и прогрессивных сил, поскольку эти революции не были развязаны, как в конце 90-х годов XVIII в., вследствие поддержки и вмешательства революционных сил извне, а явились результатом самостоятельных действий либеральных буржуазно-дворянских кругов. Эти революции преподали важный урок итальянскому национально-освободительному движению, показав, что абсолютистско-монархические режимы, несмотря на свою органическую слабость и изоляцию внутри страны, остаются непримиримыми противниками всяких политических преобразований. Принужденные пойти на конституционные уступки, они делали все возможное, чтобы устранить навязанное им ограничение власти. Революции показали с предельной ясностью, что военное могущество Австрии является главной и единственной надежной опорой абсолютистских режимов в Италии. Решительное противодействие Австрии всяким конституционным преобразованиям свидетельствовало о том, что буржуазно-либеральные движения не могут рассчитывать на успех без борьбы за независимость Италии и ее освобождение от иностранного господства.

Относительная легкость победы реакционных сил в Неаполе и Пьемонте объяснялась, однако, не только военным могуществом держав Священного союза, желавших сохранить в неприкосновенности установленную ими систему легитимизма, но и слабостью общественных сил, выступавших в те годы в Италии за ограничение династического всевластия. До середины 20-х годов экономический прогресс был очень медленным, и пополнение рядов буржуазии происходило главным образом в результате перераспределения в ее пользу земельной собственности, а не расширения и развития производства. Неудача, постигшая революции 1820–1821 гг., объясняется также тем, что конституционные движения в Неаполе и Пьемонте развивались изолированно друг от друга и были лишены всякой координации. Прогрессивные силы на Севере и Юге считали важнейшей задачей достижение соглашения со «своей», местной династией, и это неизбежно разъединяло их. В частности, лозунг пьемонтских революционеров «Итальянское королевство и война Австрии»— несомненно, весьма передовой для своего времени, с точки зрения практического решения итальянской национальной проблемы не вызвал энтузиазма среди неаполитанской буржуазии и дворянства именно потому, что реализация этого лозунга могла бы обеспечить явное превосходство Савойской династии[193]. Все это свидетельствовало о том, что в Италии еще не созрели условия для слияния усилий прогрессивных групп различных государств в русле общенациональной борьбы.

Поражение, нанесенное Австрией итальянскому либерально-конституционному и патриотическому движению в 1820–1821 гг., повлекло за собой разгул реакционных сил в стране. Было покончено с относительной умеренностью 1815–1820 гг. По итальянским государствам прокатились волны репрессий и кровавых расправ над либералами и участниками подпольного движения.

Одновременно с подавлением неаполитанской и пьемонтской революций австрийские власти обрушились на либеральное и патриотическое движение в Ломбардо-Венецианской области, нанеся ему столь сильный удар, что патриотам потребовалось затем немало времени, чтобы восстановить свои силы. Австрийской тайной полиции удалось раскрыть сложившуюся здесь сеть подпольных организаций и произвести многочисленные аресты. В результате нескольких политических судебных процессов на различные сроки заключения было осуждено около 200 членов карбонарской организации и общества «федератов». Австрийской полиции удалось арестовать и осудить руководителя «федератов» Ломбардии графа Конфалоньери и многих других ведущих участников движения, лишив его тем самым руководства. Впоследствии некоторые патриоты, осужденные на долгие годы заключения в Шпильберге (в том числе писатель Сильвио Пеллико), выйдя на свободу, рассказали в своих книгах о страданиях узников этой тюрьмы, вызвав чувство глубокого возмущения австрийским деспотизмом как в самой Италии, так и в других европейских странах.

В Пьемонте руководителям восстания удалось скрыться. Около 100 человек, в том числе Сантароза, были заочно приговорены к смертной казни. К ноябрю 1823 г. более 600 офицеров и до 400 чиновников было смещено со своих постов или уволено в отставку[194], а всех оставшихся на службе офицеров и чиновников заставили принять особую присягу в верности королю. Гонениям подверглись также закрытые на год университеты Турина и Генуи.

С помощью репрессий властям удалось значительно ослабить тайные общества на Севере страны, в Ломбардо-Венецианской области и Пьемонте, тогда как в Папском государстве и на Юге подпольным организациям удалось устоять, о чем свидетельствовали многочисленные заговоры и неудачные попытки восстания, предпринимавшиеся в 20-е годы.

В Неаполитанском королевстве репрессиям подверглись многие участники революции. Возглавившие восстание в Ноле в июле 1820 г. офицеры Морелли и Сильвати были повешены. Руководители конституционного режима либо эмигрировали, либо были вывезены в Австрию. Гонения затронули всех подозреваемых в либерализме. Последовала чистка в армии, государственном аппарате и даже среди церковнослужителей. На кострах сжигались опасные (по мнению властей) книги. Ввоз итальянской и иностранной литературы из-за границы был блокирован. Чтобы быть допущенными к экзаменам, студентам приходилось предъявлять свидетельства о посещении церковных церемоний и о хорошем поведении, выдававшиеся приходскими священниками или синдиками[195]. Карбонарская организация, служившая средством выражения недовольства различных слоев неаполитанского общества, была официально распущена властями.

Однако уже в 1822–1823 гг. на Юге происходит возрождение карбонарского движения, причем не только в континентальной части королевства, но и в Сицилии, где ранее карбонарские венты были очень слабы. Помимо мелкой буржуазии, неокарбонарские организации включали в себя крестьян, ремесленников и даже городской предпролетариат. В катехизисах и уставах некоторых новых тайных обществ получили более четкое выражение требования, отвечавшие интересам мелких землевладельцев и колонов[196]. Питательной средой для неокарбонарского движения в немалой мере служил «бандитизм», вновь широко распространившийся в эти годы. Крестьяне и батраки целых районов, доведенные до полной нищеты продолжавшимся расхищением общинных земель и жестокой эксплуатацией, днем обрабатывали поля, а ночью занимались грабежами в имениях землевладельцев, побуждаемые к этому голодом и необеспеченностью средствами существования[197].

Неокарбонарское движение и «бандитизм» охватили многие провинции королевства. Крупное восстание, вспыхнувшее в 1828 г. в районе Чиленто и распространившееся на всю сельскую округу, явилось свидетельством непрекращавшегося социального брожения. Бурбонские власти старались пресечь движение жестокостью и террором: в течение десятилетия они вынесли и привели в исполнение десятки смертных приговоров и бросили в тюрьмы сотни заговорщиков. Однако подавить деятельность тайных обществ правительству так и не удалось.

Весьма напряженной в 20-е годы была также обстановка в Папском государстве, где под влиянием неаполитанской революции активизировали свою деятельность карбонарии. После введения конституции в Неаполе туда тайно перебралась из папских владений группа патриотов, образовавших «Конституционно-патриотический союз» и приступивших к подготовке вооруженной экспедиции в Папское государство с целью поднять там восстание и провозгласить конституцию. Лозунг заговорщиков «Пий VII и испанская конституция» говорит о том, что они придерживались того же курса на соглашение с государем, который был характерен для участников буржуазных революций на Юге и Севере Италии. Вместе с тем в заранее отпечатанном и тайно распространявшемся в папских владениях воззвании руководители «Союза» обещали — помимо созыва парламента, амнистии политическим заключенным и осужденным за незначительные преступления — осуществить ряд социально-экономических мер, отвечавших интересам буржуазии и низов. Эти меры включали в себя сокращение наполовину налогов на помол и на скот, цены на соль, а также промышленных и торговых пошлин; на одну треть предполагалось сократить ввозные пошлины на съестные продукты и на одну шестую — поземельный налог. Кроме того, составители воззвания обещали в будущем дополнительное сокращение прямых и косвенных налогов[198].

15 февраля 1821 г. вооруженный отряд в составе около 130 человек (карбонариев из папских владений и неаполитанских добровольцев) вступил в пределы Папского государства в области Марке, где занял несколько селений. Однако попытка поднять всеобщее восстание не удалась. Австрийские карательные войска, посланные на подавление неаполитанской революции, уже вторглись на территорию Папского государства, и это заставило карбонариев Романьи и других областей отказаться от ранее согласованного плана революционного выступления. Среди участников этой экспедиции, осужденных папским судом в 1822 г., 8 человек были приговорены к пожизненному заключению, в том числе руководитель «Конституционно-патриотического союза» Винченцо Панелли, умерший в тюрьме в 1833 г.[199]

В последующие годы папские власти начали беспощадную борьбу с карбонариями, обрушивая жестокие кары на многие сотни людей. Но эти меры не достигли своей цели. На всем протяжении 20-х годов напряженность в Папском государстве не ослабевала. Реакционная политика, всецело возобладавшая при новом папе Льве XII, делала оппозицию правительству еще более широкой. Буржуазия и дворянство были раздражены тем, что абсолютное господство духовенства в государственном аппарате лишало их всякого доступа к управлению. Тайные общества привлекали в свои ряды, помимо интеллигенции, буржуазии и либеральных дворян, также большое число «пополанов», представителей городских ремесленных низов. Среди осужденных папскими властями за участие в заговорах в 20-е годы были люди самых разнообразных профессий (плотники, бочары, красильщики, каменщики, портные, сапожники, маляры, кузнецы, булочники)[200].

Победа буржуазной революции во Франции в июле 1830 г. побудила заговорщиков в Центральной Италии перейти к более энергичным действиям в надежде, что в момент выступления удастся опереться на помощь нового французского правительства, первоначально заявившего о своей поддержке борьбы народов Европы за независимость и свободу. В папских владениях, особенно в наиболее развитых северных провинциях государства, быстро распространился заговор, нити которого вели из соседних герцогств Молены и Пармы.

В конце 1830 г. моденский коммерсант Чиро Менотти, известный либеральными взглядами, возглавил возникший еще раньше в Модене заговор, ставивший целью создание нового, более крупного итальянского государства на конституционно-монархической основе во главе с герцогом Модены Франческо IV. Менотти добился создания комитетов по подготовке восстания в Парме, Тоскане, Ломбардии, а также в части папских владений — в Болонье и Романье, где подготовку к восстанию вели также, совершенно независимо от Менотти, местные заговорщики-карбонарии. Руководители моденского заговора поддерживали связь с организациями итальянских эмигрантов во Франции, обещавших им свое содействие.

Восстание было назначено на 5 февраля 1831 г., однако герцог Модены (долгое время потворствовавший заговорщикам в надежде использовать движение для распространения своей власти на соседние государства) опередил конспираторов и за день до назначенного срока арестовал Чиро Менотти и более 40 руководителей заговора. Тем не менее патриоты восстали в Модене, объявили о низложении Франческо IV, покинувшего свои владения, и образовали временное правительство. Одновременно с этими событиями вспыхнуло восстание в Болонье, охватившее затем большую часть Папского государства. Власти обнаружили полное бессилие и не оказали никакого сопротивления. Повсюду буржуа и дворяне создавали временные органы власти и гражданскую гвардию. Городские низы отнеслись сочувственно к революции, а попытки папского правительства поднять крестьян против новых властей не увенчались успехом[201].

10 февраля началось восстание в Парме, заставившее герцогиню Марию Луизу вскоре покинуть страну. Во временных правительствах, образованных кроме Модены в Парме и Болонье, возобладали крайне умеренные элементы (как, например, глава болонского правительства 60-летний Д. Вичини), в прошлом деятели Циспаданской и Цизальпинской республик и Итальянского королевства, чье сознание было пропитано духом приспособленчества и постепенности. Эти люди с узким политическим кругозором, боявшиеся революции и пришедшие к власти под давлением обстоятельств, не обладали должной решимостью и волей к расширению революции и ее защите. Они отказались, в частности, поддержать предложение полковника Серконьяни (бывшего офицера неаполитанской армии, смелые и энергичные действия которого во многом содействовали распространению восстания на Марке и Умбрию) о походе на Рим, опасаясь иностранной интервенции. Однако под давлением наиболее решительных групп патриотов болонское правительство объявило о лишении папы светской власти на восставших территориях и о выборах в народный представительный орган.

Свои усилия правительство направило на устранение препятствий, тормозивших развитие буржуазных отношений, ориентируясь при этом на восстановление экономических и юридических порядков наполеоновской эпохи, отмененных в начале Реставрации. Представители буржуазных и либеральных дворянских кругов Феррары, Романьи, Марке и Умбрии, собравшиеся в марте на ассамблею в Болонье, приняли решение об избрании Учредительного собрания и о слиянии всех восставших провинций в единое государство — «Объединенные итальянские провинции». Проведя эти важные меры в политической и государственной сфере, либеральные руководители нового государства проявили крайнюю вялость в организации его обороны. Они обнаружили также ограниченность своих революционных и национальных устремлений, отказавшись поддержать восставших в Парме и Модене, в иллюзорной надежде, что такое соблюдение принципа «невмешательства» сможет убедить Австрию отказаться от вторжения в Объединенные провинции. Вера этих деятелей в помощь Франции оказалась также необоснованной. Когда австрийская армия, преодолев сопротивление малочисленных пармско-моденских отрядов под командованием генерала Карло Цукки, заняла герцогства и вторглась на территорию Объединенных провинций, войска последних не смогли организовать эффективной обороны. 20 марта пала Болонья, а 26 марта правительство Объединенных провинций капитулировало. Так закончилась революция, оказавшаяся обреченной на неудачу не только потому, что она не получила поддержки других частей страны, но и вследствие тактики пассивного выжидания, ставшей основным принципом тех либералов старшего поколения, которые, возглавляя правительство, сорвали попытки вооруженного сопротивления.

Несмотря на непродолжительность и столь бесславный финал, революция 1831 г. выявила — в сравнении с революциями 1820–1821 гг. — ряд новых черт, отражавших не только специфику социально-политических условий Центральной Италии, но и те тенденции, которые постепенно пробивали себе дорогу в национально-освободительном движении. Важная особенность революционных событий 1831 г. состояла в том, что решающую роль в них сыграли вооруженные группы гражданского населения, между тем как армия оставалась на заднем плане. В ходе революции ее участники, прежде всего в Папском государстве, отвергли основную политическую установку буржуазно-дворянских революционеров первых лет Реставрации, надеявшихся добиться соглашения с монархией на базе конституции. С низложением Франческо IV в Модене и лишением папы римского светской власти в большей части его владений была сделана — впервые в истории национально-освободительного движения в Италии — попытка ликвидации реакционных монархических режимов, предпринятая итальянскими революционерами собственными силами и по собственной инициативе, без давления или поддержки извне. Наконец, был намечен новый демократический метод решения вопроса о государственно-политическом устройстве путем созыва Учредительного собрания.

Революция в Центральной Италии, третья по счету революция, пережитая страной за одно десятилетие, наглядно показала, что не было ни одной части Италии, которая оставалась бы в стороне от освободительной борьбы. Вместе с тем революция 1831 г. завершала собой целый этап национального движения. Ее поражение означало крах старых методов заговорщического движения и развенчало в глазах многих патриотов стратегию сотрудничества с монархами как средства буржуазно-конституционных преобразований и достижения национальной независимости.

Поражение революционного движения в Центральной Италии вызвало резкое падение престижа общества карбонариев и отлив из его рядов многих приверженцев. Неудачи карбонаризма продемонстрировали порочность его заговорщической тактики и узко сектантских форм организации. Строгая засекреченность целей высших степеней и их изолированность от основной массы членов карбонарской организации вызывали глубокий разрыв между конечными целями общества карбонариев и задачами его повседневной практической деятельности, склонявшейся к политическому приспособленчеству. Сама сектантская организация тайных обществ становилась преградой для демократического развития[202]. Разочарование в карбонаризме широко распространилось среди патриотов, связанных с конспиративным движением, поскольку ставка карбонариев на либерально-конституционные преобразования в рамках отдельных монархических государств явно обнаружила свою несостоятельность. Среди участников революционного движения зрела мысль о необходимости новых форм и методов борьбы. Одновременно возникла настоятельная потребность в новой четкой программе национально-освободительного движения.

Монархическая ориентация итальянской буржуазии, которой она придерживалась как в наполеоновский период, так и в годы Реставрации, не принесла практических результатов: надежды на установление конституционных режимов и сотрудничество на их основе с государями не оправдались. Опыт показал, что в пределах отдельных государств либеральное и освободительное движение, не обладая достаточной силой, лишено шансов на успех. Это обстоятельство рождало мысль о необходимости объединения революционных и патриотических сил на всем полуострове и выдвигало на первый план идею борьбы за единую, независимую Италию.

Важным симптомом приближавшегося обновления итальянского демократического и национального движения явилось усиление республиканских и унитаристских настроений в среде итальянской политической эмиграции во Франции. Вначале 1831 г. в руководящей группе итальянских эмигрантов в Париже победило республиканское направление. В марте того же года патриарх итальянского подпольного движения Ф. Буонарроти в выпущенной им брошюре энергично высказался за единую итальянскую республику, отдавая ей предпочтение перед федеративным устройством[203]. Примерно в то же время автор другой брошюры Доменико Николаи отстаивал принципы независимости, единства и свободы Италии[204]. В трактате «О национальной повстанческой войне» (изданном также во Франпии, в Марселе[205]) итальянский патриот Карло Бьянко ди Сен-Жорио, участник революций в Пьемонте в 1821 г. и в Испании (где он находился в 1822–1823 гг.), пропагандировал опыт народной партизанской войны, накопленный в Испании. Среди эмигрантов распространялись и другие издания, в которых формулировалась идея необходимости придать национальному движению общеитальянский характер.

Поражения карбонаризма и перелом в политических настроениях итальянской эмиграции создали почву для того поворота в национально-освободительном движении, которой был связан с деятельностью Джузеппе Мадзини.

Мадзини родился в 1805 г. в Генуе в семье врача Джакомо Мадзини, в прошлом политического деятеля Лигурийской республики. Окончив юридическое отделение Генуэзского университета, Джузеппе Мадзини некоторое время сотрудничал как литературный критик в журналах Генуи, Ливорно и Флоренции («Индикаторе дженовезе», «Индикаторе ливорнезе» и «Антолоджиа»). В своих статьях молодой Мадзини ратовал за новую демократическую литературу, проникнутую гражданскими мотивами, и утверждал, что предпосылкой появления подобной литеоатуры является объединение всех итальянцев в единую нацию[206]. Таким образом, литературоведческие статьи Мадзини носили политическую окраску, что послужило одной из причин закрытия властями первых двух журналов.

^{Джузеппе Мадзини в 1830 г.}

Не удовлетворяясь литературно-публицистической деятельностью, Мадзини в 1827 г. вступил в местное общество каобонариев и вскоре стал играть в нем заметную роль. В конце 1830 г. в результате доноса Мадзини вместе с шестью другими карбонариями был заключен в Савонскую крепость. Освобожденный через два с половиной месяца из-за недостатка улик и поставленный перед выбором отказаться от всякой политической деятельности или отправиться в изгнание. Мадзини покинул родину и в феврале 1830 г. переехал в Швейцарию, а в апреле того же года обосновался в Марселе, во Франции, где находилось большое число итальянских эмигрантов. После поражения революции 1831 г. сюда прибыло более 250 изгнанников из герцогств и папских владений[207]. Опираясь на леводемократические и революционные элементы итальянской эмиграции в Марселе, Мадзини основа л в этом городе летом 1831 г. подпольную революционную организацию «Молодая Италия», которая, по мысли Мадзини, должна была стать единой общеитальянской революционной организацией и подчинить своему руководству сохранившиеся в Италии тайные общества. В одном из документов новой организации, написанном Мадзини в 1833 г., говорилось, что «Молодая Италия» преследует цель «объединить — в согласии с их руководителями или представителями — различные общества, действующие в Италии в различных формах, чтобы добиться Единства, Независимости и подлинной Свободы Родины»[208]. В статьях и программных документах «Молодой Италии», относящихся к 1831–1832 гг., Мадзини сформулировал программу новой организации, на основе которой предполагалось объединить действия большинства участников итальянского национально-освободительного движения.

Главным пунктом программы, выдвинутой Мадзини и «Молодой Италией», было требование создания единой Италии (unità) как обязательного условия для разрешения всех остальных задач национального движения. Мадзини непрестанно подчеркивал, что без объединения страны нельзя добиться ни независимости, ни свободы; без единства Италия не может существовать как суверенная и свободная нация, сплочение же итальянцев в нацию Мадзини считал возможным только в результате объединения страны. При этом он доказывал, что само объединение Италии возможно лишь в форме единого, унитарного, общенационального итальянского государства, и решительно отвергал — как неосуществимый или вредный для национального дела — всякий иной вариант объединения (например, федерализм — как в республиканской, так и в монархической форме).

Создание независимой единой Италии, единой нации и единого государства со столицей в Риме 26-летний руководитель нового поколения итальянских революционеров выдвинул в качестве высшей и доминирующей цели патриотического движения. Как показали события последующих десятилетий, сформулированный Мадзини тезис верно отражал тенденции исторического развития Италии и потому имел глубоко прогрессивный и революционный характер. С выдвижением мадзинистской программы был сделан исключительно важный шаг вперед в национально-освободительном движении, поскольку Мадзини показал, что судьба итальянцев как нации зависит от объединения страны. Следовательно, борьба за воссоединение Италии трактовалась как проблема по существу своему национальная. Мадзини неустанно выступал против партикуляризма и призывал итальянцев подчинять местные муниципалистские интересы общенациональным. «Отбросьте всякую провинциальную идею, — писал он, — отвергайте провинциальные предрассудки, будьте не пьемонтцами, не тосканцами, не романьольцами — будьте итальянцами»[209]. Только общенациональная борьба за единую Италию — «от Альп и до Сицилии» — может увенчаться успешным решением проблемы национальной независимости.

Мадзини осознал также, что ликвидация государственной раздробленности является обязательным условием для нормального экономического развития страны. Объединение должно было ликвидировать восемь различных денежных систем, восемь систем мер и веса, восемь различных гражданских, торговых и уголовных узаконений, восемь основных таможенных границ и бесчисленное число других преград, которые разделяют «материальные интересы», препятствуют «прогрессу и затрудняют всякий рост производства, всякую широкую торговую деятельность»[210]. Таким образом, выдвигая лозунг единства как первоочередной проблемы национального развития Италии, Мадзини обосновывал его и потребностями итальянской буржуазии в создании единого внутреннего рынка.

Наряду с лозунгом единства и национальной независимости важнейшей частью программы «Молодой Италии» стало требование установления республики. Мадзини, в значительной степени под влиянием Буонарроти и французского республиканского движения[211], возродил итальянскую республиканскую традицию. Его пропагандистская деятельность вызвала новый подъем республиканского движения в Италии и расширение его рядов. Лозунг единой итальянской республики, противопоставляемый поссибилистской конституционно-монархической программе карбонариев и либералов, содержал в себе призыв к свержению реакционных монархических режимов и политическому обновлению страны. Ту же цель преследовали и требования других буржуазно-демократических преобразований (например, введения гражданского равенства перед законом, политических свобод, всеобщего бесцензового избирательного права). Эти преобразования, по мнению Мадзини, должно было провести в жизнь Национальное собрание, избранное после освобождения Италии от австрийцев и их итальянских пособников.

Мадзини разработал также систему средств и методов борьбы с целью осуществления намеченной программы. Она включала в себя пропаганду («воспитание», по терминологии Мадзини), восстание, совершаемое «народом и для народа», партизанскую войну и революцию. Задача патриотов состоит в том, утверждал Мадзини, чтобы с помощью этих средств вовлечь в борьбу за освобождение Италии от иностранных поработителей и ее объединение народ, массы.

Важное отличие «Молодой Италии» от карбонариев и других тайных обществ состояло в том, что впервые в итальянском национальном движении возглавленная Мадзини организация открыто сделала ставку на народ как главную и решающую силу национально-освободительной революции, которой, как неоднократно подчеркивал Мадзини, не удастся без поддержки народа преодолеть стоящие на ее пути серьезные препятствия. Настоятельная необходимость вовлечь народные массы в освободительное движение диктовалась, по мнению Мадзини, также тем, что патриотическое движение не могло рассчитывать на серьезную поддержку иностранных держав, в частности Франции. Поэтому Мадзини постоянно утверждал, что «народ не должен надеяться получить свободу из рук иностранных армий», что «Италия сможет освободиться собственными силами», причем освобождения можно добиться только с помощью народа[212].

Мадзини полагал, что народные массы удастся вовлечь в национальное движение, развязав партизанскую войну (ее идею он заимствовал из упоминавшегося трактата Карло Бьянко). Ссылаясь на опыт партизанского движения в Испании и России, где благодаря этому движению были побеждены «гений и армии Наполеона», Мадзини указывал на многие преимущества народной партизанской войны, считая, что она должна стать первой стадией войны национальной, а народные отряды — основой для национальной регулярной армии. Видя в народном партизанском движении «путь к спасению», Мадзини выдвинул лозунг всеобщего вооружения народа[213]. Только так можно будет одержать победу над Австрией — главным и могущественным врагом итальянской независимости и единства. Обращаясь к патриотам, Мадзини призывал их развернуть «беспощадную войну, могучую благодаря применению всех средств — от орудий до кинжала». «Поверните массы и молодежь против австрийцев, — писал он, — провозгласите крестовый поход против варвара, который грабит золото итальянцев, сосет их кровь, который лишает нас жизни, родины, имени, славы и имущества, — и нападайте первыми»[214].

В целом «Молодая Италия» обнаружила — по сравнению с карбонариями и либералами первой трети XIX в. — значительно более глубокое понимание задач, стоявших перед итальянским национально-освободительным движением. Руководимая Мадзини организация поднялась до призыва к народному восстанию, сделав тем самым значительный шаг вперед по сравнению с ограниченными методами карбонариев. Мадзини призывал возложить надежды на движение низов, и это коренным образом отличало курс новой организации от тактики либеральной и умеренной буржуазии.

Но программа новой организации отличалась глубокой противоречивостью. Делая ставку на народ как на главную потенциальную силу в борьбе за освобождение и объединение страны, Мадзини в то же время опасался возможности перерастания национального движения в социальную, классовую борьбу низов. Признавая необходимость материально заинтересовать массы, чтобы привлечь их к национальной революции[215], Мадзини уклонился от постановки вопроса о перестройке социальных отношений в деревне в пользу крестьян путем ликвидации или хотя бы значительного ограничения крупной земельной собственности феодального происхождения. Подобная позиция не могла, естественно, содействовать сближению «Молодой Италии» с основной массой итальянского народа — крестьянством. Более того, спустя год после основания им этой организации Мадзини, желая успокоить тех, кого могли отпугнуть революционность и республиканизм его программы (т. е. дворянство и земельную буржуазию), писал: «Мы не хотим террора, возведенного в систему, не хотим ни аграрных законов, ни бесполезных насилий над индивидуальными способностями, ни узурпаций собственности»[216].

Боясь оттолкнуть от себя либеральные слои дворянства и связанную с земельными интересами буржуазию, Мадзини и его организация в сущности игнорировали интересы итальянских крестьянских масс. Применительно к интересам низов программа «Молодой Италии» предусматривала только некоторые поверхностные реформы: сокращение косвенных налогов, удешевление продуктов первой необходимости, ликвидацию стеснений для мелкой торговли; эти реформы могли лишь несколько облегчить положение преимущественно городских масс, ремесленников, и именно на них в дальнейшем и предпочитал опираться Мадзини.

Выдвигая новую революционно-буржуазную и демократическую программу борьбы за объединение страны, Мадзини облек ее в религиозно-этическую форму. Учитывая повышенную религиозность народных масс Италии, особенно крестьянства, он стремился использовать религию как орудие национального движения, как средство привлечения к нему народных низов. Религиозно-этическая концепция Мадзини была призвана освящать борьбу за воссоединение Италии, провозглашая участие в этом движении как священный, религиозный долг каждого итальянца, поскольку необходимость объединения страны, согласно концепции Мадзини, вытекала из веления бога. «Существует всеобщая вера в бога, — писал он, — существует универсальная потребность в идее, в центре, в едином принципе, в котором заключались бы нормы поведения… Будем сами управлять этой идеей, этим символом объединения: представим бога творцом свободы, равенства, прогресса»[217]. Взывая к религиозным чувствам низов, Мадзини предполагал таким путем вырвать массы из-под влияния католической церкви и утвердить среди них влияние революционной демократии. Свою религию долга Мадзини надеялся донести до народных масс с помощью выдвинутого им лозунга «Бог и народ». С годами все более отчетливо выступала также социально-политическая предназначенность религиозно-этической системы Мадзини как суррогата широких требований в социальном вопросе (особенно в крестьянском). Постоянно призывая патриотов опереться на «народ», декларируя необходимость духовного и социального возрождения народных масс, Мадзини не мог указать, однако, реальных путей решения этой задачи, наивно полагая, что политическое объединение Италии само по себе создаст необходимые условия для радикального изменения жизни низов.

И все же, несмотря на все слабости мадзинистской идеологии, несмотря на неопределенность ее социальных устремлений и религиозно-мистический налет, создание «Молодой Италии» дало сильный толчок национальному движению и знаменовало собой оформление его левого буржуазно-демократического и революционного направления. Вокруг организации Мадзини стали группироваться самые передовые круги итальянского общества тех лет, увидевшие в выдвинутой Мадзини программе четкий план практической деятельности и надежный и ясный идейный ориентир.

Начиная со второй половины 1831 г. и в течение 1832–1833 гг. усилия Мадзини и группы его ближайших соратников и друзей были направлены на то, чтобы распространить на полуострове влияние «Молодой Италии» и создать сеть ее организаций. Руководители общества попытались объединить разобщенные силы итальянских патриотов и революционеров — сторонников единства и независимости — в единой политической организации, свободной от сложной иерархической структуры общества карбонариев. Отбросив масонско-карбонарскую систему степеней и мистико-символическую мишуру ритуалов, Мадзини постарался упростить и демократизировать внутреннее строение нового общества. «Молодую Италию» возглавляла Центральная конгрегация, в которую вошли Мадзини и связанные с ним тесной дружбой Джанбаттиста Руффинн, Луиджи Мелегари и Карло Бьянко ди Сен-Жорио. В провинциях создавались провинциальные конгрегации, а в небольших городах и селениях налаживание деятельности общества возлагалось на организатора (ordinatore), руководившего местными ячейками. Все члены общества знакомились с его уставом (написанным Мадзини), открыто излагавшим принципы и цели «Молодой Италии», а вступавшие в организацию давали клятву посвятить себя «отныне и навсегда» борьбе за единую, независимую, и свободную Италию, за создание итальянской нации и приобщение итальянцев к целям общества.

Становление «Молодой Италии» началось в Генуе, где Мадзини и его ближайшие помощники имели более широкие и прочные связи. Здесь главой организации стал врач Якопо Руффини. Благодаря активной деятельности Якопо и его братьев Джованни и Агостино Руффини, а также Федерико Кампанелла, Элиа Бенса и других ряды «Молодой Италии» в Генуе быстро росли. Сеть организаций мадзинистского общества охватила многие города Пьемонта. Мадзини сосредоточил усилия на подготовке революционного выступления именно в этом государстве, так как считал, что победа восстания в Пьемонте превратит его (благодаря переходу армии на сторону патриотов) в плацдарм общеитальянской революции и создаст условия для успешного восстания в Ломбардии, Центральной и Южной Италии [218].

«Молодой Италии» удалось проникнуть также в Ломбардо-Венецианскую область. В Ломбардии особенно активными сторонниками Мадзини стали глава миланского механического предприятия Витоле Альбера, участвовавший в заговоре 1821 г., миланский фабрикант фарфора Луиджи Тинелли и маркиз Гаспаре Розалис[219]. Помимо Милана, ячейки общества возникли в Брешии, Павии, Кремоне, Вероне, Лекко и других городах, а также в Тоскане и во всех провинциях Папского государства, где деятельностью местных отделений «Молодой Италии» руководила центральная конгрегация в Риме. В целом в течение 1831–1833 гг. «Молодая Италия» получила значительное распространение в Северной и Центральной Италии. Попытки же Мадзини распространить влияние общества на патриотическое движение в Неаполитанском королевстве, насколько известно, не увенчались успехом, натолкнувшись на противодействие сложившихся здесь неокарбонарских по своему характеру тайных организаций[220], которым удалось сохранить доминирующие позиции.

Вскоре после своего основания «Молодая Италия» приступила к пропаганде новых лозунгов, выдвинутых Мадзини. В брошюрах, листовках и других изданиях, которые распространялись среди итальянских изгнанников во Франции и Швейцарии и тайно ввозились оттуда на полуостров, содержался горячий призыв к борьбе за единство, независимость и свободу Италии. Эта пропаганда, принявшая значительный размах, явилась чрезвычайно важным вкладом «Молодой Италии» в развитие национально-освободительного движения.

Большая заслуга в популяризации и быстром распространении идей новой организации принадлежала самому Мадзини, написавшему все программные документы «Молодой Италии», а также огромное количество статей и воззваний. Уже в 30-е годы Мадзини благодаря своей исключительной духовной энергии, бескорыстию, идейной убежденности и горячей преданности делу освобождения Италии быстро выдвинулся среди итальянских патриотов, завоевал доверие и огромный моральный авторитет и увлек многих своей непоколебимой верой в конечную победу освободительной борьбы. Статьи Мадзини, написанные в приподнятом романтическом духе, пронизанные страстной эмоциональностью, будили мысль и чувства тысяч итальянцев. Выдвинутая Мадзини программа стала известна в начале 30-х годов во всей Италии и оказала глубокое воздействие на национальное самосознание целого поколения итальянцев— интеллигенцию, мелкую и среднюю буржуазию, часть ремесленников, либеральные дворянские круги, молодежь и вообще образованных людей итальянского общества, даже если большинство из них так и не стало активными мадзинистами.

В виде отдельных брошюр были изданы и распространялись на полуострове некоторые основные документы «Молодой Италии», а с марта 1832 г. стал выходить в Марселе и тайно переправляться в итальянские государства печатный орган организации, также носивший название «Молодая Италия». В Ломбардии распространялся, кроме того, небольшой журнал «Трибун», который редактировали уже упоминавшиеся миланские предприниматели Тинелли и Альбера. Статьи в этом издании были написаны простым языком, чтобы сделать их доступными для низов (сам Альбера вел пропаганду среди рабочих своего предприятия)[221]. Той же цели распространения влияния «Молодой Италии» среди низов служила серия брошюр, проповедовавших патриотические идеи простым разговорным языком, часто в виде диалога. В 1833 г. были изданы брошюры: «Народное просвещение. Хозяин и управляющий», «Коммерсант и возчик», «Конституция. Диалог между землевладельцем и испольщиком» и до.[222]

В целом, однако, пропаганда «Молодой Италии» велась ее сторонниками в городах, главным образом среди образованных людей, интеллигенции, в армии и лишь в незначительных размерах среди городских низов. В деревню проникнуть мадзинисты не смогли. Поэтому деятельность «Молодой Италии», связанная с организацией всеобщего восстания под мадзинистским знаменем, принесла еще менее значительные результаты, чем карбонарские революции 1820–1821 и 1831 гг. Так как организация Мадзини не имела широкой опоры среди низов, подготовка к восстанию должна была неизбежно принять характер заговора и привести лишь к узкому, локальному движению. Подготовленные Мадзини и его сторонниками выступления оканчивались провалом также потому, что сам Мадзини придерживался ошибочной тактики, считая, что будет достаточно вдохновляющего примера небольшой группы патриотов, чтобы низы в любой момент поднялись на борьбу против Австрии и местных деспотических правительств.

Весной 1833 г. власти раскрыли заговор «Молодой Италии» в Пьемонте, где было арестовано около 70 человек; почти 200 заговорщикам удалось бежать за границу. Вскоре последовала жестокая расправа над патриотами в Алессандрии, Генуе и Шамбери, где власти, с согласия вступившего в 1831 г. на сардинский престол Карла Альберта, расстреляли 12 участников мадзинистского заговора; десятки других были брошены в тюрьмы, а также заочно приговорены к смертной казни (в числе их сам Мадзини, Джованни и Агостино Руффини). Полной неудачей окончилась также предпринятая Мадзини в следующем, 1834 г. попытка поднять восстание в Савойе, куда из Франции в начале февраля 1834 г. вступил отряд из 200 итальянских добровольцев-эмигрантов. Не получив никакой поддержки от местного населения, патриоты после перестрелки с полицией вынуждены были вернуться на французскую территорию. Не удалось поднять восстание и в Генуе, которое приурочивалось к началу Савойской экспедиции. Предупредив действия заговорщиков, власти сорвали намечавшееся выступление, в подготовке которого принимал участие 26-летний Джузеппе Гарибальди, годом ранее примкнувший к «Молодой Италии». Гарибальди удалось избежать ареста, скрыться из Генуи и перебраться во Францию.

Этот первый опыт участия Гарибальди в революционном движении стоил ему заочного приговора к смертной казни, вынесенного пьемонтскими властями.

В скором времени мадзинистские организации подверглись репрессиям также в Ломбардо-Венецианской области и Тоскане, где были приговорены к тюремному заключению десятки сторонников «Молодой Италии». В 1836 г. состоялся суд над группой мадзинистов в Риме[223].

Провал заговоров, организованных сторонниками Мадзини в 1833–1834 гг., когда в Италии не было признаков революционного кризиса, нанес сильный удар еще недостаточно окрепшей «Молодой Италии». Ее руководящее звено в итальянских государствах было обескровлено репрессиями. Неудача была столь явной, что Мадзини пришлось отказаться от мысли организовать новое восстание по крайней мере в ближайшие годы. К тому же преследования французских и швейцарских властей крайне затруднили политическую деятельность итальянских эмигрантов. «Молодая Италия» временно прекратила свое существование как самостоятельная политическая организация.

Таким образом, период, в продолжение которого республиканско-демократические силы освободительного движения удерживали инициативу, оказался очень коротким и не принес ощутимых практических результатов. Тем не менее деятельность Мадзини способствовала радикализации взглядов значительной части интеллигенции и мелкой буржуазии и позволила подняться национальному движению на более высокую ступень в идейном плане благодаря выдвижению самой передовой для того времени концепции итальянской национально-освободительной революции. Мадзини придал идеям демократии более национальный характер, связав их с историческими условиями и традициями Италии, что и привело к широкому распространению мадзиниcтских лозунгов и позволило создать первое общенациональное демократическое движение[224].

Преследования французских и швейцарских властей заставили Мадзини переехать в Англию. Тяжелый духовный и нравственный кризис, вызванный у него неудачами «Молодой Италии» и гибелью многих ее сторонников, вынудил Мадзини временно отказаться от активной борьбы. Однако весной 1840 г., преодолев сомнения и колебания, Мадзини объявил о восстановлении «Молодой Италии» и возобновил пропагандистскую и организационную работу. Стремясь расширить массовую базу демократов, он решил привлечь к национальному движению итальянских рабочих. С этой целью Мадзини основал в начале 1840 г. «Союз итальянских рабочих» и стал выпускать газету «Апостолато пополаре». Его сторонники приступили к пропаганде национальных идей среди итальянских рабочих в Лондоне, Марселе, Лионе, Брюсселе и в Швейцарии. В Лондоне, Нью-Йорке и Бостоне были основаны бесплатные школы для обучения итальянских рабочих и их детей. В лондонской школе, где преподавал Мадзини, обучалось свыше 200 человек[225]. Газета «Апостолато пополаре», а также листки «Пеллегрино» и «Эдукационе» распространялись среди итальянских рабочих за границей и в самой Италии. Мадзини первый среди итальянских демократов осознал потенциальную силу возникавшего пролетариата; призывая итальянских рабочих к политической организации, он хотел одновременно подчинить их руководству буржуазной демократии. В эти годы Мадзини убеждал буржуазию добровольно пойти на улучшение условий труда и материального положения рабочих, чтобы тем самым устранить возможность классовых революционных выступлений пролетариата и не допустить влияния на него социалистических и коммунистических идей. Вместе с тем стремление Мадзини вовлечь в борьбу за воссоединение Италии нарождавшийся итальянский пролетариат явилось отражением в идейном и политическом плане тех изменений, которые происходили в экономической и классовой структуре Италии в 20–40-е годы XIX в.

Несмотря на прогрессивные социально-экономические преобразования, осуществленные в революционный период 90-х годов XVIII в. и в эпоху наполеоновского господства, Италия оставалась в первой половине XIX в. отсталой сельскохозяйственной страной, стоявшей по уровню своего экономического и общественного развития далеко позади передовых государств Европы. Глубокие феодальные пережитки по-прежнему были присущи экономике большей части страны. Крестьянство, т. е. основная масса населения Италии, оставалось безземельным или малоземельным и подвергалось в значительной мере полуфеодальной эксплуатации.

Хотя пережитки феодализма и политика реакционных монархических режимов сильно тормозили развитие производства и торговли, в Италии с первой половины 20-х годов начинается экономический подъем, ускорившийся в некоторых районах в 30–40-е годы (в связи с общей благоприятной конъюнктурой в Европе), в результате чего итальянская экономика к середине XIX в. добилась существенных успехов.

Важнейшей чертой этого подъема было более широкое внедрение капиталистических отношений как в промышленность, так и в сельское хозяйство. Капиталистический уклад формировался во всех частях страны, но наиболее значительные размеры он приобрел в Северной Италии. Здесь, в равнинных районах Ломбардии и Пьемонта, доминирующее место в сельскохозяйственном производстве стала завоевывать крупная капиталистическая аренда. В арендуемых поместьях, принадлежавших дворянам и городской буржуазии, капиталисты-предприниматели заводили интенсивное, часто многоотраслевое хозяйство, требовавшее больших капиталовложений (в 1844 г. эти капиталовложения составляли на капиталистических фермах в среднем 40 тыс. лир на каждые 100 га)[226]. В таких хозяйствах производилась тщательная обработка почвы с учетом агрономических требований и применялись более совершенные сельскохозяйственные орудия. Работы производились батраками, причем наряду с крестьянами-поденщиками уже существовал и слой постоянных рабочих, т. е. зародился сельскохозяйственный пролетариат.

На протяжении 20-х и особенно в 30–40-х годах сельское хозяйство на Севере страны находилось в состоянии медленного, но непрерывного подъема, вызванного постепенным расширением внутреннего рынка в связи с усилившимся в этот период развитием промышленности, но особенно — возросшим спросом за границей на некоторые продукты сельского хозяйства, прежде всего на шелк-сырец. Производство шелка-сырца выросло в Ломбардии и Венеции с 1 млн. 860 тыс. фунтов в 1800 г. до 2 млн. 900 тыс. фунтов в 1815 и до 4 млн. 710 тыс. фунтов в 1841 г.[227], а в Пьемонте — с 625 тыс. фунтов в конце XVIII в. до 1,5 млн. фунтов в 1840 г.[228] Площади под шелковицей стали быстро расти, особенно с 30-х годов. Дух буржуазного предпринимательства охватывал все большее число земельных буржуа и обуржуазившихся дворян. Начинается усиленное осушение болот и освоение пустошей, увеличиваются вырубки леса. За период с 1796 по 1838 г. в Миланской провинции площадь обрабатываемых земель выросла на 31 % за счет приспособления под посадки сельскохозяйственных культур десятков тысяч гектаров ранее не возделанных угодий (пустошей, болот и лесов)[229]. В 1830 г. один буржуазный публицист, обозревая успехи сельского хозяйства Ломбардии, писал с удовлетворением: «Сельское хозяйство не могло прогрессировать в то время, когда большая часть земли находилась во владении привилегированных лиц. Частная собственность и свободная конкуренция заставят исчезнуть все убогие пустыни»[230]. Сельское хозяйство Ломбардии постепенно приобретало торговый характер, показателем чего явилось выделение районов, специализирующихся на производстве определенных видов сельскохозяйственной продукции — шелка-сырца, пшеницы, риса, кормов и молочных продуктов.

Успешно развивавшееся сельское хозяйство питало своими соками промышленность Севера. В ней еще преобладала рассеянная мануфактура, в деревнях, наряду с широко распространенной домашней промышленностью десятки тысяч крестьян работали у себя дома на капиталистов и купцов-предпринимателей. Однако в первой половине XIX в. промышленное производство характеризуется рядом новых черт и качественных сдвигов. Помимо общего роста производимой продукции и увеличения численности предприятий, ускоряется процесс отделения промышленного производства от земледелия, возникают новые отрасли производства, растет число централизованных мануфактур, вводятся технические усовершенствования и расширяется применение станков, так что 30–40-е годы ознаменовались первыми шагами промышленного переворота в Ломбардии и Пьемонте.

Промышленный переворот развивался прежде всего в текстильном производстве, представлявшем основу промышленности тех лет. Особенно заметный прогресс промышленности наблюдался в производстве шелка. Расширение плантаций шелковицы и возросший сбор шелковых коконов сопровождались значительным увеличением числа шелкопрядилен и мастерских для разматывания и кручения шелка. Прогрессировало шелкоткачество. Если в 1816 г. на миланских шелкоткацких мануфактурах насчитывалось не более 500 станков, то в 1844 г. их было уже 4 тыс. [231] Из-за границы во все увеличивающемся количестве стали ввозить механические станки. Например, стоимость машин, ввезенных в Ломбардию из Англии, выросла с 929 фунтов в 1825 г. до 5704 фунтов в 1827 г.[232]

Свидетельством растущего спроса на техническое оборудование явилось возникновение местного производства машин. В 1825 г. в Милане была основана первая механическая мастерская, выпускавшая жаккардовские станки. Она быстро расширила производство и вскоре уже снабжала ткацкими станками и другим оборудованием не только ломбардских промышленников, но и вывозила машины в другие части Италии[233]. В 1836 г. в Милане возникло крупное предприятие по производству разных видов прядильных машин.

Быстро росло применение машин в такой новой отрасли, как хлопчатобумажное производство. В 1840 г. в Ломбардии насчитывалось уже 35 бумагопрядилен (против 2 в наполеоновский период), на которых было занято 3810 рабочих[234]. Укреплялось металлургическое производство. В Пьемонте в этой отрасли выделялась фирма Тэйлора и Пранди, на основе которой в 1843 г. возникла компания Ансальдо. К 1848 г. на металлургических и механических предприятиях и в мастерских Пьемонта работало свыше 9 тыс. человек[235].

Зарождавшийся промышленный пролетариат был еще очень слаб и немногочислен. Основную массу городского трудящегося населения составляли ремесленники, подмастерья, рабочие мелких мастерских. Начавшийся промышленный переворот вызвал широкое применение детского труда, который оплачивался в 2–3 раза ниже труда мужчин. В 1840 г. в Ломбардии в различных отраслях производства было занято около 38 тыс. детей[236].

Значительный рост сельского хозяйства и промышленности в 30–40-х годах на Севере страны, упрочение капиталистических отношений и связей с внешними рынками повлекли за собой укрепление земельной, промышленной и торговой буржуазии и умножение ее рядов. Они пополнялись за счет владельцев новых мануфактур, мастерских и торговых контор, за счет увеличения числа скупщиков сельскохозяйственного сырья (особенно шелка). Значительные перемены происходили также в среде ломбардского и пьемонтского дворянства. Наряду с оскудением многих аристократических семей и дроблением дворянской собственности шел процесс приспособления значительной части дворянства к новым буржуазным условиям.

Усилившееся капиталистическое развитие затронуло немалое число дворян, вызвало изменение в их образе жизни и настроениях. Праздность сменилась кипучей деятельностью: такие дворяне перестраивали свои имения на буржуазный лад, занимались интенсификацией земледелия, расширяли плантации шелковицы, открывали собственные шелкопрядильни, разводили породистый скот. Этот процесс обуржуазивания дворянства сближал его — на базе общих экономических интересов — прежде всего с земельной буржуазией и предпринимателями-аграриями, чьи доходы состояли из капиталистической прибыли. Жажда обогащения побуждала обе социальные группы расширять сельскохозяйственное производство, используя спрос растущей промышленности на сырье, а также увеличение потребности в итальянском шелке за границей.

И земельная буржуазия, и вставшее на буржуазный путь дворянство в одинаковой мере эксплуатировали крестьян, испольщиков и батраков, что объединяло их в единый фронт против деревенских низов. Сближение буржуазии и дворянства происходило также благодаря тому, что владельцы капиталов все еще охотнее вкладывали их в землю, чем в промышленность. Эта тенденция проявлялась в продолжавшейся скупке земли буржуазией (в том числе торгово-промышленной) и в широком распространении ипотечных займов. Приток капиталов в сельское хозяйство, по-прежнему опережавший капиталовложения в промышленное производство, вызывался тем, что даже в такой наиболее развитой в промышленном отношении итальянской области, как Ломбардия, вложения в землю являлись более надежными и гарантировали постоянный и высокий доход, тогда как предпринимательская и торговая деятельность все еще была сопряжена с определенным риском из-за трудностей сбыта, вызывавшихся раздробленностью страны, густой сетью таможенных границ, плохим состоянием средств сообщения, узостью внутреннего рынка. Поэтому развивавшийся на Севере Италии капитализм носил преимущественно аграрный характер[237]. Кроме того, утверждение буржуазной собственности на землю и переплетение и взаимопроникновение экономических интересов торгово-промышленной и земельной буржуазии, а также значительной части обуржуазившегося дворянства вели к постепенному слиянию этих социальных слоев в единый аграрно-капиталистический блок, отличавшийся особенно сильной консолидацией в Ломбардии.

Крепнущая ломбардская буржуазия болезненно воспринимала политику национального угнетения, проводившуюся Австрией. Австрийские власти препятствовали развитию ломбардской обрабатывающей промышленности, особенно шелкоткацкой, стремясь оградить от конкуренции собственное производство. Поэтому основную массу шелковой продукции приходилось вывозить из Ломбардии и Венеции в виде шелка-сырца и шелковой пряжи, так как несмотря на численный рост шелкоткацких предприятий их было совершенно недостаточно для переработки производившегося в стране сырого шелка. Таможенная политика и система торговых отношений между Австрией и Ломбардо-Венецианской областью строилась таким образом, чтобы принести максимум выгоды австрийской экономике и помешать продвижению итальянской промышленной продукции на австрийский рынок. Австрийское экономическое «покровительство» (как официально именовалась экономическая политика австрийских властей в итальянских владениях) проявлялось также в строгой регламентации и регулировании производства и торговли. Регламент 1834 г. требовал от хозяев мануфактур точной фиксации производственного процесса на предприятии, навязывая им мелочный контроль (касавшийся, например, толщины нити, способов обработки сырья, маршрута перевозки сырья и готового изделия, даты передачи сырья работнику-надомнику и возвращения им готовой продукции и др.)[238].

Австрия превратила Ломбардию и Венецию в объект непрерывного финансового грабежа. Ни из одной части империи не выкачивались такие суммы, как из итальянских владений; они давали имперской казне одну четверть всех ее доходов, хотя в Ломбардии и Венеции проживала лишь ⅐ часть всего населения Австрийской империи. Денежные средства, вывозившиеся из Ломбардо-Венецианской области, непрерывно возрастали: с 33 млн. лир в 1818 г. они увеличились до 42 млн. лир в 1823 г., а в 1846 г. из одной только Ломбардии венская казна получила около 59 млн. лир, что составляло почти 75 % всех доходов финансового ведомства Ломбардии[239].

Стеснения в экономической области, политическое бесправие и полицейский произвол австрийских властей вызывали острое недовольство среди собственнических слоев Ломбардии и Венеции. Поэтому буржуазия и либерально настроенные дворяне, заинтересованные в ликвидации раздробленности и иностранного господства, находились в постоянной оппозиции к австрийскому режиму, а наиболее решительные элементы из их рядов вступали на путь антиавстрийской борьбы.

В Центральной и Южной Италии, где феодальные пережитки были прочнее, чем в северных районах, капиталистические отношения развивались значительно медленнее. В Тоскане и Папском государстве преобладающим методом ведения хозяйства в деревне была испольщина, принявшая застывшую, окаменевшую форму. Кроме передачи землевладельцу половины произведенных продуктов, крестьяне должны были выполнять для него некоторые работы и делать ему по праздникам особые приношения (кур, каплунов, яйца). Испольный договор, строго фиксировавший раздел поровну произведенного продукта, лишал крестьянина всякой заинтересованности в улучшении почвы и дополнительных затратах труда, а землевладельца — в дополнительных капиталовложениях. Поэтому испольная система отличалась крайней отсталостью методов земледелия и вызывала застой в сельскохозяйственном производстве. Крестьянин-испольщик, вечно испытывавший нехватку денег, опутанный долгами землевладельцу, старался производить в своем хозяйстве все необходимое для семьи, что приводило к беспорядочному смешению разнообразных культур и препятствовало их специализации. В этом заключалась причина технической и экономической отсталости испольного хозяйства[240]. Частые голодовки, гнет налогов и ростовщичества, вечная нужда — таков был удел испольщика.

И все же, несмотря на крайнюю отсталость сельского хозяйства, чье развитие сковывали феодальные пережитки, буржуазные отношения в Папском государстве прокладывали себе путь именно в деревне. Становился более обширным слой земельной буржуазии и арендаторов, использующих капиталистические методы ведения хозяйства. Окрепла группа «деревенских купцов», многие из них сильно обогатились еще в годы революции и наполеоновского господства. Арендуя под пастбища большие массивы необрабатываемых земель в Агро-Романо, Умбрии и Лацио, деревенские купцы, обладавшие значительными капиталами, начинают заводить и собственные хозяйства, в которых чаще всего используют труд наемных сельскохозяйственных рабочих. Кроме деревенских купцов, земельная буржуазия пополнялась за счет так называемых фаттори (т. е. управляющих или арендаторов дворянских имений или церковных и монастырских земель), различного рода арендаторов-подрядчиков и «капорали» — вербовщиков наемных рабочих, а также разбогатевших крестьян, занимавшихся ростовщичеством и использовавших труд батраков[241].

