Главный редактор Л. Богомаз

Руководитель проекта А. Маркелова

Корректор З. Скобелкина

Компьютерная верстка О. Макаренко

Дизайн макета и обложки Ю. Буга

При создании обложки были использованы материалы сайта https://www.shutterstock.com

Замок ждал. Вся чудовищная громада камня, придавленная небом к земле, выжидала, когда человек – такой маленький, такой слабый – войдет. И кому тогда не поздоровится? Перемелют, перемолотят человека каменные челюсти. Обратной дороги не будет.

– Нет, – сказал человек. – Я туда не пойду. Я подожду вас в трактире, Гиеди.

Он повернулся и пошел прочь от ворот, спиной чувствуя, как хищно присматриваются к нему глаза-бойницы замка. Зло. Разочарованно.

– Я постараюсь освободиться побыстрее, – крикнул вдогонку Гиеди.

Человек обернулся и кивнул в ответ. Храбрый человек этот Гиеди. А впрочем… Скорее всего, он просто не чувствует драконьей мощи и злобы Арафы. Наверное, не всем это дано.

И он ушел.

Целый и невредимый ушел от страшной угрозы. Не первый раз в жизни испугавшись опасности – но впервые убоявшись строения.

Замка.

Архитектурного сооружения.

Упорядоченной груды камней.

Очень большого дома, огороженного толстой каменной стеной.

Хотя раньше никто не мог назвать его трусом.

Алиот Гиеди посмотрел вслед уходящему.

И уже не спеша прошел в гостеприимно распахнутые ворота на залитый солнцем двор. Арафа давно потеряла репутацию укрепления. Древние камни стен были увиты плющом, виноградом и глицинией. На бортике безобразного старомодного фонтана посреди двора громко ворковали голуби. На невысоком крыльце сидел огромный наглый рыжий кот и лениво смотрел на птиц, делая вид, что те его совершенно не интересуют.

– Он не вернется. – Комендант Арафы вышел на крыльцо из затененного холла.

Гиеди кивнул.

– Это уже второй, – зачем-то сказал он.

– Что поделать… – пожал плечами комендант.

– Где же теперь искать третьего?

– И где мне искать третьего? – С досады Гиеди стукнул пустой рюмкой о стол так, что та жалобно дзынькнула и отбросила ножку.

– Посуду-то зачем бить, а? – Мирам Сертан, более известный в Столице как Вулкан, смахнул стеклянные останки в корзину для мусора и повернулся к буфетному шкафу, чтобы достать замену.

– Не понимаю, ты мне компанию не составишь, что ли? – спросил Алиот Гиеди.

– Увы, – развел руками Сертан. – Сегодня не могу. Сайф уехал по делам – значит, мне присматривать за клубом.

Они сидели в кабинете Сертана над залом игорного дома «Вулкан» – одного из самых известных и элитных заведений подобного рода в Столице. И самого надежного – придя сюда, вы можете быть уверены, что не встретите здесь шулера, а в случае выигрыша – что в целости и сохранности доберетесь до дома (если, конечно, попросите предоставить телохранителя).

– Как будто твои вышибалы не справятся без тебя, – буркнул Алиот. – Отлаженный механизм так просто не ломается.

Он поднялся с кресла и, подойдя к смотровому окну, глянул вниз, в зал. Сертан встал рядом. Да, хорошо отлаженный механизм работает без сбоев. Крупье сдают карты, вращают рулетку и другими способами помогают завсегдатаям заведения и новичкам расставаться с деньгами. Ну а если расставание с деньгами вызовет нездоровые эмоции, то рядом всегда окажется пара крепких молодых людей в одинаковых сюртуках, которые помогут расстроенному клиенту снизить накал возмущения, а в случае надобности – покинуть зал.

И все же, и все же… И все же присмотр был необходим.

– Вот граф Илайя, – указал Сертан на приличного вида господина, который старательно, не замечая ничего вокруг, делал ставку за ставкой за рулеточным столом. – Он играет по своей системе. Третий год пробует разные варианты, но… – Сертан развел руками. – Так вот, где-то через полтора-два часа ему понадобится заём. Он успевает спустить все, что приносит в карманах, задолго до полуночи. Практически наверняка такая же услуга понадобится еще одному-двум клиентам. А вон там сидит полковник Ботт. Ближе к рассвету он переключит свое внимание с карт на крупье и начнет мешать им работать. Уговорить его уйти без лишнего шума могу только я или Сайф. С нашими парнями он тут же начинает скандалить и драться. Боевой офицер! Запретить ему посещать клуб невозможно. У него огромные знакомства среди провинциального дворянства, и он часто приводит хороших клиентов. Ну и за «хищниками» надо присматривать, чтобы не наглели.

