Катя переодевалась. Она была в черной юбке и черном лифчике, а блузку держала в руке.

— Ну что?.. Ну, что! — неожиданно для себя крикнул ей Митя.

Прикрывшись блузкой. Катя сказала:

— Уйди. Исчезни...

Она говорила словно бы не ему, а какой-то колдовской силе, которая должна была унести его отсюда немедленно.

Но он, начав кричать, уже не мог остановиться. Вытянув шею, он кричал злорадно:

— Ну, что?.. Ну, что!..

— Жизнь свою загубил, идиот несчастный, -— негромко сказала Катя.

— Ха!-ха!-ха!-ха!

— А чего ради? — спросила она.

— Хоть бы ты поняла своей головой! — на тихий бас перешел и Митя. — Ты считаешь, что я ревную, да?

— Идиот несчастный.

— Нет, скажи, ты считаешь, что я приревновал тебя?

—- Пока ты был со мной, неужели ты думаешь, мне кто-нибудь мог понравиться? Ведь не думаешь же ты! Или ты идиот.

— Значит, это я виноват? — почти спокойно спросил Митя. — Ну, так. Ну, хорошо, — совсем спокойно проговорил он и вышел из дома.

Хомяк чинил замок.

Увидев Митю, он лукаво улыбнулся и побледнел.

— Все спят, все спят, — сказал он, придерживая дверь рукой.

— Ничего, проснутся,— сказал Митя и дернул дверь к себе.

— Домой, домой, — уже серьезно возразил Хомяк и дернул дверь к себе.

Митя ухватил за ручку покрепче и рванул ее на себя так, что Хомяк выскочил на площадку.

Мимо него Митя прошел в комнату. Коровин с книжкой сидел на раскладушке и с любопытством смотрел на него.

— Милицию захотел? — с площадки сказал Хомяк.

— Заходи, — обернулся к нему Митя. — Неудобно на лестнице.

— Ты пьяный?—встревожился Хомяк. — Тогда отправляйся домой.

— Надо поговорить.

— Говорю тебе — вот счастья мне не видать — ничего не было. Совсем ничего, понял?

— Знаю.

— А что тебе тогда надо, объясни.

— А мне вот что надо,— Митя шагнул к нему, сцепил руки у него на шее и так рванул на себя, что тот через прихожую влетел в комнату.

Митя пошел к нему, но Хомяк засмеялся и, словно бы играя, стал толкать на него стол, зажимая в угол. Митя схватился за край стола, отталкивая его от себя. От унизительности этого дурацкого топтания он перестал соображать. Схватил хлеб, который лежал на столе, и швырнул в Хомяка.

Тот поймал буханку и еще плотнее зажал Митю в угол.

Коровин засмеялся.

— Ну что такое! Товарищи, да бросьте вы дурака валять.

На столе лежал столовый нож. Митя схватил его. Хомяк отскочил от стола.

— Ну, это брось. Это не игрушки.

Выбравшись из угла, Митя бросился к нему. Хомяк схватил Коровина, поднял его с кровати.

— Псих! Псих! — хихикал он, подталкивая Коровина перед собой.

Тот вырывался и просил:

— Да перестаньте же! Да что вы делаете, оставьте меня в покое!

Митя метнулся вперед. Хомяк толкнул ему навстречу Коровина и тот, испуганно всхлипнув, повалился на раскладушку.

Хомяк и Митя с ножом в руке стояли молча.

— Ты этого хотел, да? — уже спокойно проговорил Хомяк. — Ну как, успокоился?

На всякий случай он покосился на Митю и подошел к Коровину. Тот держался за руку у плеча, тихо постанывал. Хомяк расстегнул ему рубашку и сказал Мите деловито:

— Бинт в тумбочке. Перевяжи - А сам быстро вышел из комнаты.

— Сейчас, сейчас,— бормотал Митя, доставая бинт.

— Бот так, пожалуйста, отсюда вот сюда, — показывал раненый.

— Сейчас, сейчас, — повторял Митя.

— Ничего, ничего,—успокаивал его Коровин.

— Бот он! — громко, от двери объявил Хомяк.

С ним в комнату вошел пожилой человек. Он оглянулся, ожидая увидеть страшное, но не увидел и немного осмелел.

— Вот этот гражданин в нетрезвом виде нанес человеку физическое повреждение,—сказал Хомяк.— Бас я прошу, товарищ Конников, будьте свидетелем.

Свидетель сел и произнес формулу:

— Есть статья-закон, чтобы съемщики жили мирно.

— Нарушителя фамилия Лавров, — сказал Хомяк. — Адрес известен.

— Где оружие? — осведомился свидетель.