Однако основная масса сельской буржуазии в Папском государстве не вводила никаких изменений в поземельные отношения, удовлетворяясь гарантированным доходом от испольщины и ростовщичества. Как и на Севере, интересы земельной буржуазии и собственников-дворян или церкви были очень близки. Наиболее богатые представители земельной буржуазии, особенно римской, со временем добивались дворянского звания и титулов (так произошло, например, с князем Торлония, предком которого был старьевщик, с герцогом Грациоли, происходившим от пекаря, и другими). Постепенно одворяниваясь, верхушка римской земельной буржуазии образовала прослойку денежного дворянства, или, как ее называли, финансовую аристократию. Вообще отличительной особенностью Папского государства было наличие — при крайне слабо развитой промышленности и торговле — значительной прослойки земельной буржуазии, обладавшей крупными капиталами, накопленными, в частности, благодаря распространенной в папских владениях системе подрядов, привилегий и монополий на производство и сбыт определенных промышленных товаров (в том числе металлических изделий), табака и соли. Однако эти капиталы не находили себе применения, так как господствовавшая правительственная система душила промышленную и торговую деятельность и предпринимательскую инициативу. Господствующие классы, прелаты и связанные с римской курией дворяне смотрели на промышленность и торговлю как на источник собственного обогащения. Одним из важнейших элементов правительственной политики, приносившей большие доходы казне, но парализовавшей промышленную деятельность и внешнюю торговлю, была запретительная таможенная и пошлинная система. Таможенный тариф 1830 г. был самым высоким в Европе (с ним мог соперничать только торговый тариф Королевства Обеих Сицилий). Он увеличивал пошлины на 336 видов товаров, из них на 217, производившихся на мануфактурах[242]. Дезорганизация финансов, царившая в государстве, также не содействовала экономическому прогрессу. Баланс не сводился десятилетиями. Государственный долг непрерывно возрастал; в 40-х годах правительство вынуждено было расходовать около трети своих доходов на уплату процентов по займам. Такая экономическая политика, делавшая крайне невыгодной торговлю и промышленную деятельность, побуждала буржуазию вкладывать капиталы в землю или городскую недвижимость. Но и на этом пути она наталкивалась на серьезные препятствия, ибо фидейкомиссы, майораты и право мертвой руки, восстановленные в южных и центральных провинциях Папского государства, делали неотчуждаемыми дворянские и церковные владения. Например, в Римской провинции на ⅘ всей земельной площади распространялись запреты, связанные с правом мертвой руки или фидейкомиссами[243].

В целом буржуазные слои в Папском государстве, численно возросшие и окрепшие в течение первой половины XIX в., по-прежнему находились в крайне стесненном положении, и их глубокое недовольство существующими порядками нарастало по мере того, как становилось все более очевидным, что политика папских властей обрекает экономику страны на деградацию и заводит всю общественную жизнь в тупик. Буржуазия, обладавшая землей и значительными капиталами, боролась против засилья церковников в правительстве и администрации и поддерживала патриотические и либеральные идеи.

На Юге Италии, в Королевстве Обеих Сицилий, развитие буржуазных отношений также сделало некоторые успехи в сельском хозяйстве и дало, хотя и очень слабый, толчок промышленному производству. В некоторых узких зонах, расположенных вблизи от моря, наметилась тенденция к вытеснению зерновых техническими культурами (оливками, виноградом, шелковицей), производившимися на экспорт. Вывоз оливкового масла увеличился со 173 тыс. квинталов в начале 20-х годов до 321 тыс. в 1836–1840 гг.[244] Одновременно происходило расширение посевных площадей под зерновыми культурами, однако этот процесс сопровождался улучшением системы земледелия; в стране по-прежнему преобладали отсталые экстенсивные методы ведения зернового хозяйства, вызывавшие истощение почв и препятствовавшие росту урожайности.

Но даже в зонах с преобладанием технических культур буржуазия вкладывала в хозяйство очень небольшие капиталы, предпочитая путь усиленной эксплуатации крестьян и батраков. В целом же в королевстве, несмотря на преобразования наполеоновского периода и сокращение крупной собственности баронов, сохранялась — в большей мере, чем в других частях Италии, — полуфеодальная система поземельных отношений, которая из-за безземелья или малоземелья крестьян навязывалась им землевладельцами — как дворянами-латифундистами, так и «благородными». В десятилетия, последовавшие за реставрацией монархии Бурбонов, в среде экономически господствующих классов — как в континентальной части королевства, так и в Сицилии — обнаруживалась та же тенденция, что и в других частях Италии: тенденция к сближению и слиянию старых и новых землевладельцев в единую социальную группу; различия между отдельными ее прослойками постепенно отодвигались на задний план общностью классовых, имущественных интересов. Парцеллярной собственности крестьян, рожденной реформами наполеоновского периода, удалось устоять лишь в очень ограниченных районах, а новое широкое наступление, развернутое в 30–40-е годы дворянами и земельной буржуазией на оставшиеся во владении коммун общинные земли ухудшало и без того тяжелое положение южного крестьянства, лишенного теперь сервитутных прав.

Правительство Бурбонов, желая привлечь на свою сторону неаполитанскую буржуазию, провело после подавления революции 1820–1821 гг. резкое снижение таможенных тарифов, устранив препятствия для вывоза производимой в королевстве продукции. Эта мера вызвала ускорение промышленного развития в ряде отраслей, связанных с сельским хозяйством, прежде всего в производстве шелка-сырца, достигшем в 1835 г. 1,2 млн. фунтов (из них ⅔ было вывезено в Южную и Северную Америку)[245]. В 30–40-х годах в Абруццах, Базиликате и Калабрии возникают шелкопрядильные и шерстяные мануфактуры, и некоторые из них используют передовые технические методы. Несколько крупных шелкопрядильных и ткацких мануфактур появилось в городах Сицилии; в Мессине и Катании на них трудилось несколько тысяч работников. Занятые в неаполитанской текстильной промышленности рабочие подвергались усиленной эксплуатации: их дневной заработок в середине 30-х годов составлял половину заработной платы французского и треть заработка английского рабочего[246]. Большую роль в развитии текстильного производства, особенно в его новой отрасли — хлопкопрядении, играли иностранные капиталисты, особенно швейцарские и немецкие.

Рост производства в значительной мере сковывался засильем латифундистов (особенно во внутренних районах страны), крайней нищетой южного крестьянства, преобладанием полунатуральных хозяйств, очень слабым развитием коммуникаций, прежде всего из-за отсутствия дорог[247].

В целом в течение 20–40-х годов XIX в. Италия достигла существенных успехов в экономическом развитии. Это выражалось в общем росте продукции, расширении в ряде районов производства технических культур и специализации сельского хозяйства, росте экспорта шелка, олив, сыра и других продуктов, расширении традиционных отраслей текстильного производства и возникновении новых (прежде всего шелкопрядения, шелкоткачества и хлопчатобумажного производства), в зарождении машиностроения и металлургии.

Внешняя торговля увеличилась с 275 млн. лир в 1830 г. до 425 млн. лир в 1840 г.[248] На Севере страны и в Тоскане развертывались мелиоративные работы. В итальянских государствах началось железнодорожное строительство: в 1839 г. была построена первая на Апеннинском полуострове железнодорожная линия Неаполь — Портичи, в 1840 г. — дорога Милан — Монца, а затем Милан — Тревильо и Виченца — Венеция, в 1842 г. вступила в строй линия Ливорно— Пиза, в 1845 г. — Турин — Монкальери и другие.

По мере укрепления и расширения капиталистических отношений все острее давали себя чувствовать трудности, тормозившие их развитие, все более очевидной становилась необходимость устранения раздробленности страны, которая в конечном счете порождала весь комплекс препятствий, стеснявших развитие производительных сил: массу таможенных границ, пошлин, тарифов и сборов; различие в законах, отсутствие единого торгового, гражданского и уголовного кодексов, многообразие денежных систем, единиц меры и веса и т. д. Таможенные барьеры, подобно обручам, сжимавшие отдельные районы Италии, мешали развитию промышленности и торговли, препятствовали распространению капиталов. Все отчетливее становилась потребность в создании национального рынка для промышленных товаров и сельскохозяйственных продуктов, в уничтожении оков, стеснявших рост товарного производства. Внутренняя торговля была ничтожно мала для страны с 20-миллионным населением, с большим различием в хозяйственных и климатических условиях.

Чем дальше шло экономическое развитие, особенно на Севере, чем шире внедрялись капиталистические отношения в промышленность и сельское хозяйство, тем настоятельнее становилась потребность в свободном приложении капиталов, в свободной торговле, не стесняемой сетью таможенных границ, в возможности беспрепятственно перевозить товары в те районы, где на них существует спрос, в ликвидации изолированности десятков местных рынков и в слиянии их в один общеитальянский рынок.

Но единый рынок невозможно было создать при раздробленности Италии, при сохранении политического устройства, доставшегося стране в наследство от средневековья. Абсолютистские правительства, опиравшиеся на узкие касты дворянства и верхушку духовенства и защищавшие их интересы превратились в силу, враждебную буржуазии, ибо лишали ее политических прав и тормозили ее экономическую активность. Буржуазные круги, стремившиеся получить в свои руки политическую власть, нуждались в новом государстве, которое гарантировало бы их интересы внутри страны и защищало бы их за границей; буржуазии были необходимы новые порядки, соответствующие новым потребностям производства, — единое гражданское, торговое, уголовное законодательство по всей стране, равенство всех сословий перед законом.

Ликвидация раздробленности Италии, ломка старых абсолютистских режимов, объединение страны и создание единого национального государства становились первостепенным, национальным вопросом общественного развития Италии.

Успехи экономического развития Италии, особенно на Севере страны, и упрочение капиталистических отношений придали уверенность буржуазии и побуждали ее выступать с большей энергией и настойчивостью против преград, мешавших дальнейшему экономическому прогрессу. Убеждаясь на собственном опыте в том, насколько пагубно отражается политическая раздробленность страны и разобщенность отдельных ее земель на предпринимательской деятельности, буржуазия (в том числе крупная) и либеральное дворянство осознавали необходимость достижения национальной независимости, обновления политических порядков и объединения Италии. Вместе с тем они мечтали добиться этих целей таким путем, который полностью исключал бы революционные потрясения и развязывание инициативы народных масс. Подобные настроения, получившие распространение среди имущих слоев в наиболее экономически развитых районах Италии, явились питательной средой, породившей в 40-е годы широкое идейно-политическое движение, носившее либерально-буржуазный характер (хотя многие его идеологи принадлежали к аристократии). Ведущие представители этого движения сформулировали различные варианты программы решения национального вопроса, выражавшей устремления социальных сил, решительно отвергавших революционную борьбу как главное средство достижения национальной независимости и единства Италии.

Рождению этого идейно-политического движения способствовала широкая культурная деятельность либералов, начавшаяся еще в первый период Реставрации и значительно расширившаяся в 20–30-е годы. В частности, в 30-е годы были основаны журналы либерального направления («Аннали универсали», «Политекнико», «Ривиста эуропеа» и др.), пользовавшиеся большим влиянием среди либеральных кругов интеллигенции, буржуазии и дворянства и являвшиеся пропагандистами передовых научных знаний и экономического прогресса в сфере сельского хозяйства, промышленности и торговли. С 1839 г. стали регулярно созываться ежегодные научные конгрессы, содействовавшие сближению сотен и тысяч ученых различных профессий из всех государств Италии. С 40-х годов либеральные писатели и публицисты, уделявшие возрастающее внимание экономическим проблемам, начинают особенно настойчиво доказывать необходимость мер, которые привели бы к созданию общенационального рынка: ликвидация запретительной таможенной системы и создание таможенного союза итальянских государств, признание принципа свободной торговли, строительство единой железнодорожной сети, введение единой системы денежных знаков, мер и веса, унификация торгового законодательства. Все более крепло убеждение, что важнейшим условием экономического прогресса является политическое единство страны.

Сознавая необходимость разрешения назревших экономических, политических и национальной проблем, итальянская буржуазия была, однако, недостаточно сильна, чтобы справиться с ними самостоятельно. Путь же национально-освободительной борьбы, указанный Мадзини («революция с народом и для народа»), был для нее совершенно неприемлем. Поэтому умеренно-либеральные круги буржуазии нуждались в такой стратегии национального движения, которая принципиально отличалась бы от революционно-мадзинистской, возобладавшей в итальянском национально-освободительном движении с начала 30-х годов.

В поисках этой новой политической ориентации умеренно настроенных кругов итальянского общества большую роль сыграло развитие в 30-е годы либеральной идеологии в Италии, испытавшей сильное влияние французской общественной мысли (в частности, философского эклектизма В. Кузена и либерального католицизма Ламенне). Идеи В. Кузена, призывавшего к примирению свободы и естественных прав с порядком и властью, традиций — с прогрессом, получили широкий отклик в Италии, запечатлевшись во многих исторических и философских сочинениях и в литературе. Вместе с тем авторы ряда работ, обращаясь к прошлому и изображая папство как защитника «свободы Италии» от иностранных захватчиков и поработителей в эпоху средневековья, старались таким образом доказать совместимость религии и национальных устремлений, церкви и общественного прогресса и, следовательно, обосновать теоретически возможность и необходимость сближения умеренного либерализма и церковных кругов в современной Италии. Следовательно, особенность итальянской либерально-католической идеологии заключалась в том, что она призвана была обосновать программу разрешения национальной проблемы, придав ей форму, созвучную итальянским традициям и учитывающую настроения широких католических масс.

Эта идейная среда создала условия для появления в 40-е годы нескольких книг, вызвавших огромный отклик в Италии и резко стимулировавших развитие умеренного либерализма, превратившегося вскоре из чисто идеологического и культурного течения в широкое общественное и политическое движение. Первая из этих книг, увидевшая свет в 1843 г., принадлежала аббату Винченцо Джоберти, эмигрировавшему в 1833 г. из Пьемонта и проживавшему в Бельгии. В приобретшем вскоре широчайшую известность сочинении «О духовном и гражданском первенстве итальянцев» Джоберти доказывал, что возрождение и объединение Италии возможны только на основе союза либерального и национального движения с папством и католическим духовенством. Джоберти утверждал, что «реформы являются единственным верным средством избежать революции»[249], и отвергал всякое народное вмешательство в национальное движение, считая, что «итальянский народ — это пока пожелание, а не реальность». Реальностью же Джоберти считал монархов, которым он советовал объединиться в конфедерацию под главенством папы и при инициативной роли Пьемонта, полагая, что «от согласия между Римом и Турином зависит судьба Италии»[250].

Вскоре под влиянием критики либералов, не разделявших чрезмерных надежд Джоберти на национально-освободительную миссию папства, последний уточнил свою программу, подчеркнув, что именно буржуазия и светские круги должны сыграть основную роль в обновлении и объединении Италии, и призвал к созданию союза среднего сословия и лучшей части аристократии и духовенства с целью разрешения этой задачи. Джоберти определенно ратовал теперь за энергичные действия и делал упор на то, что умеренный лагерь национального движения должен опереться на Савойскую династию и короля Пьемонта Карла Альберта, представлявших реальную политическую и военную силу. Одновременно Джоберти развернул острую полемику с иезуитами, представлявшими крайний реакционный фланг католических сил, чем привлек к себе либеральные круги, относившиеся отрицательно ко всякому вмешательству церкви в дела государства.

Выступления Джоберти имели огромный успех и приковали к себе внимание всей Италии. Этот успех объяснялся прежде всего тем, что Джоберти удалось наметить путь решения национальной и политических проблем, приемлемый для тех буржуазных слоев итальянского общества, которые, отвергая возможность союза с народными массами ради достижения национальной независимости и единства Италии, готовы были пойти на компромисс и союз с консервативно настроенными группами старых правящих классов и монархиями при условии принятия последними программы политических и экономических реформ и согласованного урегулирования национального вопроса «сверху». С другой стороны, перед консервативными слоями дворянства и католическими силами Италии (блокировавшимися дотоле с реакцией на почве объединявшей их традиционной приверженности к династиям и церкви) теперь открывалась возможность, не поступаясь своими политическими убеждениями, сменить союзника и приобщиться к национально-патриотическому движению. В самом деле, умонастроениям всех этих социальных групп как нельзя лучше соответствовало утверждение Джоберти о том, что единства, свободы и независимости Италии можно достичь «без войны, без революции, не нарушая ни государственного, ни частного права, — иначе говоря, первых двух условий можно достигнуть путем объединения государств в конфедерацию под верховенством папы, а последнего — путем внутренних реформ, проводимых соответствующим правителем, без угрозы и без ущерба для его власти»[251].

^{Винченцо Джоберти (рисунок 40-х годов XIX в.)}

Распространение идей Джоберти принесло во второй половине 40-х годов весьма значительные результаты. Его идеи получили признание среди многих представителей духовенства, что породило политические разногласия в рядах католических сил, а затем вызвало их раскол и переход части духовенства на сторону национального движения.

Активная теоретическая и публицистическая деятельность Джоберти нашла широкий отклик среди буржуазно-дворянской интеллигенции и дала толчок оживленному обсуждению и разработке программы разрешения итальянского вопроса на либерально-монархической основе. Наиболее энергичные усилия прилагали в этом направлении деятели пьемонтских умеренно-либеральных кругов в связи с тем, что с середины 30-х годов король Карл Альберт стал проводить экономические и административные реформы, явно отвечавшие интересам буржуазного развития Пьемонта. Помимо введения более современных гражданского, уголовного и торгового кодексов, было проведено снижение запретительных таможенных тарифов и заключены десятки торговых договоров с европейскими и американскими государствами. «Аграрное общество», основанное в 1842 г. и насчитывавшее к 1848 г. более 3 тысяч членов[252], стало организующим центром пьемонтской буржуазии, претендовавшей теперь на положение одного из правящих классов общества.

Реформы Карла Альберта и усиление антиавстрийских тенденций в его политике вновь породили у пьемонтских либералов надежды на национальную миссию Савойской династии и Пьемонта, что нашло отражение в политической публицистике. Граф Чезаре Бальбо в книге «Надежды Италии» (1844) призывал пьемонтскую дипломатию взять на себя инициативу в реализации плана освобождения Ломбардо-Венецианской области путем соглашения с Австрией. Выразив более четко, чем Джоберти, мысль о том, что без достижения национальной независимости невозможно какое бы то ни было решение вопроса о политическом объединении Италии, и заострив в этой связи внимание на судьбе Ломбардии и Венеции, Бальбо отвергал, однако, всякие насильственные меры по отношению к Австрии. Он строил иллюзорные планы добровольного отказа Австрийской империи от Ломбардо-Венецианской области в связи с тем, что возможный в будущем распад Турецкой империи увлечет Австрию на путь территориальной экспансии на Балканах и тем самым ослабит ее интерес к итальянским владениям. Как и Джоберти, Бальбо поддерживал идею федерации монархов, призывал к созданию таможенного союза и строительству единой железнодорожной сети. Маркиз Д’Адзелио в брошюре «Последние события в Романье» (1846), написанной в связи с неудавшейся попыткой восстания в этой области Папского государства, доказывал бесплодность революционных выступлений и заговоров. Д’Адзелио указывал на необходимость пробуждения гражданских чувств среди населения и противопоставлял восстаниям метод давления широкого общественного мнения на правительство с целью добиться проведения политических преобразований. Поставив вопрос о необходимости проведения реформ в Папском государстве, Д’Адзелио, как и Джоберти, тем самым указывал путь, который сделал бы возможным присоединение папы к национальному движению. Различные стороны умеренно-либеральной программы подверглись разработке также в статьях и книгах других пьемонтских либералов — графа Камилло Кавура, Джакомо Дурандо, Иларионе Петитти. Столь активная идеологическая деятельность либералов в Сардинском королевстве отражала значительное усиление умеренно-либерального движения в этой стране, где оно не только не встречало противодействия властей, но и смогло даже установить контакт с королем Карлом Альбертом, высказавшим, хотя и в осторожной, двусмысленной форме, сочувствие планам вытеснения Австрии из итальянских земель. К концу 40-х годов пьемонтские либералы превратились в ведущую группу умеренно-либерального движения всей Италии. С 1847 г. граф Камилло Бензо Кавур, принадлежавший к числу пьемонтских аристократов, вставших на путь буржуазного преобразования своих имений и политического либерализма, начал издавать газету «Рисорджименто» («Возрождение»). Это слово стало употребляться для обозначения борьбы итальянцев за национальное освобождение и объединение Италии. Газета Кавура вскоре превратилась в идейный центр либералов Пьемонта и оказала влияние на умеренные круги других государств полуострова. Основание этой газеты знаменовало собой тот факт, что либерально-умеренное направление оформилось как самостоятельная политическая сила, оспаривавшая руководство национальным движением у его революционно-демократического крыла, которое в 40-е годы также активизировало свою деятельность.

Под впечатлением неудачного исхода заговоров «Молодой Италии» в 30-е годы Мадзини в этот период не стремился к организации восстаний, считая, что обстановка не благоприятствует им. Однако было немало патриотов, последователей Мадзини, которые, продолжая заговорщические традиции освободительной борьбы, предприняли ряд попыток немедленного революционного действия.

В 1840–1843 гг. Никола Фабрици старался объединить силы различных тайных обществ, чтобы поднять восстание в Центральной и Южной Италии, намереваясь с помощью итальянских офицеров-эмигрантов развязать партизанскую войну, план которой был выдвинут в свое время Мадзини. Заговорщики надеялись поднять восстание одновременно в Папском государстве и Неаполитанском королевстве, а затем распространить его на всю Италию. Однако папским властям удалось раскрыть заговор. Более ста человек было предано суду, семеро патриотов повешено. Несколько неудачных попыток революционных выступлений сделали в начале 40-х годов также неаполитанские конспираторы.

Серию заговоров и местных восстаний завершила экспедиция братьев Бандьера. Аттилио и Эмилио Бандьера были морскими офицерами австрийского флота. Однако в отличие от их отца, адмирала австрийского флота Франческо Бандьера, верно служившего Австрийской империи, сыновья его прониклись патриотическими идеями, и в 1840 г. Аттилио Бандьера основал с помощью брата тайное общество «Эсперия» с республиканской и унитаристской программой. В 1842 г. верховным руководителем общества был признан Мадзини, а сами братья Бандьера вступили в «Молодую Италию»[253]. К организации братьев Бандьера примкнуло большое число офицеров и моряков-итальянцев, служивших на австрийских военных кораблях. В начале 1844 г., узнав о том, что их организация раскрыта австрийскими властями, братья Бандьера бежали на остров Корфу, откуда в июне того же года отплыли вместе с 17 своими сторонниками в Калабрию, надеясь поднять там восстание. Однако бурбонские войска после короткого боя захватили маленький отряд. 25 июня 1844 г. девять патриотов, в том числе Аттилио и Эмилио Бандьера, Никола Риччотти, Доменико Моро, были расстреляны.

Трагическая гибель братьев Бандьера и их товарищей всколыхнула всю Италию и вызвала отклики в европейских странах. Умеренные использовали неудачи восстаний и заговоров первой половины 40-х годов для доказательства бесполезности и порочности революционных методов борьбы и для усиления пропаганды своих планов разрешения всех волновавших итальянцев проблем посредством реформ.

С середины 40-х годов в Италии постепенно складывается новая политическая ситуация. Национально-патриотическое движение, получившее благодаря выступлениям либеральных писателей и публицистов новый импульс к развитию, расширялось и оказывало возрастающее давление на абсолютистские режимы. Раскол в правящих классах ряда итальянских государств, умножавшиеся требования реформ, в поддержку которых теперь выступало немало представителей господствующих социальных групп, еще недавно стоявших в стороне от патриотического движения, наконец, мужественные выступления революционно настроенных патриотов, готовых на самопожертвование ради того, чтобы приблизить час освобождения от тирании, — все эти факторы вынуждали абсолютистские правительства идти на некоторые уступки буржуазно-либеральным и патриотическим кругам.

Вторая половина 40-х годов ознаменовалась обострением противоречий феодально-абсолютистской системы во всех итальянских государствах. Усилилась политическая борьба буржуазии и обуржуазившегося дворянства. Разгоревшееся национально-освободительное движение все больше охватывало широчайшие общественные слои — от либерального дворянства до революционных городских низов.

Однако либеральная буржуазия, возглавившая движение, вначале делала весьма робкие шаги: она боялась революционного взрыва и противилась активизации низов и широких крестьянских масс. Движение носило легальный характер.

Либеральное движение в Италии особенно усилилось с лета 1846 г., в связи с избранием нового папы. 1 июня умер папа Григорий XVI, отличавшийся крайней реакционностью. Широкие массы итальянцев ожидали, что новый папа предпримет реформы, о необходимости которых уже много лет говорили не только разные общественные деятели итальянских государств, но и напоминали великие европейские державы.

Во всей Италии с нетерпением ожидали избрания нового папы. На конклаве кардиналов, собравшихся в Квиринале для избрания папы, завязалась острая борьба между сторонниками реформ и группой кардиналов австрийской ориентации, враждебных каким бы то ни было нововведениям. Победила группа сторонников проведения политики реформ, выдвинувшая кандидатуру кардинала Мастаи Ферретти. 16 нюня 1846 г. он был избран папой и принял имя Пия IX.

Пий IX родился в дворянской семье. Он получил весьма поверхностное образование, но отличался крайним религиозным фанатизмом. Он не обладал административными способностями и часто поддавался влиянию окружавших его людей. После вступления на престол ясной политической программы Пий IX не имел.

Одним из первых мероприятий нового папы было создание правительственной комиссии для изучения наиболее важных политических проблем. В первую очередь эта комиссия занялась вопросом об амнистии политических заключенных. Вопрос об амнистии был наиболее актуальным, и на скорейшем рассмотрении его настаивало общественное мнение, возбужденное свирепыми репрессиями, проводившимися предшественником Пия IX. В результате террора правительства Григория XVI в тюрьмах Папского государства томились 13 тыс. политических заключенных, а 19 тыс. граждан этого небольшого государства находились в изгнании[254]. Состояние умов в Папском государстве накануне проведения амнистии ярко описал в своих воспоминаниях известный итальянский революционер Феличе Орсини. «До того дня, — рассказывает Орсини, — когда папой Пием IX была провозглашена амнистия, Папская область походила на вулкан, по временам обнаруживающий признаки предстоящего страшного извержения, которое уже невозможно было задержать и которое грозило смести как духовную, так и светскую власть папы»[255].

16 июля 1846 г. эдикт Пия IX об амнистии был опубликован. Амнистия коснулась почти всех политических заключенных и эмигрантов, и весть о ней вызвала всеобщий восторг. В дни, последовавшие за опубликованием эдикта об амнистии, в Риме и во многих других городах Папского государства происходили многолюдные манифестации, факельные шествия и пр. Создание правительственной комиссии и амнистия сделали Пия IX популярным. Волна демонстраций в честь Пия IX захватила и другие итальянские государства и вызвала всеобщий патриотический подъем. Однако манифестанты не только прославляли Пия IX, но и требовали быстрейшего проведения реформ — экономических, административных, судебных и других. Эти шумные июльские дни 1846 г. являлись провозвестниками революции, которая вскоре разразилась по всему Апеннинскому полуострову.

Революционный кризис в Италии назревал с каждым днем, и классовая борьба все более обострялась. В потоке бурных демонстраций летом 1846 г. уже можно было различить голоса, призывавшие к разным способам разрешения национальной проблемы Италии и выражавшие интересы различных общественных сил. Борьба между классовыми группировками и партиями нашла свое отражение особенно в полемике, которая развернулась — в печати, клубах, частной переписке — между демократами и умеренными либералами, между отдельными группами внутри либерального лагеря, а также между либералами и консервативными силами.

О политической обстановке и классовой борьбе в Папском государстве тех дней и о политике Пия IX красноречиво писал русский посланник А. П. Бутенев министру иностранных дел России. «Можно было предвидеть, — замечал Бутенев в депеше от 5 сентября 1846 г., — что все это (т. е. амнистия и реформы — В. Н.) вызовет, с одной стороны, тайное противодействие, а с другой — доведет до увлечения коноводов либеральной партии и тем поставит в затруднительное положение папское правительство. Действительно…. начинают опасаться, что увлечения со стороны одних и злонамеренность со стороны других не затруднили бы нового управления, представляя в ином виде благие намерения его святейшества». Сообщая далее, что папское правительство позаботилось о том, чтобы «успокоить умы» и объяснить действительные желания и намерения Пия IX, выражением которых послужила амнистия, посланник пишет, что статс-секретарь кардинал Джицци по указанию папы опубликовал циркуляр, чтобы изложить политические взгляды папского правительства, «выразить несогласие с ожиданием либеральной партии и отвергнуть всякую связь с коноводами волнений или утопистами»[256].

9 ноября 1846 г. Пий IX опубликовал энциклику под названием «Qui pluribus», в которой предал анафеме социализм и коммунизм как опасные доктрины, могущие привести «к уничтожению всей собственности и человеческого общества». Когда К. Маркс и Ф. Энгельс год спустя написали в «Коммунистическом манифесте», что все силы реакции, в том числе и папа, объединились для травли призрака коммунизма, они имели в виду также и указанную энциклику Пия IX.

Однако в создавшейся обстановке нельзя было оставить нетронутой реакционную государственную систему Григория XVI, и папское правительство вынуждено было приступить к проведению некоторых реформ. Одним из первых значительных мероприятий правительства Пия IX явился эдикт о печати (от 15 марта 1847 г.), смягчивший цензуру. После опубликования эдикта увеличилось число политических газет. К концу 1847 г. лишь только в Риме это число возросло до двадцати[257].

В апреле 1847 г. было объявлено решение Пия IX об учреждении Государственной Консульты (Совета), в которую включались представители провинций. Консульта рассматривалась как зародыш представительной системы; в июне была создана гражданская гвардия. В том же месяце впервые в Папском государстве был образован совет министров. Эти реформы и нововведения не могли не вызвать удовлетворения у либералов. Однако демократические круги, широкие народные массы требовали большего. В течение второй половины 1847 г. в городах Папского государства продолжались внушительные манифестации, на которых выдвигались требования обновления всего государства и проведения национальной политики. В движение включились городские низы.

Организатором демонстраций в Риме выступил Анджело Брунетти (1800–1849), прозванный народом за ораторский талант Чичеруаккьо («подобный Цицерону»). Смелый и энергичный, Чичеруаккьо был тесно связан с народными массами. В молодые годы он был ремесленником, затем стал мелким торговцем. Он находился под влиянием республиканских идей Мадзини и поддерживал организацию «Молодая Италия». В годы революции он был связан с видными демократическими деятелями, в том числе с Гарибальди. В 1846–1847 гг., собирая на площадях Рима толпы людей и произнося яркие, зажигательные речи, Чичеруаккьо много сделал для вовлечения в патриотическое движение простолюдинов Рима. Он был одним из инициаторов составления петиций на имя Пия IX, в которых выдвигались требования народа. Часто он сам являлся автором этих петиций. Весьма интересна петиция, составленная Чичеруаккьо во время огромной демонстрации 27 декабря 1847 г. на площади Квиринала, на которой присутствовало 7–8 тыс. человек. Русский посланник А. П. Бутенев сразу же обратил внимание на значимость требований, содержащихся в этой петиции, и не замедлил препроводить копию ее текста вместе со специальной депешей по этому поводу министру иностранных дел России. Петиция содержит следующие требования: свобода печати; гражданское вооружение; строительство железных дорог; запрещение произвола полиции; кодекс полезных и беспристрастных законов; гарантия свободы личности; реформа «мертвой руки»; отмена фидейкомисса и пр.[258] Предъявление этих требований во время шумной многотысячной демонстрации явилось показателем назревания революционной ситуации и высокого накала классовой борьбы.

Вторым итальянским государством, вставшим на путь либеральных реформ, была Тоскана. Еще в 1846 г., до избрания Пия IX, в этом герцогстве начались волнения. После событий в Риме летом 1846 г. либеральное движение в городах Тосканы усилилось. Одним из его лидеров стал маркиз Джино Каппони — представитель либеральной буржуазии и обуржуазившегося дворянства. Важнейшими деятелями освободительного движения в Тоскане явились Джузеппе Монтанелли, профессор права и писатель Ф. Д. Гуеррацци. Значительным влиянием пользовались в Тоскане, особенно во Флоренции, сторонники Мадзини. В Ливорно — крупном центре ремесленного пролетариата — было развито не только демократическое движение, но и социальное, которое уже в 1847 г. привело к острым классовым столкновениям. Там образовалась группа энергичных народных вожаков. Одним из них был Антонио Петракки, ревностный почитатель Гарибальди. Некоторые из деятелей демократического движения в Ливорно находились под влиянием идей утопического социализма[259].

Не устояв перед давлением общественного движения, великий герцог Тосканы Леопольд II вынужден был приступить к проведению реформ. В мае 1847 г. был опубликован закон о печати, смягчивший цензуру, позже проведены судебные и административные реформы. В Тоскане появились первые политические газеты. С одной из них, газетой демократического направления «Альба», Маркс вскоре установил связь и сообщил в редакцию, что немецкие демократы поддерживают политическую линию газеты, как и борьбу итальянского народа за свободу и независимость своей родины[260].

В течение лета 1847 г. в Тоскане, особенно в Ливорно, происходили массовые демонстрации, забастовки, волнения. Трудящиеся боролись за повышение заработной платы и улучшение условий труда; они требовали ликвидации пауперизма и безработицы[261].

Следует отметить, что в 1847 г. положение трудящихся резко ухудшилось почти во всех итальянских государствах. Многократный неурожай вызвал возрастание цены на продовольствие и породил голод. Крестьяне многих областей бежали в города, где скопились тысячи безработных. В 1846–1847 гг. во многих городах Италии прокатилась волна голодных бунтов и демонстраций, являвшихся предвестниками революции.

Под влиянием событий в Папском государстве летом 1846 г. усилилось либеральное и патриотическое движение в Сардинском королевстве (Пьемонте). Здесь выявилась острая поляризация политических сил. Лагерю реакции, выступавшему против каких бы то ни было реформ и возглавленному министром иностранных дел Соларо делла Маргарита, противостоял либеральный фронт, поддерживаемый демократическими силами. Виднейшими деятелями умеренных либералов были Чезаре Бальбо, Массимо д’Адзелио и Камилло Кавур. В борьбе за реформы активную роль играли и буржуазно-радикальные деятели — такие, как Лоренцо Валерио и Анджело Брофферио. Центром радикальной буржуазии была Генуя, где сторонники идей Мадзини — Гоффредо Мамели, Нино Биксио и другие — основали полулегальное общество «Энтелема».

В течение сентября и октября 1847 г. в городах Сардинского королевства происходили многолюдные шумные демонстрации. Особенно бурно прошла демонстрация в Генуе 8 сентября, во время которой была составлена петиция на имя короля с требованием реформ. 1 октября демонстрацию в Турине разогнала полиция. Этот факт вызвал мощный протест. 29 октября Карл Альберт решился провести реформы. Основными из серии объявленных реформ были: гласность судопроизводства; введение выборности муниципальных советов; ограничение прав полиции; смягчение цензуры.

Эти реформы не были столь значительными, чтобы удовлетворить общественное мнение. Либеральная буржуазия ожидала и требовала большего. Тем не менее они вызвали энтузиазм и способствовали новому подъему освободительного движения.

Ширилось и укреплялось патриотическое движение в Ломбардо-Венецианской области. Сообщения о волнениях и реформах в Папском государстве вызвали восторг ломбардской буржуазии, стремившейся к избавлению от австрийского господства и готовившейся к борьбе. В 1847 г. брожение в Ломбардо-Венецианской области усилилось; на демонстрациях провозглашался лозунг «Да здравствует Италия!». Во время демонстрации 8 сентября в Милане имели место кровавые столкновения между демонстрантами и полицией; расправа полиции с безоружной толпой вызвала мощный протест народа. Политическая обстановка в этом австрийском владении все более накалялась. Становилось очевидным, что невозможно добиться уступок от австрийского правительства мирным путем (хотя на мирных формах борьбы настаивали в 1847 г. даже такие видные деятели республиканского движения, как Карло Каттанео[262]). Революционный взрыв в Ломбардо-Венецианской области приближался с каждым днем.

Аналогичным было положение в Королевстве Обеих Сицилий. Здесь полицейский произвол сочетался с крайним деспотизмом всего государственного аппарата. В 1847 г. в Неаполе был напечатан и тайно распространен в королевстве яркий памфлет Луиджи Сеттембрини «Протест народа Обеих Сицилий». Этот памфлет, разоблачавший пороки и преступления монархии, сыграл большую роль в возбуждении общественного мнения против тирании Фердинанда II.

Как и в других итальянских государствах, буржуазия Королевства Обеих Сицилий жаждала реформ и стремилась покончить с деспотическим режимом. Значительное влияние на развитие событий в этом королевстве оказывали представители радикальной буржуазии, которые считали, что без восстания нельзя будет добиться никаких изменений в государстве. В Сицилии пользовались влиянием демократы, сторонники Мадзини. В Неаполе и провинциальных городах королевства существовали тайные кружки и общества различных политических оттенков.

Либеральное движение в королевстве усилилось летом 1847 г. В ряде городов происходили тайные совещания, на которых обсуждался вопрос о восстании. Инициативу проявили патриоты провинциальных городов — Реджо-ди-Калабрии и Мессины, решившие выступить первыми. 1 сентября 1847 г. начал восстание отряд Мессины во главе с Антонио Праканика. Но после нескольких стычек с жандармами он был разбит. 2 сентября выступил повстанческий отряд Реджо-ди-Калабрии численностью около 500 человек; его возглавили братья Ромео, К. де Льето и другие. Вскоре отряд завладел городом, после чего было образовано временное правительство. Восстания произошли в ряде других населенных пунктов провинции. 4 сентября королевский флот начал обстреливать Реджо-ди-Калабрию и вынудил повстанцев отступить в горы. Прибывшая военная экспедиция рассеяла и другие отряды повстанцев и произвела многочисленные аресты.

Правительство Фердинанда II учинило жестокую расправу над повстанцами. Их судили военные суды, 47 человек были расстреляны. Восстания немногочисленных отрядов патриотов в Королевстве Обеих Сицилий оказали значительное влияние на дальнейшее развитие революционной борьбы во всей Италии.

К осени 1847 г. Италия была разделена как бы на две части: те государства, которые провели некоторые реформы, и те, которые стремились во что бы то ни стало сохранить абсолютистские режимы, жестоко подавляя оппозиционное движение. В этой обстановке возник миф о Пие IX, открывшем эру либеральных реформ, как об освободителе Италии. Энгельс иронически писал по поводу мифа о Пие IX, который, по его выражению, играл тогда роль «первого буржуа Италии»: «В Италии мы являемся свидетелями удивительного зрелища: человек, занимающий самое реакционное положение во всей Европе, представитель окаменевшей идеологии средневековья — римский папа — стал во главе либерального движения»[263]. Волна энтузиазма и манифестации в честь Пия IX были настолько сильны, что увлекли даже некоторых видных демократических деятелей, поверивших, пусть на мгновение, что папа в состоянии возглавить борьбу против реакции, за национальные интересы Италии. В числе их были Мадзини и Гарибальди.

8 сентября 1847 г. Мадзини написал открытое письмо Пию IX, которое почти три месяца распространялось в списках по рукам, затем было опубликовано. Мадзини призывал первосвященника встать во главе движения за объединение и независимость Италии и «провозгласить новую эру прогресса и справедливости». Вместе с тем Мадзини счел необходимым подчеркнуть в этом письме, что он «не коммунист» и что всегда и везде выступал против «пороков материализма»[264].

Это письмо Мадзини вызвало разные суждения как его современников, так и исследователей. В исторической литературе высказывалось мнение, что письмо выражало попытку Мадзини лишь воспользоваться силой и влиянием Пия IX для скорейшего достижения объединения Италии[265].

Это мнение, видимо, близко к истине. О том, что по письму Мадзини Пию IX нельзя судить о его отношении к первосвященнику и папству вообще, видно из письма его к французской писательнице Жорж Санд от 26 ноября 1847 г. Мадзини сообщал ей, что он направил папе письмо в момент, когда тот «стоял на распутье»; а по поводу заявления Пия IX в речи перед членами Консульты, что всякая мысль о преобразовании папской власти является утопией, Мадзини отметил, что «в одно прекрасное утро эта утопия проглотит папу вместе с его безжизненным делом»[266].

Совсем иное мнение по поводу письма Мадзини Пию IX высказал известный итальянский историк Дж. Канделоро. Он считает, что это письмо свидетельствует о «стремлении Мадзини приблизиться к неогвельфскому и умеренно-либеральному мировоззрению»[267]. Это заключение ничем не обосновано и из указанного письма не вытекает. Ни в те дни, когда Мадзини писал письмо, ни когда-либо позже он не стремился приблизиться к умеренно-либеральному мировоззрению. Однако Мадзини, как и многие другие руководящие деятели демократического движения, готов был вступить в союз с либералами и даже с папой ради достижения объединения Италии. Но Мадзини всю жизнь боролся как с папством, так и с умеренными либералами — защитниками монархии.

^{Джузеппе Мадзини в 40-х годах}

Тот факт, что Мадзини в письме Пию IX подчеркнул, что он не коммунист, лишь подтверждает правильность глубокого замечания Маркса и Энгельса о том, что в то время призрак коммунизма пугал не только реакционеров, но и представителей радикальной буржуазии[268], поэтому последние старались отмежеваться от коммунистических идей. Но из этого факта вовсе нельзя заключать, как это сделал Д. Канделоро, что письмо Мадзини Пию IX свидетельствует о консерватизме его социальных взглядов[269].

Гарибальди также испытал на себе влияние мифа о Пие IX. Вместе со своим другом Ф. Анцани Гарибальди написал (12 октября 1847 г.) из Монтевидео папскому представителю в Рио-де-Жанейро письмо, в котором заверял, что весь Итальянский легион Уругвая готов сражаться за дело Пия IX, «чтобы быть соучастником его освободительной миссии». Вместе с тем Гарибальди подчеркивал, что его братья по оружию «придерживаются того самого образа мыслей, вследствие которого были осуждены к изгнанию»[270].

Подъему престижа Пия IX в те дни среди итальянских патриотов способствовала также инициатива, проявленная папским правительством, в отношении заключения таможенного союза между итальянскими государствами. Переговоры об этом союзе, прообразом которого должен был служить Германский таможенный союз («Цолльферейн»), начал еще в августе во Флоренции представитель папы Дж. Корболи-Бусси, придерживавшийся либеральных взглядов. Для проявления этой инициативы у папского правительства были достаточные основания. Экономический кризис, который переживали итальянские государства, как и другие европейские страны, в 1847 г., особенно остро ощущался в Папском государстве. Кризис сильно отразился на состоянии финансов страны. Неимоверно возрос государственный долг, который в 1847 г. в 4 раза превышал доходную часть бюджета. В этой ситуации правящие круги сочли возможным принять план умеренных либералов о заключении между итальянскими государствами таможенного союза, для того чтобы способствовать радикальному улучшению экономического положения страны.

Известное влияние на развитие событий в Италии, в частности на предложения о заключении таможенного союза, оказал лорд Г. Э. Минто, прибывший в Турин в конце сентября 1847 г. с чрезвычайной миссией английского правительства. Он побывал в Сардинском королевстве, Тоскане, Папском государстве и в Королевстве Обеих Сицилий. Английское правительство было заинтересовано в ослаблении влияния Австрии в Италии и одновременно стремилось предупредить возможную инициативу Франции в итальянских делах. Минто вел переговоры с правителями итальянских государств, побуждал их пойти по пути реформ и заверял, что английское правительство будет препятствовать какой бы то ни было интервенции в Италии. Минто настойчиво рекомендовал Карлу Альберту участвовать в создании таможенного союза.

3 ноября 1847 г. затянувшиеся переговоры были завершены, и в Турине представители Сардинского королевства, Папского государства и Тосканы подписали прелиминарное соглашение о таможенном союзе.

События в Италии 1847 г. приковывали к себе внимание политических кругов Европы. Энгельс, отмечая, что этот год был самым бурным из всех пережитых за долгое время, подчеркнул, что он принес с собою неожиданное быстрое оживление политической жизни в Италии. В 1847 г. освободительное движение приобрело могучий размах. Инициатором и гегемоном движения была буржуазия; она являлась наиболее передовым классом, за которым шли другие общественные силы. Как отмечал Энгельс, на первое время буржуазия добивалась только административных реформ и старалась избегать всяких серьезных конфликтов с правительствами для того, чтобы сохранить наибольшее единство перед лицом превосходящих иноземных сил; но все проведенные в 1847 г. реформы были в интересах буржуазии. Говоря о роли буржуазии в национально-освободительном движении, Энгельс писал в статье «Движения 1847 года», что «в Италии буржуазия становится — благодаря своему растущему богатству, а особенно благодаря возрастающему значению промышленности и торговли для жизни всего народа — тем классом, от которого главным образом и зависит освобождение страны от чужеземного господства»[271]. Вместе с тем Энгельс в этой же статье указывал, что в итальянском обществе зреет та сила, на которую буржуазия уже тогда смотрела с опаской и которая после свержения австрийского ига выступит противником буржуазии: рабочий класс, осознавший, что его дело только начинается. Этим блестящим определением Энгельс сформулировал одно из главных противоречий Рисорджименто вообще и революции 1848 г. в частности.

Так называемая «эра либерализма» 1846–1847 гг. была лишь предзнаменованием революции 1848–1849 гг. Как вообще в Европе, так в особенности в Италии кризис 1847 г. являлся предвестником революции, а либеральное и патриотическое движения этого года подготовили ее. Движения, как и проведенные реформы, показали, что массы не хотели жить по-старому, а правители уже не могли властвовать прежними методами.

Уже первые дни 1848 г. предвещали приближение революционного взрыва в Италии. Революция началась в государствах, где произвол власти и угнетение масс были наиболее сильны: в Ломбардо-Венецианской области и в Королевстве Обеих Сицилий. Народные массы Ломбардо-Венецианской области страдали не только от политического произвола, но и от налогового гнета. Налоги накладывались на все съестные припасы — на хлеб, мясо, а также на табак, вино и пр. Главнокомандующий австрийскими вооруженными силами в Ломбардо-Венецианской области фельдмаршал Радецкий, который обладал диктаторской властью, превратил эту область по существу в огромную тюрьму. Почти за каждым домом итальянца следил австрийский шпион. За малейшее проявление недовольства бросали на долгие годы в тюрьму. 82-летний солдафон Радецкий, воплощение преторианского духа австрийской армии, стремился «кровью и железом» держать в повиновении Ломбардо-Венецианскую область. «Три кровавых дня, — говорил он незадолго до начала революции, — дадут нам тридцать лет спокойствия».

Жителям Ломбардо-Венецианской области стало ненавистно все австрийское. Большое распространение получила такая форма антиавстрийской борьбы, как пассивное сопротивление. В конце декабря 1847 г. миланские патриоты обратились с призывом к населению воздержаться с нового года от курения, чтобы этим нанести ущерб Австрии, получавшей громадные доходы от табачной монополии. 1 и 2 января 1848 г. никто из итальянского населения Милана не курил, лишь одни солдаты и полицейские ходили по улицам и демонстративно курили сигары. Миланцы встречали их свистом и криком. Тогда власти решили спровоцировать народные массы на выступление, чтобы иметь возможность вооруженной силой в корне задушить волнения. 3 января переодетым в штатское полицейским и офицерам было выдано большое количество сигар и приказано ходить по улицам и демонстративно курить. Они курили и пускали клубы дыма в лица прохожих. Последние бросали в них камни. По приказу Радецкого на безоружную толпу бросилась кавалерия. В результате этого налета 6 человек было убито и более 50 ранено.

Эта кровавая провокация австрийских властей вызвала мощный протест всего населения Милана. Волна негодования прокатилась и по другим городам Ломбардо-Венецианской области. Тяжелые столкновения между полицией и населением произошли в Павии и Падуе. Австрийцы усилили террор. 18 января были арестованы в Венеции видные деятели освободительного движения Даниэль Манин и Николо Томмазео[272].

^{О. Домье. «Пробуждение Италии»}

События в Ломбардо-Венецианской области вызвали волну протестов и демонстраций во всех итальянских государствах, они дали толчок новому подъему патриотического движения.

Спустя несколько дней после этих волнений в Ломбардо-Венецианской области началось уже настоящее восстание в столице Сицилии — Палермо. Существовавшие в Неаполе и Палермо тайные кружки патриотов-демократов и либералов стремились возглавить стихийное движение масс и подготавливали восстание. Особую активность проявили сицилийский демократ Розалино Пило и близкий к демократам сицилиец Джузеппе Ла Маза, проживавший до восстания во Флоренции. 8 января Ла Маза прибыл в Палермо, где связался с местными патриотами. На следующий день в Палермо была распространена прокламация, которая призывала народ к оружию. В прокламации указывалось, что время напрасных просьб и мирных демонстраций миновало, что народные массы, попавшие в кабалу и доведенные до нищеты, не могут больше терпеть. Сицилийцы призывались быть готовыми к восстанию «на заре 12 января» 1848 г.

Зная заранее о подготавливаемом восстании, власти Палермо привели в боевую готовность армию и полицию. Утром 12 января толпы народа заполнили улицы Палермо. Руководители тайных организаций стали раздавать оружие. Патриоты ударили в набат в одной из церквей и в монастыре Ганча. Под руководством Ла Мазы быстро стали формироваться повстанческие отряды, состоявшие большей частью из городской бедноты и предводительствуемые буржуазными элементами. Начались первые столкновения с полицией и армией. В этот же день был создан Временный комитет во главе с Ла Мазой и стали сооружаться баррикады. На следующий день к повстанцам Палермо присоединились крестьяне из нескольких окрестных деревень.

Восстание возглавили демократические силы острова. Они требовали независимости Сицилии в рамках итальянской федерации и восстановления конституции 1812 г. с внесением в нее некоторых изменений в интересах демократии. Предполагалось, что освобожденная от гнета Бурбонов Сицилия будет связана федеративным союзом с освобожденным Неаполитанским королевством и что вместе они вступят в федерацию итальянских государств. Чтобы усилить фронт борьбы против реакционных сил, руководители демократов привлекли к руководству движением также представителей умеренных либералов. Последние присоединились к движению 14 января.

Уже 14 января повстанцы завладели большей частью города. Однако упорные уличные бои в Палермо продолжались почти две недели. 15 января правительственные войска получили значительные подкрепления — 5 тыс. солдат. Но повстанческие отряды героически сражались, отвоевывая у королевских войск одну позицию за другой. 23 января был создан Генеральный комитет, который выполнял функции новой власти. Председателем его стал участник сицилийской революции 1820 г. Руджеро Сеттимо — 70-летний адмирал в отставке.

В последней декаде января почти весь остров был охвачен революцией. Правительственные войска не могли устоять перед натиском восставшего народа и 27 января покинули Палермо. В начале февраля 1848 г. Сицилия, за исключением крепости Мессины и города Сиракузы, была очищена от королевских войск.

В первых числах февраля Генеральный комитет Палермо был реорганизован, он принял на себя функции Временного правительства острова. Большинство членов правительства являлись представителями умеренных либералов. В состав правительства входили также видные деятели демократического движения — Ф. Криспи и П. Кальви, пользовавшиеся большим влиянием.

Восстание в Палермо открыло революцию 1848 г. в Европе. Героическая борьба горсти плохо вооруженных повстанцев, которые атаковали мощный королевский гарнизон, «проявив неслыханную храбрость» (Энгельс), их победы, полные драматизма, вызывали сочувствие и восхищение во всех итальянских государствах и других странах Европы. Революция в Сицилии дала толчок развертыванию революции не только в остальной Италии, но и во всей Европе. Маркс отмечал, что палермское восстание, «как электрический ток», подействовало на народные массы Франции[273].

Искры революции в Сицилии быстро донеслись до Неаполя и способствовали возгоранию пламени восстания в континентальной части королевства. Всего через пять дней после начала восстания в Палермо — 17 января — подняли восстание патриоты Чиленто, расположенного недалеко от Неаполя. Восстание возглавили представители радикальной буржуазии под руководством Костабиле Кардуччи. Повстанцы образовали несколько отрядов и быстро овладели рядом городов и районов провинции Салерно. Они держали курс на Неаполь, где царило возбуждение и происходили бурные демонстрации. Теперь, когда пламя революции перебросилось на континент, Фердинанд II был вынужден пойти на некоторые уступки. 18–20 января он издал ряд декретов о предоставлении Сицилии ограниченной автономии, о расширении прав провинциальных советов, об амнистии политических заключенных и др.

Однако это не могло удовлетворить возбужденные массы. 25 и 27 января в Неаполе прошли бурные демонстрации, на которых выдвигалось требование предоставления конституции. Над демонстрантами развевались знамена итальянских национальных цветов и цветов карбонариев. Теперь даже генералы убеждали короля в необходимости уступить, заявляя, что трудно рассчитывать на солдат[274]. И Фердинанд II уступил: 29 января был опубликован декрет о «даровании» конституции, а 11 февраля опубликован ее текст, составленный по образцу французской конституции 1830 г. Конституция предусматривала введение двухпалатного парламента — палату пэров назначал король, палата депутатов избиралась, но за королем сохранялась огромная власть; вводилась ограниченная свобода печати и т. д. Несмотря на весьма умеренный характер этой конституции, Королевство Обеих Сицилии оказалось первым итальянским государством, установившим конституционный строй.

Вести о событиях в Неаполе вызвали восторг патриотических масс в Сардинском королевстве. В первых числах февраля в Турине и Генуе произошли бурные демонстрации. Брожение широких масс все более усиливалось. Последний толчок дал туринский муниципалитет, принявший на заседании 5 февраля петицию к королю с требованием конституции. Примеру Турина последовали муниципальные советы нескольких других городов. Увидев, что конституции требуют не только народные массы, заполнявшие улицы столицы, но и муниципальные власти, Карл Альберт решил созвать совещание совета министров и других высших сановников.