– Да ты сам понаглее любого «хищника», – возразил Алиот. – Вон те ребята у рулетки – совсем птенцы. Не стыдно?

– Нисколько! – ответил Сертан. – Таких надо жизни учить. Родителям некогда, так хоть мы позаботимся…

– А этот? – обвинительным жестом ткнул в сторону зала Гиеди, оставив без внимания воспитательные соображения друга. – Побойся неба, Вулкан, это же вообще младенец! Я сейчас сам выволоку его отсюда за шкирку.

Сертан усмехнулся. Настроение Гиеди он понимал прекрасно.

– Ты о том мальчике, который только что взял бутерброд?

Молодой человек, который только что взял с подноса проходившего лакея бутерброд с икрой, действительно был юн и больше напоминал переодетую девушку, чем юношу. Он рассеянно бродил между столами, наблюдал и неспешно откусывал от бутерброда.

– Ты ошибаешься, мой милый Алиот, – сказал Сертан, усмехнувшись. – Этот твой младенец – его, кстати, зовут Монтейн – вовсе не так наивен, как ты полагаешь. К тому же он – самый настоящий «хищник». Правда, только-только начинающий. Не по годам умен, не по годам расчетлив, не по годам хладнокровен. Он появился у нас недавно, и его пока мало кто знает, но поверь моему опыту: лет через десять у него наверняка будет заведение не хуже моего «Вулкана». Если, конечно, к тому времени он еще будет жив.

Гиеди присмотрелся к начинающему хищнику.

– Как, ты сказал, его зовут?

– Монтейн, – повторил Сертан, – А что?

– Да нет, ничего, – пробормотал Гиеди, внимательнее рассматривая юношу.

Отсюда, из-под потолка зала, различить подробности было непросто – высоковато, ракурс не особенно подходящий, да и ботисские зеркала с односторонней прозрачностью, заменявшие окна в кабинете, чуть ухудшали видимость. Но Гиеди рассмотрел, что вид у этого Монтейна был совершенно невинный. Светлым, почти белым, чуть вьющимся волосам позавидовала бы любая столичная красотка, и при этом – темные длинные ресницы, чуть загнутые вверх, и темные же безупречной формы – ни убавить, ни прибавить – брови. А уж сами глаза – серые, миндалевидные, с краями, чуть приподнятыми к вискам… Плавный овал лица и точеные скулы, тонкий прямой нос с узкими крыльями, гладкие, явно еще не ведавшие бритья щеки и ямочка на подбородке… Если бы не ровный загар, его вполне можно было бы принять за девушку, так были совершенны черты. Разве что – чуть узковатые губы и жестковатая форма рта выдавали юношу. И все же этот Монтейн был красив той самой редкой красотой, которую так любили в старину художники. Он и был словно юный античный бог, сошедший с какого-нибудь полотна старых мастеров из Императорской галереи.

– Кхм, – произнес Гиеди.

Сертан усмехнулся и крутанул ручку звонка. Через минуту в дверях появился один из парней, приглядывающих за залом.

– Хартан, – обратился к нему Сертан, – С кем сегодня играл Монтейн? Почему сейчас не играет?

Хартан, чуть поклонившись, доложил:

– Господин Монтейн уже третий вечер приходит, но не играет совсем.

– Вот как? – удивился Сертан.

– Похоже, он на мели, – высказал предположение вышибала. – Господин Сайф перед отъездом высказывал намерение предупредить его, чтобы без денег сюда не ходил.

– Ага, – сказал Сертан и покачался на каблуках, размышляя. Помощник ожидал распоряжений.

Наконец Сертан принял решение.

– Хорошо. Дайте ему еще погулять, пусть съест еще пару бутербродов, – Сертан ухмыльнулся, – ему это не помешает сейчас, а затем… затем пригласите его в мою приемную. Вот видишь, Алиот, как я забочусь о нашей молодежи, – обернулся он ко все еще стоящему у окна Гиеди, когда слуга вышел.