— Нож? Бот он. — Хомяк двумя пальцами поднял нож с пола и, постелив газетку, положил на стел. — Вещественное доказательство.

— Что же это вы. Докатились до преступления, — обратился к Мите свидетель,— Наверно, молодой специалист. Бот куда вас привела плохая дорожка!

— Зачем уж так-то! — вступился Коровин. — Ну, навеселе был человек, выпивши. Чего не бывает по пьяному делу.

— Бея корень зла в ней, — оживился свидетель и спросил Митю:

— Сколько выпил?

— Портвейна стакан и пиво,— сказал Митя, завязывая бинт.

— Кто же портвейн пивом запивает! — воскликнул свидетель.

— Водку нельзя пивом запивать, а он — портвейн,— поддеожал Коровин.

— Не в этом дело, не в этом дело, — нервничал Хомяк.

— Если пиво, то можно только сухое вино, — стоял на своем свидетель. — Это надо помнить всегда. Здесь не то важно, сколько ты выпил, а то, чтобы не мешать.

— Мешать хуже всего, — подтвердил Коровин.

— Нарушитель, вам это понятно?.— спросил свидетель.

Он был доволен, что нашел здесь уважительную аудиторию и согласие со своей точкой зрения.

— И давайте так решим: пей, да дело разумей. И покончим это дело миром и с хорошим настроением разойдемся по домам. Завтра выходной, погода хорошая...

— Да вы в своем уме? — вскричал Хомяк. — Сегодня он выпил портвейн, пырнул человека ножом, завтра выпьет коньяк, еще кого-нибудь порежет. Причем, один раз я ему уже простил. Явился на квартиру, сломал замок. Думаю, успокоится. Нет, никак! Хорошо, я плохой человек, может быть меня и стоит прикончить, даже необходимо. Но не тебе это решать, милый!.. Иди проспись, а потом не удивляйся — получишь повестку. За предумышленное нанесение менее тяжелых повреждений статья сто девятая, тюремное заключение, срок до трех лет. Если же судебно-медицинская экспертиза установит...

— Какая экспертиза,— сказал Коровин, — я утром еду домой, в чем дело, я на три дня приехал в Москву, я хотел сходить туда, сюда, я дурак, надо было найти гостиницу, не буду я ждать никакой экспертизы!

— Но он же нанес вам ножевое ранение!

— Это недоразумение, отчасти я сам себя поранил.

— Как же это?— усомнился свидетель.

— Причина та же. Выпил портвейна и запил пивом. Еместе мы и выпили, это наша общая беда.

— Товарищ Конников,— крикнул Хомяк. — Вы понимаете, что здесь происходит? Это сговор! Обыкновенный сговор. Бот заявление, вы должны подписать его как представитель общественности.

— Как же я могу подписать, если сам пострадавший отказывается? Закон есть закон.

— Неужели вы не понимаете, почему он отказывается?

— Не понимаю.

— А я понимаю!

— Ну так объясните мне.

— А ну вас к черту!

— А за нецензурную брань положена ответственность.

— Какая же это нецензурная брань?

— Я только предупреждаю.

— Я не пойму, кто здесь нарушитель: он или я! Что здесь происходит, кто виновен? Я у себя дома, я спать хочу, я гашу свет, до свиданья!

— Я ранен меня нельзя выгонять,— сказал Коровин.

— Раненые остаются, а боеспособные по домам' Прошу отсюда всех!

Митя ушел.

Жизнь в Митином доме протекала несогласованно и молчаливо.

Он, одетый, лежал на раскладушке и смотрел телевизор — Катя время от времени тихо проходила мимо.

Он ел колбасу на газете — Катя ела суп на кухне.

Когда позвонили в дверь, она открыла. Это пришел Коровин с рукою на перевязи и дорожным чемоданом в другой руке.

— Лаврова я могу видеть? — спросил он

Она молча кивнула на комнату, и Коровин прошел к Мите.

— Я оставил дверь открытой и исчез в неизвестном направлении,— сказал он, ставя чемодан у стеньг

Катя из кухни полыхнула мрачным взглядом на гостя. Она решила, что он приглашен сюда неспроста, по-видимому, с целью выжить ее отсюда.

Митя пригласил его к столу, подвинул газету с колбасой.

— Я пришел, чтобы высказать вам свое уважение,— присаживаясь, сказал Коровин. — Вы Фортинбрас. Бы видите перед собой зло, и первый ваш импульс — бороться с ним. Что же, пускай честные люди будут хотя бы наполовину такие же активныес как нечестные.

Тем временем в прихожей Катя швыряла в сумку вещи. Митя не мог ей ничего сказать, так как они не разговаривали.