Совещание, состоявшееся 7 февраля 1848 г. под председательством короля, утвердило основные положения Статута — будущей конституции; 4 марта король подписал Статут, а 5 марта он был опубликован. Конституция Сардинского королевства (так называемый Альбертинский статут) также была составлена по образцу французской конституции 1830 г.[275] Согласно Альбертинскому статуту, исполнительная власть принадлежала одному лишь королю, а законодательная власть осуществлялась совместно королем и двумя палатами — палатой депутатов, избираемой на основе имущественного ценза, и сенатом, члены которого назначались королем пожизненно. Конституция предусматривала свободу собраний и печати, но с некоторыми ограничениями. После объединения Италии Альбертинский статут с некоторыми изменениями оставался основным законом страны почти сто лет.

После провозглашения конституций в Королевствах Обеих Сицилий и Сардинском не мог противостоять народному давлению и герцог Тосканы Леопольд II. Еще в первых числах января 1848 г. в городах Тосканы происходили многолюдные демонстрации. В герцогстве движение носило не только либеральный, но и национальный характер. Русский генеральный консул в Тоскане А. Гуеррацци с тревогой сообщал в депеше от 10 января, что в последние дни во Флоренции происходят «шумные сборища», которые выдвигают «дерзкое требование» предоставить народу оружие для борьбы с иностранцем[276]. Особо сильным было движение в Ливорно, где большим влиянием пользовались республиканцы. В этой же депеше Гуеррацци сообщал, что в Ливорно многотысячные «анархические демонстрации» происходят периодически; демонстранты провозглашают: «Мы требуем оружия! Долой правительство! Да здравствует конституция!» Для устрашения народа на улицы Ливорно были выведены войска — кавалерия и пехота. Возмущенные массы их встретили свистом и криком. Но войска не осмелились стрелять в народ и вернулись в свои казармы[277]. По поводу волнений в Ливорно Леопольд II опубликовал 7 января прокламацию, в которой обрушился на «врагов порядка и общественного спокойствия» и одновременно уверял, что твердо намерен осуществить начатые уже реформы[278].

В ночь на 10 января по указанию Леопольда II в Ливорно арестовали 14 человек как руководителей «революционной партии».

В числе арестованных был популярный в народе писатель Ф. Д. Гуеррацци. Гуеррацци и его друзей сразу же отослали на остров Эльба и заключили в крепость[279]. Этот акт вызвал глубокое возмущение широких масс народа и способствовал еще большему усилению накала борьбы. Массы требовали освобождения Гуеррацци и его друзей и провозглашения конституции. В то же время в Тоскане стало известно о событиях в Сицилии и Неаполе. Как свидетельствует депеша русского генерального консула в Тоскане, эти вести вызвали новую волну демонстраций[280]. Теперь и министры стали настойчиво советовать Леопольду II «даровать» конституцию. 11 февраля герцог объявил о намерении ввести конституционное управление.

Тосканская конституция, обнародованная 17 февраля, как и конституции других итальянских государств, была составлена по образцу французской конституции 1830 г. Ее провозглашение широкие массы встретили с огромным энтузиазмом.

Движение за конституцию охватило также Папское государство, давшее первый толчок либеральным реформам. Уже осенью 1847 г. стало ясно, что осуществление принятых реформ, как и проведение дальнейших, наталкивается на враждебное отношение правительственных властей и государственного аппарата, который в Папском государстве оставался прежним. Медлительность в проведении реформ вызывала глубокое недовольство народных масс и либеральных кругов. У многих сложилось ложное мнение, что Пий IX был бы готов пойти на дальнейшие уступки, но этому мешает его окружение. Особую ненависть вызывали иезуиты, пользовавшиеся большим влиянием на государственный аппарат. Когда 2 января 1848 г. папа проезжал по улицам Рима, толпы народа его встретили возгласами: «Да здравствует один лишь Пий IX! Смерть иезуитам!»

В течение января 1848 г. возбуждение в Папском государстве все более усиливалось, особенно из-за медлительности в осуществлении решения Консульты о реорганизации армии и ее вооружении (на этом настаивали широкие круги общественности, чтобы быть готовыми противостоять опасности австрийской интервенции). 8 февраля в Риме состоялась огромная демонстрация, на которой раздавались возгласы: «К оружию! Смерть иезуитам! Да здравствует независимость Италии!»[281]. Массы требовали изменить состав кабинета министров, увеличив число светских лиц. Когда делегация от народа не была допущена в Квиринал, резиденцию папы, демонстранты направились к мэру города князю Т. Корсини и заставили его поехать к папе, чтобы изложить ему требования народа. Как сообщал русский посланник в Папском государстве

А. П. Бутенев, до 6 часов вечера толпы народа наполняли улицы Рима и провозглашали свои требования[282]. Вернувшись от Пия IX, Корсини сообщил ожидавшим на улицах народным массам, что папа принимает требования об изменении состава правительства. Это сообщение было встречено с восторгом.

9 февраля совет министров подал в отставку, а на следующий день папа опубликовал манифест, в котором, всячески восхваляя проведенные реформы, заявил, что будет сопротивляться требованиям, «несовместимым с его обязанностями». Но в этом манифесте, которым Пий IX стремился успокоить народное возбуждение, была одна фраза, вызвавшая всеобщий энтузиазм, — слова о благословении всей Италии. Массы это поняли как благословение национального движения и ответили восторженной демонстрацией. Выступая с балкона перед собравшейся у Квиринала толпой, Пий IX призывал к всеобщему «согласию и доверию» и просил не обращаться к нему с требованиями, «противоречащими святости церкви». 11 февраля состоялась более внушительная демонстрация, в которой приняли участие около 10 тыс. человек. Над колоннами демонстрантов, кроме знамен Папского государства, реяли трехцветные итальянские знамена. Демонстранты провозглашали: «Да здравствует папа! Да здравствует независимость и единство Италии!»[283].

Обстоятельства заставляли Пия IX делать дальнейшие уступки. 12 февраля было образовано новое правительство. Из девяти министров этого кабинета четверо являлись светскими лицами. 14 февраля создана комиссия для разработки положения о координации деятельности уже созданных институтов и образования новых. Однако в обязанность этой комиссии не входила разработка проекта конституции. Пий IX хотел лишь несколько расширить права существующих институтов. Многие ошибочно поняли, что комиссии поручено разработать проект конституции. Так, сообщая о создании этой комиссии, «Гадзетта ди Фиренце» писала, что Пий IX решил предоставить своим подданным конституцию и этим самым «итальянцы, поднявшиеся к новой жизни, обретают полную национальную независимость, к которой они стремились много веков»[284].

В создавшейся обстановке Папское государство не могло оставаться больше без конституции. Когда стало известно о предоставлении конституции в Королевстве Обеих Сицилии, в Тосканском великом герцогстве и Сардинском королевстве, волнения в Папском государстве усилились. В Квиринал поступала масса петиций из разных городов с требованием конституции. Возбуждение широких масс дошло до предела, когда стало известно о февральской революции в Париже. Пий IX понял, что он не в состоянии противостоять либеральному и национальному движению, и вынужден был снова пойти на уступки. 10 марта по указанию папы было образовано новое правительство. В него вошли только три церковника, а большинство светских лиц составили умеренные либералы. 14 марта был опубликован подписанный Пием IX «Основной статут светского управления церковного государства». Это была конституция с двухпалатной системой. Верхняя палата назначалась папой пожизненно; палата депутатов избиралась на основе ценза. Но над этими двумя палатами стояла коллегия кардиналов, наделенная конституционными функциями. Эта коллегия церковников обладала правом вето и могла отменять решения палат. Из всех итальянских конституций конституция Папского государства была наиболее консервативной. Тем не менее провозглашение конституции в этом государстве, где безраздельно господствовало духовенство, имело важное значение для всей Италии, так как самим этим фактом наносился мощный удар по реакционным клерикальным силам всего полуострова.

Таким образом, начиная с осени 1847 г. до середины марта 1848 г. движение в Италии развивалось с поразительной быстротой. Как отмечал Энгельс, для итальянских государств это было время, когда «одна страна толкала вперед другую, один прогрессивный акт всякий раз вызывал за собой какой-нибудь новый»[285]. В развертывании событий в Италии огромную роль сыграло восстание в Палермо, явившееся началом революционного кризиса. Этот кризис привел к установлению конституционного строя во всех итальянских государствах, за исключением Ломбардо-Венецианской области и герцогств Пармы и Модены. Последние были оккупированы Австрией, согласно договору между нею и правительствами этих герцогств, заключенному 24 декабря 1847 г.

Значение революции в Палермо заключалось в том, что она разбудила широкие народные массы всего Апеннинского полуострова и всколыхнула буржуазию. Испугавшись силы народных движений, правящий класс и государи вынуждены были пойти на компромисс с умеренными либералами. Этот компромисс нашел выражение в предоставлении конституций, которые все более становились настоятельной потребностью буржуазии, но которые вместе с тем имели своей целью задержать и остановить дальнейшее развитие движения, дабы избежать революции[286]. Однако избежать революции в Италии уже было невозможно. После февральской революции в Париже разразилась мартовская революция в Вене, а затем новая революционная волна охватила всю Италию.

Революция в Австрийской империи всколыхнула революционные страсти народных масс в Ломбардо-Венецианской области В этой части Италии, находившейся под господством Австрии, теперь движение приняло более бурный характер, чем в каком-либо другом итальянском государстве. Известие о восстании в Вене, о бегстве Меттерниха и о предоставлении конституции в Австрии вызвало необычайный энтузиазм венецианцев. 17 марта 1848 г. в Венеции на площади св. Марка состоялась бурная демонстрация. Народ требовал освобождения известных деятелей республиканского движения Манина, Томмазео и их друзей, арестованных в январе. Не дожидаясь ответа властей, демонстранты бросились к тюрьме, освободили узников и несли их на руках до площади св. Марка, где Манин выступил с яркой патриотической речью. На следующий день волнения в Венеции усилились. На площади св. Марка снова произошла бурная демонстрация, причем австрийские солдаты открыли огонь по толпе и убили 5 человек. Кровавый акт австрийских властей вызвал возмущение венецианцев. Патриоты вывешивали трехцветные знамена, звонили в колокола. По предложению Манина муниципалитет обратился к губернатору Венеции графу Палффи с требованием учредить гражданскую гвардию. Губернатор Палффи вынужден был уступить и дать согласие на ее организацию.

В первые дни революции в Венеции Манин не выдвигал требования провозглашения республики, видимо, по тактическим соображениям, чтобы не расколоть патриотические силы[287] (в его заметках, набросанных еще в тюрьме в марте, это требование фигурировало как главное). Манин разработал план восстания. Он считал, что важнейшей опорой восстания будут рабочие арсенала, личный состав флота, укомплектованного главным образом итальянцами, и гражданская гвардия. Восстание должно было начаться с захвата арсенала, где патриоты имели много друзей среди рабочих. Начало его было назначено на утро 22 марта. Еще до прихода Манина в арсенал рабочие убили жестокого начальника арсенала полковника Мариновича, после чего Манин с несколькими десятками солдат гражданской гвардии без боя захватил арсенал. К повстанцам присоединились части морской пехоты и артиллерии; другие части не оказали сопротивления. Вскоре к губернатору Палффи явилась делегация от муниципалитета, которая потребовала передать власть муниципалитету. Однако Палффи вручил ее военному коменданту графу Зичи. После некоторого сопротивления Зичи подписал акт о капитуляции, передав власть муниципалитету.

^{Даниэле Манин}

На площади св. Марка, которая была заполнена гражданской гвардией и вооруженным народом, Манин выступил с пламенной речью. Он провозгласил республику и заявил, что Венеция будет «одним из центров, которые должны служить делу постепенного слияния Италии в единое целое»[288]. Утром 23 марта 1848 г. Манин сформировал Временное правительство Венецианской республики.

Революции в Венеции и Ломбардии произошли одновременно.

17 марта вечером, как только в Милане стало известно о революции в Вене, в городе начались волнения. Деятели освободительного движения созывали собрания для разработки плана действия и для подготовки народа к борьбе. Было решено организовать

18 марта демонстрацию. Среди патриотов не было единого мнения по вопросу о характере предстоящей борьбы. Даже некоторые видные руководители республиканцев, как, например, Карло Каттанео[289], считали, что начать восстание пока нельзя, так как оно еще недостаточно подготовлено. Что касается умеренных либералов, то они стремились лишь добиться некоторых реформ и дождаться военной помощи от Сардинского королевства. Политику умеренных наиболее четко выражал мэр города Милана Габрио Казати, который всеми силами стремился сдерживать массы и всячески лавировал, дабы избежать вооруженной борьбы.

Однако в те дни уже нельзя было удержать народ Милана от стихийного порыва к смертельной схватке с ненавистным врагом. 18 марта накал патриотического движения поднялся до высшей точки. В этот день, утром, миланцы, увидели на стенах зданий расклеенный имперский эдикт за подписью вице-губернатора О’Доннеля, которым сообщалось, что император обещал своим подданным свободу печати, а также созыв (не позднее 3 июля) провинциальных собраний. На всех экземплярах этого эдикта патриоты сделали надписи «Слишком поздно!». А рядом с ним было расклеено анонимное печатное воззвание, в котором перечислялись требования народа: уничтожение старой полиции, амнистия политических заключенных, свобода печати, выборы в Национальное собрание, учреждение национальной гвардии и нейтралитет имперских войск. Прокламация заканчивалась призывом: «В 3 часа всем явиться в Аллею рабов», где обычно собирались патриоты.

Вскоре толпы народа заполнили улицы Милана. Стихийно образовались колонны, которые устремились в губернаторский дворец. Здесь произошло столкновение с охраной. Один часовой был убит, другие обезоружены и схвачены; затем демонстранты арестовали О’Доннеля. Патриоты заставили его подписать декреты об учреждении гражданской гвардии и увольнении руководства полиции. В Милане разгоралось восстание. Происходили первые уличные столкновения между народом и австрийской армией. Выведенных на улицы солдат забросали камнями, черепицами, бутылками. Патриоты ударили в колокола. Повсюду начали сооружаться баррикады. В ночь с 18 на 19 марта почти весь город был покрыт баррикадами, их насчитывалось свыше 1600.

Душой восстания являлись демократы, радикальные элементы буржуазии, возглавлявшиеся К. Каттанео и его друзьями. Особенно выделялся в эти героические дни молодой демократ Энрико Чернуски. Темпераментный 20-летний юноша, он был олицетворением неустрашимой итальянской молодежи. Чернуски выступал за энергичные действия и увлекал массы на самоотверженную борьбу. Слабовооруженные повстанцы — главным образом рабочие, ремесленники и мелкая буржуазия — проявляли чудеса храбрости и героизма. На баррикадах сражались старики и юноши, женщины и дети.

20 марта был создан Военный совет, который осуществлял руководство восстанием. Членами совета стали Каттанео, Чернуски и др. На помощь миланцам стекались повстанцы из ближайших городов и селений. В ряде районов восстали крестьяне, которые вместе с населением городов сражались против австрийских войск.

Уже 20 марта главнокомандующий австрийских войск фельдмаршал Радецкий понял, что положение становится безнадежным, и через посредников предложил перемирие. Муниципалитет, возглавляемый умеренным либералом Казати, был склонен принять предложение Радецкого. Однако Военный совет и все демократические деятели категорически высказались против перемирия с австрийцами, требуя продолжения борьбы. Тогда умеренные предложили обратиться за помощью к Карлу Альберту. Этот вариант также был отвергнут демократами, считавшими, что обращение за помощью к одному лишь Карлу Альберту приведет к подчинению Ломбардии Сардинскому королевству. Демократы распространяли написанное Каттанео воззвание, в котором говорилось: «Город Милан, желая добиться победы и изгнать навсегда за Альпы врага всей Италии, взывает к помощи всех народов и государей Италии и особенно к помощи соседнего воинственного Пьемонта»[290].

22 марта муниципалитет Милана объявил себя Временным правительством. Председателем его избрали Казати. В это правительство, состоявшее из умеренных либералов, был включен лишь один демократ — Чезаре Корренти. Военный совет был объединен с Комитетом обороны Временного правительства. В комитет от демократов вошли Каттанео и Чернуски. Таким образом, при формировании новой власти победу одержали умеренные.

Положение австрийской армии в Ломбардии стало катастрофическим. За 5 дней боев она была изрядно потрепана и деморализована, потеряв тысячи убитыми, ранеными и пленными. Вечером 22 марта австрийская армия начала отступление под прикрытием сильного артиллерийского огня. Героическая борьба народных масс (вошедшая в историю как «Пять дней Милана») превратила это отступление в трусливое бегство.

Утром 23 марта Временное правительство Ломбардии опубликовало прокламацию, в которой народ призывался к сохранению баррикад и к борьбе за свободу для всей Италии.

В самоотверженной борьбе народ одержал свою первую победу над австрийским деспотизмом. Энгельс, следивший с величайшим вниманием за борьбой миланцев, отмечал, что героический Милан совершил «самую славную революцию из всех революций 1848 года»[291].

Победа миланской революции оказала огромное влияние на дальнейшее развитие освободительного движения в Италии. Эта победа ускорила начало войны с Австрией. Как только стало известно о борьбе миланцев, молодежь различных итальянских государств устремилась в Ломбардию. Патриотический порыв особенно усилился, когда до широких масс дошли вести о героической победе народа Милана. Участник освободительного движения, выдающийся революционер Феличе Орсини писал в своих воспоминаниях о мощном воздействии, оказанном этой победой на умы итальянцев: «Итальянцы, которых обвиняли в неумении владеть оружием, народ, над которым так часто издевались, указывая на его подкупность и изнеженность, на глазах изумленной Европы взялся за оружие против врага… При известии о революции в Милане Италию охватило пламя. «На войну! В лагерь!» — такие крики слышались со всех сторон…»[292].

Восставшие в марте 1848 г. народные массы в герцогствах Парме и Модене изгнали своих правителей и австрийские войска (находившиеся в этих герцогствах в соответствии с договором 1847 г. между Австрией и правительствами Пармы и Модены). Временные правительства, образованные в этих герцогствах, провели плебисцит, решивший положительно вопрос об их присоединении к Сардинскому королевству.

Очень сильным было возбуждение в Сардинском королевстве. Почти во всех городах происходили массовые демонстрации, на которых выдвигалось требование войны против Австрии. Карл Альберт после некоторого колебания вынужден был уступить давлению широких масс. 24 марта он опубликовал обращение «К народам Ломбардии и Венеции». В нем король извещал, что войска королевства, «во имя бога и Пия IX», вступают на территорию Ломбардии и Венеции «под трехцветным итальянским знаменем с савойским гербом» для оказания помощи «защитникам попранных прав» — той помощи, которую «друг ожидает от друга, а брат от брата»; Карл Альберт подчеркнул, что тем самым он желает «продемонстрировать чувство национального единства» и что «Италия справится сама».

Одновременно министр иностранных дел Сардинского королевства Л. Парето в нотах, разосланных представителям великих держав, оправдывал вмешательство его страны необходимостью помешать установлению в Ломбардии демократического строя. Конечно, объяснение министра более точно вскрывало истинные причины вступления Сардинского королевства в войну, чем фразы Карла Альберта о «национальных чувствах». Правители Сардинской монархии более всего опасались движения народных масс и установления республиканского строя в Ломбардо-Венецианской области. Своим военным вмешательством они стремились присоединить эту территорию к Сардинскому королевству, чтобы образовать Североитальянское королевство под эгидой Савойской династии. Преобладание династических интересов над национальными обусловило медлительность Карла Альберта и явилось главной причиной поражения сардинской армии в войне.

В самом деле, после бегства из Милана австрийская армия была ослаблена и деморализована, и если бы сардинская армия или волонтерские части проявили такую же энергию, как народ Милана во время «Пяти дней», то австрийская армия была бы полностью разгромлена. Но сардинская армия, которую народные массы Ломбардии и Венеции ожидали с таким нетерпением и глубокой надеждой, медлила с выступлением. Только 25 и 26 марта ее передовые колонны переправились через Тичино, а основные силы подтянулись лишь через несколько дней и продвигались крайне медленно. Лишь 6 апреля произошли первые стычки между пьемонтскими и австрийскими войсками.

Сардинская армия была плохо подготовлена к войне; у генерального штаба не было подробно разработанного стратегического плана, командование не имело даже географических и топографических карт Ломбардии. Карл Альберт, являвшийся верховным главнокомандующим, придерживался тактики позиционной войны. Хотя в конце апреля и в первых числах мая австрийской армии были нанесены поражения (в битвах у Пастренго и Санта-Лючия), командование сардинской армии не сумело закрепить победу и дальнейшей своей медлительностью дало Радецкому возможность дождаться новых подкреплений, произвести перегруппировку сил и перейти в наступление.

Медлительность и нерешительность действий сардинской армии, обусловившие ее неудачи, объяснялись не только плохой технической подготовкой и недостаточным вооружением, но главным образом политическими целями, которые Карл Альберт и его окружение преследовали в этой войне. С самого начала войны правительство Пьемонта добивалось от Временного правительства Ломбардии решения о ее присоединении к Сардинскому королевству: действия пьемонтской армии (дальнейшее развитие или прекращение военных операций) ставились в зависимость от решения этого вопроса. О том, что при выполнении военных операций командование армии руководствовалось именно этой политикой, весьма недвусмысленно писал сын Карла Альберта герцог Генуэзский, который находился на фронте во главе дивизии: «Мы будем ждать, — говорилось в его письме от 18 апреля, — пока Ломбардия примет решение в пользу короля или республики, если, как я думаю, она через несколько дней решит в нашу пользу, тогда мы окажем ей деятельную помощь; если же она не захочет нас, мы отступим на правый берег По»[293].

Естественно, что проводя такую политику, Пьемонт не мог победить в войне. Эта политика являлась помехой созданию единого национального фронта в борьбе против Австрии; она привела к ослаблению военных усилий и не позволяла использовать великие потенциальные возможности народа, поднявшегося на решающую битву за свою независимость.

В бурные мартовские дни 1848 г. правители итальянских государств под давлением народных выступлений вынуждены были послать в Ломбардию свои военные подразделения. 19 марта, как только во Флоренции стало известно о революции в Милане, там начались волнения. В городах Тосканы устраивались массовые демонстрации, на которых выдвигалось требование объявления Австрии войны.

Опасаясь революционного взрыва в своем государстве, великий герцог Тосканы Леопольд II 21 марта опубликовал воззвание, в котором сообщалось о формировании добровольческих отрядов для отправки в Ломбардию и о концентрации регулярных армейских частей у границы. Отдавая дань патриотическим чувствам народа, Леопольд II писал в этом воззвании, что «настал час полного возрождения Италии» и что он позаботится об «ускорении создания сильной Лиги итальянских государств»[294]. Но лишь 5 апреля великий герцог дал указание об отправке в Ломбардию нескольких тысяч человек — солдат регулярной армии и волонтеров, укомплектованных главным образом из студентов университетов Пизы и Сиены.

Вынужден был дать согласие на отправку в Ломбардию военных контингентов и Пий IX. Революция в Милане вызвала в Риме бурные антиавстрийские демонстрации. Либеральная буржуазия и широкие массы требовали участия Папского государства в войне против Австрии. Не согласившись отправить войска на театр военных действий, папское правительство приняло, однако, решение послать корпус регулярной армии и добровольцев к северным границам государства — с указанием не переправляться через реку По. 24 марта армейский корпус численностью около 7 тыс. человек, под командованием генерала Джованни Дурандо, выступил из Рима. Двумя днями позже к северным границам направились отряды волонтеров, большую часть которых составляли рабочие и ремесленники (более 6 тыс. человек), под командованием генерала Андреа Феррари. На фронт двинулся также батальон студентов Римского университета. Добровольцев нельзя было удержать на границе, и в первых числах апреля они перешли через По. После того, опасаясь революционных выступлений, Пий IX вынужден был уступить требованию своих министров-либералов и неофициально разрешить генералу Дурандо переправиться через По для участия в войне с Австрией. 21 апреля корпус Дурандо включился в военные действия.

Отправил свое войско на театр военных действий также и Фердинанд II, король Обеих Сицилий. Он вынужден был считаться с массовыми антиавстрийскими демонстрациями и волнениями, происходившими в королевстве, как только стало известно о революции в Ломбардо-Венецианской области. Однако из 20-тысячной армии, посланной на фронт под командованием бывшего участника революции 1820 г. генерала Гульельмо Пепе, лишь небольшая часть принимала участие в боях с австрийцами, так как еще до переправы через По король отдал приказ о возвращении ее в Неаполь для подавления революции в Королевстве Обеих Сицилий. Пепе отказался выполнить приказ короля и призвал солдат и офицеров двинуться в Венецию. За ним последовали лишь два батальона волонтеров и незначительная часть солдат и офицеров регулярной армии; они самоотверженно сражались во время длительного периода обороны Венеции. Устремились на фронт также волонтерские отряды герцогств Парма и Модена.

Таким образом, на фронте сражались армейские части и волонтерские отряды всех итальянских государств. Однако им не хватало единого верховного командования, которое координировало бы и направляло усилия всех военных подразделений. Хотя Карл Альберт и являлся верховным главнокомандующим и претендовал на руководство всеми армейскими частями, на деле он не осуществлял этого руководства и не мог осуществлять, так как не обладал способностями полководца. Главное же заключалось в том, что в эти дни и месяцы высокого патриотического подъема и самоотверженной борьбы на фронтах основной заботой Карла Альберта было не обеспечение военных успехов, а подготовка условий для скорейшего присоединения герцогств, Ломбардии, а также Венеции к своему королевству.

Давление, оказанное Карлом Альбертом через своих эмиссаров и правых либералов на общественное мнение Ломбардии и Венеции, привело к обострению борьбы между политическими партиями и группировками на этих освободившихся от австрийского ига территориях. В Ломбардии происходила упорная борьба между правыми либералами и демократическими силами. Но и внутри демократического лагеря начались разногласия между различными группировками. Каттанео и Феррари предлагали организовать борьбу за свержение правительства умеренных и захват власти демократией. Для этого они созвали 30 апреля совещание, на котором присутствовал Мадзини, прибывший в Милан 7 апреля. Мадзини, хотя и был противником немедленного присоединения Ломбардии к Сардинскому королевству и вел решительную борьбу против умеренных, считал план Каттанео и Феррари нереальным. Действительно, у демократов тогда не было сил, чтобы свергнуть правительство умеренных, поддерживаемое Сардинским королевством.

Временное правительство знало о слабости демократов, понимало, что они не в состоянии помешать мерам по ускорению присоединения Ломбардии к Сардинскому королевству. Поэтому оно приняло постановление о проведении плебисцита по вопросу о присоединении и тем самым нарушило взятые на себя обязательства отложить решение судеб Ломбардии до победы над внешним врагом. Итоги плебисцита, закончившегося 29 мая, оказались в пользу присоединения.

В Венецианской области в апреле — мае 1848 г. создалась более сложная ситуация, чем в Ломбардии. Здесь сильны были противоречия между городами континентальной части области и Венецией. В период мартовской революции в провинциях области возникли местные временные правительства, которые были преобразованы в департаментские комитеты. Для усиления связи с провинциями и для подготовки избирательного закона по выборам в Учредительное собрание Временное правительство Венеции решило созвать Консульту (Совет), в которую каждая провинция должна была послать трех представителей. В декрете правительства (от 31 марта) говорилось, что Консульта должна «подавать советы относительно мер, желательных для осуществления национального дела по всем ведомствам управления»[295].

На заседаниях Консульты, созванной 8 апреля, сразу же обнаружились острые разногласия. Представители провинций, встревоженные наступлением австрийской армии, сумевшей снова захватить значительные территории области, высказывались за немедленное присоединение к Сардинскому королевству, чему противилось большинство Временного правительства. Карл Альберт и его окружение воспользовались этими настроениями и усилили давление на Венецию.

В то же время правительство Ломбардии предложило правительству Венецианской области подготовить созыв единого Учредительного собрания для обеих областей. У Временного правительства Венеции не было единого мнения по этому вопросу, и оно медлило с ответом. Тогда департаментские комитеты ряда венецианских провинций созвали в Падуе совещание, которое одобрило проект единого ломбардо-венецианского собрания. Узнав, что правительство Ломбардии назначило плебисцит по вопросу о присоединении к Сардинскому королевству, некоторые провинции Венецианской области также решили провести плебисцит. Итоги голосования оказались в пользу присоединения. Но правительство Венеции пока не приняло определенного решения.

Как бы то ни было, военная обстановка помешала полностью оформить присоединение к Сардинскому королевству как Ломбардии, так и Венеции.

Во время этой первой фазы войны, начавшейся на севере страны, в других частях полуострова происходили важные события, которые во многом определили дальнейшее развитие освободительного движения и повлияли на расстановку классовых сил.

В те самые дни, когда на фронтах войны велись напряженные бои, когда Радецкий получил подкрепления и начал контрнаступление, реакционные силы в Италии начали поднимать голову. Они особенно активизировались в Папском государстве, где весной 1848 г. не утихали голодные бунты. Реакционеры стремились нанести удар национально-освободительному движению и полагали, что их выступление будет более эффективным, если его возглавит Пий IX. Они требовали, чтобы папа открыто выступил против движения за объединение Италии и против освободительной войны. Всячески запугивая папу, реакционные элементы утверждали, что его политика ведет к расколу церкви. Реакционеров Италии поддерживала реакция из-за рубежа (Австрии, германских государств), обвинявшая Пия IX в том, что его политика вызвала революцию не только в Италии, но и в других европейских странах.

В этой обстановке Пий IX поддался давлению реакции, тем более что он и сам считал, что пора покончить с либеральным движением. 29 апреля Пий IX выступил в консистории с «Обращением», в котором осудил войну с Австрией и заявил, что солдаты Папского государства были посланы к границам лишь для защиты целостности владений святой церкви. Указав, что как наместник бога на земле он должен заботиться о всех людях и нациях, папа далее заявил, что сделает все от него зависящее, чтобы «погасить пламя распрей и примирить враждующие сердца».

Это «Обращение» Пия IX обозначало крутой поворот в политике Папского государства. Оно развеяло миф о «папе — освободителе» Италии, миф, созданный умеренными либералами. «Обращением» от 29 апреля неогвельфской идее Джоберти и легенде о миссии папства был нанесен смертельный удар.

Поворот в папской политике вызвал волнения в Риме и в провинциях. В ряде городов происходили беспорядки. Народные массы требовали смены правительства. Папа снова вынужден был уступить. 4 мая 1848 г. он назначил новое правительство, которое формально возглавлялось кардиналом, но основную роль в нем играл умеренный либерал Теренцио Мамиани, бывший участник восстания 1831 г. и сторонник продолжения войны против Австрии.

«Обращение» Пия IX от 29 апреля окрылило Фердинанда II и всех реакционеров Королевства Обеих Сицилий, искавших только повод для подавления освободительного движения военной силой. Поводом послужили события в Палермо и Неаполе.

25 марта открылся сицилийский парламент (первый его созыв после начала революции). В парламенте преобладали умеренные либералы, придерживавшиеся сепаратистских тенденций. Было создано Временное правительство во главе с Руджиеро Сеттимо. 13 апреля сицилийский парламент принял декрет о лишении (навсегда) Фердинанда II и династии Бурбонов прав на сицилийский престол; в декрете говорилось о намерении возвести на трон одного из итальянских принцев. Фердинанд II опубликовал заявление, в котором указывалось, что решение сицилийского парламента «противозаконно» и не имеет никакой силы. Тайно король разрабатывал план удушения сицилийской революции.

Однако обстоятельства в королевстве сложились так, что контрреволюционное выступление Фердинанд II начал в Неаполе. После провозглашения конституции в отдельных провинциях континентальной части королевства не утихали крестьянские волнения. Они особенно усилились в марте и апреле, когда во многих местах крестьяне захватывали общинные и государственные земли. В то же время в Неаполе и других городах происходили волнения рабочих, боровшихся за увеличение заработной платы.

^{Баррикады в Неаполе в мае 1848 г.}

В эти неспокойные дни 18 и 30 апреля 1848 г. состоялись выборы в палату депутатов королевства. Избиратели относились настолько индифферентно к выборам, и в них принимала участие лишь одна пятая часть тех, кто имел право голоса согласно избирательному закону, предусматривавшему имущественный ценз. Подавляющее большинство избранных депутатов принадлежало к умеренным либералам. 13 мая большинство прибывших в Неаполь депутатов собралось на предварительное совещание по поводу церемонии открытия парламента. В программе церемонии, разработанной правительством, предусматривалось, что при открытии парламента депутаты должны будут принести присягу «дарованной» королем конституции. Но в тексте присяги ничего не говорилось об изменениях в конституции, обещанных правительством и подлежащих обсуждению парламентом. Депутаты поняли, что тем самым Фердинанд II стремился закрыть дорогу всяким реформам. На совещании, которое продолжалось и 14 мая, возникла острая дискуссия. Большинство депутатов потребовало изменения текста присяги, но король решительно отказался сделать это. Тогда правительство, возглавлявшееся умеренным либералом Карло Тройя, подало в отставку.

Вскоре в городе стало известно о конфликте между королем и парламентом, распространился слух, что король собирался арестовать депутатов. На улицах собирались толпы народа, раздавались призывы к восстанию. Вечером 14 мая на улицах Неаполя появились первые баррикады, а утром 15 мая началась перестрелка между восставшими и воинскими частями. Инициаторами восстания были демократические силы — ремесленники и мелкая буржуазия. Почти весь день происходили бои. Против восставших была брошена 12-тысячная армия, располагавшая кавалерией и артиллерией. Королевской армии помогали деклассированные элементы — неаполитанские лаццарони, которые вместе с солдатами учинили дикий разбой и грабеж мирного населения. Несмотря на героическое сопротивление, горстка восставших не могла устоять против хорошо вооруженной многотысячной армии и лаццарони.

После победы над восставшим народом Фердинад II назначил новое правительство и распустил палату депутатов и национальную гвардию. Переворот 15 мая привел к глубокому политическому кризису монархии Бурбонов и способствовал поляризации классовых сил во всей Италии. На примере кровавых событий в Неаполе широкие народные массы все более и более убеждались, что монархия является врагом национального движения. Как отмечал Энгельс, «контрреволюционным переворотом 15 мая Фердинанд Бурбон заложил первый камень в фундамент итальянской республики»[296].

Реакционный переворот в Неаполе, за которым последовал отзыв с фронта корпуса генерала Пепе, и антинациональное выступление Пия IX не только ослабили военные силы Италии, но и отрицательно отразились на моральном состоянии армии. Эти обстоятельства изменили положение на фронтах в пользу Австрии: они облегчили наступательные действия австрийцев, которые в июне одержали ряд побед и снова заняли почти всю Венецианскую область, за исключением самой Венеции.

Ассамблея Венеции, собравшаяся 3 июля в обстановке тревоги и уныния, также приняла решение о присоединении Венеции к Сардинскому королевству. На заседании Ассамблеи произошла острая дискуссия. Многие республиканцы выступили против присоединения к Сардинской монархии. Очень взволнованно выступил Д. Мании, речь которого предопределила решение Ассамблеи. Он заявил: «Я держусь сегодня тех же взглядов, что и 22 марта, когда я перед воротами арсенала и на площади святого Марка провозгласил республику. И не только я, но и все тогда были того же мнения. Сегодня никто уже с этим не согласен… Я собираюсь высказать здесь слова примирения… Дадим отпор врагу… Докажем ему, что сегодня мы не думаем о том, роялисты ли мы или республиканцы. Мы думаем лишь, что все мы — итальянцы!»[297]

За немедленное присоединение к Сардинскому королевству было подано 130 голосов, против — 3. После этого Манин подал в отставку, и в Венецию прибыли сардинские правительственные комиссары.

В это тяжелое для Италии время, когда решалась судьба страны, развернул свою кипучую деятельность человек, с именем которого связана вся дальнейшая борьба за единую независимую Италию, — Джузеппе Гарибальди. 21 июня 1848 г. он вернулся в Италию, пробыв в эмиграции 14 лет. Еще молодым моряком Гарибальди примкнул к революционному обществу «Молодая Италия».

За участие в неудавшемся восстании в 1834 г. он был заочно приговорен к смертной казни, но ему удалось бежать. В Южной Америке Гарибальди впервые проявил свой военный талант. Восемь лет во главе партизанских отрядов он почти без перерывов сражался за свободу и независимость Риу-Грандской и Уругвайской республик. В этой борьбе выковался искусный полководец, с крошечными отрядами побеждавший целые армии. Партизанские отряды Гарибальди не знали поражений.

За борьбой Гарибальди в Южной Америке следила вся революционная Италия, его имя стало здесь самым популярным, и угнетенные народные массы ждали его как избавителя. Как отмечал русский революционер, писатель-демократ С. М. Кравчинский (Степняк), «американские походы подготовили не только Гарибальди для Италии, но и Италию для Гарибальди». Сам же Гарибальди рассматривал свои американские походы как подготовку сил к будущей борьбе за освобождение Италии.

Еще в 1847 г., вскоре после того как австрийцы заняли город Феррару, принадлежащий Папскому государству, Гарибальди предложил свои услуги Пию IX для борьбы против Австрии. Но Папское государство не захотело воспользоваться помощью итальянского революционера. Услышав о начале антиавстрийской войны, Гарибальди вместе со своими сподвижниками немедленно устремился в Италию. Прибыв на родину, он поспешил в главную квартиру сардинской армии, к Карлу Альберту — тому самому королю, суд которого приговорил его в 1834 г. к смертной казни, — чтобы предложить ему свою шпагу. Как писал впоследствии Гарибальди в «Мемуарах», он и его товарищи по оружию «решили служить Италии и побеждать ее врагов, независимо от цвета флага, под которым придется сражаться в освободительной войне»[298]. Король отнесся к Гарибальди с недоверием и принял его очень холодно. Он предложил ему отправиться в Турин, чтобы вести переговоры с военным министром Риччи. Гот встретил партизанского вождя враждебно и высмеял его предложение о создании партизанских отрядов.

Гарибальди был возмущен. Он немедленно уехал в Милан и предложил свои услуги Временному правительству Ломбардии. Это правительство назначило Гарибальди генералом и поручило ему организовать несколько волонтерских отрядов. Однако военный министр Собреро, который был сардинским генералом и пользовался большим влиянием в правительстве, всячески старался помешать созданию истинно народной и патриотической армии под командованием Гарибальди. Он тормозил экипировку отрядов под тем предлогом, что их форма (красная рубашка, на которой настаивал Гарибальди) слишком заметна и будет мишенью для врага. А когда отряды были созданы, Гарибальди долго все еще не получал назначения на театр военных действий.

В эти дни в сражении при Кустоце (25 и 26 июля) сардинская армия потерпела сильное поражение и отступила к Милану. Создалась угроза захвата врагом Милана. В ночь с 27 на 28 июля Временное правительство созвало совещание для решения вопроса об организации обороны столицы и создания Комитета общественной безопасности. На этом совещании присутствовал и Гарибальди. Он выступил со страстной обличительной речью, в которой обвинил сардинских генералов, в частности и Собреро, в бездеятельности. Был создан Комитет общественной безопасности, и Гарибальди, наконец, получил приказ двинуться с отрядом в 1500 человек в Бергамо.

Здесь партизанский вождь пополнил свой отряд до 3700 человек и готовился выступить против австрийцев, но получил распоряжение из Милана о возвращении и присоединении к сардинской армии. Предстояло генеральное сражение под стенами Милана.

Сражение за Милан длилось всего несколько часов. Трусливый Карл Альберт и его генералы решили капитулировать (4 августа). Помощь Гарибальди героическим миланцам опоздала. Можно было еще продолжать оборону города, призвав к оружию все население, но это чревато было новой революцией, чего больше всего боялся Карл Альберт, ибо в результате выступления народных сил под угрозой оказалась бы и сама Савойская династия.

6 августа фельдмаршал Радецкий снова вступил в Милан, а через три дня было подписано позорное капитулянтское перемирие, которое вошло в историю под названием «перемирия Саласко» — по имени начальника генерального штаба пьемонтской армии. В соответствии с перемирием демаркационная линия между двумя воюющими армиями становилась границей, и Пьемонт должен был отозвать свои войска из городов и крепостей Ломбардии и Венеции, а также из герцогств.

С горечью писал впоследствии Гарибальди о печальном исходе первой австро-итальянской войны: «Истерзанная Италия снова очутилась в рабстве, и не было руки, которая могла бы собрать ее силы и обратить их против врагов и предателей. Если бы эти силы были сплочены и имели хороших руководителей, их оказалось бы достаточно, чтобы разгромить всех врагов Италии»[299].

Гарибальди не признал перемирия. 13 августа он выпустил прокламацию, в которой заклеймил позором Карла Альберта и призывал к продолжению войны. Он решил начать в Ломбардии партизанскую войну и двинулся во главе своих храбрых волонтеров в Альпы. Население везде оказывало ему теплый и радушный прием и помогало, чем только могло. Радецкий пытался окружить отряды Гарибальди, но безуспешно. Однако небольшой партизанский отряд не мог устоять против 15 тысяч австрийских солдат, и 26 августа, после упорного боя, Гарибальди вынужден был прекратить борьбу и отступить в Швейцарию. Но Гарибальди не сложил оружия. Он разработал новый план похода против австрийской армии и снова начал вербовать волонтеров.

Прекращение Карлом Альбертом войны против Австрии привело к обострению классовой борьбы во всей Италии и вызвало глубокое негодование народных масс. Перемирие привело к краху иллюзий «альбертизма», оно рассеяло веру в то, что пьемонтская монархия способна освободить Италию от иностранного гнета и возглавить движение за ее объединение.

Особое негодование капитулянтское перемирие вызвало в Венеции, из которой Сардинское королевство, в соответствии с перемирием, должно было вывести свою армию. Венеция готова была снова восстать. 11 августа, как только стало известно о перемирии, на площади святого Марка собралась огромная толпа, которая кричала: «Нас предали!» Массы требовали расправы с пьемонтскими комиссарами (к которым фактически перешла власть, в соответствии с решением о присоединении к Пьемонту). Выступивший перед возмущенными массами Д. Манин старался успокоить их, заявив, что через два дня будет образовано республиканское правительство и что в течение 48 часов он «сам будет править». Комиссары вынуждены были сложить с себя полномочия и уехать из Венеции. Собравшаяся 13 августа Ассамблея облекла Манина диктаторскими полномочиями.

События в Италии развертывались синхронно. Поражение при Кустоце и капитулянтское перемирие Саласко вызвали в Тоскане еще большие волнения, чем в Венеции. Особый размах они приняли в Ливорно, где сильны были социальные движения и где многочисленный пролетариат, ремесленники и мелкая буржуазия поддерживали радикальных демократов. Инцидент, происшедший 24 августа в связи с приездом в Ливорно священника А. Гавацци, послужил сигналом к восстанию. Гавацци был ранее выслан из Тосканы за свои пламенные демократические проповеди. Он прибыл в Ливорно, чтобы направиться в Болонью, но власти с ним грубо обошлись и под конвоем доставили к границе государства, а сопровождавших его патриотов арестовали. Народные массы Ливорно ответили на этот акт восстанием. Они захватили губернаторский дворец и крепость. Оружие, хранившееся в крепости, было распределено между восставшими. Как сообщал из Ливорно русский генеральный консул, власть в городе фактически перешла в руки вооруженного народа. Национальный клуб конституировался «в нечто вроде временного правительства»[300]. Для подавления восстания правительство Тосканы отправило в Ливорно отряд Л. Чиприани. Его прибытие обострило борьбу восставших. В городе были сооружены баррикады, на которых плебейские массы героически сражались. 2 сентября отряд Чиприани был разбит восставшим народом[301].

Восстанием в Ливорно начался новый период итальянской революции, приведший к образованию демократических правительств в Тоскане и Папском государстве. Монархические правители были опозорены, а умеренные либералы — скомпрометированы, инициатива борьбы за национальное возрождение Италии в августе 1848 г. перешла к демократическим силам.

Маркс очень высоко оценил героическое восстание народных масс Ливорно, указав, что оно явилось поворотным пунктом в революции 1848 г. «Ливорно, — писал Маркс, — единственный итальянский город, для которого падение Милана явилось толчком к победоносной революции, — Ливорно, наконец, увлек своим демократическим подъемом всю Тоскану…»[302]

Это было время, когда фронт либеральной буржуазии был прорван; партия умеренных либералов раскололась. Одна часть ее примкнула к реакционным силам, образовав вместе с ними антилиберальный фронт. Другая ее часть отошла от политической борьбы, предоставив свободу действий демократам.

Еще до восстания в Ливорно Мадзини, обращаясь за помощью к французским демократам, писал (в письме Ж. Бастиду от 9 августа 1848 г.), что «королевская война закончилась, начинается война народа… Движение может быть только республиканским»[303]. Такого же мнения придерживался и Гарибальди, который отказался признать перемирие и начал партизанскую войну. Восстание в Ливорно подтвердило правильность утверждений Мадзини, Гарибальди и других деятелей демократического движения, что республиканцы должны взять инициативу в свои руки.

События в Ливорно вызвали волнения в других городах Тосканы. На митингах и демонстрациях народные массы выдвигали требование создания демократического правительства. В это время в Тоскану вернулся из австрийского плена Джузеппе Монтанелли, популярный в народе деятель демократического движения. Выдвинутый им лозунг созыва итальянского учредительного собрания стал самым популярным требованием демократических масс Тосканы и всей Италии.

Правительство правых либералов во главе с Джино Каппони (сменившее в августе правительство Ридольфи) вынуждено было подать в отставку. Под давлением народа и чтобы успокоить царившее в стране возбуждение, Леопольд II поручил Монтанелли сформировать новое правительство. Тот принял предложение и 27 октября образовал правительство, в котором преобладали демократы. Большим влиянием в правительстве пользовался популярный писатель Ф. Д. Гуеррацци, занимавший пост министра внутренних дел. Но Гуеррацци не был решительным демократом, он старался сдерживать революционные устремления народа.

Бурные и драматические события происходили в конце лета и и начале осени 1848 г. в Папском государстве. Неудачи на австрийском фронте вызывали брожения среди широких народных масс; все громче раздавались голоса патриотов, указывавших, что антинациональная политика Пия IX явилась одной из причин поражений на фронтах. В Риме и в провинциальных городах участились демонстрации, на которых массы требовали оказания помощи фронту и участия Папского государства в войне против Австрии. Оживилась деятельность клубов разных направлений. Уже в июне выступивший на собрании в одном из клубов Рима Джоберти с сожалением констатировал, что «согласие, установленное между папой и народом, нарушается»[304]. Либеральное правительство Мамиани почти весь период своего существования вступало в конфликты с Пием IX и его советниками. Основная причина конфликтов — отказ папы от любых мероприятий в поддержку войны с Австрией.

В начале августа правительство Мамиани подало в отставку. Пий IX назначил новое правительство во главе с правым либералом Э. Фаббри и одновременно вел переговоры с представителями консервативных кругов, чтобы окончательно избавиться от либералов. Правительство Фаббри просуществовало всего 6 недель — 16 сентября было образовано правительство Пеллегрино Росси (официально Росси занимал пост министра внутренних дел и полиции, но фактически исполнял обязанности главы правительства).

Росси и ранее оказывал значительное влияние на политику Пия IX. С 1845 г. он был послом Франции в Папском государстве, а после февральской революции 1848 г. остался в Риме в качестве частного лица. Враг демократии, Росси стремился создать «сильное правительство» для расправы с патриотическим, демократическим движением. С приходом к власти он принял меры, ограничившие свободу печати и усилившие полицейский аппарат. Он выступал с едкими филиппиками против демократии и создал сеть провокаторов и шпионов в римских клубах[305]; Росси преследовал Гарибальди, когда тот вступил с остатками своего отряда в Папское государство, выдал неаполитанских политических эмигрантов Фердинанду II. Гарибальди считал Росси «самым опасным приспешником тирании».

Политика Росси вызывала глубокое негодование широких масс и демократической общественности. Демократическая печать обрушилась на Росси. Газеты указывали, что он заключил тайный союз с Фердинандом II, что он является врагом итальянской независимости и готовит государственный переворот. В ряде городов произошли волнения, особенно сильные — в Болонье.

На 15 ноября 1848 г. было назначено открытие в Палаццо делла Канчеллерия заседания парламента. Туда направился и Росси. Он знал о царившем в Риме возбуждении и отдал распоряжение стянуть войска в столицу. Росси намеревался распустить парламент, если правительству будет выражено недоверие. На площади перед зданием парламента состоялась громадная демонстрация. Вся площадь была заполнена народом. Массы встретили Росси возгласами негодования. Особо выражали свое возмущение бывшие волонтеры. У входа в дворец, когда Росси поднимался по ступенькам, он был окружен толпой волонтеров и одним из них смертельно ранен кинжалом. Совершивший покушение скрылся.

В парламенте началось замешательство, и заседание его было отложено. Как радикалы, так и реакционные элементы отрицали свою причастность к убийству Росси, но возбужденные патриотические народные массы восприняли убийство ненавистного министра, угрожавшего им расправой, как сигнал к борьбе. Характерна оценка, которую дал Гарибальди этому акту: «Удар кинжала разъяснил сообщникам чужеземцев, что народ понимает их и не желает быть снова отданным ими в рабство, которое они стремятся утвердить при помощи лжи и предательства… Гибель Росси показала римскому правительству, что нельзя попирать безнаказанно права и желания народа»[306].

В то же время Гарибальди подчеркивал, что он — противник индивидуального террора и отрицательно относится «к удару кинжала Брута».

После убийства Росси растерявшиеся министры папского правительства подали в отставку. Приказ Пия IX начальникам карабинеров, гражданской гвардии и швейцарских войск приступить к арестам и другим репрессивным мерам те отказались выполнять, заявив, что не могут ручаться за верность своих воинских частей.

Поздно вечером 15 ноября в Риме возобновились демонстрации, факельные шествия. К демонстрантам примкнуло много солдат. После отставки правительства и прекращения заседаний парламента хозяином положения в Риме фактически стал Народный клуб. Он играл большую роль в политической жизни Рима тех дней, в него входили левые либералы и демократы[307]. Президентом клуба был Пьетро Стербини — старый карбонарий, республиканец, друг Мадзини[308].

Руководители Народного клуба и поддерживавшие их патриоты 16 ноября организовали в Риме огромную демонстрацию, в которой участвовали также солдаты и офицеры регулярных войск и гражданской гвардии. Демонстранты направились в Квиринал для вручения папе обращения. Они требовали созыва итальянского учредительного собрания, возобновления войны с Австрией и создания нового правительства, в которое были бы включены представители радикалов. Массы требовали проведения социальных реформ. Отказ Пия IX пойти на уступки вызвал гнев демонстрантов. Несколько тысяч человек окружили дворец; были подожжены одни из ворот Квиринала; на площади стали сооружаться баррикады. Охранявшие дворец швейцарцы открыли огонь по толпе и убили несколько демонстрантов. В ответ раздались ружейные залпы по Квириналу. Тогда папа заявил, что назначит требуемое народом правительство и что остальными вопросами займется парламент. В тот же день было образовано новое правительство с участием представителей левых либералов и демократов.

«Примирение» с радикалами и либералами явилось со стороны папы только маневром. 17 ноября Пий IX собрал дипломатический корпус и заявил, что эти уступки сделаны под Давлением силы и что он не будет одобрять решений правительства.

Волнения в Риме не прекращались. Дальнейшее пребывание в «мятежной столице» показалось папе опасным, и 24 ноября ночью он, переодевшись, бежал в пограничную неаполитанскую крепость Гаэту. Еще до того из Рима бежали почти все кардиналы. Бегству Пия IX содействовали посланник Баварии граф Шпаур и его супруга, а также французский посол д’Аркур. В письме Фердинанду II папа просил оказать ему гостеприимство и сообщал, что вынужден был покинуть столицу, «чтобы избежать обострения эксцессов»[309].

То же самое Пий IX писал в письме из Гаэты «светлейшему и могущественному» императору России Николаю I. Он сетовал на «насилие, совершенное толпой», просил царя поддержать его позицию и оказать содействие в восстановлении порядка в столице и в сохранении целостности государства, гарантированной международными трактатами[310]. Пий IX особенно надеялся на помощь католических держав — Австрии и Испании. В декабре он обратился за помощью к «дорогому сыну», австрийскому императору. Маркс писал по этому поводу, что «папа, изгнанный из Рима, сидит в Гаэте» и «интригует против Италии с ее исконным смертельным врагом — Австрией…»[311]

В то время как Пий IX открыто и полностью порвал с либеральным движением и стремился при помощи иностранной интервенции восстановить прежние порядки, новое правительство, созданное в результате революции, не желало порвать отношений с папой. Оно все еще надеялось на примирение с ним и направило к нему в Гаэту посланца для выражения верноподданнических чувств. В этой политике правительства и парламента сказывалась половинчатость и нерешительность буржуазии, боявшейся дальнейших революционных потрясений. Однако возврат к старому был невозможен — в ноябрьские дни 1848 г. народные массы Рима одержали одну из решающих побед в революции, светская власть папы фактически была свергнута.

По-иному в это же время протекали события в соседнем с Папским государством Королевстве Обеих Сицилий. После контрреволюционного переворота 15 мая и кровавой расправы, организованной Фердинандом II в Неаполе, демократы предприняли последнюю попытку оказать сопротивление наступлению реакции — в ряде провинций произошли восстания, а в Калабрии, где демократы пользовались значительным влиянием, развернулось мощное партизанское движение, которое правительственным войскам удалось задушить лишь через два месяца. Либеральное большинство избранной в июне новой палаты депутатов заявило о своей оппозиции политике правительства. Тогда Фердинанд II издал декрет об отсрочке ее заседаний. Умеренные либералы, больше всего опасавшиеся народных движений, не пожелали выйти за рамки легальной оппозиции и отклонили предложения демократов об организации мощных выступлений против правительства. Таким образом, Фердинанду II при помощи свирепого террора удалось подавить освободительное движение и осуществить меры для реставрации абсолютистских порядков.