– Ну да, – задумчиво кивнул Гиеди, – подкармливаешь, чтобы потом посытней было его скушать…

В это время юный античный бог, прохаживаясь между столами и пощипывая бутерброд, с горечью размышлял о том, что тот, к сожалению, не бесконечный – вот уже и меньше половины от него осталось… К тому же одинокий кусок хлеба с маслом и икрой спасти от голода его молодой, жадный до всего организм никак не мог. Наоборот – жадный организм захотел добавки, а взять еще один бутерброд было бы откровенным вызовом. Ведь это был уже третий сегодня, и служащие клуба, от внимания которых этот факт никак не мог ускользнуть, посматривали на юношу неодобрительно. Ну еще бы: третий день он слоняется по залу, пьет лимонад, мимоходом хватает еду с подносов, но за стол ни разу так и не сел, а следовательно, не оставил клубу ни флорина взамен – так приличные люди себя не ведут. Но что делать, если нет у него этого флорина? А был бы… Если бы он у него был!

«Не раньше чем через час», – сказал себе Монтейн, провожая деланно-безразличным взглядом очередной поднос с закусками, проплывающий мимо. Если, конечно, за этот час его отсюда не выставят.

И ведь самое обидное – деньги, в принципе, у него были. Ну… или будут в начале следующего месяца, когда молодому Немеру выдадут очередное квартальное содержание. Немер неделю назад проиграл Монтейну триста империалов и попросил отсрочку. Он, конечно, долг отдаст – Монтейн невольно погладил рукой по внутреннему карману сюртука, где лежала расписка, – но какого… спокойнее, спокойнее, дружок… зачем же ты садишься играть, не имея наличности! Хотя сам виноват – надо быть бдительнее и не расслабляться. И отказать в отсрочке было нельзя – Немера можно разрабатывать долго и с большой выгодой, как золотой прииск. Вот только продержаться до начала месяца не удалось – два дня подряд не было хороших партнеров, с чем садился играть, с тем и вставал, а на третий день нарвался на шулера, причем понял это, лишь спустив ему предпоследнюю десятку. Шум, конечно, получился большой, только деньги-то вернуть не удалось. Вывод: в гостинице больше не играть – только здесь, в «Вулкане».

Бутерброд все-таки закончился раньше, чем хотелось. Тщательно дожевывая остаток, Монтейн невидящим взглядом скользнул по громадному, во всю стену зала полотну, на котором был изображен вулкан, давший имя заведению (и его хозяину), – широченный конус с заснеженной вершиной, словно висящий над окружающей его природой. Красиво… Интересно: это выдумка художника или все же реально существующий пейзаж?

Что хорошо в «Вулкане», подумал Монтейн, любуясь вулканическим пейзажем, – сюда его пускали, несмотря на слишком юную внешность и очевидное отсутствие денег. Можно было хотя бы перехватить бутерброд-другой – их, как и вино, разносили бесплатно. Причем никаких тебе членских взносов, как в других клубах. Приходи, садись, играй, поедай закуски и пей вино за счет заведения; зато стоит хотя бы чуток не угодить хозяевам или завсегдатаям – и тебя не то что на порог не пустят, а даже на полмили к подъезду приближаться запретят – с этим здесь строго.

Эх, если бы нашелся какой-нибудь простак-новичок, какой-нибудь заезжий провинциал, с которым можно было бы сыграть по маленькой, Монтейн не раздумывая сел бы за сукно, разменяв свой последний империал. Только увы, увы… Третий день он приходит сюда в надежде поймать хоть какого случайного залетного… Но нет. Видимо, не сезон.

– Господин Монтейн? – прошелестело из-за плеча.

Монтейн повернулся и увидел крепкого парня из тех, что присматривали в зале за посетителями и при случае принимали адекватные меры. «Ну вот, кажется, началось, – подумал Монтейн. – Вернее, кончилось».

– Да, – кивнул он, стараясь выглядеть независимым. Раз уж его выставляют из «Вулкана», то уйти следует хотя бы с честью. Прислужник удовлетворенно кивнул и произнес негромко:

– Господин Монтейн, хозяин приглашает вас пройти к нему в приемную. Я вас провожу.