— Ужас моего положения в том, — продолжал Коровин, — что вот я читаю фразу: «На руках у Дантеса была огромная семья в шесть человек». И это на меня действует. А вот вы бы ее просто не заметили!

Катя застегнула сумку, взяла на руку плащ и вышла из дому.

— Но однажды ты просыпаешься рано утром, и еще непонятно, где дверь, где окно — и вдруг мучительно чувствуешь, кем ты стал, что ты мог сделать — и не решился, не сумел...

— Виноват, — сказал Митя и бросился к двери.

Катю он догнал на улице.

— Куда ты?

Он шел рядом, пока она не ответила.

— Ты этого хотел, Митенька.

— Чего я хотел?

— Ты же пригласил к нам своего приятеля пожить? На что же ты рассчитывал?

— Даю слово, я его не приглашал1

— Не кричи, пожалуйста.

— Но он пришел просто в гости!

— Тише, пожалуйста.

— Хорошо, — сказал Митя. — Я уйду. Я здесь дня не буду жить, это твоя комната!

— Успокойся, Митенька, успокойся.

— Ну так что? Я не понял.

Катя остановилась, повернулась к нему, посмотрела, безмятежно улыбаясь.

— Не надо меня провожать.

Мите было жутко видеть эту спокойную, уже чужую улыбку.

— Катя, не надо так со мной разговаривать.

— А как же, Митенька? — приветливо улыбалась Катя. — Я хорошо с тобой говорю. Серьезно. До свидания.

И пошла дальше. Сумка была, наверно, тяжелая, но Катя шагала легко, ровно, и ей очень подходила короткая юбка.

Митя смотрел ей вслед, пока она не исчезла.

Случалось ли вам испытать быстрый удар беды, размер которой еще неясен, но угадывается: она огромна, края ее теряются за пределами этого года, и следующего, и еще многих лет жизни...

На улицах города течение жизни продолжалось, но она потеряла для Мити свои звуки и голоса. Неслышно катились трамваи, безмолвно переговаривались прохожие. Он вошел во двор с некричащими детьми и нестучащими доминошниками. Один из них помахал ему рукой. Митя пошел под дощатый навес, стал вместе со всеми беззвучно хлопать костяшками по столу.

Кровать — тумбочка, кровать — тумбочка, кровать — тумбочка. Посередине — длинный стол, покрытый клеенкой. Катя лежит под одеялом на койке. Худая девушка надевает кофточку, прикрывшись дверцей шкафа. Другая полистывает тетрадку. Женщина в домашнем халате кормит супом мужа. Она стоит рядом с ним, в то же время поддерживая комнатный разговор.

— Ничего кофточка, переливается.

— Из пустого в порожнее.

— Репродуктор бы починить. А то живем, ничего не знаем.

— Слушай, когда был январский пленум?— спросила девушка с тетрадкой.

— В декабре

— Балда.

— А эта лежит, лежит...

— Пусть лежит, тебе что.

— Я встану,— сказала Катя.

Вся трудность была в том, что они работали в одном цехе. Катя — армировщицей, Митя — наладчиком. Правда, его место в конце цеха, у бригадира. Но, во-первых, стенка стеклянная, все видно, а во-вторых, Митю то и дело вызывают на наладку, и тогда надо проходить мимо Катиной машины.

Для того, чтобы привлекать на завод молодых людей, руководство переоборудовало цех. Юное сознание прежде всего волнует вопрос: в какой обстановке предстоит работать, как будет выглядеть все это и каковы мы сами будем здесь?

Зал голубой, машины в голубых капотах, рабочие в голубых халатах. На стеклянных дверях изображены смешные человечки-резонаторы (продукция цеха). Автоматы работают нешумно: серебряные проводки кружатся в серебристых коробках. Переворачиваются, свариваются с другими проводками, и — на другую такую же тихую голубую машину, где снова кружатся, опе-ленываются красным лаком...

Митя налаживал сварочный автомат. Сварщица полными руками, расставив локти, то и дело оправляла халат.

— Какая это тебе все время звонит молоденькая штучка?

Митя пожал плечами.

— По внутреннему, а?„

— Ты повнимательней будь.

— И ты повнимательней будь. Нечего по другим цехам бегать, у нас своих девочек хватает.

Собрав инструмент, Митя пошел к себе. Постоял над шахматной доской, но ничего не успел придумать. Мастер, проходя мимо, сказал:

— На армировочный, к Лавровой.

Митя подошел к армировочному автомату, стал снимать капот.

Катя стояла рядом, отставила ногу, повернула голову — и все это неловко, как бывает, когда кто-нибудь внимательно смотрит. Но Митя и не думал смотреть— сунул голову в бункер. Тогда она присела на скамейку, подперла подбородок кулаком, мизинец сунула в рот, задумалась.