После подавления восстания в Калабрии Фердинанд II начал готовить поход против Сицилии. Особую тревогу у него вызвали социальные мероприятия сицилийского правительства (образованного в августе)[312]. Это правительство провело через парламент ряд законопроектов социального характера и приступило к их осуществлению: распродаже церковных и части национальных имуществ, отмене налога на помол и др.

31 августа Фердинанд II послал в Мессину экспедиционный корпус численностью в 25 тыс. солдат под командованием генерала Филанджиери и военно-морскую эскадру. Мессинская крепость до тех пор все еще находилась в руках бурбонцев, поэтому Фердинанд II избрал этот город как исходный пункт для завоевания Сицилии. На рассвете 3 сентября королевская армия начала бомбардировку Мессины с суши и с моря. Этой армии, включавшей все рода войск, противостояли вооруженные отряды Мессины общей численностью 6000 человек. Четыре дня город подвергался жестокому артиллерийскому обстрелу. Мессинцы оказали отчаянное сопротивление. К вооруженным бойцам присоединилось население города — женщины, дети, старики. Несмотря на то, что неаполитанцы вводили в бой все новые и новые войска, мужественная оборона безоружных мессинцев не ослабевала. Однако силы оказались слишком неравными и в полдень 7 сентября бурбонские войска овладели городом. Мессинцы все еще продолжали сражаться и лишь через несколько дней вынуждены были прекратить сопротивление. В результате бомбардировки почти весь город был разрушен, две трети его полностью уничтожены. Овладев городом, бурбонские войска учинили страшную резню, погромы, насилия и грабежи. Жестокая расправа над Мессиной вызвала ненависть к Фердинанду II всего цивилизованного человечества и оставила за коронованным варваром кличку «король-бомба».

Благодаря посредничеству капитанов английских и французских судов, стоявших на рейде у Мессины, 8 октября было подписано перемирие, и неаполитанские войска временно приостановили дальнейший поход карательной экспедиции. Лишь в мае 1849 г. Бурбонам удалось вновь полностью подчинить Сицилию.

Характерно, что в меморандуме Фердинанда II, направленном «дорогому брату» — царю Николаю I, неаполитанской король жаловался, что своим посредничеством Англия и Франция сорвали «моральный эффект экспедиции», которую он «имел право» предпринять. В связи с этим Фердинанд II просил Николая I «использовать свой личный высокий авторитет и влияние России», чтобы защитить «независимость и права» его короны[313]. Письмом от 8 ноября царь ответил Фердинанду II, что «сделает все, что в его силах», чтобы оказать ему «моральную поддержку», и что русские послы в Лондоне и Париже уже предприняли соответствующие шаги, которые «произведут впечатление»[314].

Но в это время английская и французская дипломатия проявляли посредническую инициативу не только в сицилийском вопросе, но и в других итальянских делах. Начатые ими еще в августе переговоры с пьемонтским и австрийским правительствами об условиях заключения мира между Сардинским королевством и Австрийской империей они с особой настойчивостью продолжали в октябре — ноябре. Основания для такой оживленной деятельности дипломатов двух великих держав были более чем достаточные. В октябре восстали рабочие и ремесленники Вены. На помощь повстанцам австрийской столицы в поход выступила венгерская революционная армия. Правящие круги Англии и Франции опасались новых революционных потрясений во всей Европе. После начала нового восстания в Вене они считали, что легко будет убедить Австрию пойти на некоторые уступки Пьемонту и тем самым решить «больной» итальянский вопрос. При этом они указывали, что подъем патриотического движения в Италии и требования возобновления войны представляют опасность для самой Австрии. Однако в конце октября восстание в Вене было подавлено, и австрийское правительство, раньше всячески затягивавшее переговоры, заявило, что не может быть и речи об изменении территориального устройства Италии, определенного Венским конгрессом.

Между тем в Пьемонте усилилось влияние сторонников возобновления военных действий. Демократы и левые либералы значительно укрепили свои позиции. В большой мере этому способствовали события в Риме. После ноябрьских событий 1848 г. в Риме в ряде городов Пьемонта устраивались демонстрации, на которых выдвигались требования образования демократического правительства. Особенно бурными были демонстрации в Генуе.

Праволиберальное правительство Перроне вынуждено было подать в отставку. 15 декабря новое правительство сформировал лидер оппозиции Джоберти. Он пользовался поддержкой демократов и блокировавшихся с ними левых либералов: в правительстве Джоберти они составили подавляющее большинство (лишь два министерских кресла заняли умеренные либералы).

В программе правительства Джоберти указывалось, что Пьемонт будет бороться за независимость и объединение Италии как федерации итальянских государств; правительство позаботится, чтобы подготовить армию к возобновлению военных действий в ближайшее время. В программе возвещалось, что «демократическое правительство» ставит перед собой задачу заняться проблемами «рабочего и менее счастливого класса». Этот пункт послужил поводом для нападок реакционеров, обвинявших Джоберти в том, что он стремится учредить в Пьемонте «социальную республику». Сторонник конституционной монархии, умеренный либерал, Джоберти сделал это программное заявление из чисто пропагандистских целей. Позже, в частных разговорах, он сам признавался, что называл свое правительство «демократическим» лишь «ради уступки духу времени»[315]. Для характеристики политики Джоберти весьма показательным является тот факт, что его правительство стремилось воспрепятствовать упразднению светской власти папы и с этой целью попыталось играть роль посредника между правительством Рима и бежавшим в Гаэту папой.

При осуществлении этой программы правительство Джоберти столкнулось с сопротивлением консерваторов в парламенте. Джоберти добился издания декрета о роспуске палаты депутатов и назначении новых выборов в январе 1849 г. На выборах, происходивших в условиях ожесточенной борьбы между умеренными либералами и демократическими силами, победу одержали демократы, получившие большинство в палате.

Почти все депутаты демократического большинства были представителями мелкой и средней буржуазии. Весьма показательно, что Кавур, который уже тогда был одним из лидеров умеренных либералов, потерпел поражение на выборах и не пришел в палату депутатов.

Джоберти возглавлял правительство всего два месяца (до 21 февраля). Ничего не выполнив из обещанной программы, оно пало под ударами тех же демократов, при помощи которых пришло к власти. Главной причиной падения Джоберти явилось его враждебное отношение к демократическим силам Тосканы и Папского государства, боровшимся за установление республиканского строя.

В течение декабря 1848 г. в Папском государстве ширилось демократическое движение и все более обострялась борьба между различными партийными группировками. Демократы повели энергичную борьбу за созыв Учредительного собрания и за провозглашение республики. Им противостояли умеренные либералы и реакционеры, все еще надеявшиеся на примирение с папой и на его возвращение в Рим.

В это время большую роль играли клубы, особенно провинциальные, вокруг которых объединились демократические силы. Клубы устраивали демонстрации, принимали обращения к правительству, выступали с требованием скорейшего созыва Учредительного собрания. Рим стал центром всеитальянского демократического движения. В древнюю столицу стекались патриоты не только Папского, но и других итальянских государств.

Важное значение имело прибытие в Рим Гарибальди. Новое правительство, образованное после гибели Росси, сняло опалу с отряда Гарибальди и разрешило ему остаться в Папском государстве. 8 декабря Гарибальди получил уведомление от правительства, что его легион будет присоединен к военным силам Рима. Гарибальди отправился в столицу, куда прибыл 12 декабря. Демократические силы, широкие массы с восторгом встретили народного героя. По случаю его приезда была выпущена специальная прокламация «Гарибальди в Риме».

В Риме Гарибальди встретился с Чичеруаккьо и другими руководителями демократического движения. Прибытие народного героя в Рим окрылило их, они усилили борьбу за созыв Учредительного собрания.

Энергичную деятельность развернули сторонники Мадзини в Папском государстве, добиваясь провозглашения республики. Движение за Учредительное собрание и республику приняло широкий размах, и либералам трудно было противостоять ему.

В этой обстановке Временная Верховная хунта, которая была образована 11 декабря и исполняла обязанности главы исполнительной власти, 20 декабря приняла решение о созыве Учредительного собрания. В обращении хунты к народу указывалось: «Поскольку весь народ высказывается за созыв Учредительного собрания, мы обещаем сделать все, что в наших силах, чтобы скорее созвать его»[316].

28 декабря хунта распустила парламент, а на следующий день был опубликован декрет о назначении (на 21 января) выборов в Учредительное собрание на основе общего, прямого и тайного голосования. Таким образом, напряженная борьба демократических сил Папского государства увенчалась победой. Созыв Учредительного собрания в Риме имел большое значение для всего Апеннинского полуострова. Мечта итальянских патриотов о всеобщих и равных выборах, о демократическом устройстве государства становилась реальностью.

В конце декабря 1848 г. правительство Папского государства было реорганизовано во Временную правительственную комиссию, которая управляла государством до созыва Учредительного собрания. Под давлением демократов эта комиссия провела ряд важных мероприятий и приняла некоторые прогрессивные законы. Был опубликован декрет, согласно которому предполагалось, что часть избранных депутатов в дальнейшем будет включена в состав итальянского Учредительного собрания в качестве представителей Римского государства. Были ликвидированы фидейкомиссы и майораты и отменены некоторые другие феодальные привилегии, ограничившие свободное обращение собственности; отменен налог на помол, расширены права муниципалитетов и реорганизовано гражданское судопроизводство. Правительственная комиссия обезвредила попытки контрреволюционных выступлений, арестовав ряд офицеров, организовавших их.

Выборы в Учредительное собрание проходили в спокойной обстановке. Несмотря на предупреждение папы, угрожавшее отлучением от церкви всем, кто примет участие в выборах, в них участвовало около 250 тыс. избирателей. В Учредительное собрание были избраны выдающиеся деятели демократического движения — Гарибальди, Саффи, Филопанти и др. Мадзини, находившегося тогда за пределами Папского государства, избрали депутатом на дополнительных выборах.

Социальный состав Учредительного собрания не был однородным. Среди депутатов оказались торговцы, промышленники, банкиры, военные деятели, представители земельной аристократии, лица свободных профессий, священники. Однако подавляющее большинство принадлежало торгово-промышленной буржуазии.

Учредительное собрание открылось 5 февраля. С торжественной речью выступил министр внутренних дел Карло Армеллини, который сказал, что народ послал своих избранников на Капитолий, чтобы провозгласить открытие новой эры в жизни отчизны, освободить ее от внутреннего и чужеземного ига и воссоединить в единую нацию[317].

Представители демократических сил сразу же поставили вопрос о форме правления. Первым выступил Гарибальди, предложивший «меньше заниматься церемониями и не прекращать заседания до тех пор, пока не будет решен вопрос о форме правления, ибо этого ожидает не только римский народ, но народ всей Италии». Когда председательствующий ответил, что необходимо раньше приступить к избранию руководящих органов Собрания, Гарибальди заявил, что «вопрос о форме государства — наиболее важный, и было бы преступлением откладывать его решение хотя бы на одну минуту». Свое выступление Гарибальди закончил возгласом: «Да здравствует республика!»[318] Выступивший после Гарибальди демократ Ш. Бонапарт поддержал его предложение.

При обсуждении вопроса о форме правления большинство высказалось за республику. Но были и противники республиканского строя. Некоторые из них все еще надеялись на примирение с папой и указывали, что Пий IX может стать «избранным главой государства». Особенно энергично эту точку зрения отстаивал Т. Мамиани, бывший министр. Он указывал на необходимость сближения с монархическим Пьемонтом ради достижения общих целей. Провозглашение в Риме республики, по мнению Мамиани, оттолкнуло бы от Рима пьемонтцев, верных монархическим традициям, что привело бы к потере пьемонтской армии — единственной военной силы Италии. Исходя из этих соображений, Мамиани предлагал отложить вопрос о свержении папы и о государственном устройстве.

До поздней ночи затянулось заседание 8 февраля. Наконец, после длительной и страстной дискуссии подавляющим большинством голосов Учредительное собрание приняло закон об упразднении светской власти папы и провозглашении республики. Весьма характерно, что против уничтожения светской власти папы голосовало всего 5 человек — показатель того, что миф о миссии папы как освободителе и объединителе Италии был развеян навсегда. С большим удовлетворением писал впоследствии Гарибальди в своих «Мемуарах», что Римская республика была провозглашена «почти единогласно».

Учредительное собрание избрало Исполнительный комитет в составе К. Армеллини, М. Монтекки и А. Саличетти. Исполнительный комитет назначил правительство.

Маркс и Энгельс указывали, что провозглашение Римской республики имело огромное значение для развертывания освободительного движения во всей Италии: «Республика в Риме! — вот начало революционной драмы 1849 года»[319].

События в Риме способствовали развертыванию борьбы за республику в Тоскане, где еще с осени 1848 г. демократическое движение было значительно сильнее, чем в Папском государстве. В ноябре — декабре бурные демонстрации в городах Тосканы продолжались. Они особенно усилились в январе, когда стало известно, что на всеобщих выборах в Папском государстве будут избраны депутаты также и в итальянское Учредительное собрание. 22 января в тосканский парламент был внесен законопроект об избрании 37 депутатов в итальянское Учредительное собрание. На следующий день законопроект был утвержден Генеральным советом и через несколько дней — одобрен сенатом.

В герцогстве вновь обострилась ситуация, и пребывание в столице Леопольд II счел для себя небезопасным. 30 января он выехал в Сиену, 7 февраля перебрался к границе государства — в маленький порт Санто-Стефано, а через две недели бежал в неаполитанскую крепость Гаэта, где уже «гостил» Пий IX.

Известие о бегстве Леопольда II вызвало возмущение широких народных масс Тосканы. Даже либералы были крайне обескуражены этим трусливым актом великого герцога. Массы требовали низложения Леопольда II. 8 февраля парламент избрал триумвират в составе Гуеррацци, Монтанелли и Маццони в качестве Временного правительства. Это правительство распустило парламент и назначило выборы в Тосканское собрание и в итальянское Учредительное собрание.

14 февраля во Флоренцию прибыл Мадзини, которому устроили восторженную встречу. Лидер демократических сил Италии предложил немедленно провозгласить республику и объединить Тоскану с Римской республикой. Его поддержал Монтанелли и другие левые демократы. Однако Гуеррацци, который считал, что Тоскана еще не созрела для республиканского строя, добился отсрочки провозглашения республики. Фактически Тоскана стала республикой, однако положение в стране оставалось весьма неопределенным.

В бывшем Папском государстве республиканский строй упрочился. Правительство и Учредительное собрание Римской республики в течение февраля — апреля 1849 г. провели ряд важных буржуазно-демократических реформ и социальных мероприятий. Был издан декрет о национализации церковных земель, разделении их на мелкие арендные участки и передаче бедным семьям; введен прогрессивный налог на промышленников и торговцев; уничтожены соляные и табачные монополии, ликвидированы церковные суды и учрежден гражданский трибунал; был издан декрет об отделении школы от церкви, принят закон о запрещении совмещать несколько должностей в государственном аппарате; помещения инквизиции были переоборудованы под квартиры и переданы нуждающимся в жилье и др.[320]

Постепенно налаживалась хозяйственная жизнь республики. Хотя финансово-экономическое положение ее оставалось еще довольно тяжелым, Учредительное собрание приняло декрет об оказании денежной помощи осажденной Венеции.

Перед молодой республикой вставало много важных проблем. Остро стояла проблема безработицы. Правительство принимало меры к увеличению занятости населения путем организации общественных работ[321]. Но эти меры были недостаточными. Безработица и низкий уровень жизни трудящихся вызывали недовольство широких масс народа.

Римская республика снискала симпатии патриотов всей Италии. В то же время против нее сплачивался реакционный фронт. 18 февраля Пий IX обратился с меморандумом к великим державам, в котором просил направить вооруженные силы против республики. Фердинанд II и Австрия подготавливали интервенцию.

В этой обстановке важной проблемой явилась организация вооруженных сил республики. Больше всего правительство полагалось на волонтерские отряды, к организации которых приступили в феврале. Но лишь после прибытия Мадзини в Рим (5 марта) Учредительное собрание по его настоянию приняло срочные меры к организации армии. Мадзини указывал, что главным врагом Италии является Австрия, с которой в ближайшее время придется сражаться, поэтому создание сильной армии является вопросом жизни для страны. По его предложению Учредительное собрание приняло решение о создании военной комиссии во главе с видным деятелем демократического движения Карло Пизакане. За короткий период этой комиссии удалось создать армию, состоявшую из разных отрядов общей численностью около 20 тыс. человек. Когда стало известно о подготовке Пьемонта к возобновлению военных действий, Учредительное собрание приняло решение направить войска на фронт.

К началу марта 1849 г., в связи с успехами революции в Риме и Тоскане, лозунг войны с Австрией снова стал самым популярным в народе. Карл Альберт, скомпрометированный позорной капитуляцией в войне 1848 г., стремился в создавшийся ситуации возобновить войну, чтобы реабилитировать себя и спасти монархию от крушения. Пьемонтское правительство объявило о прекращении перемирия, и 20 марта военные действия возобновились. Сознавая неспособность пьемонтских генералов, Карл Альберт назначил командующим армией польского генерала Хшановского. Хшановский обладал военным опытом и знаниями, однако не владел итальянским языком, не знал Пьемонта.

На линию фронта Пьемонт мог выставить около 70 тыс. чел. Примерно таким же числом солдат располагала армия Радецкого. Но австрийская армия была лучше вооружена. 23 марта в битве при Новаре пьемонтская армия потерпела серьезное поражение. В тот же день Карл Альберт обратился в австрийскую ставку с предложением о перемирии. Условия перемирия, выдвинутые австрийской стороной, оказались тяжелыми: оккупация значительной территории Пьемонта, вывод флота из Адриатического моря и др. Карл Альберт не принял австрийских условий и в тот же день отрекся от престола в пользу своего сына Виктора Эммануила.

24 марта новый король имел встречу с Радецким. Последний согласился несколько смягчить условия перемирия, получив заверения Виктора Эммануила в его твердом намерении «обуздать партию революционеров-демократов»[322]. 26 марта перемирие было подписано.

27 марта было объявлено о смене пьемонтского правительства. Новое правительство, сформированное реакционным генералом Г. де Лонэ, состояло из правых либералов и консерваторов.

Перемирие, подписанное в Новаре, вызвало возмущение широких народных масс, а также палаты депутатов, в которой все еще преобладали демократы. Чтобы подавить оппозицию и избавиться также от непокорного парламента, король 30 марта распустил обе палаты.

Маркс и Энгельс следили за событиями в Италии, в частности за военной кампанией 1849 г. Говоря о битве при Новаре, Энгельс указывал, что трусость пьемонтской монархии явилась главной причиной поражения. «Поражение при Новаре, — писал он далее, — причинило лишь стратегический ущерб. Этот ущерб совсем не имел бы значения, если бы вслед за проигранным сражением началась подлинная революционная война, если бы уцелевшая часть итальянской армии тотчас же провозгласила себя ядром всеобщего национального восстания…»[323]

Однако пьемонтская монархия больше всего опасалась перспективы взрыва восстания. А восстание действительно разразилось — в Генуе, когда там стало известно о перемирии. Народные массы, руководимые демократами, требовали продолжения войны. Начавшиеся 27 марта демонстрации переросли в восстание. Целую неделю восставшие владели городом. Восстание было подавлено при помощи дивизии генерала Ла Марморы, который организовал бомбардировку Генуи.

Жестокий режим, установленный Радецким в Ломбардии после возвращения туда австрийских властей, кровавый террор и военные контрибуции вызывали гнев и ненависть почти всего населения. Большую подпольную организаторскую и пропагандистскую работу проводили мадзинисты и другие республиканские группы. У многих было оружие. Когда Пьемонт возобновил войну, некоторые города восстали (Комо, Варезе, Бергамо и др.). Особенно героически сражались повстанцы Брешии: 10 дней они оказывали сопротивление австрийской армии, превосходившей их во много раз. Они продолжали сражаться и после заключения перемирия и лишь в конце марта, совершенно обессиленные, прекратили борьбу. Народные массы Брешии этим восстанием вписали славную страницу в историю освободительного движения Италии.

Революционные события в Италии не развивались изолированно от всей европейской революции. Битва при Новаре происходила в период усиления европейской реакции, когда европейская революция начала терпеть крушение. Это обстоятельство способствовало ослаблению сил итальянской революции и дало Радецкому больше шансов на победу. Поражение при Новаре явилось началом конца итальянской революции.

Первым пало демократическое правительство во Флоренции. Колеблющаяся политика тосканского триумвирата, и прежде всего Гуеррацци, способствовала усилению позиций реакции. Когда пришло известие о поражении при Новаре, реакционные элементы и либералы (интриговавшие против триумвирата) активизировали антидемократическую деятельность. Используя настроения крестьян, они вместе со священниками вели среди них контрреволюционную агитацию и натравливали крестьянство на демократическое правительство Тосканы. В стране сложилось весьма напряженное положение. В этой обстановке тосканское Учредительное собрание предоставило Гуеррацци диктаторские полномочии (27 марта). Тогда реакционные элементы 11 апреля совершили контрреволюционный переворот. Они спровоцировали во Флоренции столкновение между отрядами ливорнских добровольцев, которые были переведены в столицу для защиты порядка, и ворвавшимися в город отрядами недовольных крестьян. В результате стычки ливорнские отряды, численность которых уступала отрядам крестьян и поддерживавших их антидемократических элементов Флоренции, вынуждены были бежать. 12 апреля муниципальный совет, в котором преобладали либералы, объявил, что именем великого герцога он берет власть в свои руки, распустил Собрание и назначил Временную правительственную комиссию. Гуеррацци был арестован. Сразу же после переворота в Тоскане были запрещены демократические газеты, закрыт Народный клуб.

Австрийцы решили оккупировать Тоскану до того, как в столицу вернется герцог, и направили туда экспедиционный корпус генерала д’Аспре. Он без боя занял почти всю Тоскану, лишь патриоты Ливорно оказали мужественное сопротивление. Австрия снова подчинила себе Тоскану и вскоре посадила на престол своего вассала Леопольда II.

Поражение при Новаре осложнило положение Римской республики, но не ослабило волю патриотов к борьбе с врагом. Мадзини и его сторонники считали, что необходимо продолжать борьбу и что после Новары войну за независимость может и должна возглавить Римская республика. 29 марта Учредительное собрание приняло декрет об образовании триумвирата, которому предоставлялись «неограниченные полномочия для ведения войны за независимость и спасение Республики»[324]. Триумвирами были назначены Дж. Мадзини, А. Саффи и К. Армеллини. Душой триумвирата и вдохновителем всех мероприятий республики был Мадзини.

В то время как триумвират был занят организацией армии для возобновления освободительной войны, а также налаживанием экономической жизни государства, стало известно о подготовке французской интервенции против Римской республики. Римскую республику все — и враги и сторонники — рассматривали как центр распространения республиканской формы правления по всей Италии. Поэтому для защиты республики в Рим стекались демократы со всех концов страны, а для ее подавления объединилось все, что только было реакционного в Италии и Европе: Неаполитанское королевство, Франция, Австрия и Испания.

Еще в 1848 г. генерал Кавеиьяк готовил поход против демократического правительства Рима, а избранный в конце 1848 г. президентом Французской республики Луи Наполеон Бонапарт ускорил подготовку интервенции. Говоря о причинах интервенции, Маркс указывал, что Бонапарт «нуждался в сохранении папской власти для того, чтобы сохранить за собой крестьян… Восстановленное господство буржуазии во Франции требовало реставрации папской власти в Риме»[325]. В ночь на 22 апреля 1849 г. от берегов Тулона на 17 кораблях отправился в порт Римской республики Чивита-Веккья французский экспедиционный корпус генерала Удино (7000 человек). 24 апреля в Чивита-Веккья прибыли первые корабли. Французы утверждали, что целью экспедиции является «защита земли Римского государства от притязаний австрийцев и неаполитанцев», а также посредничество между папой и либералами. Учредительное собрание Римской республики беспрерывно заседало. Обсуждался вопрос, как встретить французов: как врагов или как друзей. По докладу Мадзини 26 апреля Собрание приняло решение «отразить силу силою». В городе началось сооружение баррикад. Как только стало известно о высадке экспедиции Удино, Мадзини вызвал Гарибальди в Рим и поручил ему организовать защиту стен, кольцом окружавших город.

Утром 30 апреля интервенты подошли к стенам Рима и начали атаку. Против французов сражались 9–10 тыс. человек из разных подразделений. Большую роль в обороне Рима сыграл Гарибальди со своим легионом. Почти весь день 30 апреля происходили упорнейшие бои. К вечеру Удино был разбит и его армия обратилась в позорное бегство. Французы потеряли около тысячи человек убитыми, ранеными и взятыми в плен. Защитники Рима потеряли около 200 человек убитыми и ранеными. После победы в Риме были устроены народные торжества.

Гарибальди преследовал интервентов далеко за Римом, чтобы отрезать им отступление в Чивита-Веккья и не дать погрузиться на корабли. Но Мадзини запретил это делать, желая сохранить возможность примирения с Францией. 1 мая Удино, стремясь выиграть время, чтобы получить подкрепление, предложил триумвирату перемирие.

В эти же дни Фердинанд II во главе 12-тысячной неаполитанской армии вторгся на территорию Римской республики и начал наступление с юга; с севера двигались австрийцы. Гарибальди получил указание триумвирата выступить против неаполитанцев.

Он отправился с отрядом в 2300 человек навстречу неаполитанской армии и после яростной схватки с шеститысячным авангардом при Палестрине обратил неприятеля в бегство (9 мая). После этого Мадзини отозвал отряд Гарибальди в Рим.

15 мая в Рим прибыл с дипломатической миссией из Франции Ф. Лессепс. Между Мадзини и Лессепсом начались переговоры о перемирии. Мадзини надеялся на изменение французской политики и полагал, что заявление Лессепса о готовности Франции защищать территорию Римской республики от чужеземного нашествия не является лицемерным.

Учитывая создавшуюся обстановку, триумвират решил в первую очередь направить армию против войск Фердинанда II, которые все еще находились на территории республики. Главнокомандующим армии был назначен генерал Розелли. В авангарде шел отряд Гарибальди; 19 мая у Веллетри этот отряд атаковал неаполитанский корпус. Гарибальди вынудил армию неприятеля к беспорядочному отступлению и через несколько дней перешел границу республики. На территории Неаполитанского королевства Гарибальди приветствовали как освободителя. Гарибальди намеревался продвигаться в глубь королевства, где население готово было восстать[326], но получил неожиданный приказ триумвирата вернуться в Рим, которому снова угрожали войска Удино. На помощь французским интервентам поспешили испанцы, высадившиеся 28 мая в Гаэте.

К этому времени Удино получил подкрепления — 30-тысячную армию, вооруженную первоклассной техникой. 30 мая Лессепс подписал перемирие, а 1 июня Удино заявил, что не признает соглашения о перемирии и 4 июня начнет военные действия.

Французские интервенты военные действия начали на день раньше — на рассвете 3 июня у ворот Сан-Панкрацио. Используя момент внезапности, они обрушили удар на передовые позиции римских войск у вилл Памфили и Корсини, расположенных на господствующих над городом возвышенностях. Дальнейшая судьба Рима зависела во многом от того, в чьих руках останутся эти возвышенности. Жестокая борьба завязалась у виллы Корсини, которая 3 июня переходила три раза из рук в руки. Гарибальдийцы, оборонявшие эти позиции, проявили чудеса храбрости и героизма; но плохо вооруженные волонтеры не могли сломить противника, располагавшего первоклассной техникой и намного превосходившего их численностью. К вечеру Удино окончательно укрепился на этих позициях.

В течение всего июня войска республики самоотверженно сражались у стен города. Но осажденный город изнемогал и не мог больше сопротивляться. 30 июня в Учредительном собрании решался вопрос: продолжать оборону или прекратить ее? Собрание вызвало с передовой линии Гарибальди, чтобы узнать его мнение. После того как он подтвердил, что дальнейшее сопротивление невозможно, Собрание приняло решение о прекращении обороны.

1 июля Учредительное собрание утвердило конституцию республики, которая была самой прогрессивной из всех итальянских конституций.

В конституции провозглашался принцип народного суверенитета, равенства, свободы и братства всех граждан. Она включала обязательство в социальной области: «способствовать улучшению духовных и материальных условий жизни всех граждан». Конституция провозгласила принципы братства народов и предусматривала свободу вероисповеданий.

3 июля армия Удино вступила в Рим, и последние депутаты, оставшиеся в Капитолии, были разогнаны силой оружия.

Несмотря на падение Римской республики, Гарибальди не считал дело итальянской революции безнадежным. Он решил еще раз «попытаться изменить судьбу родины»[327] и с этой целью устремился на помощь Венецианской республике, истекавшей кровью под ударами австрийцев. 2 июля Гарибальди собрал своих волонтеров на площади св. Петра и призвал всех, кто любит родину, последовать за ним, предупредив, что им предстоит тяжелый путь, в котором придется испытать голод, холод и зной, вытерпеть форсированные марши, выдержать штыковые атаки. За Гарибальди последовало 4 тыс. человек.

Подобный поход мог предпринять только такой беззаветно преданный революции человек, как Гарибальди. Чтобы добраться до Венеции, нужно было пройти всю Центральную Италию, занятую австрийскими войсками. В течение месяца Гарибальди десятки раз вырывался из железного кольца армий интервентов (французских, испанских и австрийских), приводя неприятеля в изумление своей отвагой. Австрийцам удалось нанести отряду несколько ощутительных ударов. Постепенно Гарибальди терял многих из сподвижников, истощенных и измученных. Добравшись до нейтральной республики Сан-Марино, Гарибальди распустил отряд. С 300 лучших сподвижников он 1 августа направился к берегам Адриатического моря, чтобы на лодках добраться до Венеции. Героям удалось сесть на лодки, но вскоре они были обнаружены в море искавшими их австрийскими судами. Австрийцы открыли пушечный огонь по лодкам и большую часть из них захватили. Лишь небольшой группе храбрецов во главе с Гарибальди удалось высадиться на берег и спастись.

В этом тяжелом походе погибла жена и боевой товарищ народного героя Анита Гарибальди. Она геройски сражалась в дни обороны Рима, но не выдержала мучительного пути отступления и скончалась. Многих схваченных сподвижников Гарибальди австрийцы подвергли зверским пыткам, а затем расстреляли. В их числе были Уго Басси — бывший римский монах, а затем неразлучный спутник Гарибальди во всех его сражениях, и вожак римского плебейства Чичеруаккьо с двумя сыновьями.

После подавления Римской республики в Италии еще оставался один бастион революции — свободолюбивая Венеция, которую Радецкому долго не удавалось покорить. Почти год, с небольшими перерывами, народные массы Венеции мужественно боролись против австрийских войск. На оборону Венеции встало почти все население города. Находясь почти в полной блокаде — с суши и с моря, — город переживал тяжелые затруднения: финансовые, экономические, продовольственные. Но когда командующий австрийской армией в Венецианской области известил Манина о подписанном в Новаре перемирии и предложил Венеции капитулировать, Ассамблея Венецианской республики постановила, что «Венеция будет сопротивляться австрийцам до последней капли крови»; для ведения войны Манин был облечен неограниченной властью. Особенно самоотверженной и упорной была борьба венецианских патриотов начиная с мая 1849 г., когда враг, закончивший в марте военные действия против Пьемонта, сконцентрировал все силы вокруг Венеции и открыл по ней ураганный огонь. С каждым днем австрийцы усиливали обстрел города: было разрушено две трети Венеции, и геройским защитникам приходилось жить на чердаках оставшихся домов. Но венецианцы все еще не сдавались. В начале августа Венеция переживала трагические дни. Иссякли почти все запасы продуктов, в городе свирепствовали голод, эпидемии тифа и холеры. 5 августа собралась Ассамблея, где выступил Манин. «Наше положение ужасно, — говорил он. — Мы близки к тому, чтобы израсходовать последний кусок хлеба… Не хватает людей, чтобы перевозить и погребать трупы. Пожары от бомб и гранат умножаются с каждым днем, с каждым часом… Военные припасы истощаются… Гражданская гвардия дезорганизована вследствие отступления из одной части города в другую. Никакой надежды на помощь извне…»[328]

После бурной дискуссии Ассамблея поручила Манину вступить в переговоры о капитуляции. 22 августа 1849 г. город капитулировал. Последний очаг итальянской революции был уничтожен.

Еще за две недели до этого, 6 августа, в Милане был подписан мирный договор между Сардинским королевством (Пьемонтом) и Австрией. Согласно этому договору Пьемонт уплачивал Австрии 75 млн. франков контрибуции, границы Пьемонта определялись в рамках, существовавших до начала войны и установленных Венским конгрессом. Австрийское владычество вновь было восстановлено по всей Ломбардо-Венецианской области.

Выше отмечалось, что уже в 40-е годы в итальянских городах, главным образом в Пьемонте и Ломбардии, стали создаваться новые и расширяться существовавшие ранее рабочие организации. Это были общества взаимопомощи, которые ставили задачу взаимной поддержки в случае болезни или безработицы, а также стремились содействовать воспитанию и образованию.

Уже в период революции 1848–1849 гг. вспыхивали забастовки и волнения рабочих ряда городов. Однако они не носили организованного характера, а явились стихийными выступлениями рабочих против эксплуатации и произвола предпринимателей. До 1859–1860 гг. в Италии не было организованного рабочего движения[329]. Существовавшие в итальянских государствах абсолютистские режимы и произвол властей подавляли в самом зародыше любые выступления рабочих.

Исключение составляло Сардинское королевство, где благодаря сохранившемуся конституционному строю допускалась свобода союзов и собраний. Здесь организованное рабочее движение зародилось в середине XIX в. Еще в 1848 г. в Турине было создано Общество сопротивления — организация типографских рабочих для проведения забастовок и защиты от произвола хозяев. Вскоре в Сардинском королевстве возникли аналогичные организации рабочих других профессий. Но все они оказались недолговечными[330]. Рабочий класс Италии того времени представлял собой не фабрично-заводской пролетариат: подавляющее большинство армии труда в городах составляли рабочие мануфактур и ремесленных мастерских. Руководство рабочими организациями находилось в руках буржуазных либералов, которые стремились ограничить деятельность этих организаций рамками простой взаимопомощи. Рабочие общества в Сардинском королевстве долгие годы оставались крепостью умеренных либералов[331].

В Сардинском королевстве были сделаны первые шаги по объединению рабочих организаций разных профессий. В 1850 г. организовалось Генеральное рабочее общество Турина и создана конфедерация рабочих обществ ряда городов королевства, а в октябре 1853 г. в Асти состоялся первый съезд рабочих обществ. На нем было представлено 30 организаций. С тех пор, вплоть до объединения Италии, в Сардинском королевстве ежегодно созывались съезды рабочих обществ, причем число последних неуклонно возрастало, как и процент рабочих среди делегатов конгрессов.

Буржуазная революция 1848–1849 гг. в Италии не выполнила своих основных задач: она не принесла национального объединения и не освободила страну от иностранного гнета. В отличие от предшествовавших революционных выступлений в Италии, которые охватывали лишь отдельные местности или государства, эта революция носила общенациональный характер. Но она была подавлена при помощи интервенции. Главными душителями революции в Италии выступали австрийские и французские интервенты. Трагедия итальянской революции заключалась в том, что она достигла своего кульминационного пункта лишь тогда, когда европейская революция переживала уже нисходящую фазу развития. Революционные правительства в Риме и Тоскане были образованы уже после победы июньской контрреволюции во Франции. Вместо помощи от европейской революции итальянское национально-освободительное движение дождалось разгрома европейской контрреволюцией.

Однако победа контрреволюции в Италии обусловливалась не только внешними, но и внутренними причинами. Итальянская буржуазия, возглавившая революцию, не способна была довести ее до победного конца. Буржуазия не была однородной, и различные прослойки ее преследовали в революции разные цели. Пролетарские массы городов, хотя и принимали активное участие в революции, не могли стать руководящей силой. Рабочий класс еще был слабо развит, не имел и не мог тогда иметь своей собственной партии и не играл самостоятельной роли.

Партия умеренных либералов, отражавшая интересы крупной буржуазии и возглавившая революцию на первом ее этапе, до августа 1848 г., была напугана размахом революции. Охваченная страхом перед поднявшимся на борьбу народом, она в ходе революции правела и пошла на сделку с монархией. Говоря о причинах поражения итальянской революции 1848 г., А. Грамши отмечал, что «неопределенная, трусливая, двусмысленная… политика, проводившаяся правыми пьемонтскими партиями, была главной причиной поражения»[332]. Грамши далее подчеркивал, что эти партии стремились не к объединению Италии, а к пьемонтской экспансии.

Среди итальянских либералов было значительное число землевладельцев, сдававших крестьянам землю в аренду. Эта прослойка буржуазии больше всего боялась аграрной революции.

После августа 1848 г. в некоторых итальянских государствах (в Папском государстве и в Тоскане) революция приняла буржуазно-демократический характер; руководство взяли в свои руки революционные демократы, мелкобуржуазные элементы. Но и это наиболее революционное крыло буржуазии не решилось связать национальное движение с аграрной революцией. Революционная буржуазия относилась к крестьянству с недоверием, недооценивала его как одну из движущих сил революции. Поэтому в большинстве итальянских государств крестьянство не поддержало революцию.

Несмотря на поражение, революция 1848–1849 гг. в Италии сыграла огромную роль в борьбе за объединение страны. Революция расшатала устои феодально-абсолютистской системы и тем самым ускорила развитие Италии по капиталистическому пути. В огне революции закалялись и воспитывались народные массы и руководители освободительного движения. Опыт этой революции оказался весьма полезным при подготовке к последующим этапам борьбы за национальное объединение.

После подавления революции во всех итальянских государствах, за исключением Сардинского королевства, были отменены конституции. По всей стране свирепствовал террор. Тысячи патриотов были брошены в тюрьмы, сотни лучших сынов итальянского народа казнены. Иностранное господство еще более усилилось. Австрийские войска, кроме Ломбардо-Венецианской области, разместились в северной части Папского государства и в Тоскане. В Риме содержался французский гарнизон.

Ухудшилось материальное положение широких народных масс. После революции итальянские государства испытывали финансовые затруднения. Это вызвало временное относительное замедление темпов экономического развития. Правители ряда государств, стремясь покрыть издержки войны и революции за счет народа, повысили прямые и косвенные налоги. К тому еще добавился плохой урожай в начале 50-х годов, который вызвал повышение цен на продукты и голод. Замедленный темп экономического развития в первой половине 50-х годов привел к увеличению безработицы.

Эти обстоятельства вызывали глубокое недовольство и брожение народных масс. Снова вставали прежние проблемы. Но их не могли решить реакционные правительства. Объединение Италии, свержение иностранного гнета и после поражения революции оставалось первоочередной исторической задачей. В объединении страны была заинтересована не только буржуазия, но и часть дворянства, земельная собственность которого все более втягивалась в систему капиталистического хозяйства. Но в эти тяжелые дни всеобщей реакции силы освободительного движения были дезорганизованы, и не было такой партии, которая могла бы сплачивать народные массы и готовить их к новым битвам.

После подавления революции лагерь умеренных либералов и демократические силы переживали глубокий кризис. Начался период идейного разброда. В последующие годы все группы и партии, участвовавшие в революции, претерпели значительные изменения. Многие из умеренных либералов переметнулись в лагерь реакции, вместе с тем происходила внутрення консолидация либералов. Часть демократов перешла на позиции пьемонтских умеренных либералов. Некоторые бывшие деятели республиканской партии отошли от политической борьбы.

В этой обстановке глубокого кризиса национального лагеря Джузеппе Мадзини, более чем кто-либо иной, проявил несгибаемую волю и огромную энергию; он старался сплотить различные группы демократов, все национальные силы вокруг знамени борьбы за объединение страны и освобождение ее от иностранного гнета.

В октябре 1850 г. Мадзини создал в Лондоне «Итальянский национальный комитет». Этот комитет пытался осуществить руководство подпольными группами, созданными в разных городах Италии вскоре после подавления революции, он стремился объединить их вокруг своей программы, основным требованием которой была борьба за независимость и объединение Италии. По мнению Мадзини, эта программа могла быть осуществлена путем организации национального восстания. В первом манифесте Комитета обходились вопросы социальных реформ и государственного устройства будущей объединенной Италии (монархия или республика). Мадзини их не выдвигал по тактическим соображениям, полагая, что тем самым облегчится создание широкого фронта патриотических сил.

Эта политика Мадзини вызывала критику со стороны левых демократов. Особенно нападали на нее Джузеппе Феррари и Карло Пизакане, которые считали, что итальянская революция победит лишь при участии в ней широких масс крестьянства, ремесленников и рабочих и что в силу этого революция в Италии должна носить не только национальный, но и социальный характер.

Недовольство политикой Мадзини, его отказом от выдвижения социальных требований, вызвало раскол «Итальянского национального комитета» (август 1851 г.). Левые демократы попытались создать более радикальную партию, однако ввиду идейного разброда среди итальянской революционной эмиграции эти попытки не увенчались успехом.

Критика левых демократов (к которой с одобрением относились Маркс и Энгельс) оказала некоторое воздействие на Мадзини. 30 сентября 1851 г. Мадзини и его сторонники опубликовали новый манифест «Итальянского национального комитета». В этом манифесте отстаивались республиканские принципы и выдвигались требования установления в свободной и единой Италии «более справедливых взаимоотношений между крестьянином и земельным собственником, между рабочим и обладателем капиталов»[333].

Таким образом, новая программа Мадзини, при помощи которой он стремился объединить вокруг демократов широкие народные массы и поднять их на восстание, содержала уже некоторые, хотя и неясно выраженные, социальные требования. Однако Мадзини не отказался от чисто заговорщической тактики, при которой не учитывались объективные условия и возможности для развязывания революционной инициативы масс.

Так, с осени 1852 г. Мадзини начал форсировать подготовку восстания. Благодаря неутомимой деятельности Мадзини и его сторонников к этому времени в Северной и Центральной Италии активно действовали подпольные организации, готовые по первому зову Мадзини поднять восстание. Согласно плану Мадзини, первыми должны были выступить миланцы, за ними — патриоты Папского государства и герцогств. Некоторые республиканцы считали план Мадзини нереальным. 6 февраля 1853 г. началось восстание в Милане. Несколько сот рабочих и ремесленников, вооруженных холодным оружием, бросились в Королевский дворец и казармы. Завязалась упорная схватка между восставшими и солдатами. Но широкие народные массы и буржуазия не поддержали восстание. В тот же день оно было подавлено самым жестоким образом. Австрийские власти прибегли к массовому террору; сотни итальянцев были арестованы, десятки из них — казнены.

Восстание в Милане показало, что Мадзини и его сторонники не учитывали реальную обстановку. В то время нельзя было думать о всеитальянском восстании: массы не успели еще оправиться от кровавого террора после подавления революции; республиканская партия была расколота и ослаблена внутренними разногласиями.

После поражения миланского восстания Мадзини пришел к выводу, что необходимо создать новую, боеспособную партию, которая состояла бы из самоотверженных революционеров. Весной 1853 г. Мадзини приступил к формированию новой республиканской организации, которую он назвал «Партией Действия».

Если во всех итальянских государствах была подавлена всякая оппозиция и борьба против реакции проводилась только в условиях подполья, то в Пьемонте происходила открытая политическая борьба, временами довольно острая, и в парламенте сохранилась оппозиция. Виктор Эммануил II и консервативные круги Сардинского королевства сделали все, что могли, чтобы обуздать демократические силы, уменьшить или вовсе парализовать влияние левых в парламенте и стране. В течение 1849 г. Виктор Эммануил дважды распускал палату депутатов, в которой демократы и блокировавшиеся с ними другие левые элементы имели подавляющее большинство. В ноябре 1849 г. король, распустив палату, которая отказалась утвердить мирный договор с Австрией, заявил, что он сделал это для того, чтобы «спасти народ от тирании партий». В манифесте короля по этому поводу содержались угрозы на случай, «если страна и избиратели откажут в содействии» королевской власти. Реакционные круги советовали Виктору Эммануилу произвести государственный переворот, ликвидировать конституцию. Однако король и его окружение не пошли на этот шаг, так как он мог бы поставить под угрозу существование Савойской династии.

После такого нажима короля и беспрецедентного вмешательства монарха в избирательную кампанию была избрана палата, в которой подавляющее большинство принадлежало правым силам — умеренным либералам и консерваторам. Новая палата 9 января 1850 г. почти беспрекословно утвердила мирный договор с Австрией.

Зато острая дискуссия в парламенте Сардинского королевства развернулась по ряду других вопросов, в частности по вопросу о реформе церковного законодательства.

В феврале 1850 г. министр юстиции Дж. Сиккарди внес в палату депутатов законопроект об отмене церковного суда и некоторых других средневековых привилегий церкви. В дискуссии по этому вопросу особую активность проявил Кавур, к этому времени уже ставший общепризнанным лидером умеренных либералов. Кавур, как и большинство либералов, понимал, что необходимо утвердить верховенство судов конституционной монархии, а для этой цели — покончить с привилегиями церкви, ущемлявшими интересы буржуазии и противоречившими конституции. После горячих дебатов предложения либералов были утверждены парламентом. Они вошли в историю под названием «законов Сиккарди».

В октябре 1850 г. Кавур был включен в правительство д’Адзелио и вскоре стал играть в этом правительстве руководящую роль. Граф Камилло Кавур, обуржуазившийся пьемонтский помещик, имел крупное поместье (в Лери), поставленное на капиталистический лад. В своем хозяйстве Кавур применял имевшиеся в то время сельскохозяйственные машины; он сеял технические культуры, лучшие сорта зерновых культур, занимался прорытием каналов на своих полях; он построил фабрики искусственных удобрений, свечей и сахарный завод, участвовал своими капиталами в банках и промышленности. Как помещик, предприниматель и делец, Кавур выражал классовые интересы обуржуазившегося дворянства и крупной буржуазии. Как политический деятель, лидер умеренных либералов, он выступил за объединение Италии «сверху», под эгидой Савойской династии, создание объединенного итальянского государства в форме конституционной монархии, в которой руководящую роль играли бы буржуазно-дворянские элементы.

Еще в молодости, чтобы изучить «нравы конституционного правления», Кавур уехал за границу и несколько лет провел в Англии и Франции. В Англии он сделался поклонником английской конституции, во Франции же, где социалистические доктрины были популярны в массах, он стал врагом социализма.

Став министром, Кавур оказал огромное влияние на политику Сардинского королевства. В 1850–1852 гг. он занимал пост министра земледелия и торговли, затем — финансов, а с ноября 1852 г. (после непродолжительной отставки) был назначен премьером и продержался на этом посту (с полугодовым перерывом в 1859 г.) до самой смерти.

Кавур был энергичным поборником экономической доктрины фритредерства. Своей деятельностью он способствовал экономическому прогрессу в Сардинском королевстве. В 1850–1854 гг. Кавур заключил торговые договоры с Францией, Англией и Бельгией, по которым значительно снижались пошлины на промышленные товары. Политика свободной торговли была выгодна помещикам и крупной буржуазии, ввозившей оборудование для развивавшейся промышленности. Фритредерская политика Кавура была рассчитана также на привлечение Англии и Франции на сторону Сардинии в случае нового конфликта с Австрией.

Для упрочения позиций либералов Кавур заключил союз с левым центром, лидером которого в палате депутатов являлся У. Раттацци. Это неписаное соглашение между двумя партиями, вошедшее в историю под названием «брачного союза», было направлено не только против крайне правой группировки в парламенте, стремившейся к ликвидации конституционного режима, но и против левых демократических сил. В дальнейшем «брачный союз» способствовал поглощению левых элементов партией умеренных либералов и заложил основу тенденции к трансформизму, столь пагубной для демократического движения[334], о чем подробнее будет сказано ниже.

^{Камилло Кавур}

Внешняя политика правительства Кавура имела целью привлечение союзников на сторону Сардинского королевства для достижения объединения Италии вокруг пьемонтской монархии. И Кавур, и Виктор Эммануил считали, что их лучшим союзником в этом мог бы быть Наполеон III. Удобным поводом для более тесного сближения с императором французов послужила Крымская война 1853–1856 гг. России против коалиции Англии, Франции и Турции. Однако сразу присоединиться к антирусскому союзу воюющих держав правящие круги Сардинского королевства не решились, ибо общественное мнение страны было против участия Сардинии в Крымской кампании. Проект договора о союзе с антирусской коалицией встретил сильную оппозицию в парламенте. Многие задавали вопрос: для чего нужна Сардинии война с Россией, с которой у нее нет никаких спорных вопросов?

Однако Англия и Франция оказывали на Сардинское королевство сильное давление, и после долгих колебаний оно присоединилось к их коалиции против России. 10 января 1855 г. Сардинское королевство объявило о своем присоединении к союзу западных держав. Но лишь через месяц, после острых дебатов, договор о союзе утвердила палата депутатов незначительным большинством голосов; на утверждение его сенатом потребовалось еще три недели 4 марта 1855 г. Сардинское королевство объявило России войну.

Подготовка экспедиционного корпуса для отправки в Крым закончилась 25 апреля. В начале мая корпус под командованием генерала Альфонсо Ла Марморы высадился в Крыму. Он насчитывал около 18 тыс. человек (из них 3 тысячи вскоре заболели холерой). Этот корпус участвовал всего в одной битве (16 августа на Черной речке), где потерял около 200 человек. В основном он играл вспомогательную роль, оказывая содействие французской армии. После окончания войны правящие круги Сардинии и представители официальной историографии утверждали, что участие Сардинии в Крымской войне явилось «гениальным актом» Кавура, предвидевшего, что этот факт будет иметь большое значение для судеб Италии. Однако в действительности Кавур проявил длительные колебания перед тем, как решился участвовать в Крымской войне, хотя и не отдавал себе отчета в интригах Наполеона III ив двойной игре Австрии. Впоследствии Кавур признавал, что принять участие в войне Сардинию «вынудила злосчастная политическая конъюнктура»[335].

Результаты войны и особенно условия созыва мирного конгресса, открывшегося в Париже 25 февраля 1856 г., вызвали разочарование Кавура и правящих кругов Сардинского королевства. Вначале Кавур даже отказался поехать на конгресс, пытаясь переложить эту неприятную миссию на Д’Адзелио. Австрия возражала против допуска на конгресс представителя Сардинии на равных правах с другими представителями. После настояний Англии и Франции эта дискриминация по отношению к государству, участвовавшему в войне, была снята.

30 марта 1856 г. был подписан мирный договор. Кавур полагал, что в качестве компенсации за участие Сардинского королевства в войне Парижский конгресс рассмотрит итальянский вопрос. Однако в мирном договоре об итальянских государствах не говорилось ни слова. После многих хлопот и закулисных переговоров Кавур добился, что на одном из заседаний конгресса итальянский вопрос был поставлен, однако никаких решений не было принято. Представители Англии и Франции резко осудили политическое положение в Папском государстве и Королевстве Обеих Сицилий. Представители Австрии, России и Пруссии заявили, что не имеют полномочий от своих правительств для обсуждения итальянского вопроса. Затем с протестом выступил Кавур. Он говорил, что ситуация в Италии представляет опасность для европейского мира, ибо австрийское господство в преобладающей части ее способствует усилению революционного брожения на всем Апеннинском полуострове. Запугивая революцией, «беспорядками», Кавур пытался склонить державы к решению итальянского вопроса в династических интересах сардинской монархии. Претензии Кавура на присоединение к Сардинскому королевству герцогств Парма и Модена, предъявленные им в кулуарах конгресса в качестве компенсации за участие в войне, союзники не поддержали. Таким образом, Сардиния ничего не получила в результате Крымской войны и, как отмечал Маркс, как была, так и осталась «игрушкой в руках иностранных держав»[336].

Необходимо, однако, отметить, что обсуждение итальянского вопроса на Парижском конгрессе, состоявшееся благодаря настойчивым требованиям Кавура, способствовало повышению авторитета Сардинского королевства в глазах либералов и части эмигрантов и содействовало усилению гегемонии этого королевства в итальянском национально-освободительном движении[337].

Эти обстоятельства способствовали переходу части правых республиканцев, бывших сторонников Мадзини, на сторону либералов. Уже с осени 1854 г. в лагере республиканцев началась дискуссия — в частной переписке и в печати — по вопросу о необходимости создания новой национальной партии, чтобы объединить в ней все патриотические силы. В 1855–1856 гг. споры о путях достижения независимости и объединения Италии разгорелись с особой силой. Некоторые видные деятели демократического движения — Дж. Паллавичино, Д. Манин и др. — выступили инициаторами создания партии, которая объединила бы республиканцев и монархистов на основе лозунга «независимость и объединение». Паллавичино, Манин и многие другие деятели освободительного движения пришли к убеждению, что Пьемонт может и должен возглавить борьбу за национальную независимость. Постепенно движение за объединение Италии вокруг Сардинской монархии усиливалось. К этому движению примкнули такие выдающиеся революционеры-демократы, как Гарибальди и Орсини, которые считали, что без использования военной силы Сардинского королевства невозможно будет достигнуть объединения Италии. Большую роль в формировании этого движения сыграл Дж. Ла Фарина, деятель революции 1848–1849 гг. в Сицилии, который поддерживал тайные связи с Кавуром, поощрявшим движение. В августе 1857 г. новая организация окончательно оформилась под названием «Итальянское национальное общество». Она выступала с программой объединения Италии под эгидой Савойской династии и существовала в Пьемонте легально. Созданием этой организации «Партии действия» был нанесен новый сильный удар.

К этому еще добавились неудачи, которые потерпела «Партия действия» при попытках поднять восстания в 1855–1857 гг. Наиболее значительной из них была экспедиция в Сапри (Королевство Обеих Сицилий) в июне 1857 г. под руководством самоотверженного Карло Пизакане[338]. К экспедиции, насчитывавшей всего 25 человек, присоединилось несколько сот повстанцев. Но восстание было жестоко подавлено бурбонскими войсками, а тяжело раненный Пизакане покончил с собой. В те же дни были подавлены попытки восстания в Ливорно и Генуе.