Монтейн приложил максимум усилий к тому, чтобы не выдать своего удивления, – он-то ожидал, что его вежливо пригласят пройти к выходу и сопроводят до крыльца. Впрочем, возможно, хозяин всего лишь решил на прощание прочесть ему нравоучение типа «Вы слишком молоды, чтобы играть в азартные игры. Идите и больше не грешите», а после этого он, скорее всего, прибавит: «Я прошу вас покинуть мой клуб и не приходить без денег» – вот чего ожидал юноша.

– Сейчас рассмотрим его поближе, – сказал Вулкан Алиоту. – Только не шуми.

Личный кабинет Сертана отделяла от приемной тоненькая стенка, для удобства хозяина оборудованная некоторым количеством смотровых отверстий.

Монтейн вошел в приемную, невозмутимый и надменный, как какой-нибудь юный принц.

– Сударь? – произнес он, окидывая взглядом фигуру хозяина клуба.

– Господин Монтейн? – приветливо сказал Сертан. – Давно хотел познакомиться с вами поближе. Присаживайтесь, вот удобное кресло.

Продолжая изображать принца, Монтейн непринужденно опустился в кресло.

– Бренди, вино, кофе?

– Кофе, – проронил Монтейн.

– Черный или со сливками?

– Со сливками, – согласился Монтейн.

Господин Вулкан с самым гостеприимным видом сам передал ему чашку, что несколько насторожило Монтейна, хотя могло и ничего не значить – мало ли какие тут у них правила. Прислужник-то все еще маячил за спиной.

– Возьмите вот еще булочку, – радушно продолжил Вулкан. – У нас в кондитерской за углом пекут замечательные булочки с марципаном.

Монтейн милостиво кивнул и соизволил взять булочку. Надкусив, он чуть кивнул, как бы говоря: да, в самом деле неплохо.

– Как ваши дела, господин Монтейн? – спросил Сертан.

Монтейн шевельнул своей безупречной бровью. «Какое вам может быть дело до моих дел?» – читалось в этом надменном жесте. Вслух, правда, сказано было иное:

– Не жалуюсь.

– Однако я заметил, что вы сегодня… м-м-м… скучаете, – улыбнулся Сертан. И, не дождавшись ответа, доверительно поинтересовался: – Возможно, у вас финансовые трудности?

– Временные, – равнодушно проронил Монтейн.

– Не сомневаюсь, господин Монтейн, не сомневаюсь, – кивнул Вулкан с улыбчивым видом. – Однако посетители нашего заведения не должны отказывать себе в праве удовлетворять свои потребности, раз уж пришли в наш клуб. Наша же обязанность, как хозяев сего заведения, – помогать им в этом. Вы согласны?

«Помогать? Пинком под зад?» – подумал Монтейн, но не показал виду и качнул головой.

Вулкан вновь улыбнулся и продолжил:

– Поэтому, господин Монтейн, я хочу предложить вам, если вы, конечно, не против, небольшой заём. – Сертан выдержал паузу, вновь не дождался реакции (хотя сердце в груди Монтейна забилось чаще) и уточнил: – Скажем, десять империалов.

Монтейн откусил от булочки и сделал глоток кофе; безмятежный взор его был устремлен куда-то в пространство, а в висках кровь застучала молоточками.

– Если вы захотите вернуть мне долг до завтра, – все также проникновенно продолжал Вулкан, – вы отдадите именно эти десять империалов. Если через четыре дня – пятнадцать. Если через неделю – двадцать. Через две недели – сорок.

«Однако», – подумал Монтейн. Да и то, с чего бы это господину Вулкану заниматься благотворительностью? Впрочем, предложение было довольно соблазнительным: десять империалов – это уже деньги, с ними можно садиться за стол… А еще лучше взять деньги, уйти и жить на них две недели, пока Немер не отдаст долг. И все же Монтейн ответил сначала:

– Мне надо подумать.

– Разумеется, – с готовностью согласился Вулкан. – Подумайте, не стану вам мешать. Я вернусь через минуту.

Он вышел, и юноша остался один. Гиеди наблюдал. Юноша между тем ел булку и пил кофе. Потом поставил пустую чашку на стол и встал. Прошелся по приемной, постоял у окна в игорный зал. Потом вернулся к столу, взял из вазочки несколько конфет и сунул в карман. Налил себе еще кофе, посмотрел задумчиво на блюдо с булками, но брать не стал. Опять подошел с чашкой к окну и какое-то время смотрел вниз.