Но девушки уже смотрели на часы, выключали автоматы — перерыв.

Ушла и Катя. А он вернулся в бригадирскую.

Ремонтник Валера, разворачивая булку с колбасой, сидел за шахматной доской.

— Алямс, чукот, алямс, чучу и фрикассе с фарфором,— сказал он и сделал ход.

И Митя сделал ход.

— Провинция! — сказал Валера и надолго замер, протянув руку над доской.

Зазвонил телефон. Митя снял трубку.

— Але?.. — Повернулся спиной к Валере. — Аг здравствуйте. Ну что же, давайте, можно. Ну что же, у проходной, иду...

— Ты мещанин, и это тебя губит,— проговорил Валера, все еще не решаясь сделать ход.

По улочкам и переулкам в разных направлениях шли обедать. Словно у каждого было свое личное место, свой отрезок тени, и на другой он не мог согласиться. Девушки прижимали к груди бутылки кефира и колбасу в магазинной бумаге.

В стеклянной проходной, у вертушки, уже ждала Ирина.

— Я тебя не оторвала ни от чего? Я потом подумала, а вдруг у тебя что-нибудь, мало ли?

— А что у меня может быть.

— Сходим на речку, а? И там поедим, у меня есть, — показала она сумку,

Они вышли из проходной, свернули за угол, впереди блеснула река Митя поглядывал на Ирину сбоку. Она заметила это, виновато сказала:

— Я сегодня плохо выгляжу, посмотрелась в зеркало — просто страшно.

На берегу постоянно шло какое-то строительство. Из воды торчали черные сваи, громоздились всхолмья песка, тянулись дощатые заборы. Но река, темнея и поблескивая, ухитрялась сообщать всему этому праздничный характер. А оранжевый завод с трубой был просто задорен и весел.

— Здесь сядем, ладно? — спросила Ирина.

Они уселись на сухие серые бревна.

— И давай есть. Только ты не стесняйся, а то я тоже буду стесняться.

Она достала из сумки и стала разворачивать пакеты: тут и рыба какая-то была, и две шоколадки, и две булочки, и черешня — видно, собиралось это заботливо и с расчетом на двоих.

— Ты знаешь, я даже письмо тебе хотела написать. А потом испугалась: а вдруг ты не успел привыкнуть, а сразу же отвык? Много ли для этого нужно?

— Я тут занят был, развод, знаешь всю эту писанину?

— А зачем ты оправдываешься? Я вообще преступница, в такое время... Вот, наверно, думаешь, навязалась на мою голову* — засмеялась она.

Митя засмеялся тоже, и обоим сразу стало свободней.

— Господи, почему нельзя выменять у жизни всех тех, кому нужна я, на одного, кто нужен мне? Знаешь, я поймала себя на том, что представляю, как будто я — это ты. Меня о чем-нибудь спрашивают, а я сначала думаю, как бы ты ответил, а потом уже отвечаю сама. Днем улыбнусь кому-нибудь, а ночью мне снится, что ты на меня укоризненно смотришь...

Сердце у Мити, как воздушный шар, вдруг вздулось в груди и опало. Он хотел что-нибудь сказать в ответ, но боялся, что получится не так, как надо.

Неподалеку от них на бревнах устроились малярши в пятнистых штанах и темных обтягивающих свитерах. Развернули свои обеды и, переговариваясь, косились на Ирину и Митю.

Ирина подставила ему ладошку, чтобы косточки от черешен он сплевывал ей.

— К чему это, — растерялся Митя.

— Я прошу тебя! — попросила Ирина. — Ты же у меня ребеночек! И не обращай внимания, пусть смотрят, им только завидно.

Митя стал сплевывать косточки в ладошку, она смеялась.

— Ты надо мной смеешься?

— Что ты! Просто радуюсь как собачонка.

Подумав, поколебавшись, Митя предложил:

— А то пошли завтра на футбол?

— Правда?

— Правда.

— Нет, серьезно?

— Серьезно.

— Ты меня приглашаешь?

— Ну да, приглашаю*

Она задумчиво потеребила пальцем нос.

— Спасибо...

Автобуса, который отправлялся к заводскому дому отдыха, ждали на улице напротив проходной. В основном здесь были люди среднего возраста, мужья судочками и женами. Молодые держались кучно, напевали под гитару современные песни. Были девушки в штанах и были — в мини-юбках: моды проникали на завод из разных источников и неодновременно.

Катя с раздутой хозяйственной сумкой стояла в такой компании, но рассеянно, как посторонняя: от молодых уже оторвалась, хотя и к семейным еще не пристала.