Поражения восстаний нанесли урон личному престижу Мадзини и вызвали дезорганизацию демократических сил. Этими обстоятельствами воспользовались деятели «Итальянского национального общества» для усиления своего влияния. Вскоре произошло событие, которое способствовало активизации деятельности этой просавойской организации и ускорило процесс подготовки войны против Австрии.

14 января 1858 г. видный итальянский революционер, бывший сторонник Мадзини, Феличе Орсини вместе с несколькими друзьями совершил неудачное покушение на Наполеона III. Орсини считал, что Сардинское королевство давно уже начало бы войну за объединение Италии, если бы не Наполеон, являвшийся опорой европейской реакции[339]. Покушение Орсини выражало не только самоотверженность, но и отчаяние тех революционеров, которые после ряда неудавшихся восстаний искали выход в индивидуальном терроре.

^{Карло Пизакане}

Однако покушение Орсини, как и его казнь, не прошли бесследно. Это в известной мере ускорило заключение Наполеоном III антиавстрийского союза с Пьемонтом, чтобы вытеснить Австрию с Апеннинского полуострова и нейтрализовать революционные силы Европы (прежде всего Италии). Как отмечал Маркс, «угрозы личной мести со стороны соотечественников Орсини лишили узурпатора сна… Ужас перед местью со стороны итальянцев стоит не на последнем месте в числе факторов, неумолимо толкающих его на войну»[340].

В июле 1858 г. Наполеон III предложил Кавуру прибыть к нему на курорт Пломбьер. Здесь между ними было достигнуто соглашение о союзе для войны против Австрии. В январе 1859 г. тайный договор о союзе между Сардинским королевством и Францией был подписан. Согласно договору, после победы над Австрией Сардинское королевство получало Ломбардо-Венецианскую область и в компенсацию за это уступало Франции Савойю и Ниццу.

Эта сделка ничего общего не имела с борьбой итальянского народа за независимость и объединение страны. Как впоследствии отмечал Ленин, Наполеон III объявил в 1859 г. войну Австрии «якобы ради освобождения Италии, а на деле в своих династических целях…»[341] Наполеон III, который делал вид, что «хочет выступить в роли паладина итальянской независимости» (Энгельс), стремился лишь заменить влияние Австрии на Апеннинском полуострове другим влиянием — французским.

1 января 1859 г. во время новогоднего приема дипломатического корпуса в Тюильрийском дворце Наполеон III сказал австрийскому послу: «Я сожалею, что наши отношения с вашим правительством не так хороши, как прежде». После этого заявления никто уже не сомневался в том, что война неизбежна. Однако Наполеон III стремился заставить Австрию начать войну первой: в связи с тем, что конституция Германского союза давала Австрии право требовать военной помощи от союза лишь в случае, если война с ее стороны будет оборонительной, Наполеон III и Кавур хотели добиться, чтобы Австрия формально оказалась нападающей стороной и была поэтому лишена помощи. Через посредство России Наполеон III предложил созвать конгресс великих держав для обсуждения итальянского вопроса. Этот маневр нужен был Наполеону, чтобы выиграть время для завершения военных приготовлений.

Однако Австрия в качестве предварительного условия созыва конгресса потребовала разоружения Сардинского королевства и недопущения его представителя на конгресс. Эти нелепые требования не могли быть приняты Сардинским королевством, и дипломатические переговоры о созыве конгресса затягивались.

Готовясь к войне против Австрии, Наполеон III учитывал возможную позицию России в итальянском вопросе. Обстановка в 1859 г. сложилась так, что Россия должна была способствовать делу итальянской независимости. После Крымской войны Россия была заинтересована в ослаблении Австрии и в создании сильного государства на севере Апеннинского полуострова. Ухудшение отношений с Австрией содействовало русско-французскому сближению, которое было закреплено подписанием секретного договора между Россией и Францией 3 марта 1859 г. По этому договору Россия обязалась в случае войны Франции и Сардинского королевства с Австрией, занять позицию благожелательного нейтралитета в отношении первых. Конгресс великих держав не состоялся. Франция, выиграв время, успела подготовить свою армию к войне, антиавстрийский союз держав с каждым днем укреплялся. Это заставило Австрию, боявшуюся упустить время, начать войну первой. 23 апреля она предъявила Сардинскому королевству заведомо невыполнимый ультиматум о разоружении в течение трехдневного срока. Это означало объявление войны. Как отмечал Маркс, «в дипломатическом отношении Наполеон прижал Австрию к стене, ибо он заставил ее первой произнести священное слово — объявить войну»[342].

^{Английская карикатура «Трубка мира»: Боевые собаки — Франция и Австрия — дерутся за кость; Англия в стороне}

26 апреля Сардинское королевство отвергло австрийский ультиматум, а 29-го передовые части Австрии переправились через Тичино и война началась.

Заключив сделку с Францией, сардинское правительство надеялось привлечь на свою сторону и итальянских республиканцев, используя настроения главным образом той их части, которая верила в Сардинское королевство как в оплот борьбы за освобождение и объединение Италии. В феврале 1859 г. Кавур пригласил к себе Гарибальди и предложил ему начать вербовку волонтерских отрядов. Хотя народный герой недоверчиво отнесся к планам Кавура относительно войны против Австрии, он все же принял это предложение, надеясь, что война приведет к объединению Италии. Как только Гарибальди явился в Турин, толпы добровольцев начали стекаться к нему со всех концов полуострова.

Перед началом антиавстрийской войны «Партия действия» разоблачала династические планы Наполеона III и Сардинского королевства и призывала к развертыванию народной войны за независимость и объединение Италии. Лидер «Партии действия» Мадзини в ряде статей указывал на династический характер подготавливавшейся войны и подчеркивал, что провозглашение войны за независимость под покровительством Франции является «национальным несчастьем», так как инициаторы войны хотят заменить одно чужеземное иго другим. После начала войны мадзинисты изменили свою тактику. Они стали поддерживать войну, стремясь придать ей национальный характер. Мадзини писал, что, раз война началась, необходимо расширить ее рамки, итальянизировать ее, использовать королевско-императорскую войну для достижения целей нации 90. Война вызвала всеобщий подъем в Италии, так как народ связывал с ней надежду на освобождение страны от иностранного гнета и ее объединение. В начале войны сардинская армия насчитывала 63 тыс. человек, включая бригаду волонтеров («Альпийские стрелки»), которой командовал Гарибальди, а союзная с ней французская армия — 116 тыс. человек. Австрия же направила на фронт 120-тысячную армию, которая затем увеличилась до 170 тысяч.

После ряда мелких стычек 20 мая произошло крупное сражение у Монтебелло, в котором[343] союзные войска отбили атаку австрийской армии. Но первые значительные победы над врагом одержали волонтеры Гарибальди. В 1848 г. Гарибальди последним покинул Ломбардию, а в 1859 г. первым вступил в нее. 23 мая Гарибальди занял город Варезе. Жители ломбардских городов восторженно приветствовали своих освободителей от австрийского ига. После победы при Варезе отряды волонтеров заняли ряд других городов — последовали победы при Комо, Бергамо, Паладзоло и др. К началу июня отряды Гарибальди очистили большую часть Ломбардии от неприятеля.

4 июня союзная армия одержала крупную победу при Мадженте, в результате которой почти вся Ломбардия оказалась освобожденной. Наиболее упорными и кровопролитными были битвы при Сольферино и Сан-Мартино (24 июля); в этих битвах союзная армия нанесла австрийцам решающее поражение.

Успешная борьба на фронтах способствовала росту революционного движения в Италии. Уже к моменту объявления войны, 21 апреля, вспыхнуло восстание в Тоскане. В течение мая и июня народные восстания разгорелись в герцогствах Парма и Модена и в ряде областей Папского государства. Народные массы изгнали герцогов и австрийские оккупационные войска. В герцогствах были образованы временные правительства, а в папских легатствах — временные хунты. Они обратились с петициями к Виктору Эммануилу с просьбой о присоединении к Сардинскому королевству. Вскоре в герцогствах и легатствах были назначены сардинские королевские комиссары и губернаторы.

Большую роль в усилении патриотического движения сыграли блистательные победы Гарибальди и социальная политика в интересах народа, которую он проводил в освобожденных им районах (Гарибальди освобождал крестьян от податей и налогов). Популярность народного героя среди широких масс пугала Кавура и Виктора Эммануила, приводила в ужас Наполеона III.

Национально-освободительное движение приняло широкий размах и могло привести к созданию единой и независимой Италии. А это уже не входило в планы Наполеона III. Поэтому, решив, что после одержанных побед он сможет добиться от австрийского императора нужных ему уступок, Наполеон III поспешил за спиной своего союзника закончить войну. 5 июля Наполеон обратился к Францу Иосифу с предложением начать переговоры о перемирии. Австрийский император принял предложение. 8 июля было подписано соглашение о прекращении огня, а 11 июля в Виллафранке встретились оба императора и согласовали условия перемирия.

Согласно перемирию, утвержденному затем Цюрихским мирным договором 1859 г., Италия оставалась раздробленной. Ломбардия уступалась австрийским императором французскому, который в свою очередь «дарил» ее королю Сардинского королевства. Верховная власть в Венеции оставалась за Австрией. Герцоги Тосканы и Модены должны были вернуться на свои троны. Оба императора обязывались содействовать созданию Итальянской конфедерации под председательством папы римского.

Виктор Эммануил II на эти условия согласился, но глава правительства Кавур подал в отставку в знак протеста.

Позорное Виллафранкское перемирие, которое дополнило австрийский гнет французским диктатом, вызвало взрыв возмущения в Италии. Это перемирие оскорбляло национальные чувства итальянского народа, поднявшегося на решающую борьбу с иноземным притеснителем и готового на любые жертвы, чтобы достигнуть объединения страны. «Возникновение итальянской нации, — писал Маркс по поводу Виллафранкского договора, — сопровождается изощренным оскорблением..»[344] Демократические силы Италии, все патриоты отказались признать это перемирие. По всей стране поднялось мощное движение протеста. Отмечая это, Маркс писал в статье о Виллафранкском договоре, что «в дело может вмешаться итальянская революция, чтобы изменить картину всего полуострова»[345].

Предвидение Маркса оправдалось. В течение лета и осени 1859 г. массовые выступления с каждым днем все расширялись, накал революционной энергии усиливался. В герцогствах Тоскана, Парма и Модена и в Романье были проведены выборы в ассамблеи. Ассамблеи приняли постановление о свержении прежних режимов и присоединении освобожденных территорий к Сардинскому королевству. Однако оформление присоединения затягивалось, так как Виктор Эммануил запросил мнение Наполеона, а тот в беседе с Ф. Арезе, посланным в Париж со специальной миссией, дал отрицательный ответ. Этот факт вызвал мощный протест широких масс итальянских государств.

Чтобы противостоять проискам Наполеона III и итальянских реакционеров, герцогства и Романья объединились, образовав 10 августа 1859 г. Военную лигу Центральной Италии, которая сформировала общее войско. В Центральную Италию прибыли Мадзини и Гарибальди. Каждый из них в разных городах развернул энергичную деятельность по организации демократических сил и подготовке освободительных экспедиций в Папское государство и Южную Италию.

Готовясь к решающей битве за объединение Италии, вожди демократического движения стремились создать единый фронт национально-освободительных сил. Учитывая большое влияние умеренных либералов, а также стремясь использовать вооруженные силы Сардинского королевства, Мадзини еще 20 сентября 1859 г. обратился с письмом к Виктору Эммануилу. Вождь республиканцев призывал короля возглавить национальную революцию и начать поход за освобождение Южной Италии, Рима и Венеции. Однако король и умеренные либералы, завладевшие властью в бывших герцогствах, всячески старались потушить революционный пожар и использовать национальное движение в своих узких интересах. Не везде умеренным либералам удавалось подчинить себе национальное движение. В Южной Италии, особенно в Сицилии, значительным влиянием пользовались демократы. Они продолжали готовиться к выступлению, стремясь стать во главе развернувшегося стихийного движения масс. В сентябре — октябре 1859 г. брожение широких масс особо усилилось в Сицилии. Это объяснялось историческими традициями и социально-экономическими условиями острова. Большую роль в подготовке восстания в Сицилии сыграли Ф. Криспи, Дж. Кампо, Н. Фабрици и Р. Пило.

О тяжелых условиях, в которых находились народные массы Сицилии, не раз писали Маркс и Энгельс, проявлявшие живой интерес к революционным событиям в Италии. Маркс отмечал, что в Сицилии политический, административный и фискальный гнет тяготел над всеми классами. Но особенно тяжелым было положение крестьянства, огромное большинство которого работало почти исключительно на сборщиков налогов и баронов. Говоря о массовых движениях в Сицилии 1859–1860 гг., Маркс с горечью писал, что Сицилия истекает кровью под ударами неаполитанского тирана. «История человечества, — подчеркивал Маркс, — не знает другой такой страны и другого такого народа, которые бы столь мучительно страдали от рабства, от завоеваний и иностранного гнета и которые столь неутомимо боролись бы за свое освобождение, как Сицилия и сицилийцы»[346].

Таким образом, сами условия жизни на острове, как и на всем юге, исподволь подготавливали взрыв возмущения широких крестьянских масс. Республиканцы учитывали это обстоятельство. Говоря о силе демократов, Мадзини указывал, что их действительной точкой опоры является Юг[347].

В октябре 1859 г. сицилийские демократы подготавливали восстание. Мадзини в «Воззвании к сицилийцам» говорил, что речь идет об освобождении всей итальянской земли, Сицилия лишь даст первый сигнал, как и в 1848 г. Но восстание, начавшееся 10 октября, было плохо подготовлено и подавлено в первые же дни.

Неудача восстания в Сицилии не обескуражила демократов. Руководители итальянской демократии Мадзини и Гарибальди не оставляли планов свержения монархии в Южной Италии революционным путем. Они по-прежнему уделяли большое внимание Сицилии, считая ее исходной базой для дальнейших выступлений.

Руководители демократического движения хорошо понимали, что для победы над врагом необходимо не только подготовить массы, но иметь и достаточное количество оружия. Еще в сентябре 1859 г. Гарибальди организовал подписку в фонд «Миллион ружей». Эта подписка имела огромный успех. Широкие массы итальянцев отдавали в фонд последние сбережения. Оружие, купленное на средства фонда, завозилось в миланский арсенал на временное хранение. Шла подготовка к решающей битве за объединение Италии.

Между тем неопределенное положение в Центральной Италии грозило вылиться в революционный взрыв. Народные массы требовали быстрейшего присоединения освобожденных территорий к Сардинскому королевству. Сложность обстановки заставила Виктора Эммануила II снова призвать к власти Кавура — на смену неспособному и робкому правительству Ла Марморы. 21 января 1860 г. Кавур сформировал новое правительство.

В течение первых месяцев 1860 г. Кавур вел интенсивную дипломатическую переписку и переговоры с великими державами, главным образом с Францией, чтобы убедить их в неизбежности присоединения Центральной Италии к Сардинскому королевству. Наконец, Наполеон III дал свое согласие, но потребовал Савойю и Ниццу. Англия, Россия и Пруссия также заявили, что не будут препятствовать присоединению территорий бывших герцогств к Сардинскому королевству. Переговоры завершились заключением между Виктором Эммануилом и Наполеоном III тайного соглашения (12–14 марта), по которому Виктор Эммануил соглашался на присоединение Савойи и округа Ниццы к Франции «по воле населения». В марте 1860 г. в Центральной Италии был проведен плебисцит: подавляющее большинство проголосовало за присоединение к Сардинскому королевству. Чтобы замаскировать сделку между Виктором Эммануилом и Наполеоном III, в апреле плебисцит провели также в Савойе и Ницце: итоги голосования были теми же. Голосование здесь проходило под давлением французских войск, временно расположенных в Савойе и Ницце, и агентов Наполеона III, которые приложили немало усилий, чтобы «обработать» общественное мнение.

Передача Франции этих итальянских территорий вызвала в Италии глубокое негодование. Со страстной речью в палате депутатов выступил Гарибальди, депутат от Ниццы. Он требовал отставки Кавура и привлечения его к ответственности. Однако палата, подавляющее большинство которой составляли умеренные либералы, утвердила соглашение с Наполеоном III.

Таким образом, к весне 1860 г. Ломбардия и государства Центральной Италии были присоединены к Сардинскому королевству. Народные восстания и мощное патриотическое движение в значительной степени сорвали осуществление условий Виллафранкского договора, навязанного Италии Наполеоном. Было создано сильное итальянское государство. Оно еще не являлось общенациональным государством, но уже не было старым Сардинским королевством: присоединенные государства внесли свою струю в его общественную жизнь, и многое видоизменилось не только в административном устройстве страны.

Лишь на Юге Италии, в Королевстве Обеих Сицилий — наиболее деспотическом государстве Апеннинского полуострова — почти все осталось без изменений. Но революционная волна подымалась и здесь.

В начале весны 1860 г. в Сицилии с новой силой развернулись народные волнения. Руководители демократического движения ускорили подготовку восстания на острове. Особенно энергичную деятельность проводили двое друзей Мадзини — Розалино Пило и Джованни Коррао, которые 26 марта отправились из Генуи в Сицилию. Когда 9 апреля отважные революционеры высадились в Мессине, почти весь остров был уже охвачен народными волнениями. Пило и Коррао устремились из одного города в другой; разъезжая по острову, они воодушевляли народ на борьбу.

Восстание началось в Палермо на рассвете 4 апреля. Набатом с колокольни монастыря Ганча, расположенного на рабочей окраине города, водопроводчик Франческо Ризо возвестил о начале восстания. Ризо был руководителем подпольного комитета, разработавшего план выступления. Всего насчитывалось 52 участника конспиративной организации, которая должна была дать сигнал к восстанию и увлечь за собой патриотов всего города. Однако вследствие предательства власти узнали о подготовке к восстанию. Когда раздался звон колокола, в монастырь ворвались солдаты королевских войск. Около монастыря собралось несколько сот повстанцев, пытавшихся проникнуть внутрь. Между солдатами и восставшими началась перестрелка, в результате которой защитникам Бурбонов удалось разбить слабо вооруженных патриотов. Было много убитых и раненых (среди последних — Ф. Ризо, скончавшийся в тюрьме). Тринадцать наиболее отважных революционеров военный трибунал приговорил к смертной казни, и их расстреляли.

Правительству Франциска II удалось подавить восстание в Палермо, но оно с еще большей силой разгорелось в окрестностях столицы и во многих других городах острова. В депеше от 10 апреля русский посол в Неаполе Кокошкин писал, что, несмотря на сообщения об усмирении восстания, революционные отряды крестьян появляются во многих деревнях и что особенно неустрашимы горцы[348]. Вскоре почти по всему острову стали действовать партизанские отряды, главным образом отряды «пиччотги», состоявшие вначале преимущественно из крестьянской молодежи.

Весть о восстании в Сицилии быстро распространилась по всей Италии. 7 апреля об этом стало известно в Генуе, где был организован комитет для оказания помощи повстанцам. В Генуе тогда находились многие из друзей Мадзини и Гарибальди, и среди них А. Бертани, самоотверженный революционер, который сыграл большую роль в организации экспедиции «Тысячи». Он написал Гарибальди письмо, в котором просил оказать помощь повстанцам. С этим письмом Ф. Криспи и Н. Биксио отправились к Гарибальди для переговоров об организации экспедиции в Сицилию. Гарибальди обещал возглавить экспедицию, если сообщение о восстании будет подтверждено[349]. 15 апреля Гарибальди переехал в Геную. Он поселился в доме своего старого друга Аугусто Векки, в вилле Спинола, расположенной на берегу Генуэзского залива в Кварто. Этот дом стал штабом подготовки экспедиции «Тысячи».

Три недели, до момента отплытия «Тысячи», продолжалась напряженная, кипучая деятельность Гарибальди и его сподвижников. Подготавливали людей, оружие, продолжали собирать деньги, разрабатывали план. Большие затруднения возникли при заготовке оружия. В миланском арсенале хранилось 12 тыс. ружей, купленных за счет фонда «Миллион ружей». Но губернатор Милана д’Адзелио, по указанию правительства, распорядился не выдавать их. Небольшим количеством ружей располагало «Национальное общество», секретарем которого был Дж. Ла Фарина. Он передал для экспедиции 1019 ружей, ржавых, вышедших из употребления в армии и списанных.

Правительство Сардинии всем, чем могло, старалось помешать экспедиции «Тысячи». Кавур не только пытался заставить Гарибальди отказаться от экспедиции, но и намеревался арестовать его. Гарибальди не был арестован лишь потому, что король не решился на этот шаг[350], считаясь с духом времени. Сам Гарибальди писал по этому поводу впоследствии: «Люди Кавура не могли открыто сказать «не хотим экспедиции в Сицилию» — общественное мнение нашего народа осудило бы их…»[351] На протест посла Королевства Обеих Сицилий против подготовки экспедиции Кавур ответил, что невозможно помешать Гарибальди, не компрометируя при этом правительства[352].

Поход «Тысячи» проходил под лозунгом «Италия и Виктор Эммануил!» Этот лозунг вытекал из политики «Партии действия», проводившейся ею уже в период второй австро-итальянской войны 1859 г.; он придал экспедиции официальный характер и в какой-то мере связал Кавуру руки.

Своей дальнейшей деятельностью Гарибальди доказал, что, выдвигая лозунг «Италия и Виктор Эммануил!» по тактическим соображениям, он отнюдь не отказывался от республиканских убеждений и до конца жизни остался горячим приверженцем демократии.

5 мая все приготовления к отправке экспедиции были завершены. Вечером группа волонтеров под командой Н. Биксио отправилась в Генуэзский порт для захвата двух кораблей пароходного общества Рубаттино. Им не пришлось приложить много усилий для овладения пароходами «Пьемонт» и «Ломбардия», так как «захват» их был заранее согласован с администрацией общества. Ночью началась погрузка экспедиции на пароходы. Гарибальди не мог включить в состав экспедиции всех желавших отправиться на помощь восставшей Сицилии. Из огромного числа волонтеров, прибывших в Геную, было отобрано 1170 человек — главным образом из числа бывших альпийских стрелков и сподвижников Гарибальди в других битвах за свободу Италии. Ограничение численности экспедиции по предварительному плану одной «Тысячей» диктовалось отсутствием оружия. Но Гарибальди заранее предусмотрел, что на помощь «Тысяче» будут снаряжены дополнительные экспедиции.

С точки зрения социальной принадлежности почти половину «Тысячи» составляли народные низы — рабочие, ремесленники, городская беднота; много было студентов, представителей мелкой буржуазии и интеллигенции. Возрастной состав «Тысячи» был довольно пестрый, но преобладала молодежь в возрасте 18–25 лет. Гарибальдийцы были одеты в красные рубашки (форма, принятая ими в Латинской Америке).

В экспедиции приняли участие добровольцы ряда других стран. Так, известный русский ученый и общественный деятель Л. И. Мечников включился в одну из дополнительных экспедиций.

На рассвете 6 мая экспедиция отплыла из Кварто. По пути Гарибальди решил остановиться в тосканской гавани Таламоне, чтобы попытаться раздобыть оружие. Здесь и в крепости Орбетелло, находящейся недалеко от Таламоне, ему удалось достать 4 пушки и значительное количество боеприпасов.

Для отвлечения внимания держав и неприятеля от Сицилии Гарибальди в Таламоне выделил из «Тысячи» группу в 64 чел. для вторжения в Папское государство, чтобы дать повод предполагать, будто экспедиция направилась туда. В известной мере этот маневр удался.

В полдень 11 мая экспедиция достигла гавани Марсалы (западный берег Сицилии), где намечалось произвести высадку. Три бурбонских судна, заметивших приближение «Пьемонта», и «Ломбардии» к берегу, направились за ними вдогонку. Но они не могли сразу начать обстрел, так как на рейде стояли два английских корабля, капитаны которых просили не открывать огонь до тех пор, пока не погрузится на борт их экипаж, находившийся на берегу. Когда неприятель открыл огонь, уже заканчивалась выгрузка «Тысячи» — почти без всякого урона.

Волонтеры беспрепятственно овладели городом. Здесь Гарибальди выпустил прокламацию, в которой призывал население Сицилии к оружию. С прибытием экспедиции восстание в Сицилии вспыхнуло с новой силой. К «Тысяче» стали присоединяться небольшие отряды «пиччотти», вооруженные пиками, саблями, ножами, кинжалами и т. д. Гарибальди действовал в Сицилии в тесном контакте с руководителями повстанческого движения.

Было решено, что «Тысяча» направится в Палермо. По пути из Марсалы в Палермо отряду пришлось выдержать крупную битву, которая оказалась решающей в походе 1860 г. Сражение произошло 15 мая близ города Калатафими. Противник уже заранее ждал гарибальдийцев, заняв очень удобную позицию. Хорошо вооруженный корпус численностью около 3 тыс. человек под командованием опытного генерала Ланди разместился на окружающих город холмах. Отряду Гарибальди, насчитывавшему 1500 человек, пришлось атаковать неприятеля с незащищенной равнины. Но бурбонские войска не выдержали натиска гарибальдийцев и повстанцев. В результате 6-часовой кровопролитной битвы враг был обращен в бегство. Это была первая победа «Тысячи» в Сицилии. Гарибальди отмечал позже, что следствием этой победы стало повсеместное восстание населения против отступавшего врага. Всюду образовывались вооруженные отряды, которые присоединились к краснорубашечникам.

Энгельс, подробно изучивший битву при Калатафими, как и весь поход «Тысячи», писал, что она явилась одним из «наиболее удивительных военных подвигов нашего столетия»[353].

В эти напряженные дни безостановочных маршей, проходя сквозь огонь и разрушения, демократические деятели думали не только об уничтожении династии Бурбонов, но и о тяжелой жизни народа, о насущных социальных проблемах. Первым социальным мероприятием Гарибальди был декрет, подписанный 17 мая в Алькамо, близ Калатафими. Этим декретом отменялся налог на помол и ликвидировались ввозные пошлины на зерно, картофель и овощи[354]. Другим декретом от 17 мая восстанавливались законы о муниципальных советах, изданные в Сицилии в период революции 1848 г., и отменялись законы, принятые после подавления революции. Этим самым подчеркивался революционно-демократический характер новой власти, которую стремились установить после победы инициаторы похода «Тысячи».

24 мая гарибальдийцы приблизились к Палермо. Вместе с отрядом «пиччотти» Гарибальди имел в своем распоряжении более 4 тыс. человек. В столице Сицилии волонтеров и повстанцев ожидала хорошо вооруженная 20-тысячная армия под командованием генерала Ланца. Около Палермо Ланца сконцентрировал также королевский флот для обстрела города с моря.

Искусным маневром Гарибальди решил сначала попытаться обмануть неприятеля. Отходом небольшой части волонтеров и отводом пушек в глубь острова партизанский вождь хотел создать впечатление, что отряд отступает; тогда противник своими основными силами станет преследовать отступающих и тем самым будет отвлечен от города. Этот маневр удался. Ночью 26 мая Гарибальди совершил фланговое движение с главными силами и появился в таком месте, где его совсем не ждали.

27 мая на рассвете, после стремительной атаки форта Термини, Гарибальди вступил в город. Хотя ему и удалось обмануть неприятеля, все же в Палермо у Бурбонов оставались значительные силы. Волонтеры готовились к неминуемому сражению. Горожане были ошеломлены вступлением плохо вооруженных партизан в Палермо, где имелись мощные крепости, большая армия, арсеналы… Но вскоре горожане поднялись на борьбу. Даже женщины, старики и дети строили баррикады; борьба приняла характер народного восстания[355].

Королевская армия и флот начали бомбардировать Палермо с двух сторон — с суши и с моря. Но гарибальдийцы и восставший народ были неустрашимы и проявляли сказочный героизм. К вечеру 27 мая все население города вышло на улицу с трехцветными значками, сообщал русский консул[356]. В течение трех дней бурбонские войска обрушивали на город тысячи бомб и ядер. Но они не могли устоять перед натиском восставшего народа. 30 мая представители королевской армии предложили перемирие и вскоре после того подписали акт о капитуляции, а бурбонская армия покинула столицу Сицилии.

Энгельс, следивший с величайшим вниманием за каждым шагом Гарибальди, отмечал, что маневры, предпринятые Гарибальди с целью подготовки штурма Палермо, как и все операции по взятию города, «носят печать военного гения»[357].

Победа революции в столице Сицилии решила судьбу острова, к тому времени охваченного пламенем восстания. Вскоре почти вся Сицилия была освобождена от власти ненавистных Бурбонов. Лишь в Мессинской крепости Бурбонам удалось удержаться еще несколько месяцев.

На острове возникла новая власть. Она была организована в форме революционно-демократической диктатуры, а Гарибальди принял звание диктатора Сицилии. В правительство Гарибальди входили представители «Партии действия» и сицилийских умеренных. Революционное правительство провело ряд важных мероприятий. Были освобождены политические заключенные и запрещен орден иезуитов, созданы школы и приюты для беспризорных детей. Наибольшее значение для закрепления победы революции имел декрет от 2 июня о разделе общинных земель и наделении земельными участками крестьян, сражавшихся за родину.

Виктор Эммануил и Кавур были сильно встревожены как военными успехами Гарибальди, так и его политикой. Их пугал демократический характер сицилийской революции. Стремясь установить контроль над деятельностью Гарибальди и оказать на него давление, Кавур в июне послал в Палермо своего агента Ла Фарину якобы для «помощи» в организации правительства. Ла Фарине удалось настоять на смещении Криспи, который был продиктатором, и назначении вместо него А. Депретиса, сторонника Кавура. После того как Гарибальди понял, что главной целью Ла Фарины является устранение из правительства республиканцев и введение в его состав приверженцев Савойской династии, стремившихся к быстрейшему присоединению Сицилии к монархии Виктора Эммануила, он издал декрет о высылке Ла Фарины из Сицилии.

Гарибальди, как и Мадзини, ставил задачу ликвидации Неаполитанского и Папского государств, а Сицилию считал опорной базой для дальнейшего развертывания борьбы. Гарибальди понимал, как отмечал Маркс, что выполнение поставленной перед ним задачи возможно лишь в том случае, «если движение сохранит свой чисто народный характер и не будет стоять ни в какой связи с планами чисто династического расширения»[358].

Планы Гарибальди, как и усиление его престижа среди широких масс народа, вызвали смятение в правящих кругах Сардинского королевства. В те дни, когда демократы, все истинные патриоты Италии с нетерпением ожидали высадки освободительной армии на Калабрийском берегу, в Турине разрабатывался план срыва переправы Гарибальди и его сподвижников на материк. По просьбе Кавура Виктор Эммануил 22 июля написал Гарибальди письмо, в котором «для пользы Италии» советовал отказаться от мысли переправиться через пролив. Отвечая королю, Гарибальди писал: «…Нынешнее положение Италии не позволяет мне подчиниться Вам… Если я теперь проявил бы колебания, вопреки требованию народа, то изменил бы своему долгу и повредил бы святому делу Италии»[359].

^{Народный рисунок: «Битва в Палермо в конце мая 1860 г.»}

Победа революции в Сицилии способствовала усилению освободительного движения в континентальной части королевства. Гарибальди начал подготавливать армию, чтобы через Мессинский пролив переправиться на материк и вместе с отрядами, повстанцев Южной Италии двинуться в Неаполь. По пути к Мессине армии Гарибальди пришлось выдержать крупное сражение при Милаццо. Это была последняя битва гарибальдийцев на острове, и 27 июля они без боя заняли Мессину. К моменту переправы через пролив освободительная армия Гарибальди, которая теперь приняла название Южной, насчитывала более 20 тыс. человек. Она включала отряды, прибывшие в июне и июле из разных мест Италии. Армия была разделена на 4 дивизии, которыми командовали генералы Медичи, Биксио, Козенц и Тюрр. Но не вся армия концентрировалась у Мессинского пролива.

Тщательно подготовившись и выбрав удобный момент, Гарибальди на рассвете 19 августа высадился с главными силами на крайней южной оконечности Калабрии — у Мелито. Небольшой отряд (около 300 человек) под командой Миссори и Музолино высадился 10 днями раньше — не столько для военной разведки, сколько для агитации среди местного населения.

Как и в Марсале, неприятель заметил гарибальдийцев и начал их обстреливать с моря лишь тогда, когда высадка уже почти закончилась. На следующий день гарибальдийцы отправились в Реджо — главный укрепленный город Калабрии. После короткой атаки Гарибальди занял город. Сопротивление было слабым, так как в неаполитанской армии уже давно началось разложение[360]. Своей отвагой гарибальдийцы приводили в смятение защитников монархии Бурбонов.

Победа в Реджо решила судьбу остальной части Королевства Обеих Сицилий. 100-тысячная армия короля была целиком деморализована, солдаты сдавали гарибальдийцам свое оружие. Многие из них изъявляли желание присоединиться к волонтерам. Путь гарибальдийцев от Реджо до Неаполя представлял собой триумфальное шествие. Почти повсюду восстания начались еще до прихода армии Гарибальди.

Большую роль в организации этих восстаний сыграла «Партия действия», развернувшая в это время в Южной Италии кипучую деятельность. В статье «Продвижение Гарибальди» Энгельс восхищался стратегическим планом партизанского вождя и отмечал, что его победы были одержаны благодаря деятельности этой партии[361].

В полдень 7 сентября Гарибальди, опередивший авангард своей армии, в открытой коляске в сопровождении нескольких человек торжественно въехал в Неаполь. Через два дня в столицу королевства вступила гарибальдийская армия, встреченная народным ликованием[362]. Франциск II бежал еще 6 сентября, забрав с собою часть оставшегося ему верным войска. В Неаполе осталось еще около 20 тыс. солдат, но они и не пытались оказать сопротивление. «Освободителями народа, — писал Гарибальди о своем триумфальном вступлении в Неаполь, — было занято еще теплое монархическое гнездо, и грубые сапоги пролетариев топтали роскошные королевские ковры»[363].

Легендарная эпопея славной «Тысячи» подходила к концу. Целую неделю после вступления гарибальдийцев в Неаполь длились народные торжества. Однако еще предстояла жестокая битва с королевскими войсками. Эта битва произошла при реке Вольтурно у города Санта-Мария 1 и 2 октября. Франциск II попытался с остатками армии пробиться в столицу. Королевские войска дрались с ожесточением. Однако после двухдневной кровопролитной битвы гарибальдийцы одержали победу. Этим закончилась замечательная эпопея «Тысячи». После битвы при Вольтурно остатки королевской армии еще удерживали некоторые крепости, но дни династии Бурбонов были сочтены.

В освобожденном королевстве было образовано революционное правительство, в которое входили умеренные либералы и демократы, а Гарибальди был провозглашен «диктатором Обеих Сицилий». Создание этого правительства открывало широкие перспективы для дальнейшего развития революции в неосвобожденной части Италии. Правительство подтвердило изданные в Сицилии декреты о социально-экономических мероприятиях и издало некоторые другие декреты. В частности, было подтверждено, что земли и недвижимость, принадлежащие запрещенному ордену иезуитов, будут национализированы, так же как и земли Бурбонов. 18 октября был издан декрет об обложении налогом церковных имуществ. Декретом от 3 ноября запрещалось сосредоточение в одних руках нескольких наделов[364].

Революционный инстинкт подсказывал Гарибальди, что, только опираясь на восстание широких народных масс, в том числе крестьянства, можно будет превратить экспедицию «Тысячи» в бурное освободительное движение, которое быстро сокрушит бурбонское государство[365]. Необходимо, однако, отметить, что аграрный вопрос — самый важный — не был разрешен правительством Гарибальди. Декрет о раздаче крестьянам общинных и государственных земель не был реализован. Революционное правительство не призывало крестьян к захвату земель баронов, а удерживало их от этого. Был даже случай, когда отряд Биксио подавил крестьянское волнение. Причина такой политики заключается в том, что правительство, большинство которого составляли представители буржуазии, боялось аграрной революции, а люди, окружавшие Гарибальди (Криспи, Паллавичино, Биксио и др.), полагали, что гражданская война между крестьянами и помещиками может скомпрометировать режим Гарибальди и ослабить его армию. В результате крестьяне охладели к движению и стали отходить от него. Но следует подчеркнуть, что такой политики по отношению к крестьянству придерживалась почти вся республиканская партия. В этом заключается противоречивость и слабость всего демократического крыла национально-освободительного движения Италии, и этим обстоятельством воспользовались умеренно-либеральная партия, чтобы задушить робкие попытки соединить национальное движение с глубокой аграрной революцией[366].

Уже в июле 1860 г. умеренные либералы пытались вырвать инициативу из рук демократов и изолировать их. После же высадки гарибальдийской армии на континенте Кавур и его сторонники повели бешеную кампанию против деятелей демократического движения и напрягали все свои усилия, чтобы вызвать в Неаполе так называемую «революцию» до вступления туда Гарибальди и не допустить создания демократического правительства. Однако либералам не удалось организовать переворот в Неаполе.

После того как Гарибальди вступил в Неаполь и кавуровский план организации там государственного переворота провалился, правительство Сардинского королевства приняло решение о посылке войск в Марке и Умбрию, а затем — на Юг. Целью этой экспедиции было не допустить перехода гарибальдийцами неаполитанской границы и их похода на Рим. Доказывая французскому послу необходимость вторжения в Папское государство, Кавур заявил, что, если сардинская армия не будет в Марке раньше Гарибальди, «революция охватит всю Италию»[367].

11 сентября войска Сардинского королевства под командованием генерала Фанти перешли границу Папского государства. После небольших стычек с папскими войсками они заняли области Марке и Умбрия. Затем командование принял сам Виктор Эммануил. Сардинская армия перешла неаполитанскую границу не только для того, чтобы не допустить распространения революции в остальной Италии, но и для того, чтобы подавить революцию в самом Неаполе. Виктор Эммануил выпустил прокламацию, в которой обрушился на республиканцев и заявил, что его армия вступила в Южную Италию, чтобы «покончить с эрой революции».

В Неаполе, как и в Палермо, активизировали свою деятельность либералы и реакционные элементы. В государственном аппарате сидели королевские чиновники, саботировавшие мероприятия революционного правительства. Гарибальди писал, когда стало известно о походе сардинской армии, что сторонники Кавурэ обнаглели и стали вести себя вызывающим образом[368]. Нельзя не вспомнить здесь слова А. Грамши, отмечавшего, что в период похода «Тысячи» политика руководителей либеральной партии диктовалась «слепой сектантской враждебностью к «Партии действия» и к Гарибальди» и что меньше всего они думали об объединении Италии[369].

Кавур наполнил Неаполь своими агентами, агитировавшими за присоединение Южной Италии к Сардинскому королевству. Деятели демократического движения требовали созыва Учредительного собрания для решения дальнейших судеб Италии. Большую помощь Гарибальди оказали Мадзини, Каттанео и Бертани, прибывшие в Неаполь. Они развернули энергичную деятельность по подготовке освободительного похода на Рим, разоблачали интриги монархистов и всячески старались помочь правительству Гарибальди. Однако после вступления сардинской армии в Королевство Обеих Сицилий влияние демократов значительно ослабло. Некоторые из соратников Гарибальди (Медичи, Сиртори, Тюрр и др.) перешли на сторону Кавура.

В октябре умеренные либералы организовали в Неаполе и Палермо ряд митингов и демонстраций с требованием присоединения к Сардинскому королевству. Некоторые из помощников Гарибальди, в особенности продиктатор Паллавичино, усиленно склоняли Гарибальди принять это требование. В такой обстановке Гарибальди решил назначить плебисцит, чтобы решить вопрос о присоединении. Плебисцит был проведен 21 октября, когда сардинская армия приближалась к Неаполю. Он закончился победой сторонников присоединения Южной Италии к Сардинскому королевству. Такие же результаты дал плебисцит в Марке и Умбрии, состоявшийся 4 ноября.

7 ноября 1860 г. в Неаполь прибыл Виктор Эммануил. Гарибальди сложил с себя диктаторскую власть и объявил о передаче власти Виктору Эммануилу. Вскоре декреты, изданные Гарибальди, были отменены, а его армия распущена. Гарибальди уехал на Капреру, призвав волонтеров быть готовыми к новому походу за освобождение Рима и Венеции в 1861 г.

27 января 1861 г. состоялись выборы в итальянский парламент. Новый парламент принял закон об образовании Итальянского королевства и провозглашении Виктора Эммануила II королем Италии (17 марта 1861 г.).

В борьбе между демократами и либералами за различные способы (пути) объединения Италии и различные формы государственной власти победила партия умеренных либералов. Она смогла победить потому, что в решающий период революции в силу ряда причин она оказалась более сильной, чем «Партия действия». Нерешительность и слабость «Партии действия», ее боязнь повторения в Италии террористического 1793 года, как отмечал Грамши, ее неспособность включить в свою программу требования аграрной реформы явились причинами влияния на нее умеренных либералов, что привело к победе последних[370]. Руководители республиканцев не понимали необходимости решения задач национальной революции одновременно с задачами аграрной революции. К тому же «Партия действия» к началу революции была ослаблена предыдущими поражениями и внутренними раздорами. В результате всех этих факторов умеренные и сардинская монархия сумели присвоить плоды завоеванных революцией побед и присоединить к Сардинскому королевству уже освобожденные государства. Международная обстановка также способствовала победе умеренных. Особую поддержку им оказал Наполеон III, который одобрял все действия Кавура против Гарибальди и демократических сил. Англия, хотя и была заинтересована в создании на Апеннинском полуострове большого итальянского государства, которое противостояло бы Франции, опасалась демократической революции в Италии. Другие державы вынуждены были считаться с позицией Англии и Франции. В результате войны и революции 1859–1860 гг. Италия была в основном объединена. Однако недостаточная организованность демократических сил, слабое участие крестьянства в революции, колебание вождей республиканской буржуазии обусловили незавершенность революции. Решающую роль в объединении страны сыграла борьба народных масс, руководимых революционными элементами буржуазии, наиболее выдающимися представителями которых были Мадзини и Гарибальди. Огромную роль сыграл поход гарибальдийской «Тысячи», организованный демократами. Экспедиция Гарибальди на Юг Италии явилась самым крупным выступлением народных масс в их борьбе за объединение Италии революционным путем. В этом походе объединились антифеодальные, демократические силы всех итальянских государств. Если бы деятели демократического движения не пошли на эту решающую битву за объединение и независимость Италия надолго оставалась бы раздробленной. Давая итоговую оценку роли Гарибальди и народных масс в объединении Италии. Энгельс писал: «…в лице Гарибальди Италия имела героя античного склада, способного творить и действительно творившего чудеса. С тысячей волонтеров он опрокинул все Неаполитанское королевство, фактически объединил Италию, разорвал искусную сеть бонапартовой политики. Италия была свободна и по существу объединена, — но не происками Луи-Наполеона, а революцией»[371].

^{Джузеппе Гарибальди}

Русское общество всегда проявляло большой интерес к национально-освободительному движению в Италии. Этот интерес усилился в период революции 1859–1860 гг. Демократические деятели России выражали глубокие симпатии борьбе итальянского народа за независимость и национальное объединение своей страны. Много ярких страниц об Италии, о ее мужественном и свободолюбивом народе написали великие русские революционные демократы — А. И. Герцен, Н. Г. Чернышевский, Н. А. Добролюбов. Особой любовью в России пользовались Мадзини и Гарибальди, имевшие дружеские связи с русскими эмигрантами. Среди гарибальдийцев за свободу и независимость Италии сражалась и русская молодежь.

Иным было отношение правящих кругов России к борьбе за революционный путь объединения Италии. Так, в связи с распространившимися сообщениями, что правительство Сардинского королевства содействовало организации похода «Тысячи», русский посланник в Турине потребовал разъяснений и официального опровержения причастности правительства к экспедиции Гарибальди[372]. Когда сардинские войска перешли границы Неаполитанского королевства, Россия порвала дипломатические отношения с Сардинским королевством. Однако это был лишь жест, имевший целью продемонстрировать верность в отношении неаполитанского короля[373]. Александр II не оказал никакой помощи своему «кузену» Франциску II, несмотря на неоднократные просьбы.

Практически внешнеполитический курс России объективно способствовал объединению Италии под эгидой Савойской династии в том виде, в каком оно фактически осуществилось. Вскоре Россия признала новое Итальянское королевство.

Объединение Италии ускорило развитие капитализма и создало предпосылки для зарождения и развития рабочего движения.

С 1859 г. рабочие общества стали распространяться не только в Сардинском королевстве, но и в других итальянских государствах. К концу 1862 г. по всей Италии их насчитывалось 443, а за следующие десять лет их число увеличилось до 1447.

На съездах рабочих обществ, которые до объединения Италии созывались лишь в Сардинском королевстве, обсуждались главным образом вопросы образования рабочих, повышения их морального и интеллектуального уровня. Исключение составил шестой съезд, состоявшийся в Верчелли в 1858 г. На нем обсуждалась проблема продолжительности рабочего дня, которая была наиболее острой в то время. Так, рабочий день в текстильной промышленности продолжался от 13 до 16 часов. Широко применялся детский труд. Делегаты съезда говорили о произволе предпринимателей и требовали издания закона об охране труда. Однако и на этом съезде дело ограничилось тем, что была избрана комиссия, которой поручили «изучить эту проблему».

Как ни старались буржуазные деятели отвлечь рабочих от классовой борьбы, в первую очередь от борьбы за их непосредственные экономические интересы, сама жизнь вызывала конфликты между трудом и капиталом и толкала рабочих на борьбу. Уже в 50-е годы в Сардинском королевстве произошел ряд острых классовых столкновений. Бастовали рабочие табачных фабрик Турина, неоднократно бастовали типографские рабочие. Особо острой была забастовка портовых рабочих Генуи в 1858 г. После объединения Италии, по мере того как рабочее движение принимало более организованный характер, число забастовок увеличивалось. С 1860 по 1869 гг. произошли 132 забастовки[374]. В 1868 г. в Болонье имела место всеобщая забастовка — впервые в Италии.

С достижением национального единства рабочее движение стало общеитальянским. Это обстоятельство способствовало изживанию влияния умеренных, которым противостояли демократы, возглавлявшиеся Мадзини. Мадзини уже много лет вел борьбу за привлечение рабочих к политической жизни. Первый сильный бой сторонники Мадзини дали умеренным на съезде рабочих обществ в Милане (октябрь 1860 г.). Это был первый съезд, созванный в объединенном королевстве (хотя еще официально не провозглашенном). На нем присутствовали 109 делегатов от 64 обществ, многие из делегатов находились под преобладающим влиянием мадзинистов. На Миланском съезде, в отличие от всех предыдущих съездов, развернулась острая дискуссия по политическим и социальным проблемам: участие рабочих в политической борьбе, забастовки, санитарные условия на фабриках, организация обществ по профессиональному признаку и др. Самое важное, чего добились мадзинисты на съезде, — это принятие резолюции о необходимости изменения избирательного закона в направлении, «обеспечивающем рабочему классу справедливую долю участия в избрании депутатов».

На следующем съезде рабочих обществ, состоявшемся во Флоренции в 1861 г., развернулась еще более острая борьба между умеренными и мадзинистами. На съезде обсуждался широкий круг социальных и политических вопросов. Почетным председателем был избран Гарибальди. Из принятых съездом решений наиболее важными были резолюции об объединении рабочих обществ в организацию общенационального масштаба и о необходимости борьбы за всеобщее избирательное право. На этом съезде умеренные впервые потерпели поражение. Победили мадзинисты.

Это сыграло значительную роль в развитии рабочего движения. Рабочие организации были объединены в национальном масштабе и вовлечены в политическую борьбу. Однако в дальнейшем утопические теории Мадзини и его влияние на рабочее движение явились помехой созданию действительно массовых, классово сознательных организаций пролетариата. Пропаганда мадзинистами идеи классового сотрудничества, их теория гармонии труда и капитала нанесли определенный ущерб рабочему движению.

С утверждением капиталистических отношений, вызвавших усиление эксплуатации трудящихся, доктрины классового мира уже не могли больше удовлетворить рабочих, и они стали отходить от мадзинистов. В середине 60-х годов в Италии созрели условия для развития социалистического движения. Сама жизнь приводила рабочих к сознанию необходимости классовой борьбы. Рост рабочего движения, общественные отношения, сложившиеся после объединения страны, сделали левых республиканцев восприимчивыми к социалистическим идеям. Большой толчок к этому дало также Международное Товарищество Рабочих (I Интернационал), основанное в Лондоне в сентябре 1864 г. На съезде рабочих обществ Италии, который состоялся в октябре 1864 г. в Неаполе, говорилось о периодическом созыве международных рабочих конгрессов. Съезд принял решение о посылке делегации на предстоящий международный рабочий конгресс.

Однако зарождающееся социалистическое движение встретило сильное противодействие со стороны Мадзини, который пытался превратить Интернационал, как и рабочие общества, в орудие осуществления планов мелкобуржуазной демократии[375]. Мадзинисты участвовали в создании Интернационала. Через своего секретаря Л. Вольфа Мадзини даже попытался навязать Интернационалу свою программу. Но, как известно, в качестве программных документов Интернационала был принят Учредительный манифест и Устав с преамбулой, составленные Марксом. Трудность первых шагов итальянского социалистического движения заключалась в том, что в то время, когда передовые рабочие выражали свои симпатии Интернационалу, а бывшие левые республиканцы предпринимали попытки создать его секции, в Италии, кроме Мадзини, стал вести свою пропаганду М. А. Бакунин, идеолог «революционного анархизма».

Русский революционер прибыл в Италию в ноябре 1864 г. Он имел поручение Маркса (с которым незадолго до того встретился в Лондоне) организовать в Италии секции Интернационала. Маркс полагал, что революционная энергия Бакунина окажется весьма кстати для организации в Италии отпора антисоциалистической проповеди Мадзини. Но, взяв на себя поручение Маркса и заявив, что отныне будет участвовать лишь в социалистическом движении, Бакунин предпринял попытки создать в Италии тайную организацию для пропаганды своих путаных теорий «революционного анархизма». Не всегда и не везде пропаганда Бакунина имела успех, однако в 1867–1868 гг. ему удавалось оказать некоторое влияние на создаваемые секции Интернационала.

В 1868 г. возникла секция Интернационала в Неаполе. В конце 1869 г. она уже насчитывала более 3700 чел. К началу 1870 г. были созданы секции Интернационала в ряде городов Сицилии. Неаполитанская секция принимала активное участие в забастовочном движении, и ее авторитет среди рабочих неуклонно возрастал. Но в конце 60-х годов усилилось влияние Бакунина в секциях Интернационала. Политически незрелым рабочим, пришедшим из деревень, и мелкобуржуазной интеллигенции, разочаровавшейся в «благах» буржуазного государства, импонировало учение Бакунина о «социальной революции» и уничтожении всякого государства. Это было реакцией на политику бюрократически-централизованного государства, созданного в результате объединения страны, государства, обрушившегося жестокими репрессиями на молодое рабочее и социалистическое движение. Почвой, питавшей анархизм, явились влившиеся в ряды пролетариата новые кадры рабочих, выходцев из крестьян и ремесленников, разорявшихся в условиях концентрации капиталистического производства. Но с ростом фабрично-заводского пролетариата увеличивалась политическая зрелость рабочих, освобождавшихся постепенно от влияния анархизма.

Умеренные либералы, правившие в Сардинском королевстве до объединения, закрепили свою власть и в новом королевстве. Их группировка вошла в историю под названием «правой». Левое крыло умеренных либералов и часть бывших демократов, составившие в парламенте отдельную группировку, получили название «левой». 6 июня 1861 г. умер Кавур. Его заменил Беттино Риказоли, также принадлежавший к «правой». Все правительства, часто сменявшие друг друга в 60-е годы, принадлежали к этой группировке, которая правила 15 лет. Перед правительством «правой» встало много сложных проблем. Необходимо было укрепить финансы, истощенные в результате войны и революции; нужно было наладить работу государственного аппарата и создать администрацию в новых провинциях, реорганизовать армию, строить дороги и т. д. Однако правительство, которое отражало интересы обуржуазившихся помещиков и торгово-промышленной буржуазии, не в состоянии было решить эти проблемы. Оно пыталось выйти из положения путем усиления налогового пресса и за счет распродажи конфискованных церковных земель. Но бюджет ежегодно сводился с дефицитом, и государственный долг неуклонно увеличивался.

Наиболее острой была проблема Юга, возникшая после объединения страны. Правительство «правой» ничего не предпринимало, чтобы ликвидировать социально-экономическое различие между отсталым Югом и более развитым Севером. Политика правительства привела к тому, что позднее Юг был превращен в аграрный придаток промышленного Севера. Тяжелая участь широких масс народа Южной Италии, в особенности крестьянства, страдавшего от полуфеодального гнета крупных помещиков, их ненависть к бюрократическому государственному аппарату, состоявшему почти исключительно из пришельцев с Севера, приводили к стихийным выступлениям крестьян.

Лишившийся престола Франциск II засылал в Южную Италию агентов, возбуждавших крестьян против новой власти. Им помогали священники, поощряемые правительством Рима. В обстановке стихийных волнений реакционерам не трудно было привлечь на свою сторону многих невежественных крестьян, из которых они создавали террористические отряды. Эти отряды соединялись с блуждавшими по лесам Юга небольшими группами разбитой бурбонской армии и совершали террористические акты против представителей власти.

Одновременно в Южной Италии началось массовое движение, в которое включились десятки тысяч крестьян, выражавших протест против гнета баронов и аграрной буржуазии, против произвола властей, бесправия и голода[376]. Это было продолжением борьбы за землю, которую крестьяне Юга начали еще в 1860 г. Правительство «правой», воспользовавшись тем, что во многих случаях это движение получило легитимистскую окраску, объявило его «бандитским» и отождествляло с отрядами, организованными сторонниками Бурбонов и возглавлявшимися в большинстве случаев иностранными наемниками. Для подавления этого движения правительство прибегло к массовому террору и чрезвычайным законам («Закон Пика» от 15 августа 1863 г. — по имени депутата Дж. Пика. внесшего его в парламент). Были посланы карательные экспедиции регулярной армии численностью в десятки тысяч человек. Военные суды приговорили к смертной казни, к тюремному заключению и высылке многие тысячи крестьян.

Обрушившись на массовые движения и запутавшись в экономических трудностях, переживаемых новым государством, правительство «правой» не собиралось проявлять инициативу в решении вопроса о судьбе Рима и Венецианской области, остававшихся вне объединенной Италии. Завершение объединения Италии зависело от силы революционного движения.

Как и раньше, инициативу проявили демократы. Летом 1862 г. Гарибальди начал подготовку похода для освобождения Рима. 27 июня он с горстью сподвижников отплыл с Капреры в Сицилию, чтобы там организовать отряд волонтеров. Высадившись в Марсале, Гарибальди бросил клич «Рим или смерть». Народные массы Сицилии встретили своего освободителя с огромные энтузиазмом. В их памяти еще свежи были воспоминания о славных битвах 1860 г. К Гарибальди стали стекаться добровольцы со всего острова. С небольшим отрядом он направился в Палермо, и вскоре под его знаменами собралось более трех тысяч человек.

Узнав о походе Гарибальди, Наполеон III заявил, что Франция будет оборонять светскую власть папы и не позволит присоединить Рим к Италии. Виктор Эммануил II не замедлил выпустить прокламацию (3 августа), в которой оценивал поход Гарибальди как «мятеж» и угрожал строгой карой всем, кто присоединится к Гарибальди. Однако эти угрозы не остановили патриотов.

В Катании, куда Гарибальди проследовал из Палермо, чтобы переправиться на материк, отряд насчитывал уже 4 тыс. человек. Но на материк направились (24 августа) лишь 2 тыс. чел., так как больше не могло разместиться на имевшихся в распоряжении Гарибальди двух пароходах. Перед отплытием Гарибальди опубликовал в Катании прокламацию «К итальянцам». Он клеймил позором правительство, которое «является итальянским лишь по названию», а по существу выступает прислужником Наполеона III. Гарибальди призвал патриотов к борьбе за освобождение Рима и полное уничтожение иностранного господства.

На калабрийском берегу гарибальдийцев ожидали правительственные войска, специально посланные по указанию премьер-министра Раттацци. Чтобы избежать братоубийственной войны, Гарибальди отвел свой отряд в горы. 29 августа на горе Аспромонте королевские войска под командованием полковника Паллавичини настигли его и открыли огонь. Гарибальди приказал волонтерам не стрелять. Однако на этот раз волонтеры ослушались своего вождя, и некоторые из них начали отвечать противнику огнем. Гарибальди встал между обеими армиями и попытался остановить стрельбу, но был ранен двумя пулями — одной в левое бедро, другой в лодыжку правой ноги (впоследствии знаменитый русский хирург Н. И. Пирогов спас Гарибальди от грозившей ему ампутации ноги).

Партизанский вождь был взят в плен и помещен в крепость Вариньяно, а затем отправлен в Специю. Оказались в плену и многие гарибальдийцы.

Одержав победу над демократическими силами путем предательства национальных интересов, правящие круги обсуждали вопрос: что делать с Гарибальди и его сподвижниками — судить их или нет? Несколько раз по этому вопросу происходили специальные заседания Совета министров, где вносилось предложение предать гарибальдийцев военному суду. Однако это предложение не получило большинства голосов. Сам король не решался подписать декрет об этом.

Народные массы негодовали против постыдных действий правительства. По всей стране прокатилась волна демонстраций и митингов протеста. Массы требовали освобождения Гарибальди и его сподвижников. Против содержания Гарибальди в заключении протестовали также народные массы и деятели культуры многих других стран, в особенности Англии. В ряде городов Англии состоялись бурные митинги рабочих в честь Гарибальди. Движение среди рабочих Англии было настолько сильным, что Маркс коснулся этого вопроса в двух статьях[377].

Виктору Эммануилу пришлось считаться с общественным мнением и «амнистировать» Гарибальди и его сподвижников, тем более что такой совет ему дал сам Наполеон.

Амнистия гарибальдийцев (декрет 5 октября 1862 г.) не спасла правительство Раттацци, которое скомпрометировало себя в глазах народа. В ноябре аспромонтское дело стало предметом острых дебатов в парламенте. 1 декабря Раттацци вынужден был подать в отставку.

Несмотря на неудачу, аспромонтский поход сыграл значительную роль, повлияв на последующую борьбу за завершение объединения Италии. Массы разуверились в способности Савойской династии осуществить надежды нации. Говоря о значении аспромонтского похода, Мадзини отмечал, что он показал всему миру, что в Италии не прекратится революционная борьба до тех пор, пока Рим не станет итальянским.

Политика правящих кругов Италии становилась все более реакционной. Правительства, сменявшие друг друга в течение 60-х годов (за 9 лет 9 раз менялся состав правительства), вошли в историю под названием «консортерия», т. е. «клика». Эта консортерия, состоявшая из узкого круга правых либералов, раболепствовала перед Наполеоном III. В 1864 г. она пошла на новую сделку с императором французов, которую патриоты Италии считали актом национальной измены. Между Италией и Францией был подписан договор — так называемая Сентябрьская конвенция. Согласно этому договору, Италия взяла на себя обязательства соблюдать неприкосновенность Папского государства, а также защищать его военной силой от всякого нападения (имелась в виду возможность нового похода патриотов для освобождения Рима); Франция же обязалась в течение двух лет вывести войска из Рима, по мере того как папа создаст свою армию, достаточную для обороны государства. В конвенции был секретный параграф (содержание его скоро стало известно), по которому Италия обязывалась перенести столицу в другой город — якобы по «стратегическим» соображениям. Этим пунктом правительство Италии дало Наполеону III гарантию, что оно никогда не будет претендовать на Рим как на столицу.

Сентябрьская конвенция вызвала взрыв негодования во всей стране. В Турине вспыхнули сильные волнения. 20 сентября патриотические силы, среди которых особо выделялись рабочие, организовали огромную демонстрацию под лозунгами «Да здравствует Рим-столица, долой правительство!» На следующий день произошла еще более мощная демонстрация, закончившаяся кровопролитием. На площади Кастелло солдаты открыли огонь по безоружной толпе. 5 человек было убито, более 50 ранено. Эта кровавая расправа вызвала глубокое возмущение всех патриотов. 22 сентября в Турине продолжались столкновения между демонстрантами и выведенными на улицы войсками. Солдаты открыли по толпе, забросавшей их камнями, огонь. 21 человек был убит, более 100 ранено.

События в Турине показали, что политика консортерии встречает все более решительное сопротивление народа. После сентябрьских событий премьер-министр М. Мингетти подал в отставку.

В 1865 г. столица Италии была перенесена из Турина во Флоренцию. Однако правящим кругам все же пришлось решать римский и венецианский вопросы. По-прежнему они стремились достигнуть желанной цели путем династических сделок. Международная обстановка в этот период сложилась благоприятно для Италии. По существу на помощь итальянскому правительству пришли Наполеон III и Бисмарк. Летом 1865 г., когда отношения между Австрией и Пруссией обострились, последняя стала искать сближения с Италией. Пруссии нужен был союзник в подготавливаемой ею войне против Австрии. Бисмарк хорошо понимал, что война Австрии одновременно на два фронта окажется для австрийской армии непосильной и это может обеспечить победу Пруссии. Поэтому Бисмарк предложил Италии заключить антиавстрийский союз. Правящие круги Италии, которые уже давно вынашивали план союза с Пруссией, с радостью приняли предложение, но все же считали необходимым согласовать вопрос с Наполеоном III. Наполеон III благожелательно отнесся к этому союзу, рассчитывая сыграть в этой войне роль вооруженного арбитра и добиться от Пруссии некоторых уступок на Рейне. Причем император предупредил итальянцев, чтобы в этой войне Италия «не пошла слишком далеко». Наполеон III не хотел серьезного ослабления Австрии и опасался усиления Италии[378].

После длительных переговоров 8 апреля 1866 г. в Берлине между Италией и Пруссией было заключено секретное соглашение, по которому в случае войны между Пруссией и Австрией Италия объявляла войну Австрии. Стороны обязались не прекращать военных действий до тех пор, пока Италия не получит Венецию, а Пруссия— равноценных территорий в Германии, а также не заключать сепаратного мира.

16 июня Пруссия первой начала войну. 20 июня итальянские войска под верховным командованием Виктора Эммануила перешли границу Венецианской области. Король снова решил использовать популярность Гарибальди и пригласил его принять участие в войне во главе отряда волонтеров. Как и в 1859 г., отряд краснорубашечников был плохо вооружен и экипирован. К тому же правительство боялось слишком большого количества добровольцев, и народному герою не разрешили собрать под своим знаменем и третьей части того, что он мог бы собрать. Всего гарибальдийцев насчитывалось около 38 тыс. человек; вместе с ними численность итальянской армии превышала 250 тыс. человек. Численность же австрийской армии на венецианском фронте не достигала 150 тыс., но она была лучше вооружена и занимала сильные стратегические позиции в четырехугольнике крепостей[379].

24 июня итальянская армия под командованием генерала Ла Марморы потерпела тяжелое поражение в битве при Кустоце. В этой битве проявилась неподготовленность офицерского состава итальянской армии и неспособность Ла Марморы руководить сложными военными операциями.

^{Италия в период Рисорджименто}

Гарибальди поручили второстепенный участок фронта — Южный Тироль. Но и на этом участке он сумел нанести австрийцам ошеломляющие удары. Гарибальдийцы наголову разбили австрийцев и заняли почти весь Южный Тироль, населенный по преимуществу итальянцами.

3 июля 1866 г. австрийская армия была разбита прусскими войсками в сражении при Садове. Поражение австрийцев позволило итальянской армии снова перейти в наступление. Вышел в море итальянский флот. Однако командующий флотом адмирал Персано проявил нерешительность и трусость (после войны его предали суду), и в бою при острове Лисса 20 июля итальянский флот был разбит. В этой обстановке Наполеон III, полагая, что в сложившейся ситуации он сможет продиктовать выгодные ему условия мира, выступил с предложением о прекращении военных действий. При посредничестве Наполеона III 26 июля Пруссия без согласования с Италией заключила с Австрий прелиминарный мир, по которому, в частности, Австрия уступала Франции Венецию, а Франция соглашалась передать Венецию Италии.

Договор между Пруссией и Австрией, заключенный за спиной Италии, вызвал возмущение итальянцев. Даже либералы негодовали, и некоторые из них требовали продолжения войны. Гарибальди и все деятели демократического движения отказывались признать это соглашение: итальянские патриоты не хотели принимать Венецию в качестве «дара» Наполеона III. По стране прокатилась волна демонстраций, всюду раздавались возгласы: «Мы не хотим позорного мира!». Но победить в войне с Австрией Италия могла бы, только мобилизовав все силы нации. Однако этого как раз правящие круги не хотели. Они больше всего боялись участия в войне народных сил и поэтому ограничили действия корпуса волонтеров под командой Гарибальди — единственного итальянского подразделения, одержавшего победу в войне 1866 г.

Виктор Эммануил согласился на условия перемирия, продиктованные Наполеоном III и Бисмарком. В августе было заключено перемирие между Италией и Австрией, и 3 октября в Вене подписан мирный договор, по которому Австрия уступала Венецианскую область Наполеону III, а он передавал ее Италии. После плебисцита, проведенного в Венецианской области 21 октября, она была присоединена к Италии.

Таким образом, после 1866 г. вне пределов итальянского государства оставался лишь Рим с областью, где господствовала папская тирания. В то время как деятели «правой», в соответствии с Сентябрьской конвенцией, выступали в роли охранителей светской власти папы, инициативу борьбы за Рим снова взяли демократы. В декабре 1866 г. из Рима были выведены французские войска, оккупировавшие город в течение 17 лет. После этого подпольная мадзинистская организация в Риме стала энергично подготавливать восстание и обратилась к Гарибальди за помощью. Летом 1867 г. Гарибальди совершил агитационную поездку по Северной и Центральной Италии. Он выступил во многих городах с речами, призывая к новому походу на Рим. Сподвижники Гарибальди в разных городах Италии начали организовывать отряды. Но 24 сентября Гарибальди был арестован и заключен в Алессандрийскую цитадель. Через несколько дней, ввиду возмущения масс его арестом, его освободили и под конвоем отправили на Капреру. Для того чтобы Гарибальди не мог убежать, по распоряжению правительства вокруг острова патрулировало несколько судов.

Между тем отряды волонтеров, организованные сподвижниками Гарибальди, вторглись в Папское государство. 19 октября Гарибальди удалось бежать с Капреры, и вскоре он во главе отряда двинулся в поход на Рим. Численность отрядов гарибальдийцев достигла 8 тыс. человек. У местечка Монтеротондо, близ Рима, отряды соединились и 25 октября разгромили папские войска.

Итальянское правительство, демонстрируя свою верность Сентябрьской конвенции 1864 г., выслало против Гарибальди армию. Виктор Эммануил выпустил прокламацию, в которой угрожал волонтерам, заявив, что не будет «терпеть их узурпацию». Наполеон III, не полагаясь на войска Виктора Эммануила, направил в Папское государство свой экспедиционный корпус. 30 октября французские войска вступили в Рим.

Попытка восстания в Риме кончилась трагически: повстанцы, на помощь которым поспешил небольшой отряд (70 человек) под командованием братьев Кайроли, были окружены папскими войсками и почти полностью уничтожены.

3 ноября в битве при Ментане объединенные силы французских и папских войск (9 тысяч против 4 тысяч волонтеров) нанесли гарибальдийцам поражение. Волонтеры сражались самоотверженно, но у них иссякли боеприпасы, и они не могли устоять против превосходящего их силами и вооружением противника (в этой битве французы испытывали новый вид оружия — скорострельные ружья «шаспо»). Гарибальдийцы потеряли около 400 человек убитыми и ранеными, 900 человек было взято в плен; остальным удалось отступить на территорию Итальянского королевства. Гарибальди был арестован и отправлен в крепость Вариньяно. Его снова собирались судить, но протест народных масс заставил правительство освободить Гарибальди (он пробыл в заключении три недели).

В период похода 1867 г. активное участие в патриотическом движении в Риме принимала русская писательница А. Н. Толиверова. Она всячески помогала римским гарибальдийцам, а после окончания похода посвятила себя уходу за ранеными. Позже Толиверова стала близким другом Гарибальди.

Несмотря на поражение демократических сил в 1867 г. и разгром гарибальдийцев при Ментане, патриотическое движение за освобождение Рима не прекратилось. Оставление Наполеоном III после Ментаны французского гарнизона в Риме, а затем созыв папой Вселенского собора в 1869–1870 гг. под охраной французских войск явились вызовом католической реакции итальянским патриотам и привели к обострению освободительной борьбы. Летом 1870 г. в Риме происходили народные волнения, переходившие в открытые революционные выступления. Во многих городах Италии народные массы все решительнее требовали освободить древнюю столицу от тирании папства и объявить Рим столицей Итальянского государства. То же самое требовала группа депутатов «левой», отдавая дань общественному мнению. Правительство Италии вело бесконечные переговоры с Пием IX и Наполеоном III об «уступке» Рима. В это время (19 июля 1870 г.) началась франко-прусская война. Наполеону III пришлось отозвать французский гарнизон из Папского государства. Уход французских войск облегчил продвижение к Риму повстанческого отряда волонтеров. Поражение французской армии при Седане 2 сентября 1870 г. окончательно лишило папу поддержки Франции. Теперь и Виктор Эммануил послал свою армию в Рим. 20 сентября итальянские добровольцы и войска Виктора Эммануила вступили в Рим, не встретив почти никакого сопротивления. Светская власть папы была свергнута, а территория Папского государства, после плебисцита 2 октября, присоединена к Итальянскому королевству.

В 1871 г. столица Италии была перенесена в Рим. Создание итальянского национального государства завершилось.

Но это не была та Италия, за которую много десятилетий боролись Мадзини и Гарибальди, все итальянские патриоты. Итальянская буржуазная революция осталась незавершенной. Италия стала конституционной монархией, закрепившей блок обуржуазившихся помещиков с крупной буржуазией. После объединения в стране сохранились феодальные пережитки, крупные помещичьи латифундии и бесправие народа. В объединенной Италии из 27-миллионного населения правом голоса пользовались немногим более полумиллиона человек. Реакционные черты итальянского государства явились тормозом в экономическом развитии страны, они препятствовали и политическому прогрессу и переходу к демократии.

Однако создание единого итальянского государства имело большое значение для продвижения итальянского народа по пути прогресса. Был создан национальный рынок, что стимулировало развитие капитализма. Утверждение капиталистических отношений и более быстрое экономическое развитие привели также к оформлению пролетариата в «класс для себя» и способствовали возникновению самостоятельного рабочего движения.

Начало первой мировой войны застигло итальянские правящие классы в момент, когда и внешнеполитические соображения и внутреннее положение страны требовали сохранения мира.

С момента окончания Ливийской войны прошло около двух лет, но новая колония все еще не была замирена, подавление партизанского в ней движения и экономическое ее освоение еще требовали времени, сил и средств. В то же время внедрение в Малую Азию, в которой итальянский империализм видел теперь очередной объект своей экспансии, еще только начиналось, и Италии не приходилось рассчитывать на сколько-нибудь солидный куш в случае скорого (в результате войны) раздела турецкого наследства.

В Малой Азии, как и на Балканах, Италия нуждалась в длительном периоде «мирного проникновения», которое подготовило бы будущие захваты.

Внутри страны в это время еще не замолкли отзвуки «Красной недели» июня 1914 г., потрясшей, как ничто еще до тех пор не потрясало, самые основы итальянского буржуазного государства. В июле 1914 г., когда вопрос о том, быть или не быть войне, решался в дипломатических канцеляриях великих держав, над итальянскими правящими классами еще висела угроза возобновления всеобщей стачки железнодорожников. Положение итальянского правительства еще более осложнялось натянутыми отношениями Италии с ее официальными союзниками: итальянские промышленники и монополисты тяготились немецким демпингом и немецкой опекой. Противоречия Италии с Австро-Венгрией на Адриатике, с Австро-Венгрией и Германией на Балканах, в Малой Азии, на всем Восточном Средиземноморье делали выступление Италии на стороне центральных держав невозможным. Уже самый ультиматум, предъявленный Австро-Венгрией Сербии, грозил нарушить — к выгоде Австро-Венгрии и к ущербу Италии — то неустойчивое равновесие сил на Балканах, которое итальянские дипломаты ревностно оберегали.

Нельзя было не считаться и с традиционной, идущей еще со времен Рисорджименто неприязнью широких слоев итальянского населения к Австрии и с волей итальянского пролетариата к миру, явственно сказавшейся на массовых антивоенных митингах, созванных ИСП в последних числах июля 1914 г. В результате за «выполнение долга» по отношению к центральным державам выступили в Италии в дни июльского кризиса лишь отдельные политические группы, в частности клерикалы (следовавшие за проавстрийской политикой Ватикана), а когда Итальянское правительство объявило 2 августа о нейтралитете Италии в Европейской войне, это было встречено одобрением большинства политических партий и групп страны. Дело было не только в нежелании воевать на стороне Австро-Венгрии и Германии. Растерянность, овладевшая итальянскими правящими классами перед лицом европейской (как тогда считали) войны[650], побуждала их приветствовать нейтралитет, как возможность осмотреться, выиграть время. Мало кто знал в эти первые смутные дни, что следует делать дальше. Ясно было лишь одно: объявив нейтралитет, буржуазная Италия отнюдь не собиралась оставаться простой свидетельницей событий и отказываться от «своей доли» военной добычи; на том же заседании итальянского совета министров, на котором было принято решение о нейтралитете, постановили вести военные приготовления, «как если бы Италия с минуты на минуту должна была вступить в войну»[651].

Уже в первых числах августа от правительств Антанты пришло первое предложение Италии выступить на их стороне. Начались переговоры, которые шли в глубочайшей тайне. Готовясь расплачиваться из чужого кошелька, дипломаты Антанты не скупились: они обещали Италии принадлежавшие Австро-Венгрии Трентино и Триест, албанскую Валлону, готовы были благожелательно рассмотреть вопрос о выделении ей «доли» турецкого наследства. Но итальянская армия еще не оправилась после колониальной войны с Турцией, а для подготовки общественного мнения к столь резкому повороту от Тройственного союза к Антанте требовалось время, и, самое главное, конечная победа Антанты отнюдь еще не была очевидна.

В середине августа 1914 г., когда немецкая армия, сдерживаемая героическим сопротивлением бельгийцев, топталась у Льежа, переговоры Италии с Антантой шли бойко. Но, когда немецкие армии вторглись во Францию, благоразумие в Италии взяло верх, и итальянский министр иностранных дел Сан-Джулиано начал избегать встреч с дипломатами Антанты. А в последних числах августа, когда немцы грозили Парижу, правительствам Антанты было и вовсе сообщено, что Италия решила соблюдать нейтралитет. Им, однако, тут же дали понять, что это решение — не окончательное и может быть пересмотрено, если обстоятельства изменятся[652] (т. е. если военное счастье окажется на их стороне). Самое выступление Италии, буде оно состоится, — было отложено итальянским правительством до весны. Держалось все это в тайне.

В октябре 1914 г. Сан-Джулиано умер. Новый министр иностранных дел, барон Сидней Соннино, считался до начала первой мировой войны сторонником Тройственного союза. Склоняясь теперь к выступлению на стороне Антанты, он считал все же необходимым предварительно выяснить: не сможет ли Италия получить у Австро-Венгрии за сохранение нейтралитета «компенсацию», которую Антанта предлагает в качестве платы за опасности и риск войны. В декабре 1914 г. он поручил своему послу в Вене вступить на эту тему в тайные переговоры с Австро-Венгрией.

Все это время Италия напряженно готовилась к войне: призывались новые возраста, производилось вооружение. В стране шла бурная и страстная полемика на тему о том, должна ли Италия вступить в войну или сохранить нейтралитет.

Эта полемика — характерная особенность предвоенных месяцев в Италии. В странах, которые вступили в войну в «первую очередь» и население которых было захвачено войной врасплох, ее не было, да и не могло быть.

Застрельщиками интервентизма, т. е. вступления Италии в войну на стороне Антанты, стали те же партии, которые в предвоенные годы требовали от итальянского правительства ориентации на Антанту, а не на Тройственный союз. Это была так называемая «демократическая левая» итальянского парламента — социал-реформисты, республиканцы и радикалы. Лидер социал-реформистов Л. Биссолати уже 2 августа писал своему другу и соратнику И. Бономи, что он начал «готовить души пролетариата к войне» и ждет от Бономи того же[653]. В первой половине августа к «демократической левой» присоединились националисты. Для этих идеологов итальянского империализма война являлась самоцелью. Она должна была, по их мнению, не только создать Италии колониальную империю и вернуть ей «славу древнего Рима», но и приглушить остроту классовых противоречий в стране. И если выступление на стороне центральных держав наталкивалось на трудности, они готовы были со всем пылом звать к выступлению на стороне Антанты.

И националисты, и партии «демократической левой» были численно невелики, а количество мест, принадлежавших им в итальянском парламенте, исчислялось единицами. Но за ними стояла сила рвущихся к военным сверхприбылям и колониальным захватам итальянских монополий; интервентисты вели шумную и активную пропаганду войны. С августа 1914 г. по конец мая 1915 г. они непрерывно устраивали милитаристские митинги, демонстрации, выступали с призывами к войне с Германией и Австро-Венгрией в итальянской печати, парламенте, на разного рода собраниях и т. п. Самую войну они рисовали при этом чем-то вроде увеселительной прогулки, а победу, которую Италия одержит над своими врагами, — молниеносной, легкой, сулящей стране невиданные прибыли и богатства.

Полного единства среди интервентистов, однако, не было. Интервентистская (или «демократическая») левая звала к войне во имя защиты западной демократии от тевтонского милитаризма. Это была, по сути, та же концепция войны, что у буржуазии стран Антанты, в частности Франции, на которую итальянские социал-реформисты, республиканцы и радикалы издавна ориентировались. В Италии к этой концепции прибавлялись еще и призывы к освобождению «угнетенных братьев», т. е. итальянцев, живущих в адриатических провинциях Австрии. Часть социал-реформистов во главе с Биссолати выдвигала также лозунг союза с южными славянами во имя совместной борьбы с габсбургским игом и звала итальянское правительство к отказу ради этого союза от претензий на Далмацию, населенную в основном южными славянами.

Националисты встречали этот призыв в штыки. Они ни от чего не хотели отказываться. К тому же призывы интервентистской левой к борьбе за «потоптанную немецкими ордами демократию» казались националистам чрезмерно левыми и чуть ли не революционными, и они противопоставляли им откровенную апологию империалистических захватов и войн. Ни мало ни заботясь о фиговых листках, они открыто заявляли, что война нужна Италии «для господства на Адриатике, увеличения своих владений на Средиземном море и на Балканах, для усиления экспансии на Ближнем Востоке и для того, чтобы стать наследницей Турции в Малой Азии»[654], а также для борьбы с революционным настроением и движением масс.

Споры между интервентистской правой (т. е. националистами) и левой, начавшись в период нейтралитета, шли и в последующие годы участия Италии в мировой войне и принимали подчас подчеркнуто шумный характер. Однако они сменялись дружеским единением, когда интервентистам нужно было совместно доказывать «необходимость» войны и обрушиваться на ее противников.

Лагерь противников войны формировался в Италии медленней, чем лагерь интервентистов. В сентябре — октябре 1914 г. итальянские политические партии и группы начали на экстренно созываемых съездах, на заседаниях руководств и т. п. определять свое отношение к войне. Тогда выяснилось, что большинство буржуазных политических деятелей стоит на позиции условного нейтралитета: решительно отвергая выступление Италии на стороне Германии и Австро-Венгрии, они не отрицали в принципе возможность выступления на стороне Антанты, но только «в подходящий момент и на подходящих условиях». В настоящий же момент Италии надо было, как они считали, вооружаться, присматриваться, выжидать. Многие возлагали надежды на дипломатические переговоры Италии с центральными державами и Антантой. Они считали, что подобные переговоры позволят Италии использовать свое выгодное положение страны, находящейся между двумя враждующими лагерями, и добиться территориальных приращений без лишений и риска войны.

В январе 1915 г. Джолитти сформулировал эту программу в своем нашумевшем «Письме к Пеано» (одному из ближайших его друзей и помощников). Объявляя войну «несчастьем», на которое следует идти, «лишь если это окажется необходимым для чести и высших интересов страны», Джолитти утверждал, что «при нынешнем положении в Европе можно немалого достичь и без войны», т. е. путем дипломатических переговоров[655].

Простояв добрый десяток лет у руля итальянского государственного корабля, Джолитти слишком хорошо знал внутреннюю слабость итальянского империализма, чтобы поверить утверждениям интервентистов, будто победа Италии над ее врагами будет быстрой и легкой. Предвидя затяжной характер войны, он боялся, что итальянская армия дрогнет под напором врага, боялся, что война приведет Италию к экономическому краху, а это в свою очередь станет причиной революционного взрыва в стране. Этими опасениями и расчетом на дипломатические переговоры и определялась нейтралистская позиция, занятая в 1914–1915 гг. Джолитти, этим недавним главой «правительства Ливийской войны».

Его письмо, опубликованное 2 февраля 1915 г. в «Трибуне», вызвало массовые отклики в Италии и за границей. Став как бы программой и знаменем буржуазных нейтралистов, оно превратило самого Джолитти в их признанного главу. Различные люди и различные социальные и политические группы собирались теперь вокруг экс-премьера. Здесь была и его обычная парламентская «клиентела», связанная с ним множеством нитей экономических, политических и др. Здесь были и клерикалы, и различные группы итальянских буржуа и аграриев, заинтересованные в экономическом сотрудничестве с немецким и австрийским капиталом и стремившиеся сохранить по отношению к Германии и Австро-Венгрии хотя бы благожелательный нейтралитет. Были здесь и политические деятели, боявшиеся, как и Джолитти, что участие в мировой войне окажется непосильным для Италии, и втайне благоговевшие перед военной мощью Германии. Но больше всего здесь было мелких и средних буржуа — владельцев предприятий легкой (гражданской) промышленности. Не ожидая для себя от войны особых выгод, они боялись ее, ибо хорошо помнили, какие лишения и потери принесла им (не говоря уже о рабочих и крестьянах) даже и сравнительно легкая колониальная война с Турцией.

С дальнейшей поляризацией сил в стране сторонникам «войны во что бы то ни стало» удалось перетянуть на свою сторону какую-то часть мелкобуржуазной интеллигенции (в тем числе часть студентов и мелких служащих). К ним присоединились также новые группы крупной финансовой и промышленной буржуазии и аграриев, соблазненные высокими прибылями, которые война приносила капиталистам Англии, Франции и России.

Все же интервентисты и после этого составляли среди итальянской буржуазии явное меньшинство. Буржуазные нейтралисты были, однако, слишком аморфны и пассивны, чтобы им противостоять. Не решаясь опереться на итальянский народ, они ограничивали свою борьбу против военной угрозы кулуарными интригами. А между тем именно народ и был той силой, которая могла бы склонить в Италии чашу весов в пользу сохранения мира.

Разорвав международные торговые связи и парализовав систему международного кредита, мировая война уже в первые свои дни нанесла сильный удар экономике воюющих стран. «Сложная система международной экономики, — писал современник событий, — распалась на составные части… большая часть взаимосвязей была порвана, экономика отдельных наций, особенно в первые, смутные недели, оказалась словно изолированной»[656]. Экономическая слабость Италии и ее зависимость от заморского ввоза (страна ввозила 15–20, а в иные годы и 25 % потребляемого ею зерна, почти весь нужный промышленности и населению уголь, многие виды промышленного сырья и полуфабрикатов) обусловили тот факт, что экономика Италии жестоко страдала от мировой войны уже в то время, когда Италия еще не принимала в войне участия. Первые дни и недели мировой войны привели итальянскую экономику в состояние своеобразного шока. Прекратился, и, как в первый момент казалось, надолго, ввоз угля из Англии, и итальянские фабрики и заводы — мелкие, средние и даже крупные, не имевшие нужных запасов, начали одна за другой прекращать работу. Не хватало, хотя и не так остро, как угля, многих видов промышленного сырья. Не хватало средств, и встревоженные вкладчики штурмовали помещения сберкасс и банков. Резко возросли цены на все, даже отечественного производства, продукты.

В последующие недели, после того как английское правительство разрешило вывоз угля в Италию, «угольная паника» несколько стихла. Первоначальный шок начал проходить, и наиболее крупные и жизнеспособные из закрывшихся было предприятий открылись вновь. А в октябре — ноябре 1914 г. военные заводы уже работали в две и даже в три смены, выполняя заказы итальянского правительства, равно как и правительств обеих враждующих группировок. Строились новые предприятия. Военный ажиотаж охватывал и предприятия легкой промышленности, связанные с поставками для армии. Росли прибыли оружейников, текстильщиков, обувщиков.

Предприятия, связанные с военными поставками, снабжались военным ведомством углем из запасов государственного управления железных дорог по сравнительно умеренным ценам. Но на «вольном рынке» цены на уголь и импортное сырье продолжали расти и к весне 1915 г. превышали довоенные в 2, 3 раза, а то и более. Положение гражданской промышленности оставалось чрезвычайно трудным, и многие ее предприятия, выдержав первые удары экономического кризиса в августе — сентябре 1914 г., закрылись поздней осенью и зимой. Шел тот процесс сжатия (сворачивания) гражданской промышленности, какой был характерен в 1914–1918 гг. едва ли не для всех воюющих стран, но в экономически слабой Италии сказывался особенно сильно.

Экономический кризис, порожденный войной, не замедлил сказаться на положении широких масс итальянского народа. Уже в первых числах августа, одновременно с сообщениями о закрывающихся предприятиях, в итальянской печати замелькали сообщения о безработице, которая «пугает» и «растет с потрясающей быстротой». В промышленных центрах, таких, как Милан и Турин, к сентябрю 1914 г. были без работы до 30 и более процентов всех рабочих — многие десятки тысяч человек. В последующие недели и месяцы нейтралитета, с оживлением военной промышленности, безработица здесь уменьшилась, хотя окончательно не исчезла. В отдаленных от жизненных центров местностях, особенно в Центральной и Южной Италии, число безработных продолжало расти. В довершение всего в страну возвратилось с началом военных действий в Европе до 600 тыс. эмигрантов из Франции, Швейцарии, Германии, Австро-Венгрии и других стран. Это были в большинстве крестьяне. Их возвращение еще более увеличило безработицу батраков, характерную для итальянской деревни и в мирные годы. Государственных пособий по безработице в Италии не было. Цены на продукты, взвинчиваемые спекулянтами, продолжали расти. К январю 1915 г. цена на хлеб, до войны достигавшая 40–45 чентезимо за килограмм, дошла в некоторых местностях до 60 и даже до 70 чентезимо.

Приносимые военным временем лишения еще более усилили ненависть итальянского народа к войне. Уже в первые дни августа 1914 г. в стране развернулось народное движение против безработицы и дороговизны. Проходили массовые митинги, демонстрации. Большинство выступлений носило политический характер. Демонстранты направлялись к зданиям местных муниципалитетов протестовать против бездействия властей. Они требовали хлеба и работы. Но все чаще в их рядах раздавался также и возглас «Долой войну!». На страницах центрального органа-социалистической партии — газеты «Аванти!» — из номера в номер публиковались многочисленные резолюции рабочих собраний, низовых социалистических секций, профсоюзов, клубов, крестьянских лиг, просто письма рабочих, протестующих против войны и требующих сохранения мира.

«Вот уже 2 месяца, как у нас проходят антивоенные собрания, — читаем мы в сообщении из Варезе, — повсюду рабочие высказываются сердечно и просто… Они остро чувствуют тяготы войны и мечтают о времени, когда наступит мир и они смогут работать, чтобы их дети не голодали»[657].

С окончанием сельскохозяйственных работ для итальянской деревни наступила пора, когда даже и в довоенные годы значительная часть батраков оставалась без работы. Классовая борьба в Италии резко обострилась, и в январе 1915 г. в стране начались массовые вспышки народных волнений. Бурные толпы городской и деревенской бедноты демонстрировали по улицам итальянских городов и деревень с возгласами «Долой войну!» и «Хотим дешевого хлеба!», громили хлебные лавки, склады зерна, били стекла в домах спекулянтов и богачей, захватывали помещения муниципалитетов, вступали в рукопашные стычки с карабинерами и полицией. В ряде городов проходили, несмотря на безработицу, грандиозные стачки промышленного пролетариата.

В феврале — марте 1915 г. нехватка хлеба на рынках Италии ощущалась все острей, цена на него дошла в отдельных местностях до 80–85 чентезимо за килограмм. Народные выступления вспыхнули с новой силой. В Венето, куда с начала войны вернулось особенно много эмигрантов и где народная нужда и безработица были особенно жестокими, народные волнения проходили повсеместно. Начавшись в одной коммуне, они перекидывались в другую, захватывали города, приводили порой к форменным боям между беднотой и войсками. Местная печать с возрастающей тревогой регистрировала здесь случаи осады и разгрома крестьянами помещичьих дворцов.

Народные выступления против безработицы и дороговизны происходили также в провинциях Феррара, Болонья, Модена, Пьяченца, захватывали некоторые районы Умбрии, Марке, вспыхивали в Тоскане и в Южной Италии.

С осени 1914 по весну 1915 г. борьба против безработицы и дороговизны охватила — в большей или в меньшей степени, в зависимости от размеров безработицы и уровня цен на хлеб — все основные сельскохозяйственные районы страны. Затихая в одном конце Италии, она тут же вспыхивала в другом. Главной движущей силой в этой борьбе были безработные батраки, но вместе с ними выступали подчас и испольщики, и колоны, и мелкие землевладельцы горных районов, а также ремесленники и промышленные рабочие[658].

В промышленных центрах страны, где безработные находили работу на расширяющихся предприятиях военной промышленности, движение было значительно слабее и за отдельными исключениями не выходило за рамки буржуазной законности.

Параллельно с выступлениями против безработицы и дороговизны, а подчас неразрывно переплетаясь с ними, разворачивалась зимой 1914/15 г. и собственно антивоенная борьба итальянского народа. «В демонстрациях в пользу сохранения нейтралитета, — вспоминал впоследствии М. Монтаньяна, — участвовало все больше женщин и мужчин. Громадные кортежи проходили по улицам и площадям всех больших городов с пением гимна трудящихся «Война царству войны, смерть царству смерти…»[659]

Итальянская социалистическая партия сумела сохранить верность традициям интернационализма и антивоенной борьбы и в условиях краха II Интернационала, когда волна шовинизма захлестнула социалистическое движение большинства европейских стран и поднималась также и в Италии. После 2 августа 1914 г. ее лозунгом стало сохранение Италией нейтралитета. Это не должен был быть тот условный нейтралитет, к которому стремились буржуазные пацифисты и который мог в любой «удобный» момент перейти в войну. Нейтралитет, которого требовали итальянские социалисты, был безусловным и не зависел от соотношения сил и предлагаемых Италии «компенсаций». Борясь за такой нейтралитет, итальянские социалисты выступали организаторами антивоенных митингов и демонстраций, хотя многие из этих митингов и демонстраций вспыхивали в те дни и стихийно.

Итальянская социалистическая пресса разоблачала империалистический характер войны. Известны одобрительные высказывания В. И. Ленина о некоторых антивоенных статьях «Аванти!».

Борясь за сохранение мира, партия не связывала, однако, эту борьбу с пропагандой лозунга пролетарской революции и не сумела поэтому открыть перед итальянским пролетариатом ту революционную перспективу, отсутствие которой и в предвоенные годы было трагедией итальянского рабочего движения[660]. К тому же антивоенная позиция, занятая ИСП, встречала одобрение отнюдь не всех членов партии.

Партия не была едина. Во главе ее, как известно, с 1912 г. стояли левые социалисты во главе с Ладзари, но ее реформистское, правое крыло, возглавленное Турати и Тревесом, занимало ведущие позиции в парламентской группе ИСП, в руководстве Всеобщей конфедерации труда и многих профсоюзов. Руководство ИСП боялось раскола с правыми, и это побуждало его подчас проводить колеблющуюся, центристскую политику, не всегда одобряемую всеми членами партии. В результате в ИСП уже в 1914 г. были отдельные группы социалистов, занимавшие более левые позиции, чем руководство партией.

В конце июля — первых числах августа, когда Италии грозила война на стороне центральных держав, все итальянские социалисты (правые и левые) выступали за сохранение мира. Но в последующие недели, когда буржуазные партии развернули агитацию за выступление на стороне «демократической Франции», эта агитация нашла отклик в сердцах некоторых членов ИСГТ. В августе — сентябре 1914 г. среди мелкобуржуазной прослойки партийной интеллигенции начали раздаваться голоса в пользу выступления Италии на стороне Антанты. В статьях, помещаемых в журнале «Критика сочиале», редактируемом Ф. Турати, с откровенным цинизмом обсуждался вопрос о том, какие компенсации должна Италия потребовать за это выступление[661].

Турати и Тревес не шли так далеко, но и они не раз подчеркивали в это время необходимость для партии отказаться от требования нейтралитета «догматического и слепого», а Тревес даже звал партию быть осторожной в пропаганде нейтралитета, дабы «не заглушить чувства, которые станут необходимы, когда эту формулу (т. е. формулу нейтралитета. — К. К.) придется отложить в сторонку»[662].

В октябре 1914 г. на сторону интервентистов перешел член руководства ИСП, редактор «Аванти!» Б. Муссолини. Его псевдореволюционность всегда основывалась на анархо-синдикалистской и анархистской левой фразе. Как писал о нем итальянский историк, Муссолини был «уверен в своем превосходстве, не знал узды и не имел твердых убеждений»[663]. В редактируемом Муссолини центральном органе партии уже с первых дней мировой войны можно было наряду с антивоенными статьями встретить статьи, содержавшие восторженное восхваление Антанты. Поздней осенью 1914 г. к теоретической путанице, царившей в сознании Муссолини, прибавились соблазны, идущие от итальянского Министерства иностранных дел и хозяев итальянских монополий. Буржуазный журналист Нальди рассказал впоследствии о «доверительных беседах», которые он по поручению последних вел в это время с Муссолини в одной из миланских пивных[664]. Кончились они тем, что Муссолини выступил в буржуазной, а затем и в социалистической прессе с призывом к войне на стороне Антанты.

Его отступничество вызвало первоначально ошеломление и растерянность в руководстве партии. Ведь Муссолини еще не так давно был признанным вождем левого крыла ИСП, а его статьи в «Аванти!», написанные уже после 2 августа 1914 г., были полны такой «святой ненависти» к войне! Руководители «непримиримых революционеров» не сумели сразу понять классового, принципиального значения отступничества Муссолини. Они объясняли его случайными причинами, вплоть до «воинственного темперамента» Муссолини, и не одну неделю пытались уговорить его вернуться на «правильную стезю». Корректив, как это нередко бывает, пришел снизу. Резолюции низовых секций партии настойчиво требовали от ее руководства усилить борьбу против войны и исключить Муссолини из ИСП, дабы, как было сказано в одной из таких резолюций, «не создавать пьедестала людям, которые видят в партии лишь средство своего возвышения»[665]. В руководстве ИСП — после первоначальной растерянности — также начали раздаваться голоса, требующие решительного осуждения предателя, и 23 ноября 1914 г. в «Аванти!» (теперь уже редактируемой Дж. М. Серрати) появилась подписанная Серрати, Баччи и Ладзари статья, где Муссолини был назван изменником, действия которого диктуются буржуазией. Вскоре после этого Муссолини исключили из ИСП. Еще до этого он начал издавать в Милане на средства французских и итальянских монополий «собственную газету» «Пополо д’Италиа», в которой звал к войне и обливал грязью своих недавних товарищей — социалистов.

После исключения Муссолини воинственные голоса в ИСП затихли, хотя немало скрытых и полускрытых сторонников войны в ней еще оставалось.

Между тем события назревали, и в декабре 1914 г. волнения в Бьентино (маленькой коммуне в провинции Пиза), где несколько сотен безработных разгромили помещение местной полиции, открыли в Италии ту серию народных волнений против безработицы и дороговизны, о которой говорилось выше. Эти выступления вызвали разную реакцию у различных групп итальянских социалистов.

Турати и Тревес — лидеры правых — объявили себя после исключения из ИСП Муссолини сторонниками безусловного нейтралитета. Однако они по-прежнему стремились свести антивоенную борьбу ИСП к парламентским запросам и демаршам и открыто отстаивали шовинистический тезис «защиты родины» в империалистической войне (если Италия все же в войну вступит). Вспышки народных волнений из-за безработицы и дороговизны они встретили враждебно. Они боялись, что эти волнения ослабят позиции Италии в грядущей войне. «Мы не настолько интернационалисты, чтобы радоваться бунтам в собственном доме», — заявил в палате депутатов о событиях в Бьентино один из соратников Турати — Модильяни[666]. Руководство ИСП поспешило, наоборот, декларировать свою верность пролетариату. Манифест, подписанный секретарем ИСП Ладзари, торжественно заверял трудящихся, что «в движениях, которые назревают», партия выступит «смелым руководителем масс»[667].

«Аванти!» энергично поддерживала занятую руководством позицию и звала социалистов «оказывать давление на правительство с помощью демонстраций». Многие из итальянских социалистов следовали этому призыву, и иные из них становились во главе крестьян, когда те шли захватывать и делить помещичьи земли, или же возглавляли всеобщие антивоенные забастовки итальянского пролетариата в отдельных городах.

Новый редактор «Аванти!», на которого все более ориентировались в своей деятельности особенно решительно и антивоенно настроенные итальянские социалисты, один из лидеров «непримиримых» революционеров — Дж. М. Серрати, был человеком большой и сложной судьбы. Профессиональный революционер, Серрати, спасаясь от преследований итальянской полиции, долго жил в эмиграции во Франции, Швейцарии, США и вбирал в себя опыт не только итальянского, но и мирового революционного движения. Когда началась война, В. И. Ленин увидел в Серрати возможного соратника в антивоенной борьбе. В 1915 г. он предложил Серрати участвовать в проектируемом им, Лениным, издании журнала «Коммунист»[668]. Еще до этого, в декабре 1914 г., Серрати получил от В. И. Ленина письмо, «состоявшее из нескольких листков, исписанных мелким и ровным почерком, без полей, без поправок, рукой явно уверенной и быстрой». Письмо содержало призыв ко всем социалистам мира решиться на энергичное позитивное, немедленное выступление против войны[669].

Однако ленинская концепция борьбы с империалистической войной, в частности тезис о перерастании империалистической войны в гражданскую, была Серрати чужда и непонятна, и он в своих планах борьбы против войны не шел дальше мысли о «нажиме» на правительство, чтобы заставить его сохранить нейтралитет. Серрати не откликнулся на ленинский призыв, и самое письмо В. И. Ленина, как он признавал впоследствии, оставил без ответа[670].

Не принимая взглядов В. И. Ленина, Серрати, тем не менее, страстно ненавидел войну, и редактируемая им «Аванти!» занимая незыблемо антивоенную позицию, уже в период нейтралитета стала центром притяжения всех наиболее решительных и левых групп ИСП. Объединить их разрозненные усилия и указать единый, общенациональный путь борьбы с войной газета все же не смогла. Традиционная в представлении «непримиримых революционеров» идея о всеобщей стачке в момент мобилизации вызывала яростное сопротивление группы Турати, боявшейся, что такая стачка подорвет положение Италии перед лицом врага. В то же время, по мере того как угроза вступления Италии в войну становилась все реальнее, практическое осуществление подобной стачки представлялось лидерам «непримиримых революционеров», в том числе Серрати, все более сложным и трудным. «Ошибочно думать, — писал в марте 1915 г. Серрати, — что партия может теперь определить свою будущую линию поведения. Партия не может сейчас призывать ко всеобщей стачке или насилию. Но если обстоятельства помогут и толпы выйдут на улицу, партия должна будет использовать обстоятельства и быть с массами»[671]. «Хвостистские» нотки, звучащие в этом высказывании, не случайны. Стремление идти за массами (а не руководить массами) было издавна свойственно «непримиримым революционерам».

Что же касается Всеобщей конфедерации труда, то ее руководство, состоявшее в основном из реформистов, еще в январе 1915 г. втайне от масс приняло решение, категорически отвергающее возможность всеобщей стачки в момент мобилизации. В целом в ходе событий 1914–1915 гг. левые группы итальянских социалистов были дезориентированы, а правые всячески старались сдержать антивоенное движение итальянских народных масс. Правые оставались в стороне там, где речь шла об организации антивоенных выступлений, но они неизменно оказывались на авансцене, когда эти выступления выходили за рамки буржуазной законности и порядка: они звали к «спокойствию», предлагали свое посредничество между народом и властями: Власти обычно предоставляли им возможность действовать. Лишь после того, как правым удавалось «успокоить» массы, полиция начинала аресты.

Весной 1915 г. Турати и Тревес сделали, судя по некоторым данным, попытку сговориться о совместных действиях с лидерами нейтралистской буржуазии. Их попытка была обречена на неудачу и окончилась неудачей не только потому, что отрицание какого бы то ни было сотрудничества с буржуазией издавна было одним из основных положений и требований «непримиримых революционеров.

Сотрудничества с ИСП в борьбе с военной угрозой не хотели и сами джолиттианцы, которых перспектива опоры на народные массы пугала едва ли не больше, чем вступление Италии в войну.

Дипломатические переговоры Италии с Австро-Венгрией шли медленно и трудно. Австро-венгерское правительство сначала вовсе отказывалось компенсировать Италию за счет своих адриатических провинций. В марте 1915 г. под нажимом Германии Австро-Венгрия согласилась, наконец, передать Италии Трентино, да и то лишь по окончании войны. Итальянцы же требовали за сохранение нейтралитета немедленной передачи им Трентино, Градиски, Гориции и островов Курцолари. Триест должен был получить статут «вольного города». Австро-Венгрия должна была полностью отказаться от своих претензий на Албанию. Австро-Венгрия не соглашалась, и к концу марта переговоры зашли в тупик.

Еще до этого, 3 марта 1915 г., Соннино, опасаясь, что Италия, увлекшись бесплодными переговорами с Австро-Венгрией, упустит благоприятный момент для выступления на стороне Антанты, возобновил переговоры с последней.

Тайные переговоры с обеими враждующими группировками велись Италией одновременно. «Плата за кровь», которую она требовала теперь от держав Антанты, была значительно выше, чем осенью 1914 г., когда страну война захватила врасплох. Сейчас речь шла о Трентино, Южном Тироле, Триесте, Истрии, о всем почти побережье Далмации, островах Кварнеро, Вальнуа. Юридически независимая Албания должна была фактически попасть в зависимость от Италии, Додеканесские острова, а в случае раздела Турции Адалия и еще некоторые районы Малой Азии также должны были отойти к Италии.

Англия и Франция склонны были итальянские претензии в значительной степени удовлетворить[672]. Переоценивая роль, какую выступление Италии сыграет в общем ходе войны, англичане рассчитывали, что итальянская армия свяжет на своем фронте не менее 600 тыс. солдат Австро-Венгрии, а французы — что она оттянет немецкие войска с западного фронта[673]. И те, и другие рассчитывали, что пример Италии побудит выступить на стороне Антанты также Грецию, Румынию и Болгарию и что все это вместе взятое обеспечит коренной перелом в ходе военных действий в пользу Антанты.

Дипломатия царской России оценивала возможный военный эффект от выступления Италии более сдержанно и, как показали события, более правильно. Кроме того, она не соглашалась на передачу Италии земель на Адриатике, на которые претендовали южные славяне (чьи интересы «патронировала» царская Россия), и опасалась, как бы Италия, утвердившись в Малой Азии, не подобралась слишком близко к Константинополю, на который царское правительство, как известно, претендовало само. Однако под нажимом союзников и царское правительство согласилось в конце концов на большую часть итальянских требований. 26 апреля 1915 г. торг закончился, и в Лондоне был подписан договор между Англией, Францией и Россией, с одной стороны, и Италией — с другой.

По Лондонскому договору, как этот документ обычно называют, Италия должна была выступить на стороне Антанты не позже, чем через месяц после его подписания. Она должна была получить за это в Северной Адриатике Трентино, Тироль (с границей по Бреннеру), Горицию, Градиску, Триест, Истрию (до Кварнеро), северную половину Далмации, а также ряд островов. В Юго-Восточной Адриатике к Италии отходила албанская Валона с прилегающими к ней землями. В Малой Азии Италия должна была в случае раздела Антантой азиатской части Турции получить «равноценную часть» в областях, смежных с Адалией, «где Италия уже приобрела права и интересы». Размеры этой части не были, однако, определены. На Эгейском море Италии были обещаны Додеканесские острова, оккупированные ею со времен Ливийской войны, в Африке она получала право требовать «некоторых равноценных компенсаций» в случае раздела Антантой немецких колоний.

Не рассчитывая, что итальянская армия сможет самостоятельно выдержать вражеский натиск, итальянское правительство настояло также на внесении в договор пункта о немедленном, вслед за подписанием договора, заключении военной конвенции с Россией. Конвенция эта должна была установить минимум военных сил, которые Россия выставит против Австро-Венгрии с целью воспрепятствовать этой державе сосредоточить все свои усилия против Италии[674].

Лондонский договор был секретен, но слухи о нем проникли в западноевропейскую, а затем и в итальянскую прессу и еще более накалили общую атмосферу в стране.

В первые месяцы 1915 г. близость вступления Италии в войну уже ощущалась в стране весьма остро. Форсированными темпами работала военная промышленность, призывались из запаса на действительную службу все новые возрасты, досрочно выпускались ученики офицерских школ. С приближением военной угрозы, борьба итальянского народа против войны становилась все более страстной и напряженной. Лишенная должного руководства, борьба эта все чаще выливалась в стихийные вспышки народного гнева. Организуемые социалистами митинги, демонстрации, вспыхивающие в промышленных центрах общегородские антивоенные стачки итальянского пролетариата приводили к кровавым столкновениям их участников с полицией, карабинерами, с членами организованных Муссолини в конце 1914 г. интервентистских союзов («фаши»).

Во второй половине апреля итальянское правительство, готовясь к вступлению в войну, начало так называемую «негласную мобилизацию», во множестве рассылая индивидуальные повестки о призыве в армию. Проводы призывников вылились в целую серию стихийных демонстраций против войны. Родственники и друзья новобранцев, нередко все жители деревни, местечка, демонстрировали перед помещениями призывных пунктов, с криками «Не пустим наших сыновей на бойню!» врывались в помещения железнодорожных станций. Жены, матери бросались на рельсы, чтобы помешать отправке поезда, увозящего их сыновей и мужей на войну. Нередко в этих стихийных демонстрациях участвовали и сами призывники. В течение многих недель воинские эшелоны отходили от станций и шли по стране, сопровождаемые возгласами: «Да здравствует мир, долой войну!».

Приближение войны тревожило и лидеров джолиттианской буржуазии. В марте 1915 г. палата разошлась на весенние каникулы, и джолиттианцы лишились связующего звена, каким был для них парламент. Джолитти уехал в провинциальный город Кавур, а его «адъютанты», остававшиеся в Риме, не решались без него действовать. Они бомбардировали своего лидера письмами с призывами вернуться в Рим, но Джолитти не торопился это сделать. Его сторонники составляли большинство в палате, и он легко, как казалось, мог свергнуть Саландру (возглавлявшего правительство с марта 1914 г.) и взять власть в свои руки. Но он боялся, что нейтралистский характер его кабинета помешает переговорам Италии с Австро-Венгрией (на успех которых он все еще надеялся), и не верил, что Саландра решится на войну. Джолитти отправился в Рим лишь 8 мая 1915 г., когда слухи о скором выступлении Италии стали особенно настойчивы и итальянские газеты чуть ли не ежедневно сообщали, что всеобщая мобилизация будет объявлена «не позже, чем через 24 часа». «Джолитти приехал — война точно отдалилась», — писала, приветствуя экс-премьера, нейтралистская «Стампа»[675].