Подошел длинный автобус. Стали не торопясь садиться, места нумерованные.

— У кого путевка без номера, у того стул!

В проходе стояли маленькие красные стульчики из заводского детского сада.

Уселись, придерживая удилища.

— Мое амплуа — молодой человек с тросточкой,— сказал ремонтник Валера, вопросительно склоняясь возле Катиного места.

— Садись.

— Катя, не грусти. Человек создан для тогог чтобы преодолевать неприятности, — сказал Валера, присаживаясь рядом на стульчик.

Завязался дорожный разговор, потек без нужды, не петляя. Сначала по поводу дома, мимо которого ехал автобус, кто из заводских там живет. Выбрались из города, покатили вдоль озера — кто в нем утонул в этом году, кто — в прошлом, а одна женщина лежала в роддоме, переживала, что муж ее не навещает, а он купался и утонул. И вот ее готовят, что произошло непоправимое, но что именно, до сих пор не говорят... А дальше — лес, грибы, а грибной разговор — надолго.

Молодежь, которая пока распевалась несогласно — грянула:

- А на нейтральной полосе

цветы необычайной красоты...

Катя сидела, скрестив руки и глядя в окошко. Волосы, плохо прибранные, висели вдоль щеки, и в этом было такое пренебрежение ко всему на свете, что другой на месте Валеры замолк бы и отстал, но он не падал духом.

— Ты спроси у своих знакомых, тебе все скажут, что я хороший человек.

Все уже привыкли к дороге, и казалось, что только для этого путешествия сюда и собрались. Двое на заднем сиденье позвякали гранеными стаканами и вдруг незаметно охмелели.

Валера продолжал односторонний разговор:

— Опоссум — это единственный зверь, который видит сны, — сообщил он незаинтересованной Кате.

У него были очень видны все кости лица, они имели как бы больше значения, чем у других людей. И светлые, небольшие, но выпуклые глаза у него тоже больше значили, чем это бывает обычно. Его костлявое лицо, казалось, не имело никакого отношения к его шуточкам, он и трепался словно бы так просто, для окружающих.

Один из собутыльников потянулся к нему со стаканом, где на донышке болталась водка. Но на него напали сразу две женщины:

— Отстань, бессовестный! Что ты к нему привязался!...

Одна была дельфинообразная, обтекаемая, другая — с бирюзовыми глазами и бирюзовыми сережками.

— Я не пью, — сказал Валера.

— Пей!

— Как не стыдно! — обернулась еще одна женщина. — Не знаешь, он не пьет?

Катя с любопытством взглянула на Валеру:

— Что это они о тебе хлопочут?

— А!.. — беспечно махнул он рукой.

Митя нагнал Ирину перед входом на стадион и сказал:

— Девушка, разрешите с вами познакомиться!

Она обернулась, счастливо и нежно воскликнула:

— Разрешаю! Я очень хочу с вами познакомиться!— И ухватилась за его руку. Они пошли к стадиону, так и держась за руки. С другой девушкой это показалось бы Мите глупым и показным, а с нею — как будто только так и можно, и все равно, кто что подумает.

— А я давно уже здесь. Два раза других за тебя принимал.

— Они были лучше меня?

— Пока нет.

Ирина задержала его у задней стены трибуны.

— Подождем здесь, что толкаться.

Они прислонились к стенке, пропуская мимо негустую толпу — матч был не из важных.

— Опять глаза грустные, как у таксы?— внимательно глядя ему в лицо, сказала Ирина. — Это не очень трудно, — быть несчастливым. Гораздо труднее понять: что является счастьем именно для меня?

Уже последние опоздавшие бежали вокруг трибун. Митя проводил взглядом девушек.

— Ты какой-то шебутной, — грустно, по-матерински сказала Ирина.— Сам не знаешь, чего хочешь. А вокруг ходят и бегают и чем-то беспокоят девушки... И это неправильно, нехорошо, неуважительно, обидно, несправедливо, смешно...

Митя взял ее руку и погладил.

— Не смей, — шепнула она. — У меня сейчас сердчишко выскочит.

Но он гладил и гладил ее руку. Не отнимая ее, Ирина тихо с мукой проговорила:

— Не смей, бессовестный...

Уже никого не было с этой наружной стороны трибуны. Изнутри доносились взрывы, вскрики, свисты толпы.

—- Ты ангел, — сказала Ирина. — У тебя волшебные руки!

Другой рукой Митя провел по ее волосам.

— Ребеночек мой! В каком ты классе?..

С выражением страдания и счастья на лице скользнула губами по его губам.

У Мити перехватило дыхание, и он сказал что-то вроде: «Ой!»