Приезд Джолитти действительно вызвал возбуждение и подъем сторонников сохранения нейтралитета. Со всех сторон приходили к нему письма с приветствиями, заверениями в готовности действовать по его указаниям, с просьбами сохранить мир. Их писали люди самого различного социального положения — мелкие и даже крупные промышленники и торговцы, священники, землевладельцы, интеллигенты, а также рабочие. Парламентская оппозиция войне оживилась, и депутаты-нейтралисты стали строить планы грандиозной парламентской демонстрации против войны в день открытия сессии парламента — 20 мая 1915 г. Джолитти должен был, как они надеялись, ее возглавить.

У Джолитти имелись, однако, свои планы. Приехав в Рим, он отправился на аудиенцию к Виктору Эммануилу и изложил королю причины, побудившие его настаивать на сохранении нейтралитета. Он побывал в день приезда в Рим также и у Саландры и говорил ему об опасности и непосильности войны для Италии. Положение главы правительства было весьма затруднительно. Дела Антанты в мае 1915 г. шли плохо (русская армия отступала в Галиции), и доводы Джолитти не могли не произвести на него впечатления, а настроение нейтралистского большинства палаты не позволяло ему надеяться на то, что последняя одобрит вступление в войну. В довершение ко всему 12 мая «Стампа» опубликовала сообщение о новых предложениях Австро-Венгрии.

Стремясь удержать Италию от вступления в войну, Австро-Венгрия предлагала ей теперь, кроме Трентино, территорию Изонцо, обещала полностью отказаться от претензий на Албанию и дать автономию Триесту. Австро-Венгрия и Германия соглашались «благожелательно рассмотреть» итальянские претензии на Горицию, а Германия выступала гарантом того, что уступаемые Италии территории действительно будут переданы ей по окончании войны.

Впечатление, произведенное этим сообщением на широкие круги населения, было огромно. Итальянские буржуа, в течение многих месяцев читавшие в интервентистских газетах, что австрийские уступки иллюзорны, спрашивали себя, «зачем воевать, если Австрия готова удовлетворить итальянские требования». Принять австрийские предложения требовали теперь не только джолиттианцы и католики, но и часть радикалов, и «все, кто ранее колебался» — по подсчетам «Стампы», 3Д всего состава палаты[676]. Сомнения в правильности избранного пути проникали также и в правящую верхушку, и между королем и Саландрой шли в эти дни беседы о возможности разрыва Лондонского договора. Однако решения об этом принято не было: разрыв договора повлек бы за собой не только отставку и политическую смерть заключившего его кабинета, но и отречение короля, санкционировавшего договор.

13 мая Саландра, не дожидаясь вынесения ему вотума недоверия нейтралистским большинством палаты, подал в отставку и на прощальной аудиенции у Виктора Эммануила назвал Джолитти в качестве возможного своего преемника. Лидеры интервентистов были извещены об этом, и 13 мая вечером, еще до опубликования в газетах известия об отставке правительства, во всех крупнейших городах Италии начались, точно по сигналу, интервентистские демонстрации. В них участвовали студенты, мелкобуржуазная молодежь, мелкие служащие, оплачиваемые из тайных фондов люмпен-пролетарии, а также члены интервентистских «фаши». Демонстранты не ограничивались тем, что маршировали по улицам и кричали «Да здравствует война! Вернуть Саландру!». Они били уличные фонари, кидали камни в окна немецких магазинов и пивных, громили здания рабочих клубов, нейтралистских газет. В Неаполе они подожгли редакцию нейтралистской «Маттино», в Милане рабочие отряды день и ночь охраняли от них здание «Аванти!». На улицах Рима в это время шла форменная охота за наиболее известными депутатами-нейтралистами. У дома Джолитти бушевала разъяренная толпа интервентистов. С криками «Смерть!» и «Долой!» пытались они взломать массивные входные двери.

Все это делалось по подсказке, даже по указке сверху. «Идеа Национале» дала бушевавшим на улицах хулиганам конкретную программу действий, которые должны были дезорганизовать и парализовать оппозицию войне. Она призывала их, в частности, «запретить изменникам родины», т. е. нейтралистам, присутствовать 20 мая на заседании палаты, расставить для этого у домов, где живут депутаты-нейтралисты, и у входа в Монтечиторио специальные пикеты и т. д. «Джолитти и его банда, — подстрекала газета, — должны получить представление о воле страны».

Буржуазная оппозиция войне была напугана происходящим. Полиция, выдавая этим свою близость к интервентистам, держалась в стороне, и одни только рабочие дали отпор хулиганам. В течение трех с лишним дней на улицах итальянских городов происходили подлинные бои между безоружными рабочими и сторонниками войны. «В страстности, с которой сталкиваются друг с другом представители двух течений — прелюдия гражданской войны», — справедливо констатировала в те дни «Аванти!»[677]. Бесчинства интервентистов, которые не устает восхвалять итальянская реакционная историография, явились ярким выражением давно уже назревавшего кризиса итальянского либерального государства. Им удалось достичь своей непосредственной цели. «Решительность» интервентистов положила конец колебаниям правящей верхушки (тем более, что Джолитти от формирования кабинета отказался).

16 мая агентство Стефани сообщило, что Виктор Эммануил отклонил отставку Саландры, и интервентистские демонстрации прекратились. 17 мая Джолитти, с дома которого была, наконец, снята осада, уехал из Рима в Кавур. В письме, опубликованном нейтралистской прессой, он объяснял, что не хочет своим присутствием на сессии еще более разжечь разногласия в стране.

Совещание руководства ИСП, которое должно было, наконец, определить конкретную программу действий партии в ее борьбе за сохранение нейтралитета Италии, собралось в Болонье 15–16 мая 1915 г., в самый разгар интервентистских бесчинств. На совещании вновь вспыхнула полемика между правыми, боявшимися, что внутренняя борьба ослабит Италию перед лицом противника и звавшими не ухудшать народными выступлениями военное положение страны, и левыми, предлагавшими объявить общенациональную стачку протеста против войны. К подобной стачке стремились в те дни многие итальянские пролетарии. В Турине рабочие начали бастовать, не дожидаясь официального указания руководства ИСП из Болоньи. 16 мая вечером всеобщая стачка была здесь объявлена местной социалистической секцией и палатой труда. И хотя весть об этом проникла в рабочие кварталы поздно ночью, 17 мая утром бастовал уже весь рабочий Турин. В некоторых районах города дело дошло до постройки рабочими отдельных баррикад. «В ее (рабочей массы. — К. К.) отчаянии есть ужасная логика— чем быть убитым на войне, лучше погибнуть в восстании», — писал из Турина корреспондент «Аванти!»[678].

Всеобщая стачка была объявлена на 24 часа, и к утру 18 мая этот срок истек, но большинство предприятий продолжало бастовать. Члену руководства ИСП О. Моргари, спешно приехавшему из Болоньи, пришлось весь день объезжать промышленные районы Турина и рассказывать забастовщикам, что предложение об общенациональной стачке отвергнуто руководством партии и что в других городах Италии «все спокойно». Лишь после этого рабочие, чувствуя себя изолированными и преданными, начали возвращаться на фабрики и заводы. Но и 19 мая работали еще далеко не все предприятия Турина.

Отвергнув предложение левых об общенациональной стачке протеста, Болонское совещание пришло к выводу о необходимости «признать свершившийся факт»[679], т. е. войну. «Мы добровольно отходим в сторону. Пусть буржуазия сама ведет свою войну», — гласила резолюция, принятая в Болонье[680]. Стремление рабочих масс к активной борьбе за мир было, однако, слишком велико, чтобы руководители партии могли рассчитывать, что они примирятся с подобным решением. В постановлении, дополнительно разосланном руководством низовым секциям ИСП, решение вопроса о всеобщей стачке в масштабе отдельных городов, местечек и т. п. передавалось на усмотрение секций. Общенациональное выступление против войны подменялось в итоге разрозненными и уже в силу одного этого обреченными на неудачу местными выступлениями. И все же воля масс к действию оказалась так велика, что всеобщие антивоенные стачки были объявлены 19 мая, т. е. накануне открытия палаты, во многих городках и местечках Италии. Но большие города, точно истощив всю энергию в предшествующих вспышках, теперь молчали. Время шло, и сознание своего поражения все более охватывало рабочих и крестьян. В Суццара, рассказывала «Аванти!», антивоенная демонстрация рабочих двинулась к Палате труда. Там демонстрантам сказали, что война неизбежна. В ответ раздался громкий плач женщин[681].

Многие еще надеялись на заседание палаты, назначенное на 20 мая, и в ряде мест антивоенные митинги посылали телеграммы депутатам парламента, умоляя, требуя защитить мир. Но буржуазная оппозиция войне была парализована бесчинствами интервентистов, деморализована отъездом своего лидера. Безропотно проголосовало нейтралистское большинство палаты 20 мая за предоставление кабинету Саландры неограниченных полномочий, дающих право объявлять войну.

23 мая 1915 г. Италия объявила войну Австро-Венгрии, и уже 25 мая в итальянских газетах появились названия занятых итальянской армией населенных пунктов. За победной шумихой, поднятой по этому поводу итальянской буржуазной прессой, скрывался крах разработанного итальянским командованием плана немедленного захвата Триеста[682].

В мая — июне 1915 г. заслон австрийских войск на итало-австрийской границе был слаб (австрийцы еще только перебрасывали свои силы с русского на итальянский фронт). Несмотря на это, итальянское командование не сумело сконцентрировать на Изонцо нужное количество войск. Уже в первые недели войны остро не хватало снарядов для артиллерии. Итальянское наступление шло ослабевающими темпами, а к августу 1915 г. и вовсе прекратилось. Оно стоило итальянской армии 56 тыс. солдатских жизней и принесло ей… 6 километров каменистой почвы.

В октябре 1915 г. итальянское командование, накопив запас снарядов и надеясь на этот раз одержать решительную победу, отдало приказ о новом наступлении. 5 декабря оно прекратило его, потеряв убитыми, ранеными и без вести пропавшими 116 тыс. чел.[683] и так и не добившись сколько-нибудь значительного успеха. Общие потери итальянской армии за первые полгода ее участия в войне составили 268 тыс. чел.[684] Достигнутый стратегический результат был ничтожен.

Все это время итальянская армия переживала глубокий кризис. Боясь упустить момент и надеясь на скорое окончание войны, итальянское правительство вступило в войну, не успев завершить подготовку армии. Не хватало вооружения, и в первые недели войны в тыловых депо новобранцы проходили обучение с палками вместо ружей. Даже к концу 1915 г. многие батальоны на фронте не имели пулеметов[685]. Пушек насчитывалось на всю армию 236 штук среднего калибра и 114 крупного, так что летом 1915 г. итальянское командование снимало с тыловых крепостей и фортов и спешно перебрасывало на фронт старые, еще из бронзы и чугуна отлитые орудия[686]. Отсталая итальянская промышленность не успевала, однако, снабжать снарядами даже и наличные орудия. Не было подведено к фронту достаточно железнодорожных линий, не хватало перевязочных средств, медикаментов, врачей. А между тем уже летом 1915 г. в итальянской армии появилась и, по выражению русского военного агента в Италии О. Энкеля, «свила себе прочное гнездо» холера»[687], несколько позднее приняли эпидемический характер заболевания трахомой.

Особенно трагично обстояло дело с зимней одеждой. В расчете на быстрое окончание войны итальянское командование не заготовило достаточного количества зимних мундиров, шапок, теплого белья и осенью 1915 г., когда в горах грянули двадцатиградусные морозы, обмораживание приняло массовый характер. По данным Энкеля, итальянская армия потеряла зимой 1915 г. больными, главным образом обмороженными, 300 тыс. чел., т. е. больше, чем убитыми, ранеными и без вести пропавшими за все первое полугодие своего участия в войне. В 1916 г. итальянскую армию удалось кое-как вооружить и одеть. Сколько-нибудь значительного перелома в ходе военных действий это, однако, не принесло.

Русская армия связывала на своем фронте большую часть австро-венгерских сил, и это позволяло итальянскому командованию воевать на земле противника и снова и снова кидать свои войска в наступление. Проходили эти наступления трудно. «В кровавых битвах на Карсо, — вспоминает современник, — целые бригады сгорали в адском огне. Число людей в отдельных батальонах уменьшалось до нескольких десятков»[688]. Однако, сражаясь в трудных условиях горного фронта, нередко на высоте 2–3 тыс. метров над уровнем моря, итальянские солдаты были бессильны прорвать каменный барьер укреплений, воздвигнутых австрийцами на доминирующих над итало-австрийской границей горных пиках. Отдельным успехам наступающих итальянских войск неизменно сопутствовала неудача попыток достичь намеченных командованием целей. Стратегически бесплодные, эти успехи были, однако, нужны итальянской правящей верхушке из внутриполитических соображений: победная шумиха, поднимаемая итальянской буржуазной прессой вокруг каждого завоеванного километра, преследовала цель разжечь шовинистические страсти итальянского народа. Этими же соображениями было вызвано и издание печально-знаменитого приказа Кадорны[689], в силу которого любой из занятых итальянцами пунктов — вне зависимости от его стратегической важности — мог быть оставлен ими лишь после гибели не менее чем ¾ его защитников[690]. Многие десятки, если не сотни, тысяч итальянских солдат пали жертвой этого приказа.

А в мае 1916 г. австро-венгерская армия, прорвав в Трентино итальянскую линию фронта, вышла на территорию Итальянского королевства. Ей оставалось 30 км. до выхода в Венецианскую равнину, откуда она смогла бы грозить таким жизненных центрам Италии, как Венеция, Милан, даже Турин, потом 20 км., потом 10… Наступление русской армии Брусилова в Галиции, оттянув на себя австро-венгерские силы, помогло итальянцам избежать разгрома. Но горные вершины, господствующие над этим участком фронта (и ранее бывшие в руках итальянцев), остались у австрийцев, и ощущение неуверенности и незащищенности не покидало итальянское командование во все последующие годы войны.

Во внутренней жизни Италии затяжная война привела к резкому обострению и без того свойственных итальянской экономике и итальянскому обществу противоречий. В первые ее год-полтора приносимая войной экономическая разруха еще не успела в полной мере сказаться. В экономических трудностях, какие переживала страна, еще выступала на первый план ее зависимость от иностранного ввоза. Союз с Англией обеспечивал Италии возможность закупать в этой стране минимально необходимое ей количество угля и ценных сортов стали, но итальянский флот, состоявший в значительной мере из старых, в том числе из парусных, судов, не справлялся с перевозками грузов. Даже в мирное время ⅔, а по некоторым данным и ¾ всех грузов ввозилось в страну на зафрахтованных итальянскими импортерами иностранных судах. С войной потребность во ввозе в Италию заморских товаров резко возросла, а возможность фрахта иностранных судов резко уменьшилась. Так, каменного угля из-за нехватки судов было завезено в 1915–1916 гг. в Италию на 2 млн. тонн меньше, чем в предвоенные годы. Тонна его, стоившая до войны 30–50 лир, в январе 1915 г. стоила 200 лир, а в 1917 г. — 500 лир. Из-за нехватки и дороговизны угля в итальянских городах уменьшалось ночное освещение улиц, учащались перебои в работе предприятий общественного обслуживания.

С железнодорожным транспортом дело обстояло не лучше, чем с морским. До ⅓, а иногда и до ⅔ подвижного состава занимала теперь перевозка военных грузов, гражданские же грузы неделями и даже месяцами ожидали очереди на железнодорожных складах. Предприятия гражданской промышленности не имели возможности завезти сырье и вывезти готовую продукцию. В сельскохозяйственных районах гнили овощи, фрукты. Были случаи срыва снабжения населения продуктами из-за отсутствия вагонов и т. д.

Строительная, полиграфическая, стекольная, шляпная, бумажная, часовая, ювелирная и другие отрасли гражданской промышленности жестоко страдали от войны. Они день ото дня сокращали производство, и это долго препятствовало рассасыванию безработицы в стране.

В военной промышленности царил ажиотаж. Прибыли военных заводчиков, навигационных компаний достигали фантастических размеров. Так, Навигационное общество Северной Италии, имея капитал в 5 млн. лир, получило в 1915 г. 11 млн. лир чистой прибыли и в одном только первом полугодии 1916 г. — 12 млн. В Пьемонте, Лигурии, Ломбардии возникали все новые оружейные, автомобилестроительные, авиационные и т. п. заводы. Правительство форсировало их строительство, финансируя их, давая им различные льготы. Новые предприятия строили в спешке, не заботясь о качестве, в то время как уже имевшиеся предприятия нередко стояли из-за отсутствия сырья. Это придавало росту военной промышленности лихорадочный, «астматический» характер.

Рост военной промышленности сопровождался ее концентрацией. «Итальянская промышленность, — писал в мае 1915 г. Энкель, — в результате военных заказов находится в состоянии непрерывной эволюции: образуются новые финансовые группы; крупные заводы при поддержке банков и правительства скупают более мелкие, увеличивая иногда в несколько раз их производство. Финансовые комбинации зачастую выходят из коммерческих рамок и получают общеэкономическое и политическое значение»[691].

В 1915 г. урожай зерна в Италии оказался ниже среднего и ввезти зерна из-за границы надо было не менее 20 млн. центнеров. Но рынки России и Румынии, где итальянские импортеры обычно закупали зерно, теперь были отрезаны и, чтобы установить торговые связи с зерновыми фирмами Америки, требовалось время. А в декабре 1915 г., когда хлеб, наконец, закупили, у Италии не оказалось судов, чтобы привезти его в страну. Итальянское правительство обратилось к английскому адмиралтейству с просьбой «одолжить» ему пароходы для транспортировки в Италию угля и зерна. Но английское правительство не торопилось помогать своей бедной союзнице. И в конце 1915 г. цена на хлеб в ряде местностей достигла, а в некоторых и превысила 60 чентезимо за кг. Предложение зерна на рынках, как сообщал русский консул в Генуе, не покрывало спроса, цены «крепли»[692].

Перед правящими классами страны вновь вставал призрак голодных волнений. Некоторые аккредитованные в Риме дипломаты опасались даже, что Италия заключит сепаратный мир. Русский посол в Италии М. Гире находил, что эти опасения не лишены оснований[693], а русский военно-морской агент в Италии Е. Беренс сообщал в январе 1916 г., что «положение Италии в жизненно важных для нее вопросах приближается к критическому», и подчеркивал, что «помощь Антанты должна быть быстрая и существенная, ибо отнюдь нельзя упускать из вида глухое недовольство населения»[694].

Русский министр иностранных дел С. Д. Сазонов, получив эти сообщения, поручил своим послам в Лондоне и Париже обратить внимание соответствующих правительств на «тяжелое положение Италии»[695]. Англия, понимая, что довести Италию до крайности было бы рискованно, дала ей корабли для перевозки наиболее необходимых грузов, и в марте 1916 г. итальянское правительство начало, наконец, вывозить из Канады закупленное зерно. Взяв снабжение населения хлебом в свои руки, оно продавало зерно себе в убыток по твердой цене аграрным консорциумам (объединениям), в свою очередь распределявшим его по твердым ценам между коммунами. Собственно итальянские хлебные ресурсы становились тем временем все скуднее. Сельское хозяйство Италии, и без того отягощенное грузом феодальных пережитков, к весне 1916 г. уже было обескровлено непрекращающимися призывами в армию, и в Южной Италии уже весной 1916 г. осталась необработанной часть посевных площадей. Цены на продукты, не фиксированные правительством, продолжали расти. Картофель вздорожал по сравнению с довоенным временем в два раза, вино — в полтора раза и т. д.

На другой день после вступления Италии в войну буржуазные нейтралисты заявили, что они «признают свершившийся факт». Они стали называть себя интервентистами и громко прокламировали свою готовность бороться за победу «вместе со всей страной». Даже Джолитти, живший, точно в добровольной ссылке, в маленьком городке Кавуре, заявил 5 июля 1915 г. на заседании муниципального совета провинции Кунео, что, когда король зовет страну к оружию, провинция Кунео, без различия партий, единодушна в своей верности королю и поддержке правительства[696].

Борьба по вопросу войны и мира среди правящих классов затихла. Но сложившееся в их среде в период нейтралитета разделение не исчезло. Споры между вчерашними нейтралистами и интервентистами, вспыхивая по самым, казалось бы, различным поводам, не прекращались в течение всех лет войны, и это придавало итальянской политической жизни особенно болезненный и напряженный характер.

Что бы ни являлось непосредственной причиной этих споров, в основе их неизменно лежало различное отношение к войне. Во второй половине 1915 — первой половине 1916 г. они шли в основном по вопросу об объявлении войны Германии, или, говоря языком того времени, по вопросу о «большой» и «малой» войне. По Лондонскому договору Италия обязалась вступить в войну не только с Австро-Венгрией, но и со «всеми врагами Антанты». Срок выполнения ею этого последнего обязательства в договоре указан не был.

В 1915 г. Италия действительно объявила войну Турции и Болгарии. С Германией дело обстояло, однако, сложнее.

Война, к которой стремился итальянский империализм, должна была не только принести ему terre irredente, т. е. адриатические провинции Австро-Венгрии, в которых жили, наряду со славянами, также и итальянцы и на которые давно уже претендовала Италия. Эта война должна была избавить империалистическую Италию от немецкой зависимости и помочь ей «сколотить» себе колониальную империю в Восточном Средиземноморье. Это должна была быть «большая война», и война с Германией входила в нее как составная часть. Не ведя ее, империалистическая Италия не могла бы претендовать на участие в дележе немецкого «наследства» и колоний!

Провозвестниками «большой войны» в Италии выступали те же партии, которые в период нейтралитета являлись застрельщиками вступления в войну вообще, т. е. националисты и интервентистская левая. Их поддерживали в этом крупнейшие итальянские машиностроительные и металлургические монополии; под их знаменем собирались те группы итальянского промышленного и финансового капитала, которые тяготились немецкой опекой и немецким демпингом в Италии, или те, чьи капиталы были вложены в различные колониальные предприятия в Африке и на Ближнем Востоке. К ним примыкали также и те, кто, поддавшись пропаганде «интервентистской левой», искренне верил, что война с Германией является войной «за демократию и свободу». Их было сравнительно немного, ибо Германия отнюдь не вызывала в Италии такой всеобщей неприязни, как Австро-Венгрия. За стремление к расширению войны сторонников войны с Германией называли в Италии «ультраинтервентистами» или «крайними». Им противостояли многочисленные группы итальянских промышленников, банкиров, аграриев, экономически связанных с Германией, а также те, кто боялся германской военной мощи. Эти группы имелись в промышленных центрах Северной Италии. Они были особенно многочисленны и влиятельны на аграрном Юге, где Германия издавна выступала основным покупателем сельскохозяйственной продукции и поставщиком дешевых, серийного производства промышленных изделий. Разрыв экономических отношений с Германией, наступивший после 23 мая 1915 г., сказывался на Юге весьма остро, возобновления их по окончании войны здесь ожидали с нетерпением, и о войне с Германией не хотели и слышать. Против «большой войны» были и клерикалы, следовавшие за Ватиканом, чья политика оставалась нейтральной формально и прогерманской и проавстрийской по существу. Против войны с Германией выступали и те широкие слои мелких и средних итальянских промышленников и торговцев, которые в период нейтралитета были против войны вообще, а теперь старались по возможности ее ограничить. Они ратовали за «малую войну» с одной только Австро-Венгрией, за «одно только» господство Италии на Адриатике (почему их и звали теперь умеренными интервентистами).

Конкретное содержание Лондонского договора — обязательство Италии вступить в войну «со всеми врагами Антанты», равно как и обещанные ей за это «компенсации», были общественному мнению неизвестны, и итальянские политические деятели, полагая, что они могут повлиять на разрешение этих вопросов, спорили о них с особой остротой и силой.

В этой обстановке положение итальянского правительства становилось все более сложным. Многие члены кабинета, хорошо зная, с каким трудом Италия ведет даже «малую войну» с Австро-Венгрией, войны с Германией боялись. Председатель совета министров Саландра был к тому же близок к группам итальянского капитала, экономически связанным с Германией, в частности к аграриям Юга Италии (он и сам был южанин по происхождению). Это побуждало его стремиться оттянуть войну с Германией. Не объявляя этой войны, он в то же время не высказывался против нее публично, и это делало его объектом нападок обеих спорящих сторон, не говоря уже о возрастающем нажиме союзников, от чьих займов, судов, поставок топлива, сырья и т. п. все более зависела Италия. Они все настойчивее требовали от Италии выполнения ее обязательств. В результате кабинет Саландры висел «на волоске» и не раз был близок к падению. Спасало его до поры до времени лишь то, что и сторонники, и противники «большой войны» равно боялись, что министерский кризис во время войны еще более осложнит и без того нелегкое положение Италии. Но после австрийского прорыва в Трентино (в мае 1916 г.) невозможность для Италии вести войну, рассчитывая на свои только силы, стала явной, и требование «ультра» объявить войну Германии во имя более тесного единения с союзниками зазвучало особенно настойчиво. Вкупе с недовольством и критикой правительства, вызванными военным поражением, это решило его судьбу. 10 июня 1916 г. кабинет Саландры пал, уступив место так называемому «национальному правительству» во главе с П. Бозелли. В это правительство входили представители всех фракций парламента (кроме социалистов). Преобладали в нем, однако, «ультра». В августе 1916 г. правительство Бозелли объявило войну Германии. Умеренные интервентисты и на сей раз поспешили «признать свершившийся факт», и в итальянском правящем стане вновь наступили дни некоего призрачного единства.

На ведении Италией военных действий объявление войны Германии (не говоря уже о Турции и Болгарии) фактически не отразилось. Не имея с этими странами общей границы и всячески доказывая своим союзникам, что на большее у нее не хватает сил, Италия и после августа 1916 г. продолжала посылать свои войска в основном только против одной Австро-Венгрии.

Проиграв весной 1915 г. битву за нейтралитет, ИСП сформулировала свою дальнейшую позицию в формуле Non aderire e non sabotare la guerra, т. e. не поддерживать войну, но и не саботировать ее. Формула эта, выдвинутая Ладзари еще на совещании в Болонье в мае 1915 г., знаменовала компромисс между левыми группами ИСП, стремившимися к активной борьбе с войной, и правыми во главе с Турати и Тревесом, занимавшими формально антивоенную, а фактически скрыто (а моментами и открыто) оборонческую позицию. Сковывая активность рядовых членов партии, эта формула чем далее, тем более их не удовлетворяла и тормозила антивоенное движение в стране. Полностью остановить его она, однако, не смогла. Важно отметить, что антивоенная пропаганда в понятие саботажа войны (весьма, впрочем, неопределенное) не входила.

Оправившись от растерянности, вызванной вступлением страны в войну, партия эту пропаганду возобновила. Она вскрывала империалистическую сущность войны, показывала, что война приносит бешеные прибыли капиталистам и тяжелые страдания народу. Антивоенная пропаганда ИСП сыграла немалую роль в росте антивоенных настроений итальянского пролетариата в 1915–1918 гг. Она явилась одной из причин того, что итальянской буржуазии не удалось в эти годы внедрить шовинизм в сознание итальянских народных масс.

Вести антивоенную пропаганду партии приходилось в трудных условиях: немедленно вслед за началом войны на нее обрушился град репрессий. Многие ее члены были арестованы, немало выслано в административном порядке в глухие углы страны, еще больше было призвано в армию. Ряд низовых секций ИСП в результате закрылся. Многие провинциальные социалистические газеты перестали выходить. Рабочее движение было взято в жесткие рамки военных законов. Были запрещены уличные митинги, демонстрации. Рабочие собрания разрешались лишь в закрытых помещениях, созыв их обставлялся рядом формальностей, а вход на них был строго по билетам. Не один партийный функционер попадал в те годы в тюрьму за нарушение всех этих правил и запретов.

Еще в период нейтралитета ИСП выступила совместно со Швейцарской социал-демократической партией инициатором и организатором созыва международной социалистической конференции, которая восстановила бы разорванные войной международные социалистические связи и способствовала бы, как надеялись ее организаторы, восстановлению II Интернационала. Конференция собралась, как известно, в сентябре 1915 г. в Циммервальде. Глава итальянской делегации Ладзари рассказал ее участникам о самоотверженной борьбе итальянского пролетариата против войны, но «вместе с тем высказался против решительного осуждения социал-шовинизма» и, как сказано в протоколах Циммервальдской конференции, предлагал «не выносить приговор партиям», т. е. вождям, виновным в крахе II Интернационала[697]. Против Манифеста Циммервальдской левой, возглавленной В. И. Лениным, Ладзари возражал «в любой его формулировке»[698]. Позиция Серрати, также участвовавшего в совещании, была несколько иной, и свое выступление на совещании он начал с заявления, что «если бы война еще не была фактом, то я бы голосовал за резолюцию Ленина». Но в настоящий момент и он высказался против этой резолюции, так как теперь она была, как ему казалось, «преждевременна или запоздала». Критикуя политику реформистского руководства и профсоюзов, он звал II Интернационал «как можно быстрее вернуться к революционной борьбе»[699]. О необходимости восстановить II Интернационал говорил в Циммервальде правый итальянский социалист Модильяни[700]. В целом итальянская делегация присоединилась на конференции к центристскому ее большинству.

^{Рисунки Скаларини против войны и буржуазного пацифизма в газете «Аванти!»: а) «Буржуазный пацифизм»; б) «Результаты победы»; в) «Солдаты на фронте: как их изображают и какие они на самом деле»; г) «Война и социализм»}

Руководство ИСП после возвращения делегации на родину полностью одобрило как эту ее позицию, так и принятый совещанием Циммервальдский манифест. Последний вскоре стал чем-то вроде официального «кредо» партии. Довести его до сведения масс в Италии было, однако, нелегко. Военная цензура не пропустила манифест в печать, и Серрати решился на смелый шаг: послав цензору на визу макет заполненного каждодневными материалами номера «Аванти!», он распорядился напечатать в очередном номере газеты Циммервальдский манифест и одобряющее его постановление руководства ИСП. Тираж был отпечатан и разослан подписчикам прежде, чем цензор обнаружил обман. Впоследствии Циммервальдский манифест еще не раз воспроизводился итальянскими социалистами в виде листовок. Отдельные его положения неоднократно варьировались ими в их собственных прокламациях, статьях. В итоге манифест стал известен едва ли не каждому итальянскому социалисту.

Зовя массы к борьбе за мир, манифест не связывал, однако, эту борьбу с борьбой пролетариата за власть, а самую борьбу за мир рисовал, как «нажим» пролетариата на правительство с целью заставить его заключить мир. В этом недостаточность и слабость Циммервальда, которые должны были с ростом движения превратить циммервальдские лозунги в тормозящую силу. Но на первых порах это сказаться еще не успело, и в конце 1915 — начале 1916 г. Циммервальдский манифест сыграл в Италии большую прогрессивную роль. К моменту его издания итальянское социалистическое движение уже оправилось после вызванных вступлением в войну растерянности и депрессии, внутри ряда секций уже шла борьба левых элементов с правыми, тянувшими партию на путь фактического сотрудничества с милитаристской буржуазией. Однако, восставая против оборончества и крохоборческого реформизма правых, левые социалисты еще часто ограничивались только отрицанием. Они выступали против сотрудничества с милитаристами, против участия в разного рода буржуазных комитетах по «организации тыла» (к чему звали правые) и пр. Возрождавшееся в стране антивоенное движение еще не выработало позитивной программы действий.

В этих условиях Циммервальдский манифест явился для широких слоев итальянских социалистов и рабочих, по определению газеты социалистов Флоренции «Дифеза», «искрой, оживляющей их энергию». Он дал антивоенному движению ту положительную программу действий, тот лозунг борьбы за мир, каких ему остро не хватало и чего формула Ладзари дать не могла. После этого, как писала та же «Дифеза», «идея мира стала завоевывать почву в Италии с каждым днем».

Подъем социалистического движения в Италии после Циммервальдского совещания был очевидным и проходил в значительной мере под его воздействием. Жизнь секций, до того зачастую томившихся в безделье, оживилась. Секции обсуждали Циммервальдский манифест, распространяли его среди гражданского населения и солдат. Начали собираться провинциальные социалистические конгрессы, вновь выходили закрывшиеся было с войной социалистические газеты, усилился приток в партию новых членов. Это были в основном вчерашние ремесленники, крестьяне, а также женщины и подростки, впервые втянутые в производственную жизнь войной. Вступая в ИСП, они занимали место на левом ее фланге, звали к активной и немедленной борьбе за мир.

Итальянские правые социалисты после безуспешных попыток помешать присоединению ИСП к циммервальдским решениям пытались какое-то время эти решения замалчивать. Но весной 1916 г. с появлением в Италии первых признаков нового революционного подъема позиция правых изменилась, и они начали на все лады «клясться» Циммервальдом. Выставляя себя ревностными его сторонниками, они всячески старались свести содержавшийся в Циммервальдском манифесте призыв к активной борьбе за мир к одним только парламентским речам и демаршам. Левые, наоборот, понимали циммервальдский призыв, как призыв к революционному, действенному давлению снизу. Их представление о том, какую именно форму это давление должно принять, было, однако, весьма смутно. Оно основывалось в значительной мере на неизжитых еще пережитках анархо-синдикалистских и анархистских воззрений. Одни левые звали к «прямому действию» и «саботажу» войны, другие — к «стачке скрещенных рук» (тогда военные заводы перестанут производить оружие и правительство будет вынуждено заключить мир), третьи говорили о революции, но понимали под ней не свержение власти буржуазии, а все тот же революционный нажим, который и вынудит правительство заключить мир.

Платформа возглавленной В. И. Лениным Циммервальдской левой подавляющему большинству итальянских социалистов оставалась в то время неизвестна. «Руководители ИСП, — писал позднее А. Грамши, — не сочли своим долгом информировать членов партии о происходивших в Циммервальде дискуссиях… и в итоге итальянские социалисты в массе своей не знали даже о существовании руководимой В. И. Лениным Циммервальдской левой»[701].

Однако весной 1916 г. на 2-й конференции циммервальдистов в Кинтале Серрати подписал внесенный Циммервальдской (Кинтальской) левой проект резолюции «Об отношении социал-демократии к вопросу о мире». «Сложите оружие, обратите его против общего врага — капиталистических правительств», — звал этот документ массы[702]. Серрати, говорилось в информационном письме представителей ЦК РСДРП, «как будто эволюционировал в нашу сторону: он подписал нашу резолюцию о программе мира и один боролся против пацифистских тенденций среди итальянского большинства»[703].

Вернувшись из Кинталя, Серрати, несмотря на сковывавшую «Аванти!» цензуру, сделал ряд попыток рассказать в газете о В. И. Ленине и большевиках как об активных и бесстрашных борцах за мир. Так, в частности, 13 мая 1916 г. эта газета опубликовала снимок пяти одетых в арестантские халаты и сосланных царским правительством в Сибирь за антивоенную деятельность членов большевистской фракции Государственной думы. Подпись под снимком гласила, что изображенные на нем депутаты русской Государственной думы — большевики. Они с гордостью носят арестантскую одежду, в которую их обрядило царское самодержавие. Это выступление «Аванти!» вызвало немедленный отклик итальянских социалистов. «Рисунок и краткое пояснение к нему, — сообщала через три дня «Аванти!» — вызвали у многих наших товарищей желание узнать, кто такие большевики». «Аванти!» попыталась объяснить это своим читателям, пересказав IV главу работы В. И. Ленина «Социализм и война». «С самого начала войны они (большевики) непримиримо оставались на своем посту и не только голосовали против военных кредитов, но и соответственно действовали среди масс»[704], — писала газета.

Выступая с докладами о Кинтале на собраниях некоторых социалистических секций Северной и Центральной Италии, Серрати, как можно понять из опубликованных в «Аванти!» отчетов, рассказывал своим слушателям не только об официальных решениях, принятых в Кинтале, но и о позиции и документах Кинтальской левой. Судя по некоторым данным, он собирался познакомить с этими документами всех членов ИСП. Это свое намерение он не выполнил, возможно, из-за протеста правых, раскола и разрыва с которыми он всячески старался избежать.

Характеризуя настроение широких масс итальянского народа, нельзя не отметить, что классовый мир во имя победы над «общим врагом», к которому звала в годы войны итальянская буржуазия, как и буржуазия других воюющих стран, в Италии не был установлен даже на самом первом этапе участия Италии в мировой войне. Ненависть итальянского народа к войне была для этого слишком велика, а страдания, приносимые войной, — слишком сильны. Сказалось здесь и то, что народная инициатива и активность к моменту вступления Италии в мировую войну уже были развязаны событиями периода нейтралитета. Борьба продолжалась, хотя формы ее и должны были на какое-то время измениться.

С запретом демонстраций, митингов, с введением военной цензуры печати на первый план выступила стачка. Уже в конце мая 1915 г., т. е. в самые дни всеобщей мобилизации, на итальянских предприятиях поднялась волна забастовок. В июне — июле 1915 г. она охватила едва ли не все основные отрасли итальянской промышленности. Формально экономические, эти стачки носили по сути политический характер: они были направлены против приносимого войной ухудшения условий труда и в конечном итоге против самой войны. Итальянское правительство ответило на них декретами о мобилизации промышленности: предприятия, связанные с поставками военному ведомству, объявлялись милитаризованными. Они получали ряд льгот в снабжении дефицитным топливом и сырьем, а их рабочие считались призванными на военную службу и лишь получившими временную отсрочку. Они должны были безропотно подчиняться устанавливаемому на этих предприятиях чрезвычайно суровому внутреннему режиму и за малейшее отступление от него могли быть оштрафованы, заключены в карцер, отправлены на фронт. Бастовать, уходить с работы или даже переходить с одного предприятия на другое им запрещалось. Виновные в совершении подобных «преступлений» подлежали суду военного трибунала, как дезертиры.

С введением этих драконовских законов стачечная волна на военизированных фабриках и заводах неизбежно спала, и лишь рабочие предприятий гражданской промышленности (в частности текстильной) еще продолжали осенью 1915 г. стачечную борьбу. С приближением зимы количество стачек резко сократилось и в антивоенной борьбе итальянского пролетариата наступил период некоторого затишья. Однако и в этот период то здесь то там происходили отдельные случаи народных выступлений, волнений, стачки, убедительно свидетельствующие о не прекращающемся в недрах народа брожении.

Весной 1916 г. проявления народного протеста участились и кривая стачечного движения, вновь пойдя вверх, превысила уровень соответствующих довоенных месяцев 1915 г. Основное количество забастовок все еще проходило на предприятиях гражданской промышленности, но короткие, стремительные стачки все чаще вспыхивали теперь и на военных фабриках и заводах.

1 мая 1916 г. — в первый итальянский военный первомай — рабочая демонстрация, возглавленная молодыми социалистами и анархистами, двинулась с возгласами «Долой войну!» по улицам Милана. Одних только арестованных за участие в этой демонстрации оказалось 60 человек.

Осенью 1916 г. признаки приближения нового революционного подъема в Италии уже были многочисленны и бесспорны. Наиболее революционно и антимилитаристски настроенные итальянские социалисты переходили от антивоенной пропаганды к организации антивоенных выступлений. В Турине антивоенные собрания уже следовали, по свидетельству полицейского агента, «без передышки, одно за другим»[705]. Нередко они, несмотря на полицейские запреты, оканчивались уличными демонстрациями против войны. Запрещенные правительством публичные собрания, шествия, организованные социалистами и вспыхнувшие стихийно, происходили и в некоторых других районах Италии. В ряде мест они сопровождались, как и во времена нейтралитета, рукопашными стычками рабочих со сторонниками войны.

Зима 1916/17 г. была тяжела для Италии В стране продолжалось военное «просперити», возникали все новые металлургические, химические, машиностроительные и т. п. фабрики и заводы, усиленными темпами шла концентрация производства и капитала. Крупнейшие итальянские монополии — Ильва, Фиат, Ансальдо — превращались в гигантские промышленные комплексы, охватывающие весь производственный цикл получения и обработки металла, имеющие свои железные рудники, дороги, флот, электростанции и т. д. Действуя в неразрывной связи с крупными банками, они все более подчиняли себе производство, командовали экономической и политической жизнью страны.

Однако и в металлургии, и в машиностроении появлялись уже первые предвестники грозящего им по окончании войны краха. Их предприятия уже и теперь нередко работали не на полную мощность и даже простаивали из-за отсутствия топлива и сырья. Наиболее предусмотрительные и дальновидные представители итальянского «делового» мира уже предупреждали своих зарвавшихся коллег против спекулятивного, не обеспеченного топливом, сырьем, стабильными рынками сбыта расширения производственных мощностей[706].

Общие условия работы итальянской промышленности становились тем временем все тяжелее. Каждый день приносил все новые известия о закрывающихся предприятиях гражданской промышленности, обанкротившихся фирмах. Те, чьи фабрики, заводы еще работали, жили в ожидании краха.

Все труднее становилось и с продовольствием. На местах теперь отсутствовал минимально необходимый запас зерна и муки. Достаточно было любого перебоя в работе транспорта (а они случались каждодневно), чтобы местечко, город, целая провинция остались без хлеба. В некоторых местностях его не бывало и по неделе и даже по две. Не хватало и других продуктов — кукурузы, риса, сахара, даже овощей. Каждый день росли вздуваемые спекулянтами цены на товары широкого потребления.

Положение народных масс становилось невыносимым, и в январе — феврале 1917 г. вспыхнули массовые народные волнения в ряде провинций и местностей Италии. Их участницами были главным образом солдатки — жены и матери ушедших на фронт, а также подростки — их дети. Они шумели на городских площадях, протестуя против дороговизны, голода, требуя увеличения получаемого ими мизерного пособия. Нестройными колоннами, с возгласами «Верните наших мужчин из окопов!» проходили они по улицам итальянских городков и деревень. Даже подцензурная итальянская печать не могла не признать «повсеместного характера» этих стихийных антивоенных демонстраций. Нередко они принимали и бурный характер. Тогда звенели стекла окон, разбитые кинутыми в них булыжниками, мелькали в воздухе палки, дубинки. Голодные толпы с возгласами: «Да здравствует мир!», «Долой сеньоров!» — громили продуктовые лавки, пекарни. «Восстания в различных частях Италии. Женщины против войны», — занес еще в начале 1917 г. в свой дневник Ф. Мартини[707].

В итальянской палате депутатов и в буржуазной прессе шли завуалированные, а подчас и открытые споры о том, следует ли Антанте, в частности Италии, продолжать войну или закончить ее «достойным», но все же компромиссным миром. «Ультра» по-прежнему настаивали на «войне до победы». Но вчерашние нейтралисты все более открыто поворачивались к империалистическому миру. После 12 декабря 1916 г., когда итальянская печать опубликовала ноту германского правительства, предлагавшего «немедленно приступить к переговорам о мире», к требованию о начале мирных переговоров присоединилась даже часть тех, кто был за войну с первых дней нейтралитета. Все дни, вплоть до конца января, когда стало известно, что немецкая мирная нота отвергнута Антантой, в итальянских политических кругах царило чрезвычайное возбуждение, циркулировали списки уступок, которые Австро-Венгрия якобы предлагает Италии. В итальянской палате депутатов пацифистски настроенные ораторы переходили от утверждения необходимости мира к обсуждению конкретных условий, на которых он может быть заключен.

«Война, — заявил один из депутатов, — оказалась непредвиденно длительной. После наступления первых дней она приняла позиционный характер… и Европа еще долго должна будет приносить огромные жертвы экономическими ресурсами и людьми. Так что в конце концов победитель в агонии упадет на труп побежденного»[708].

Выступления лидеров социалистической фракции парламента были выдержаны в эти дни в том же духе, что и выступления склонявшихся к империалистическому миру буржуазных депутатов. Еще до опубликования немецкой ноты социалистическая фракция парламента внесла в палату проект «резолюции о мире», призывавший итальянское правительство поставить перед союзными державами вопрос о созыве конференции представителей воюющих стран для выяснения условий мира. Полностью отдавая вопрос о мире на усмотрение буржуазных правительств, этот проект, как признавал Турати, «отнюдь не носил социалистического характера»[709]. Ультра-интервентисты приняли его в штыки, буржуазные пацифисты скрыто, а подчас и открыто одобряли. Наделав массу шума, вызвав множество откликов, породив надежду на скорый мир среди широких слоев населения Италии, в том числе и среди рабочих, этот проект был, как и следовало ожидать, бесславно похоронен палатой. Две недели спустя, 17 декабря 1916 г., Турати выступил в Монтечиторио о речью, в которой заявил, что мир должен принести Италии исправление границ и «стратегические гарантии на Адриатике»[710]. Это его присоединение к программе империалистической войны вызвало в Италии, по определению В. И. Ленина, «необыкновенную — и заслуженную — сенсацию»[711]. Буржуазные депутаты парламента, «ультра» в том числе, рукоплескали «социалисту», буржуазные газеты посвящали ему приветственные статьи. Восхваление Турати итальянской буржуазией принимало скандальный характер, и «Аванти!», неизменно боясь раскола с правыми и смягчая поэтому отрицательное впечатление, которое его выступление производило на рядовых членов партии, поспешила заявить, что буржуазная пресса «неправильно толкует» слова Турати[712]. Руководство партии также не дало отпора Турати. А Ладзари в том же декабре 1916 г. звал итальянский пролетариат «отказаться от химеры окончательного (т. е. возможного лишь при социализме. — К. К.) мира»[713].

Буржуазный пацифизм правых и центристская позиция руководства партии вызывали, однако, возрастающую оппозицию левых групп ИСП. Социалисты Турина приняли резолюцию, осуждающую речь Турати. В конце февраля 1917 г. в Риме на консультативном совещании руководства ИСП совместно с представителями парламентской группы Всеобщей конфедерации труда и секций, насчитывающих более чем по 100 членов, с критикой правых впервые выступила широким фронтом откристаллизовавшаяся за годы войны новая левая оппозиция в ИСП. Эта оппозиция прошла школу войны, школу Циммервальда и Кинталя, и хотя в речах ее представителей на совещании и было еще немало путаницы и революционной фразы, полученных в наследство от «непримиримых революционеров», но в них звучали также и новые ноты.

Выступая на совещании, левые протестовали против центристской формулы «не поддерживать войну и не саботировать ее», критиковали выдвигаемый правыми шовинистический тезис «защиты родины» в империалистической войне и требовали от парламентской группы проведения «пролетарской политики», а от руководства ИСП — энергичной борьбы с войной, В резолюции, внесенной на совещании лидером неаполитанских левых А. Бордигой, еще не содержалось призыва к борьбе за пролетарскую революцию, как не было и постановки вопроса о неразрывной связи между борьбой пролетариата за мир и его борьбой за власть. В ней уже говорилось, однако, что партия должна «самым серьезным образом» отнестись к растущему в народе недовольству, должна способствовать его претворению в сознательные и пропитанные социалистической идеологией антивоенные выступления. Резолюция указывала на близость в Италии стихийного революционного взрыва и звала партию усилить пропаганду в массах, дабы быть готовой «во всех случаях» выполнить свое назначение. Резолюция Бордиги не собрала большинства голосов на совещании. Все же она получила около 40 % всех голосов, и это ясно показывает, как значительно было уже в это время левое крыло Итальянской социалистической партии.

Вот на такую и без того накаленную почву и упали в Италии первые известия о свержении самодержавия в России.

«Я вижу, словно это было вчера, — вспоминал 40 лет спустя Марио Монтаньяна, в те годы молодой туринский рабочий, — двор завода Диатто Фрежюс в то утро, когда газеты принесли известие о Февральской революции в России… Сотни и сотни моих товарищей по работе собрались здесь группами перед входом на завод, взволнованные и счастливые, и, показывая друг другу газеты, говорили, спорили, обсуждали… В течение всего дня в цехах царило живейшее возбуждение…, атмосфера праздника, полная взволнованности и энтузиазма»[714].

Итальянские правящие круги, боясь революционизирующего воздействия русских событий на итальянский народ, подхватили версию Временного правительства о русской революции как о революции, свершенной «во имя более энергичного продолжения войны». Глава итальянского правительства Бозелли отправил приветственную телеграмму главе Временного правительства князю Львову, а итальянские буржуазные газеты восхваляли русскую революцию как революцию «во имя войны и свободы» и уверяли своих читателей, что «она была совершена всеми классами русского общества под водительством буржуазии».

За славословиями и приветствиями, однако, крылся страх — боялись роста революционного антивоенного движения в Италии и, как сообщал 25 марта 1917 г. Турати Анне Кулишовой, боялись, что весной и летом могут произойти серьезные волнения, которые приведут к повторению «Красной недели» или даже к чему-то большему», «особенно если русская зараза распространится»[715].

Боялись, что революционные события ослабят военную активность России и она не станет более оттягивать на себя большую часть австро-венгерских сил. Уже с конца марта — начала апреля 1917 г. итальянские правящие круги начали также опасаться, что Временное правительство не сумеет «сдержать» массы и в России возьмут верх «экстремисты», т. е. большевики. Со все возрастающим страхом и озлоблением следили итальянские буржуа и помещики летом и осенью 1917 г. за ростом влияния В. И. Ленина и большевиков в России. Разногласия в среде итальянских правящих классов под влиянием русских событий еще больше обострились.

Ультра-интервентисты по-прежнему твердили о «войне до победы». Но итальянские буржуазные пацифисты, еще зимой 1917 г. начавшие зондировать возможность заключения сепаратного мира с Австро-Венгрией, весной 1917 г. повели этот зондаж ускоренными темпами и на все более льготных для Австро-Венгрии условиях. Но последняя упорно не шла на компромиссы. Зондаж окончился неудачей[716].

Трактовка русских событий итальянскими социалистами (особенно левыми) и отношение их к этим событиям были, конечно, иными. Для читателей «Аванти!» свержение самодержавия в России не явилось неожиданностью. Еще в январе — феврале 1917 г. в газете печатались статьи «Юниора», русского эмигранта в Италии эсера В. Сухомлина, утверждавшего, что революция в России неизбежна. Когда же революция произошла, «Аванти!» встретила ее с ликованием. С первых же дней свержения русского самодержавия «Аванти!» и в редакционных своих статьях, и в статьях того же Юниора говорила о русской революции как о революции подлинно народной. Газета решительно восставала против утверждений буржуазной прессы, будто революция эта совершена «для войны». «Красное знамя, поднятое рабочими Петрограда, имеет совсем иное значение, чем присоединение русских трудящихся к нынешнему положению (т. е. к войне. — К. К.), — утверждала «Аванти!» 19 марта 1917 г. Уже в мартовских номерах этой газеты начали также появляться высказывания, свидетельствующие о еще более глубоком и дальновидном понимании происходящего в далекой стране. «Грандиозность событий не отвлекает нас от нашей идеи-фикс, — читаем мы в редакционной передовой «Аванти!» от 30 марта 1917 г. — Революция не будет окончена, пока земля не будет принадлежать народу, а фабрики — рабочим». «Вы аплодируете концу, — обращался к буржуазным журналистам автор передовой, по всей видимости, Серрати, — мы приветствуем начало». И далее, обходя цензурные рогатки и скрыто указывая на коммунистический идеал, к которому стремятся русские революционеры, он вспоминал Бабефа, Дарте, Буонарроти. «Наши товарищи в России, — заключал он, — занимают ныне такую же (как бабувисты. — К. К.) позицию… и мы ими восхищаемся и желаем им большего счастья, чем то, какого в силу экономических условий своего времени достигли их предшественники»[717].

Выраженная в этих строках мысль о возможности и желательности перерастания русской буржуазно-демократической революции в пролетарскую вызвала возражения буржуазной прессы. «Русская революция неизбежно будет по своим результатам буржуазной революцией. Бабеф, Буонарроти и Пизакане не лишили французскую и итальянскую революции буржуазного характера… Все остальное — это романс двухтысячного года», — безапелляционно заявляла близкая к социал-реформистам «Секоло»[718].

Против тезиса о перерастании русской буржуазно-демократической революции в пролетарскую выступили и Турати, и Тревес. Но принципиальные противники революций, они были слишком опытными деятелями рабочего движения, чтобы не считаться с фактами. Турати, выступая 23 марта 1917 г. в Монтечиторио, заявил, что «было бы сектантством отрицать или уменьшать ценность замечательных русских событий лишь потому, что они не укладываются в заранее намеченные рамки»[719], а очередной номер «Критика сочиале» вышел с несколько декламационным призывом отдать революции «красные розы» и поднять в ее честь «алые знамена»[720].

Опасения, терзавшие в связи с русскими событиями итальянскую правящую верхушку, не были, однако, чужды левым реформистам. Возможность ослабления в результате революции военной активности России тревожила и их, и Турати, выступая 23 марта 1917 г. в Монтечиторио и лавируя, как между Сциллой и Харибдой, между буржуазной прессой и «Аванти!», выразил двусмысленное пожелание, чтобы русская революция оказалась полезна «как для целей войны, так и для целей мира»[721] А Тревес (так же, как, впрочем, и Турати) прямо заявлял в «Критика сочиале», что революционная Россия будет и впредь посылать свои войска в помощь Антанте[722]. Оба они всячески подчеркивали «буржуазный» характер русских событий и звали русский пролетариат примириться с тем, что он совершил революцию «для буржуазии». «История иногда делает скачки после длительного застоя, но никаким скачком не перепрыгнуть океана», — так Турати и Тревес «доказывали» принципиальную возможность перерастания буржуазно-демократической революции в пролетарскую[723].

Отвергнутая правыми, мысль Серрати была, однако, подхвачена левыми социалистами Италии. «Русская революция, — утверждал в «Гридо дель Пополо» один из ее редакторов, совсем еще молодой тогда А. Грамши, — не просто совершена пролетариатом.

Она носит пролетарский характер и неизбежно должна привести к установлению социалистического режима»[724].