— Когда ты сказал «ой!» — ты меня любил, — радостно уличила его Ирина.

И еще раз приникла к нему губами и счастливо простонала:

— Я люблю тебя!.. Я люблю тебя!..

С утра до вечера шел дождь. Он хлестал по дачкам дома отдыха, по лесу, по речной воде.

Из репродуктора гремела песенка, колокольчики звонили, как колокола, флейты стонали, как трубы.

Отдыхающие в плащах и болоньях, в колпаках и капюшонах, как монахи черного ордена, бродили под дождем в поисках развлечений.

Катя гуляла с двумя соседками по комнате. Забрели в клуб. Постояли возле телевизора, послушали беседу нейрохирурга. Вышли, спустились к речке, вдоль которой чернели рыболовы. Жены в черных плащах и прорезиненных платках коробом, не двигаясь, стояли за их спинами. Катя и ее подруги тоже остановились. Один рыболов обернулся, посмотрел: это был Валера. Подмигнул грустным выпуклым глазом, закинул леску подальше.

Женщины переглянулись, вздохнули.

— Что вы?—тихонько спросила Катя.

Женщины, шелестя плащами, побрели обратно.

— Хороший малый, — сокрушенно сказала обтекаемая.

— Хороший, хороший, простой,— сокрушенно подтвердила бирюзовая.

— Ну и что? — спросила Катя.

— Алкоголик. Поил, поил дружков и допился. Почему он к вам в цех-то перешел.

— А так хороший малый, хороший...

— Старательный малый, вежливый. Ремонтники, знаешь, как отлынивают? А этот не-ет. Позвали — пошел.

Валера хотел было присоединиться к женщинам, но, видимо, услышал разговор и обогнал их.

Бирюзовая ухватилась за целлофановый мешочек, который он нес.

— О! Идет, не оглянется. Что хоть наловил?

Валера показал мешочек с рыбами в воде.

— Ну что это — аквариум!

Валера снова пошел вперед, но женщины, заглаживая бестактный разговор, не пускали его.

— Куда же ты от нас уходишь, Валера?

— А зачем мы ему нужны, старые грымзы?

— Тем более должен уважать возраст.

Валера понуро шагал рядом, неся рыбок в целлофане и удилище.

— Вот, называется, молодой человек, — разыгрались женщины. — И мы же его должны веселить.

— Это современная молодежь.

Они шли по главной аллее, останавливаясь перед юмористическими крокодильскими щитами.

— О!.. Поссорились! Этот туда гребет, эта — сюда,— заливались женщины.

— А этот, смотри! «Вы, говорит, умеете плавать?»

— А она с хвостом, рыба, что ли?

— Рыба. Русалка!

В брезентовой робе Валера выглядел еще более костлявым, чем обычно. Кате стало жалко его.

— Отпустим его пусть рыбу снесет.

Она дернула за его капюшон, слила воду, достала платок и отерла Валере мокрое лицо.

Из конторки Митя набрал телефонный номер.

— Я не знаю, что случилось — я по тебе соскучился.

— Как это хорошо! — быстро откликнулась Ирина.— Где ты?

— Я внизу.

Они бродили по улочкам и переулкам заводского двора — мимо досок показателей и досок объявлений и стенных плакатов и лозунгов, которые на улицах бывают только в праздник.

— Сегодня утром я испугалась, что меньше тебя люблю. А потом, в четыре часа вдруг так стало по тебе тоскливо!

— Ты привыкла к физикам-теоретикам, а я по сравнению с ними нуль.

— Иди ты! Физики — это исключено. Не люблю людей, которые знают все обо всем. Если они знакомятся с художниками или поэтами, так только для того, чтобы показать им свое превосходство. А потом упоминают, что знакомы с таким-то и с таким-то, — демонстрация своих неограниченных возможностей.

— Ну, у меня таких возможностей нет.

— Митя, мне кажется, ты не только боишься поверить, что я тебя люблю, но ты побоишься поверить, что ты меня любишь!..

Они стояли у реки. Ирина — прислонясь к наклонному дереву.

— Я люблю, когда ты в ковбойке. А то в прошлый раз был такой накрахмаленный, мне показалось — какой-то бюргер, отец семейства.

— У тебя все время работает счетчик на мои недостатки, — обиделся Митя.

— Не обижайся, — попросила Ирина, — а то я вообще ничего не смогу тебе говорить.

Они целовались в парадном. То есть Митя хотел ее поцеловать, а Ирина его отталкивала.

— Почему ты меня отталкиваешь? — отстранился Митя.

— Потому что я не хочу, чтобы хоть один поцелуй был безразличный. А они уже такие были бы. Потому что я хочу иметь двух детей и кормить их грудью. Видишь, какая я устаревшая женщина по своим взглядам?.. Я восхищаюсь тем, как ты мужественно отстаиваешь свою независимость. Молчишь, молчишь, а что у тебя там?.. — она пожала плечами.

— Я не умею говорить.

— Врешь, было бы что сказать — сказал бы. Ведь я ничего от тебя не требую. Я только жду, жду, я каждую встречу жду как праздника. Но вот мы встретились — и ничего не понимаю. Вот так думаешь, стоит только сдать экзамен — и будет счастье. Сдала, а жизнь продолжается как ни в чем не бывало.

— Ты меня не любишь, — сказал Митя.

— А зачем тебе моя любовь? Для самоутверждения?

Она замолчала, и Митя не знал, как ей на это ответить. Она все равно ничего бы не услышала.

— Знаешь что, миленький? — тихо, ласково сказала она. — Давай некоторое время не встречаться.

— Почему?

— Надо подумать.

— Это тебе надо подумать.

— И тебе тоже. И посмотрим, что получится.

— Как знаешь, — обиделся Митя.

— Только не делай вид, что ты обиделся. — Она поцеловала его в щеку.

— Ну, знаешь, так меня еще никто не прогонял, — усмехнулся Митя.

— Это не я тебя прогоняю, а ты меня прогоняешь, Митенька. И молчи.

Держа его ладонями за уши, Ирина смотрела в глаза.

— Есть такая старая-старая песня, там такие слова: «Дай на тебя наглядеться в последний раз — про за-п а с!» Как хорошо сказано!..

Из-за дождя танцевали не на площадке, а в клубе. Стулья сдвинули, на них теснились дети и нетанцующие женщины. На эстраде стоял баянист.

Катя сидела с бирюзовой женщиной. Подруга их нашла себе партнершу, и обе обтекаемые, с круглыми башнями на головах, они работоспособно танцевали.

— Пошли, — тянула Катю бирюзовая женщина.

— Не умею я, чего позориться.

— Перед кем позориться-то!..

К ним подошел приодетый и причесанный Валера.

— Разрешите? — пригласил он Катю, обращаясь почему-то к ее соседке. И, не дожидаясь ответа, повел Катю танцевать. С ним произошла странная перемена: он перестал шутить и трепаться и теперь молчал так же, как Катя: вокруг говорили все, кому не лень, молчали только они двое.

Моды на танцы проникали на завод так же неравномерно, как на платья и прически, поэтому танцевали разнообразно. Одна пара — мальчик с есенинскими волосами и девочка-медвежонок даже «твистовали».

Когда баянист замолк, Катя и Валера сели к стене. Массовик, добродушный человек с блуждающим взглядом, обратился к присутствующим:

— Вы могли заметить, что некоторые из молодежи тут танцевали современный танец «твист». Люди не в таком возрасте — пожалуйста, не возмущайтесь, это современный танец, отвечает современным требованиям. Молодежь имеет свободное время, много энергии, тратит ее в танцах. Если в меру танцуемые западные танцы, то это не возбраняется, танец все время идет в ногу с жизнью, он преследует своей целью укрепление мышц всего тела. А сейчас мы делаем небольшую паузу: вашему вниманию предлагается игра «безбилетный пассажир». Вы идете кругом, совершая марш вокруг этих стульев. По моему хлопку все садятся, кому не хватит стула — тот безбилетный пассажир. Победитель получает приз, учтите. Пожалуйста!..

Катя схватила Валеру за руку и потащила к стульям.

Баянист заиграл марш, и все зашагали в затылок друг другу.

Культурник хлопнул в ладоши, все смешно ринулись к стульям, но один остался без места, и культурник, убирая один стул, сказал:

— Нельзя ездить без билета!

Баянист снова заиграл марш, и все зашагали вокруг стульев, и опять кто-то остался без места и, убирая еще один стул, массовик сказал:

— Нельзя ездить без билета!

А Кате и Валере везло. Теперь они оставались только двое, а стул между ними оставался один.

Баянист заиграл совсем веселый марш, и они стали шагать один за другим вокруг стула, и все хохотали. Культурник куда-то вышел из зала, так, видимо, было задумано, потому что теперь шагание вокруг стула стало еще смешней. Наконец он появился с книжкой-призом, но и тут не сразу хлопнул в ладоши, а на радость всем дал им походить еще, и только тогда хлопнул. Катя, хохоча, оттолкнула Валеру и села.

— За смелость и находчивость приз — даме! — объявил культурник и вручил ей книгу. — А теперь танцуем «летку-енку»!..

И вот уже круг, прослоенный детьми, стоит в центре зала и — «летка-енка»!..