Уже в апреле 1917 г. эта мысль перекочевала со страниц левосоциалистической прессы в устную пропаганду итальянских левых социалистов и начала проскальзывать в приветствиях русскому пролетариату и русской революции, во множестве принимаемых в то время рабочими собраниями и низовыми секциями ИСП (хотя представление широких масс итальянских социалистов и тем более беспартийных рабочих о характере и тенденциях развития русских событий неизбежно еще было смутным).

Важно отметить, что возможность перерастания русской революции в пролетарскую уже с марта 1917 г. неразрывно связывалась в представлении итальянских левых социалистов, в частности Серрати, с В. И. Лениным и большевиками. «Аванти!» весной 1917 г. не раз обращалась к Ленину и большевикам как к борцам за пролетарскую революцию в Россию. В России «есть граждане, которые думают, что революция не окончена, что надо идти до конца. Это экстремисты, крайние… мы с ними», — писал Серрати 17 апреля 1917 г. «Ленин… утверждает социалистические международные цели русской революции, которая иначе могла бы ограничиться простым буржуазным завоеванием. Вполне понятна поэтому ненависть, которую питает к нему буржуазия, так же как логична и наша глубокая к нему симпатия», — еще более четко формулировала «Гридо дель Пополо» ту же мысль[725].

В последней декаде апреля, после возвращения В. И. Ленина на родину, буржуазная пресса всех стран, в том числе Италии, подняла кампанию яростной на него клеветы. «Аванти!» смело выступила на защиту В. И. Ленина. Она не только правильно освещала историю возвращения В. И. Ленина на родину, но и высмеивала утверждения буржуазной прессы о В. И. Ленине как немецком агенте и вновь попыталась рассказать своим читателям о взглядах В. И. Ленина и большевиков. Материалы на эту тему были почти полностью сняты в «Аванти!» цензурой. Все же внимательный читатель мог узнать из газеты о В. И. Ленине, как о страстном борце против войны и власти буржуазии.

Видя в В. И. Ленине вождя грядущей пролетарской революции в России, редакция «Аванти!» сделала весной 1917 г. попытку установить непосредственные контакты с большевиками. «Восхищаемся вашим образом действий, шлем пожелания стойко держаться до конца», — гласило «Приветствие от, Аванти!», напечатанное в органе московских большевиков, газете «Социал-демократ» 31 марта 1917 г. «Нам особенно дорого это приветствие итальянских социалистов, — писала редакция большевистской газеты, — итальянские товарищи наиболее стойко и единодушно исполнили заветы II Интернационала, и руководимый ими итальянский пролетариат остался верен принципам социализма и классовой борьбы»[726].

В своем ответе «Аванти!» орган московских большевиков благодарил итальянских товарищей за их братский привет и в свою очередь приветствовал их как «настойчивых и верных солдат Интернационала»[727].

Дружба между «Аванти!» и большевистской газетой на этом не прекратилась. Из Милана в Москву шли номера «Аванти!», и 20 мая в «Социал-демократе» появилась за подписью «Всеслав» большая статья «„Аванти!" о русской революции». В этой статье автор рассказывал о том, как «Аванти!» пытается дать правильное освещение русским событиями, писал, что «Аванти!» «верит, что русская революция вызовет к жизни новые, социалистические порядки», и «надеется, что другие народы не смогут долго оставаться в тисках военной реакции. Должны исчезнуть и итальянские душители свободы»[728].

Подчеркивая социальную направленность и тенденцию развития русских событий, «Аванти!» в вопросах войны и мира оказалась бессильной перед псевдореволюционной демагогией. Искренняя симпатия к В. И. Ленину и большевикам и правильная оценка их роли в русских событиях совмещались на страницах «Аванти!» со славословиями в честь лидеров русских меньшевиков и эсеров Церетели, Чернова, Чхеидзе. Газета печатала их речи, помещала портреты, восхищалась их ораторскими, журналистскими и т. п. успехами, отзывалась о них, как о подлинных представителях русского пролетариата. Более того, в трактовке важнейшей для того времени проблемы войны и мира «Аванти!» долгое время стояла на тех же позициях, что и русские меньшевики.

Призыв, обращенный в марте 1917 г. Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов к пролетариям всего мира, звал пролетариат воюющих стран добиться от своих правительств заключения мира. Это соответствовало излюбленным итальянскими социалистами циммервальдским концепциям, и этого оказалось достаточно, чтобы «Аванти!», не замечая меньшевистской ограниченности и внутренней слабости документа, объявила его «наиболее точным выражением мыслей русского пролетариата»[729]. А отсюда вытекало и безоговорочное — на первых порах — одобрение газетой революционного оборончества русских меньшевиков, и восторженное отношение к выдвинутой ими формуле мира без аннексий и контрибуций. Восхищаясь этой формулой. «Аванти!» не отдавала себе отчета в том, что подобный мир может быть заключен лишь взявшим власть в свои руки пролетариатом.

Отношение «Аванти!» к меньшевикам и эсерам начало изменяться после того, как они в мае 1917 г. вошли в состав Временного правительства. Отрицание всякого сотрудничества с буржуазией издавна было характерной чертой итальянских левых групп и течений, и сотрудничество меньшевиков с русскими либералами вызвало у редакции «Аванти!» плохо скрываемое недоумение.

Не высказывая своего неодобрения открыто, она пользовалась теперь любым поводом, чтобы подчеркнуть своим читателям, что меньшевики стоят за сотрудничество с буржуазией, а Ленин и большевики — за переход власти к пролетариату.

В июле 1917 г. расстрел коалиционным Временным правительством демонстрации петроградских рабочих побудил «Аванти!» высказаться открыто. 22 июля, в разгар клеветнической кампании, поднятой итальянской буржуазной прессой против В. И. Ленина и большевиков, «Аванти!» выступила с редакционной передовой, в которой прямо заявила, что большевики — это та партия и та сила, которая ведет за собой массы. В этой же передовой открыто порицалось сотрудничество меньшевиков и эсеров с кадетами и высказывались первые критические замечания «Аванти!» в адрес внешней политики меньшевиков, ранее безусловно ею одобрявшейся. «Русские максималисты (т. е. большевики), — писал в эти же июльские дни 1917 г. А. Грамши, — это сама русская революция… ее продолжение, ее ритм. Это они опрокинули все до сих пор делавшиеся попытки преградить путь революции, и это благодаря им революция не останавливается, но завершает свой цикл». За это их ненавидит буржуазия и на них клевещет буржуазная пресса[730].

Разочаровываясь в «революционном оборончестве» меньшевиков и с нетерпением ожидая, когда власть в России перейдет к пролетариату (который и заключит мир), нельзя было не задуматься над тем, что и в Италии борьба пролетариата за мир и за власть не отделены друг от друга. И действительно, уже в августе 1917 г. в высказываниях туринских левых обнаруживаются проблески понимания этой взаимосвязи. В сентябре — октябре 1917 г. они встречаются уже и в высказываниях социалистов других городов Италии. Основанные скорее на интуиции и на догадках, чем на глубоком понимании проблемы, эти первые ласточки еще не делали весны. Они ее, однако, уже предвещали.

Опасения итальянской правящей верхушки, что русские события еще более революционизируют итальянские народные массы, не были напрасны и необоснованны. Итальянский народ слишком страдал от войны, чтобы поверить, что другой народ, также от нее страдавший, мог совершить революцию ради более энергичного продолжения кровавой бойни. Итальянские рабочие поняли русскую революцию как совершенную пролетариатом революцию мира. Ежедневно, ежечасно ожидая выхода революционной страны из войны, они стремились добиться того же и в Италии. «Русский пример» звал к действию, к борьбе, и уже в марте 1917 г. туринские рабочие сделали попытку этому примеру последовать: 25 марта 1917 г. они шумной толпой направились к помещению местной Палаты труда. Лидерам профсоюзов (в большинстве правым), которые кинулись уговаривать рабочих вернуться на фабрики и заводы и подать мемуар о желательных им (экономических) улучшениях, рабочие отвечали: «Нет, мы хотим сделать, как в России». Лишь с трудом удалось лидерам уговорить демонстрантов возобновить работу.

Так, стихийно, снизу, родился в промышленной столице Италии — Турине знаменитый лозунг итальянского пролетариата: «Fare come in Russia!» («Сделать, как в России!»), вскоре зазвучавший и в других городах Италии. Весной и летом 1917 г. этот лозунг звал в первую очередь к окончанию войны. Под воздействием внутренних трудностей и русского примера в стране, учащались антивоенные митинги, демонстрации, стихийные вспышки народных волнений. Охватившая народные массы жажда мира становилась повелительной и нетерпеливой, что ярко сказалось 1 мая 1917 г. Этот день прошел в Италии, по свидетельству очевидца, «под знаком русской революции»[731]. В Милане, Флоренции, Турине распространялись в тот день нелегальные прокламации, звавшие следовать примеру русских. Их составляли социалисты, анархисты, подчас и беспартийные, рабочие и ремесленники. В больших и малых городах на созванных ИСП первомайских собраниях ораторы рассказывали о русских событиях, рабочие и крестьяне под возгласы «Evviva!» принимали резолюции с приветствиями русским братьям. В Ломбардии царившее в стране напряжение вылилось деревенской бедноты демонстрировали по улицам ломбардских городов с криками «Долой войну!», громили продуктовые лавки, дома богачей, вступали в рукопашные бои с полицией, портили трамвайные и железнодорожные пути, по которым власти могли подтянуть и двинуть против них войска. В Милане, куда 1 мая вошло, прорвавшись сквозь полицейские кордоны, около 20 тыс. крестьянок окрестных деревень, события приняли особенно грозный для правящих классов характер. Лишь с помощью Гурати удалось властям избежать формального объявления всеобщей антивоенной забастовки в этом крупнейшем промышленном центре страны.

Ломбардские события не были для Италии чем-то качественно новым. Бурный, «взрывчатый» характер рабочих выступлений, их слияние со стихийными волнениями городской и деревенской бедноты, погромы лавок, кидание камней, стычки с полицией и т. п. были характерны в первые два десятилетия XX в. для рабочего движения страны. Но количественный размах ломбардских событий был так велик, а стихийная сила народного гнева и народной воли к миру сказались в них так явственно, что впечатление, произведенное этими событиями на итальянских социалистов (не говоря уже о правящих классах), было огромно.

Боясь стихийного взрыва революционного антивоенного движения в стране, Турати и Тревес уже не один месяц предпринимали сложные маневры с целью ослабить антивоенное движение масс. В апреле 1917 г. они выступили с вызвавшей отпор левых «теорией», по которой свержение самодержавия в России и вступление в войну США в корне изменили характер мировой войны. Из борьбы двух империалистических группировок она превратилась в войну демократических держав (т. е. Антанты) против милитаризма и империализма Германии и Австро-Венгрии. Это была, если верить им, новая война, по сути отрицание войны (antiguerra), и на нее, как уверял Тревес, «становится трудно глядеть теми же глазами, что и на прежнюю»[732].

Первомайские волнения в Ломбардии еще более усилили неприязнь правых к революционным выступлениям народных масс, и 8–9 мая на заседании руководства ИСП совместно с парламентской группой, редакцией «Аванти!» и представителями наиболее крупных секций Турати потребовал от партии безоговорочного осуждения movimenti di piazza, т. е. уличных выступлений народных масс. Левые социалисты и на сей раз с ним не согласились. Ломбардские выступления они восприняли как новое доказательство возможности добиться мира, опираясь на массы, и Серрати, выступая на миланском совещании, выразил их общее мнение, заявив, что партия должна возглавить народнее движение, дабы заставить правительство заключить мир. Однако идти в этом споре с правыми до разрыва с ними участники совещания не решились. Резолюция, единогласно принятая в Милане, носила центристский характер. Не порицая народных выступлений в принципе, она предлагала все же членам партии «не выступать инициаторами изолированных местных выступлений». Правых это устраивало. «Всеобщие стачки (очевидно, общегородские. — К. К.) или какое-либо подобное выступление становятся невозможны, по крайней мере на какое-то время», — комментировал резолюцию Турати[733].

Но борьба по вопросу об отношении к народным выступлениям еще только начиналась. Уже 10 мая миланские решения были отвергнуты на спешно созванном заседании Центрального комитета федерации молодых социалистов. Отвергая их, молодые социалисты говорили о том, что «ломбардские события осмеяли, вместо того чтобы их возглавить», и что произошло это потому, что «некоторые члены партии рассматривают созданное войной положение с буржуазной точки зрения»[734]. В последующие несколько дней резолюции, протестующие против миланских решений и требующие от партии «подымать, руководить, направлять к социалистическим целям стихийные выступления народных масс», приняли левые социалисты Флоренции, Турина, Неаполя и многих других больших и малых городов Италии. Ряд секций высказался, однако, в поддержку миланских решений, и в июне 1917 г. дискуссия о них уже была в ИСП в разгаре. Голоса левых звучали все настойчивей, сочувствие им основной массы членов партии становилось все более явным, и в начале июля левые одержали в ИСП свою первую — в национальном масштабе — победу: 7 июля секретариат ИСП сообщил членам партии, что «решения, принятые 8–9 мая в Милане, не препятствуют им выступать инициаторами местных политических манифестаций»[735]. В том же июле 1917 г. левые образовали в составе ИСП единую революционную фракцию с местопребыванием во Флоренции. Это был значительный шаг вперед на пути организационного их объединения.

Поздним летом 1917 г. экономическая разруха — плод затяжной войны и общей слабости итальянского империализма — уже привела Италию на край катастрофы. Положение с топливом и сырьем становилось трагическим. Перспектива еще одной военной зимы вызывала не только возмущение народных масс, но и серьезную озабоченность правящей верхушки. Из-за отсутствия топлива страдало теперь даже производство оружия и боеприпасов. Возрастающими темпами шел процесс сжатия гражданской промышленности. В стране возрождалась исчезнувшая было безработица. Рос пауперизм. В то же время сельское хозяйство (на которое падала основная тяжесть призывов в армию) задыхалось от отсутствия рабочих рук, урожаи падали все ниже, и хлеба — да и других продуктов — теперь не хватало целым провинциям и по целым неделям.

Истомленное войной население реагировало на возрастающие лишения все более бурно. Классовые противоречия обострялись, и в итальянских деревнях усиливалось озлобление против «синьоров», которые начали войну, а теперь хотят, чтобы она длилась еще два года. Антивоенные демонстрации женщин и подростков принимали все более решительный, «импульсивный» характер. Народные манифестации против войны одна за другой происходили в Турине, Милане, Флоренции. Власти, напуганные их массовым характером, не решались репрессировать их участников со всей строгостью военных законов. Переплетаясь и нарастая, народные выступления создавали предгрозовую обстановку в стране. Правящая верхушка жила теперь в каждодневном ожидании революционного взрыва.

«Мы идем навстречу ужасному положению, которое может стать почти что революционным. Представь только, что может произойти в день, когда из-за отсутствия топлива или сырья придется закрыть основные фабрики и выбросить на мостовую тысячи или даже сотни тысяч рабочих», — писал в августе 1917 г. Нитти главе итальянского правительства Бозелли[736].

Утомление войной, тревога за ее исход все более проникали теперь в широкие слои итальянских промышленников, торговцев. Уменьшение количества сторонников войны принимало, по свидетельству Энкеля, «тревожные размеры»[737].

Сознание непосильности войны для Италии и боязнь революционного взрыва в стране не оставляли и правых социалистов. В страхе перед народом и нежелании опереться на него они искали опоры у джолиттианской буржуазии. 30 июня, выступая в палате, Турати обещал буржуазному правительству, которое сделает достаточные усилия, чтобы подготовить «перед лицом врага и на совете наций» мир «достойный и быстрый… мир прежде всего итальянский» (т. е. приносящий определенные выгоды итальянскому буржуазному государству), голоса социалистической группы парламента[738]. Месяц спустя на очередном совещании руководства ИСП совместно с представителями парламентской группы он потребовал для последней права «жить своей жизнью», т. е. не зависеть от руководства партии. Споры, вызванные этим его выступлением, среди итальянских социалистов еще не успели улечься, как произошел тот революционный взрыв, которого и правые социалисты и буржуазные политические деятели Италии так боялись.

В первых числах августа в Италию приехала делегация Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, командированная последним по решению I Всероссийского съезда Советов в Англию, Францию и Италию для переговоров об участии социалистов этих стран в Стокгольмской конференции. Делегация — два меньшевика, один бундовец и один эсер — пользовалась покровительством Временного правительства. Итальянские власти разрешили ей поэтому въезд в Италию и смотрели сквозь пальцы на организованную ИСП поездку делегатов по стране и на созываемые в их честь итальянскими социалистами грандиозные митинги. Власти надеялись при этом на «умеренность и благоразумие» меньшевиков, но митинги приняли грозный для властей характер.

«Мы пересекли весь полуостров от Рима до Бардонеккио, — писал позднее Серрати, сопровождавший делегатов в их поездке по Италии, — под несмолкающие крики: «Да здравствует Ленин! Долой войну!» Единый цвет этих бушующих дней был красный цвет. Рим, Флоренция, Болонья, Равенна, Милан, Новара, Турин приняли представителей русских Советов, как посланцев мира»[739].

Плохо разбираясь в борьбе партий в далекой стране, итальянские рабочие не думали возгласом «Evviva Lenin!» оскорбить своих гостей, в которых они видели прежде всего посланцев русских Советов. Но мир был самым горячим их желанием, а Ленин — вождем тех, кто зовет за мир бороться. Как проникло это представление о В. И. Ленине в толщу итальянских народных масс уже летом 1917 г., до Октябрьского переворота в России? Нельзя полностью объяснить это выступлениями «Аванти!» и других органов левой социалистической прессы. Как ни парадоксально, но росту популярности В. И. Ленина в Италии немало способствовала клевета, возводимая на него буржуазной прессой. «Мы не знали их (В. И. Ленина и большевиков. — К. К.) доктрины и идеологии, — писал о себе и о своих товарищах туринских рабочих Марио Монтаньяна, — но мы были с ними потому, что они выступали против продолжения войны, и, возможно, потому, что на них нападали, их оскорбляли все поджигатели войны, все буржуа Италии»[740].

Меньшевики были растеряны. Руководитель делегации Гольденберг рассказывал впоследствии корреспонденту «Арбейтер Цейтунг», что уже с первых дней поездки по стране его не покидало ощущение, что «стремление к миру достигло в Италии наивысшей степени… Каждое слово о русской революции электризовало массы. — говорил он о митинге во Флоренции. — Энтузиазм был такой, как в первые революционные дни в России». Ораторы требовали прекратить войну, и Гольденбергу «пришлось заявить, что сепаратный мир для России невозможен». «Я счел себя обязанным, — признался разоткровенничавшийся меньшевик, — предостеречь рабочих от восстания»[741]. Он предупреждал рабочих против восстания и в Милане, и в других городах Италии, и особенно в Турине. Этот город, превратившийся за годы войны в крупнейший промышленный центр страны, уже с весны 1917 г. жил в атмосфере кануна восстания, в напряженном ожидании какого-то слова, лозунга, события, которые послужат сигналом к началу открытой вооруженной борьбы за мир. Антивоенные манифестации следовали здесь одна за другой, и префект Турина еще в мае 1917 г. просил объявить город на военном положении (что тогда сделано не было). Митинг в честь «делегатов русских советов» принял здесь особенно грандиозный характер. В нем участвовали тысячи (по некоторым данным — десятки тысяч) человек. Речи, произносимые в Турине были особенно горячи. Ораторы звали сделать, как в России, и возглас «Evviva Lenin!» вырывался из тысяч грудей, гремел не переставая.

После этого митинга атмосфера в Турине накалилась до предела. 22 августа, когда в булочных рабочих кварталов вовсе не оказалось хлеба (его остро не хватало в Турине уже с конца июля), в городе вспыхнули голодные волнения, которые в тот же день переросли во всеобщую забастовку и в тот же вечер — в антивоенное восстание туринского пролетариата. К этому моменту хлеб, спешно испеченный из муки, отпущенной военным командованием, уже поступил в продажу. Но остановить события это не могло. Голод послужил для туринских рабочих лишь толчком, лишь поводом для начала борьбы. Утром 23 августа рабочие предместья Турина уже были опоясаны баррикадами. На баррикадах слышались возгласы: «Долой войну! Да здравствует Ленин!»

Туринское восстание было самым крупным антивоенным выступлением итальянского пролетариата в годы I мировой войны и могло стать для Италии началом перерастания империалистической войны в гражданскую. В нем участвовали десятки тысяч рабочих. Им сочувствовало и помогало все население рабочих кварталов, вся беднота Турина, а также многие мелкие служащие и мелкие буржуа. На головы двинутых против повстанцев солдат падала с крыш сброшенная невидимыми руками черепица, лился крутой кипяток из окон. Вооруженные лишь ружьями и гранатами, рабочие стойко выдерживали натиск двинутых против них правительством кавалерии, артиллерии.

У повстанцев не было, однако, четкого понимания стоящих перед ними задач. Они хотели с оружием в руках добиться конца войны, которую вел итальянский империализм, но думали, что этого можно достичь, оставив власть в руках империалистов. У них не было и подлинно боевого руководства. Восстание вспыхнуло стихийно. Руководители социалистических организаций Турина, узнав о его начале, отправили гонца в Милан просить руководство ИСП дать указания, а возможно, и призвать к борьбе рабочих других городов. Сделав это, они в ожидании ответа, которого так и не последовало, предоставили событиям идти своим чередом. Почти никто из них не принял участия в боях. Левые социалисты, в основном социалистическая молодежь, были с народом. Но возглавить восстание они не смогли, им не хватало для этого опыта, теории. «Никто из нас не знал, что надо делать, каковы ближайшие, какие отдаленные цели движения»[742], — вспоминал М. Монтаньяна. — Встречаясь вечерами в районных клубах, мы не составляли никаких проектов, никаких планов на завтра. Фактически мы не руководили восстанием, но следовали за его стихийным ходом»[743].

В результате восстание, происходившее в XX столетии, в период империализма и в империалистической стране, приобрело многие характерные черты рабочих восстаний первой половины XIX в., распадалось на множество не связанных между собой единством плана и замысла эпизодов, стычек. Рабочие пригороды находились в руках повстанцев, и непосредственный успех их борьбы зависел от того, сумеют ли они захватить оставшуюся в руках правительства центральную часть Турина. Им надо было немедля наступать, а их силы дробились, тратились на бесплодные эксцессы. Они захватили и разгромили одну церковь, устроили нечто вроде высмеивающего попов театрализованного представления — в другой. Лишь в Баррьере ди Милано — рабочем предместье, где во главе повстанцев встала спаянная группа молодых социалистов и анархистов, рабочие сделали 24 августа попытку прорваться в центр. Но к этому моменту улицы, ведущие в центральную часть города, уже оказались захваченными правительственными войсками. На крышах домов стояли расставленные ими пулеметы. Атака рабочих была отбита. После этого восстание в Баррьере ди Милано пошло на убыль.

^{Восстание в Турине: (1) Зоны рабочего восстания. (2) Наиболее крупные баррикады и укрепления рабочих. (3) Продвижение рабочих во время атак. (4) Места самых острых схваток}

В других районах города также сказывалась усталость повстанцев от непрерывных боев. Они чувствовали себя изолированными, брошенными на произвол судьбы. Среди них все шире распространялись слухи о том, что руководство партии не одобряет их борьбу, что в других городах Италии «все спокойно». А правительство наступало, вводя в мятежный город новые войска. Они «прочесывали» улицы, разрушали баррикады, арестовывали, убивали. 25 августа войска уже овладели основными стратегическими пунктами города. 26–27 прекратилась и всеобщая стачка.

В дни боев правящая верхушка пуще всего боялась распространения восстания на другие города и местности Италии. Оно, действительно, уже начало охватывать ближайшие к Турину промышленные городки. Там тоже бастовали, портили железнодорожные пути, воздвигали баррикады. Стремясь помешать дальнейшему распространению огня, правительство окружило восставший город железной стеной молчания: военная цензура не пропускала в печать ни единого слова о восстании. Даже «Аванти!» была вынуждена выходить в дни боев с заполненными обычными материалами полосами.

В ближайшие к Турину города вести о восстании доходили в виде слухов, подчас фантастических, более отдаленные узнали о восстании уже после его поражения. Не довольствуясь этим, власти вновь обратились в эти дни за помощью к правым социалистам. Едва лишь в Турине начались бои, как начальник кабинета министра внутренних дел Каррадини с ведома и с одобрения министра телеграфировал префекту Милана, чтобы тот повлиял на Турати и Тревеса: пусть они вмешаются прямо или косвенно в ход событий. «Настаивайте (в разговоре с Турати. — К. К.), как только сможете, чтобы была избегнута опасность объявления всеобщей стачки» (сочувствия туринским рабочим), — вновь телеграфировал Коррадини префекту день спустя[744]. Можно не сомневаться, что Турати выполнил просьбу префекта. В Милане «рабочие-машиностроители были потрясены, — рассказал впоследствии секретарь федерации машиностроителей. — Было собрание, на котором решили оставаться спокойными, так как события в Турине не имеют политического характера» (?!)[745].

Потом были массовые репрессии и аресты в Турине, горячее сочувствие и восхищение итальянских рабочих и левых социалистов «героической борьбой туринских пролетариев за мир» (как гласила выпущенная в Милане нелегальная прокламация), страх и ненависть буржуа и правых социалистов. С барским пренебрежением писали последние о туринских повстанцах, как о людях, которые «с яростью безумцев бьются головой о стену, которую хотят разрушить»[746].

«…Какое государство сейчас не устало, какой народ не говорит открыто об этом? Возьмите Италию, где на почве этой усталости было длительное революционное движение, требовавшее прекращения бойни», — говорил В. И. Ленин на Втором всероссийском съезде Советов 8 ноября 1917 г.[747]

* * *

Приближалась зима. Все острей не хватало хлеба, и в Монтечиторио депутаты с нескрываемым ужасом говорили о тысячных толпах, которые в холод и дождь собираются у дверей продуктовых лавок и топливных складов. Снова и снова вспыхивали в разных концах страны огоньки народных волнений, раздавались мятежные выкрики «Да здравствует мир! Долой войну!» Над страной сгущалась атмосфера глухой реакции. Шли массовые аресты, издавались драконовские законы, распоряжения, запрещавшие даже в частных письмах сообщать о положении страны сведения, расходящиеся с официальными, каравшие пятью годами тюрьмы за слова и поступки, которые только могли «угнетающе» повлиять (даже не повлияли!) на настроение в стране. Правительство, как сообщал Гире, арестовывало и бросало в тюрьмы даже не за участие в антивоенной демонстрации — просто за неосмотрительно вырвавшееся проклятье войне[748].

Наиболее оголтелым «ультра» это казалось, однако, недостаточным. Еще в первые годы войны националисты вкупе со сторонниками Муссолини выступали с заявлениями о том, что парламентская система управления изжила себя. В марте 1917 г. после получения в Италии известий о свержении самодержавия в России они обратились к правительству с требованием применять более жесткие меры к противникам войны. Они настаивали на запрете значительной части социалистических газет, запрете всех, даже закрытых рабочих собраний и т. п. Большинство итальянских политических деятелей, не только либералов, но и часть самих «ультра», во главе с социал-реформистами, предпочитали, однако, действовать более привычным методом либерального лавирования и частичных реформ. Весной и летом 1917 г. выдвигаемые ими проекты реформ (разумеется, послевоенных!) — налоговой, финансовой, административной, аграрной — не сходили со страниц итальянской буржуазной прессы. Авторы этих проектов не скрывали соображений, которыми они при этом руководствовались. «Отсталые государства оставляют проведение реформ революции, которая следует за великой войной. Просвещенные государства проводят реформы сами», — писала «Нуова антолоджиа»[749].

Против политики «зажима» были и глава итальянского правительства Бозелли, и министр внутренних дел Орландо. «Внутренняя политика Италии во время войны, — писал впоследствии Орландо, — была политикой, широко вооружавшей государство полицейскими средствами, и давала ему достаточно широкие возможности вмешательства и репрессий». И если она не доходила до запрета «политической партии, выступающей против войны» (т. е. ИСП), то это происходило «не из фетишистского почтения к принципам свободы… но из соображений пользы», ибо «излишние репрессии и насилия могли принести плоды, опасные для государства»[750].

Сторонники «жесткой линии», тем не менее, не унимались. Война (и рост влияния военщины на внутреннюю жизнь страны) способствовала тому, что многие из них видели своего «дуче» (вождя) в фактическом главнокомандующем итальянской армии Кадорне.

После первомайских волнений в Ломбардии Муссолини и его друзья зачастили в ставку к Кадорне: они ездили договариваться с ним о государственном перевороте, который свергнул бы правительство, «основанное на парламентской формуле», и привел к власти правительство военной диктатуры. Но Кадорна, вначале согласившийся действовать заодно с заговорщиками, взял затем свое согласие назад. От планов государственного переворота им пришлось отказаться[751].

После туринского восстания голоса сторонников военной диктатуры начали звучать все настойчивей. «Туринские события, — писала «Идеа национале», — показали, как распространен в Италии дух возмущения и восстания. Поэтому нам нужно правительство, которое сумело бы любой ценой добиться единства нации» (т. е. задушить классовую в ней борьбу. — К. К.). Эта газета звала итальянскую буржуазию «учесть пример России» и покончить с парламентаризмом и с «иллюзиями демократии»[752]. «Парламент стар, мы отказываемся собираться под его знаменем», — заявлял Муссолини[753]. С углублением революционного кризиса в стране число сторонников подобной политики росло. Часть итальянских деловых кругов также склонялась теперь к мысли о диктатуре, и газета «Траффико» — орган крупных кораблевладельцев и спекулянтов Генуи — прямо заявила в октябре 1917 г., что если Италии был нужен когда-либо диктатор, то это сейчас[754]. Но большинство итальянских политических деятелей и деловых людей все еще считало подобную политику черезчур опасной. «Мы должны сохранить в неприкосновенности парламент, этот великолепный охранительный вал», — заявляла джолиттианская «Стампа»[755]. «Она (палата. — К. К.) неизменная основа существующего строя. Тот, кто захочет действовать помимо нее, неизбежно приведет страну к режиму клубов и советов», — утверждал полуофициоз «Джорнале д’Италия»[756].

20 октября, когда открылась сессия итальянского парламента, палата депутатов с первого же дня оказалась расколотой на сторонников и противников военной дактатуры. Итальянское правительство, не примыкая официально ни к тем, ни к другим, вновь оказалось между двух огней.

Страстные дискуссии — иного, конечно, порядка — шли поздней осенью 1917 г. и в ИСП. Проходили они в ходе подготовки к очередному конгрессу ИСП. Решение о его созыве было принято руководством партии по настоянию левых, надеявшихся, что конгресс укажет партии путь для борьбы с войной. Правые, тщетно противившиеся принятию этого решения (они боялись, что окажутся на конгрессе в меньшинстве), выступили в предсъездовской дискуссии с платформой, призывавшей к союзу с джолиттианской буржуазией и к защите демократических свобод. Левых социалистов, с подобной программой действий не согласных, правые упрекали в отсутствии чувства реальности, звали к отказу от догм, к числу которых относили «понимаемую с жреческой суровостью» борьбу классов[757].

Не отрицая необходимости борьбы за демократические свободы, левые социалисты, однако, подчиняли эту борьбу задачам борьбы против войны. В их доводах против сотрудничества с джолиттианцами чувствовался подчас привкус сектантства (например, когда они заявляли об отсутствии какого-либо различия между Джолитти и Саландрой). Им нельзя было, правда, отказать в чувстве «исторической реальности», когда они указывали, что Джолитти не хочет активно бороться за мир.

Но главное внимание левых в ходе дискуссии обращалось на другие вопросы. Им нужно было выяснить путь для самих себя и для этого преодолеть не одну догму, хотя и заключались эти догмы не в том, в чем их видел Турати. Левые социалисты рвались к действию, к реальной борьбе за мир. Они хотели делать «что-то большее», чем просто агитировать, пропагандировать, разоблачать. «Итальянские социалисты, — писала еще в июле 1917 г., «Дифеза», — чувствуют, что наступило время придать своим действиям характер более живой, энергичный и боевой. Гордая изоляция, в которую мы себя поставили, не присоединяясь к войне, наша постоянная критика господствующих классов… не могут более удовлетворять. Мы пацифисты, а не толстовцы и должны не ждать мира, а всеми силами работать, чтобы его ускорить»[758].

На пути к действенной борьбе с войной стояла, однако, догма о необходимости единовременных и согласованных действий пролетариата всех основных стран Европы, широко распространенная в партиях II Интернационала еще в предвоенные годы. Летом и осенью 1917 г. правые не раз пользовались этой догмой для доказательства нецелесообразности антивоенной борьбы в Италии.

В августе 1917 г. против догмы о «единовременных действиях» выступил один из руководителей левой фракции и один из будущих основателей Итальянской коммунистической партии — Э. Дженнари. «Можно ли рассматривать социалистическое развитие мира как вращение глобуса, при котором все пункты поворачиваются одновременно? — писал он в «Дифезе». — Это — детская концепция. Совместные действия образуются из частичных, которые друг друга обгоняют, догоняют, сливаются и расширяются. Все великие революции были первоначально ограничены национальными рамками. Русская революция произошла в пределах бывшей царской империи, но разве не стала она надеждой всех народов, ужасом всей буржуазии?»[759].

Главной осью дискуссии стала проблема, которую итальянские социалисты называли «проблемой родины» (ее следовало бы определить как проблему патриотизма или проблему поражения «своего» правительства в империалистической войне). Можно ли, должно ли социалисту способствовать такому поражению своими антивоенными действиями? Может ли он, должен ли он ослаблять свою родину перед лицом врага? Эта проблема вставала перед итальянскими левыми и раньше. Сейчас, когда они стремились к антивоенным действиям в общенациональном масштабе, она стала для них особенно актуальной и жгучей.

Известно, как ставил и решал этот вопрос В. И. Ленин. Ставка на поражение «своего» правительства в империалистической войне была в его концепции неразрывно связана с борьбой пролетариата за власть и последующей защитой им отечества, ставшего революционным после взятия власти. Но итальянские левые, по-прежнему отрывавшие борьбу пролетариата за мир от его борьбы за власть, решали этот вопрос иначе. Не умея иным путем разрешить проблему, они объявляли самое «понятие родины» устаревшим и «превзойденным» пролетариатом, у которого «есть большая родина — интернационал». Этот национальный нигилизм левых не только давал карты в руки правым, противопоставлявшим ему понятие «естественной родины», которая «объединяет на одной территории людей одной расы» (т. е. и буржуазию, и пролетариат. — К. К.). Национальный нигилизм левых отталкивал от них и те срединные, колеблющиеся между правыми и левыми группы ИСП, которые, отвергая тезис об отрицании родины, по остальным вопросам склонялись в это время к левым. Такова была, в частности, позиция Ладзари и его группы.

Более того, национальный нигилизм левых вносил разлад и смущение в их собственные ряды. Многие из них не могли втайне согласиться с отрицанием родины. Отсюда их неоднократные упоминания о «коллизии между чувством и рассудком» и даже о «неуверенности мысли», которую предстоит преодолеть. Дискуссия «о родине», охватив едва ли не все секции партии, шла в ИСП в течение почти трех месяцев с такой силой и страстностью, как будто, по выражению одного из правых, «именно эта абстракция вызвала войну». Вопрос о конкретных мерах против войны оказался в итоге оттесненным на второй план. Дискуссия принимала академический, оторванный от жизни характер. К концу октября 1917 г. она была еще очень далека от завершения. А между тем Итальянское государство приближалось к одному из самых критических моментов своей истории.

Еще в холодную и трудную зиму 1915/1916 г. в итальянской армии проявились первые признаки солдатского недовольства: нарушения воинской дисциплины, «гороховые бунты», вызванные плохим качеством пищи, долгим пребыванием в окопах и т. п. Социалистов в итальянской армии было относительно немного, а те, что были, топтались в замкнутом кругу циммервальдских лозунгов и концепций. Они не сумели ни прояснить, ни поднять до уровня сознательного протеста, ни организовать и координировать стихийные выступления солдат.

На втором году участия Италии в мировой войне эти выступления участились, и теперь уже дело доходило до отказов отдельных рот выступить на фронт и до попыток восстаний в отдельных бригадах. Итальянское командование, не умея совладать с нарастающим в армии антивоенным движением, шло по пути репрессий. Оно расстреливало солдат за малейшие проступки, лишало целые подразделения отпуска в наказание за дезертирство отдельных солдат. Осенью 1916 г. был издан циркуляр военного командования, обязывающий командиров «мятежных» частей расстреливать по жребию каждого десятого солдата[760]. Циркуляр этот проводился в жизнь[761]. Но солдатские выступления не прекращались, число уклонившихся от призыва и дезертировавших из итальянской армии росло, и к осени 1917 г. одних только дезертиров насчитывалось более 50 тыс. чел. В покрытых лесом горах Южной Италии их вооруженные отряды скрывались при помощи населения от полиции и карабинеров и при встрече вступали с ними в кровавые бои.

Все же до поздней весны 1917 г. итальянское военное командование еще могло успокаивать себя тем, что на путь возмущения вступают отдельные части и отдельные солдаты. В мае 1917 г., в дни очередного итальянского наступления, окончившегося, как и предшествующие, стратегическим провалом, Кадорна почувствовал, что «в настроении солдат (всех вообще! — К. К.) что-то изменилось»[762]. Целые батальоны сдавались врагу без боя, целые воинские части отказывались вступить в бой, срывая этим планы итальянского командования. Брожение, став массовым, охватило едва ли не всю армию.

Летом и осенью 1917 г. положение в итальянской армии уже серьезно беспокоило не только итальянских политических деятелей и генералов, но и аккредитованных в Риме иностранных послов. Из уст в уста передавались рассказы о полках и батальонах, сдававшихся врагу с возгласами «Да здравствует мир!» и «Да здравствует русская революция!»[763], о надписях «Долой войну!», которыми были испещрены стены окопов. Военная цензура кипами конфисковала в это время письма солдат в тыл, в которых солдаты просили своих родных не сеять хлеб, дабы вынудить правительство заключить мир[764]. Конфисковывала она и письма солдатских жен, матерей, «инструктирующих» солдат, как им нанести себе ранение, чтобы получить освобождение от военной службы.

«Они не могут, они не хотят больше воевать», — с ужасом рассказывали побывавшие на фронте итальянские политические деятели, журналисты. Вот в такой обстановке и произошел 24 октября 1917 г. разгром итальянских войск у Капоретто. У австро-венгерского командования не было в этот момент подавляющего превосходства сил, которое бы в достаточной степени объяснило разгром и итальянские историки по сей день спорят о его причинах. Некоторые из них объясняют поражение итальянской армии только военными причинами (недостатками занятой итальянскими войсками позиции, отсутствием у итальянского командования за линией фронта нужных резервов и т. п.), другие — только моральными, т. е. нежеланием итальянских солдат воевать, третьи — взаимодействием военного и морального факторов. Видимо, последние ближе к истине. Следует, однако, сказать, что по мере того, как события у Капоретто отходят в памяти у современников все дальше, да и самих этих современников остается в живых все меньше, в итальянской историографии берет верх тенденция лишить эти события своеобразия, представив их «обычным поражением», подобным тем, которые терпели в I мировую войну армии других стран. Этому способствует то, что если военная история событий у Капоретто выяснена весьма детально, то основным источником, позволяющим судить о настроении итальянских солдат в дни Капоретто, по сей день остаются трехтомные, очень богатые фактическими данными материалы «Комиссии по обследованию причин поражения итальянской армии у Капоретто», созданной по решению итальянского парламента еще в 1919 г. Опубликованные с тех пор дневники, записные книжки, воспоминания очевидцев лишь подтверждают если не выводы комиссии — они неправильны, то рисуемую ею общую картину.

Наступление австро-германских войск началось 24 октября на одном из самых тихих, точно забытых войной, участков итальянского фронта. Наступлению предшествовала непродолжительная артиллерийская и газовая подготовка. В то утро шел густой снег, и многие итальянские солдаты и офицеры говорили впоследствии, что они заметили вражеских солдат лишь тогда, когда те, вынырнув из-за густой пелены снега, оказались около самых их окопов. Нетрудно представить себе ошеломление и ужас измученных, давно уже тяготившихся навязанной им войной людей в момент неожиданного и грозного появления врага. Его успех оказался неожиданным даже для австро-германского командования. Уже к 10 часам утра австро-германцы прорвали все три линии итальянского фронта. Они прошли их, почти не встретив сопротивления, по выражению современника, «как нож сквозь масло». К 11 часам они уже взяли местечко Капоретто, бывшее жизненным центром всего этого участка фронта и расположенное в 15 км от передовой. А к концу дня брешь, пробитая вражеским наступлением в линии итальянского фронта, достигала 30 км в ширину.

Главная опасность для Итальянского королевства заключалась, однако, не в этом (брешь, по свидетельству военных специалистов, еще можно было «заделать»), а в том массовом уходе итальянских солдат с фронта, для которых военное поражение послужило, по меткому определению Энкеля, лишь «толчком»[765]. Уходила вся 2-я, самая большая, итальянская армия — и то незначительное меньшинство ее солдат, которые непосредственно подверглись 24 октября австро-германскому нападению, и то подавляющее их большинство, которое даже не знало, что, собственно, произошло, и уходило потому, что так делали все вокруг и, самое главное, потому, что солдаты не хотели больше воевать.

Итальянские солдаты — в подавляющем большинстве неграмотные и полуграмотные крестьяне — были твердо убеждены, что с их уходом наступит конец войне. Поэтому они не только оставляли врагу свои пушки. Устав нести ружья, они кидали их на обочины, и те грудами лежали на дорогах, отмечая путь уходящей армии. По единодушным отзывам очевидцев, солдаты не походили ни на беглецов, ни на бунтарей. У них был скорее вид возвращающихся с работы батраков. Они брели, неся свои котомки, по размытым дождем дорогам, присаживались отдохнуть на обочинах. «Эй, вы, берите Триест сами! Мы заключили мир!» — кричали они встречным. Разбитая армия не хотела больше воевать и шла домой — в этом, независимо от чисто военной истории поражения, и заключается основная особенность событий у Капоретто, и это сближает их не с «обычными» поражениями первой мировой войны, что любят делать итальянские буржуазные историки, а с уходом русской армии с фронта в 1917 г. и немецкой в 1918 г., как понял еще в 1919 г. двадцатишестилетний П. Тольятти[766], — с тем, конечно, весьма существенным различием, что русские, а в какой-то мере и немецкие солдаты шли в тыл делать революцию, итальянские же полагали, что их ухода достаточно, чтобы установить мир.

Офицеры не могли, а в первые дни отступления и не пытались остановить солдат. Нередко они вместе с ними уходили по ведущим в тыл дорогам или же с возгласами «Да здравствует мир!» сдавались в плен врагу. В первые дни общее число уходящих с фронта солдат составляло около 300 тыс. Но линия итальянского фронта была такова, что отход 2-й армии ставил под угрозу окружения остальные итальянские армии. Поэтому 27 октября Кадорна отдал приказ об отступлении также 1, 3 и 4-й армий. Теперь по дорогам, уводящим в тыл, двигалось уже все итальянское войско — более 1 млн. чел. а также около полумиллиона беженцев из оставляемых врагу провинций. Беженцы тащили с собой жалкий скарб, вели овец, коз, свиней. Дороги были до отказа переполнены людьми, хаос и сумятица, царившие на них, были невообразимы.

Известие о событиях на фронте вызвало ужас и ошеломление в итальянском тылу. Многие считали в первый момент, что все потеряно, врага не остановить; многим чудилось, что «все колокола Италии звонят об агонии родины»[767]. В стране царила паника. Даже в отдаленных от фронта городах, таких, как Милан, ждали врага и готовились к эвакуации, а более состоятельные люди действительно уезжали, забрав с собой свои капиталы. Встревоженные вкладчики штурмовали окошки сберкасс и банков. Биржи, дабы прекратить начавшееся падение курсов, спешно закрыли. Правительственный аппарат в местностях, которым грозило вражеское нашествие, фактически распался (многие чиновники удирали вместе с населением, иногда впереди его), в местностях же более отдаленных он не справлялся с возросшими задачами. Железнодорожное движение сначала прекратилось в зоне отступления (где полотно железных дорог было до предела забито уходящими в тыл солдатами), потом почти полностью прекратилось во всех остальных районах страны. Снабжение продовольствием населения многих городов и местностей стало фактически невозможным.

Правящая верхушка была в первые дни поражения точно парализована ужасом. Ее положение, и без того нелегкое, еще более осложнялось тем, что 24 октября, когда о событиях на фронте в Риме еще только распространялись смутные слухи, кабинет Бозелли подал в отставку, не выдержав наскоков сторонников и противников военной диктатуры. Сформировать новое правительство в условиях поражения, несмотря на истерические призывы итальянской буржуазной прессы к единству, оказалось нелегко. В правящем стане раздавались голоса в пользу заключения сепаратного мира, шли слухи о создании с этой целью кабинета Джолитти и толки об отречении короля.

Как ни трагично было положение на фронте, страх перед собственным народом терзал в эти дни итальянских буржуа и помещиков не меньше, если не больше, чем страх перед врагом.

«Когда австрийское войско прорвется в Венецианскую равнину, — писал Джолитти генерал-лейтенант Роффри, — с обороной будет покончено… Толпы рабочих останутся без работы, и голод заставит их присоединиться к массам дезертиров. Будет бунт, потом революция…»[768]. Многие разделяли эти опасения.

Насколько они были обоснованны, — на этот вопрос исчерпывающе ответить можно было лишь после детального обследования итальянских архивов. Итальянская буржуазная пресса в дни поражения и итальянская буржуазная историография по сей день настойчиво твердят об охватившем итальянские народные массы в дни поражения «патриотическом воодушевлении». Бесспорно, что какую-то часть населения, в том числе и рабочих, эти настроения действительно захватили. И все же многие свидетельства и факты сигнализируют о неисчезнувших и даже усилившихся с поражением антивоенных настроениях масс и их вражде к «синьорам, которые хотели войны». Буржуазная пресса недаром клеймила в те дни «паникеров», распространяющих среди крестьян убеждение в том, что «нашествие немцев не сулит им вреда. Немцы будут лучше платить и накажут сеньоров, которые хотели войны». «В Марке крестьяне в восторге от происшедшего. Они верят и надеются, что таким путем мы сразу придем к миру», — рассказывал в дни Капоретто в сугубо приватной беседе Л. Биссолати[769]. Надежду на то, что поражение приведет к миру, питали в те дни не одни крестьяне. На улицах Турина раздавались, как писала «Джорнале д’Италиа», «антипатриотические» (т. е. антивоенные. — К. К.) возгласы[770]. В Милане, по свидетельству травного редактора «Коррьере делла сера» Альбертини, «угрожающе распространялось наиболее острое негодование против тех, кто хотел войны»[771].

Поражение явилось ярким свидетельством банкротства правящих классов и их неспособности защитить национальные интересы страны. Партия, поднявшая в эти дни знамя борьбы за власть и в защиту революционного отечества от нашествия, могла бы найти поддержку многих, кто сейчас пугливо жался к правительству. А паралич правящей верхушки создавал объективные предпосылки для ее успеха. Но такое знамя поднято не было. Итальянский пролетариат и его партия не были к этому готовы. Отсутствие революционной перспективы, тот факт, что итальянские социалисты в своей пропаганде и организаторской деятельности неизменно отрывали борьбу пролетариата за мир от его борьбы за власть, сказались в эти дни в полной мере. В ИСП и в дни поражения продолжались споры между правыми и левыми. Правые восприняли поражение, как сигнал для открытого перехода на оборонческие позиции, и заявляли, что «когда в нашу родину вторгся враг… самый гнев против людей, которые довели ее до этого, отходит на второй план». Они звали солдат на фронте и граждан в тылу сомкнуть ряды для «высшего сопротивления»[772]. Левые подчеркивали свою верность антивоенным принципам. Но, критикуя правых, они не сумели противопоставить их оборончеству четкой интернационалистской программы действий. Они еще не закончили свои споры о родине, и «Аванти!» даже в дни поражения выходила со статьями, продолжающими теоретическую дискуссию. Статьи были длинные, путаные, с цитатами из Канта, Гегеля, Манцони. Все же многие из левых рвались в эти дни, как никогда, к активной борьбе за мир, и в октябре — ноябре в Риме на заседании ИСП совместно с руководителями революционной фракции встал вопрос о действиях, к которым призывали левые. Члены руководства ИСП, как видно из полицейского отчета, обвиняли руководителей фракции в том, что их действия могут привести к серьезному расколу.

В партии, а руководители фракции в свою очередь обвиняли партийных лидеров в намерении под предлогом защиты единства партии уклониться от всякого участия в событиях[773].

Неясно, о каких именно действиях шла речь. Возможно, об общенациональной забастовке против войны. Сделано, во всяком случае, не было ничего, и партия в целом оказалась не способна «превратить пассивное сопротивление народных масс… в активную революционную борьбу»[774].

А между тем дни шли, и паралич, овладевший правящей верхушкой, начал постепенно ослабевать. В конце октября стало известно, что Англия и Франция посылают свои войска на помощь Италии, и итальянские политические деятели ухватились за это, как утопающий за соломинку. 31 октября было, наконец, сформировано — под знаком продолжения войны — новое итальянское правительство. Во главе его встал Орландо, и это свидетельствовало о поражении сторонников военной диктатуры. Министром иностранных дел остался Соннино, что должно было символизировать в глазах союзников Италии ее верность своим обязательствам. Армия продолжала, однако, неудержимо откатываться на запад, войска союзников, прибывая в Италию, дислоцировались в тылу, экономическая разруха принимала чудовищные размеры, и судьба итальянского буржуазного государства по-прежнему висела на волоске.

31 октября Гире передал в Петроград просьбу итальянского правительства организовать если не большое наступление, то хотя бы военную демонстрацию на русско-австрийском фронте. Итальянское правительство надеялось, что «если подобная демонстрация и не приведет к крупным военным последствиям, то в политическом отношении она будет иметь серьезное значение для итальянцев»[775]. Временное правительство, цеплявшееся за все, что, как оно думало, могло бы отвлечь русских солдат и рабочих от революции, ответило принципиальным согласием, и русский министр иностранных дел Терещенко вел на эту тему переговоры в ставке.

Доживая последние дни, Временное правительство реализовать эти планы не сумело. Спасло итальянское государство на сей раз то, что австро-германское командование оказалось захваченным врасплох собственной победой. Австро-венгерские солдаты преследовали отступающие итальянские войска по пятам. Но, чем далее углублялись они в чужую страну, тем дальше оказывались от своих баз, источников снабжения. Их наступательный порыв все более слабел, и они так и не нанесли уходящим в тыл итальянским войскам решающего удара, хотя легко могли это сделать. В то же время и в среде отступающих начали происходить перемены. Часть офицеров, придя в себя после первоначального шока, начала пытаться как-то организовать солдат, и солдаты, лишенные руководства, предельно усталые и голодные, им в этом не мешали.

В первых числах ноября, после перехода беглецами реки Тальяменто, в толпе отступающих уже можно было различить первые признаки приданной им командирами организованности. Буржуазный «порядок» начал восстанавливаться, и карабинеры уже разгоняли голодных солдат, громивших хлебные лавки в городах, через которые проходил их путь, а военное командование распространяло среди отступающих первые манифесты, содержащие списки солдат, казненных за «нарушение воинской дисциплины».

Начали приходить в себя и переходить к репрессиям — массовым обыскам, арестам — и итальянские власти в тылу.

9 ноября итальянские войска перешли реку Пьяве, и здесь командованию удалось, наконец, остановить солдат Уже позднее специалисты подсчитали, что события у Капоретто стоили итальянской армии 10 тыс. убитыми, 30 тыс. ранеными, 265 тыс. пленными и 350 тыс. ушедшими в глубь страны. Армия потеряла также 3152 пушки, 3020 пулеметов, 1732 мортиры, 300 тыс. ружей (считая находившиеся на оставленных врагу складах и не считая тех, что солдаты кинули, отступая, на дороге). Были потеряны воинские склады продовольствия, 4 млн. квинталов зерна, 5 тыс. голов скота. Враг занял территорию провинций Удине и Беллуно, часть земель провинций Тревизо, Венеция и Виченца, а также почти всю территорию, завоеванную итальянской армией за два с половиной года войны, всего около 14 тыс. кв. км.[776]

После 9 ноября самые тяжелые моменты, связанные с поражением, для Италии уже позади. Но итальянская правящая верхушка еще отнюдь не уверена в том, что итальянской армии удастся закрепиться на новом рубеже, и среди итальянского командного состава, равно как и среди итальянских политических деятелей, еще долго будут шептаться о неизбежности сепаратного мира. Сотни, а позднее десятки тысяч ушедших с фронта солдат еще долго будут бродить по стране, скрываясь у населения и отказываясь вернуться в приготовленные для них концентрационные лагеря. Правительственная казна пуста, склады — то же, и союзники, подбрасывая Италии деньги, продовольствие, войска, все крепче забирают потерпевшую поражение страну в свои руки, все более открыто вмешиваются в ее внутреннюю политику.

Барахтаясь в пучине поражения, итальянские правящие круги не могут в дни Капоретто следить за событиями в России с той пристальностью, с какой они делали это ранее. В общей сумятице остается в первый момент незамеченной появившаяся 9–10 ноября на последних полосах газет краткая телеграмма о «максималистском» (т. е. большевистском. — К. К.) перевороте в Петрограде. Только Муссолини выступит 11 ноября в «Пополо д’Италиа» с передовой, которая озаглавлена «Вперед, микадо» и в которой он призовет к интервенции в Советскую Россию[777], да «Аванти!», со страстным нетерпением ожидавшая поздней осенью 1917 г. пролетарского переворота в России, будет в эти дни выходить с белыми от цензурных изъятий столбцами.