Катя спрятала книгу под плащ, натянула на голову платок и вышла из клуба. Валера пошел за нею. Она не оглядывалась, но знала, что он идет вслед.

Дождь лил и лил.

Навстречу им по аллее тянулась новая партия отдыхающих, расстроенных погодой. Поглядывали на Катю и Валеру, ища в их лицах отпускную безмятежность.

— Катя! — окликнули ее.

Девушка, несшая на себе сложную прическу, подошла к ней, секретно пригнулась.

— Митька, слышала?

— Нет...

— Человека порезал. Судить будут.

— Кого... порезал?

— Кого-то порезал, не знаю.

— Что же теперь?

— Не знаю, судить будут.

— Тюрьма?

— Отсидит — вернется.

— А кого порезал-то?

— Говорю, не знаю.

— Что же теперь?

— Что теперь... судить будут.

— Тюрьма, тюрьма. Вот обормот, тюрьму схлопотал... Теперь все, увезут...

Она наткнулась на ожидавшего ее Валеру, шарахнулась от него, побежала вдоль берега к пристани.

Фанерная касса была закрыта. Попробовала разобраться по расписанию, когда будет катер—ничего не поняла.

— Когда катер? — спросила у мальчика, удившего рыбу.

— Утром.

— Как утром?

Побежала по берегу обратно. Оглядывалась на причал, не видно ли все же катера — и дальше

Подергала дверь административного корпуса, постучала в окно. Створку открыла дежурная старуха.

— Мне в город надо.

— Завтра.

— Мне сейчас надо, муж заболел.

— Завтра.

Катя побежала обратно. Догнала девочку, которая шла по дороге в ту же сторону.

— Девочка, когда катер будет? Катер когда будет, катер?..

— А больше сегодня не будет. На Высоцкий причал, может, еще придет.

— А где причал-то этот? Причал где?

— А вот прямо лесом можно, по тропке, километра два-полтора.

Катя побежала лесом по тропке. Сначала бежала по тропке, потом тропка пропала. Побежала назад, на то место, где она пропала, но не нашла. Вернулась обратно, надеясь пробиться к причалу напрямик. Уже не бежала, ковыляла кое-как, по щиколотку, по колено в воде, запуталась в сплетенных ветвях, стала разводить их, ломать...

К рассвету — болотному, ледяному — она сидела у ствола ели, завернувшись в плащ, глядя перед собой горячечно, рассеянно...

Митя зашел к начальнику цеха. Тот с кем-то разговаривал, но, взглянув на него, нервно спросил:

— Что?

— Прошу отпуск,— протянул он заявление.

— Имей совесть, ты же три месяца как был!

— Нужно. По личным обстоятельствам.

— А кому не нужно? Думаешь, мне не нужно? Ему не нужно?

— Тогда увольнение. — Митя достал из кармана другое заявление.

— Иди, террорист, гуляй. — Начальник взял у него заявление об отпуске. — Сколько?

— Там сказано.

Он наискосок подписал заявление и, не глядя, вернул его Мите.

Держа на коленях рюкзак, Митя ехал в автобусе, который был перенаселен загородным людом. Он смотрел перед собою непосредственно в точку своего следования. Он принял решение и был спокоен.

С рюкзаком на плече он шел по аллее с юмористическими стендами.

Постучал в дверь дачи с белым номером на стене.

— Врывайтесь, — ответили женские голоса.

Он вошел. На прибранных кроватях в ожидании обеда сидели Катины соседки.

— Где Катя? — спросил он.

— А Катю в больницу увезли, — испуганно сказала женщина с бирюзовыми сережками.

— Что с ней?

— Митя, она заболела. У нее нервное потрясение оказалось. Плакала, заговаривалась, ее в больницу увезли...

Обратный автобус был почти пуст. Митя так же смотрел перед собою, словно он ехал не назад, а все туда же, к той же цели, что и прежде.

С передачей в авоське он стоял перед дверью больничной палаты. Открыла сестра, крупная вялая девушка в белом халате.

— Мне нужно видеть Лаврову.

— Неприемный день, — сказала сестра. — Кто она вам?

— Жена.

— Передачу можно, а так нельзя.

— Мне очень нужно видеть ее. Мне очень нужно.

— Не знаю, дежурный врач как, пустит?

Сестра ушла, прихлопнув за собой дверь.

Скоро из палаты вышла другая девушка, более решительная и серьезная.

— Муж Лавровой?

— Что с ней? — спросил Митя.

— Вашу жену привезли вчера в состоянии острой тревоги, с помутненным сознанием. Свидание я вам разрешу, но недолго, пять минут. И ничем не надо ее волновать...

***