Поведение человека, оставшегося наедине с собой, многое может рассказать о его личности. Даже то, что мальчик не вышел из образа, показывало силу его характера. Хороший актер играет не для публики, он играет для себя. Но эти походя опущенные в карман конфеты – казалось бы, мелочь, деталь – уже могли сказать о многом. Мальчик голоден – и в то же время он не стал брать булочки: ведь их, в конце концов, могут сосчитать, а вот конфеты… Конфет в вазе лежало навалом (Сертан был известным сладкоежкой – что, впрочем, никак не портило его фигуру, а, скорее, способствовало работе ума), так что пересчитывать их вряд ли будут. Значит, мальчик умен и расчетлив, не теряет головы. Пожалуй, сейчас Алиот был согласен с решением Сертана спонсировать малыша. Деньги он возьмет, решил Гиеди. И отдаст сегодня же – вон он как смотрит в зал: словно стойку сделал и верхним чутьем ловит запах добычи, подбирает себе партнера, жертву. И вправду – молодой хищник. Без всяких кавычек. Настороженный, одинокий, голодный волчонок-подросток. Вынужденный сам выслеживать, сам загонять и сам травить добычу.

Сертан вернулся в приемную и поинтересовался насчет итогов размышлений.

Все так же равнодушно, как будто это его не очень-то и касалось, Монтейн проговорил:

– Тридцать империалов на тех же условиях. Меньше не стоит.

Сертан без слов открыл бюро и выдал юноше три столбика фишек.

– Расписка? – поинтересовался Монтейн.

Вулкан изобразил руками протест:

– Достаточно вашего слова.

Юноша кивнул и вышел.

– Он просто создан для блефа, – сказал Сертан, возвращаясь в кабинет.

– Вот ты сволочь… – проговорил Гиеди. – Ну ты и проценты дерешь… Совести, надо полагать, у тебя и вовсе никогда не было.

Сертан только рассмеялся, дернул звонок.

– Распорядись там, – сказал он появившемуся на зов помощнику, – пусть поднос с закусками поставят поближе к Монтейну. Я в его годы был прожорлив, как саранча.

Ближе к рассвету Вулкан обнаружил, что Монтейн, закончив игру, раскладывает столбиками свой выигрыш. Столбиков было изрядное количество.

– На сегодня, пожалуй, хватит, – сказал Монтейн, заметив его рядом. – Мой долг. – Он пододвинул три стопки Вулкану. Еще стопку передал на чай крупье. Та устало улыбнулась и смахнула фишки в копилку. Остаток Монтейн разделил на две неровные части. – Вот это я предпочел бы получить деньгами, а на это прошу выписать чек.

Вулкан кивнул служащему: «исполняйте» – и обратился к юноше:

– Если вам понадобится в будущем любезность такого рода, без стеснения обращайтесь ко мне или господину Сайфу.

– Спасибо, я учту.

Монтейн кивнул и повернулся пройти к кассе, но Сертан остановил его:

– И вот еще что, господин Монтейн: мне бы хотелось… скажем так, познакомиться с вами поближе, побеседовать. Вы не будете против?

Юноша снова поиграл бровью, но согласно кивнул.

– Вот и отлично! – обрадовался Вулкан. – Сейчас не время, не хочу вас задерживать, да и… работа, работа. – Он обвел рукой зал, в котором, впрочем, не происходило ничего требующего его вмешательства. – Но мы можем встретиться, скажем, завтра… нет, пожалуй, послезавтра где-нибудь вне этих стен?

– Хорошо, – кивнул Монтейн. – Где и когда?

– Скажем, в семь утра в кофейне на Круглой площади вас устроит?

– Хорошо, я буду там, – спокойно ответил Монтейн, вполне успешно маскируя удивление. – Прощайте.

– Всего вам хорошего! – пожелал вслед ему Вулкан.

В назначенный день Монтейн сидел за столиком кофейни на Круглой площади и просматривал только что купленную утреннюю газету. Несмотря на раннее время, в кофейне было довольно людно, но это означало только то, что у большинства посетителей еще заканчивается прошлый вечер. Вулкан задержался минут на десять, но и этого хватило, чтобы внешности юноши начал отвешивать любезные комплименты какой-то помятый господин средних лет. Вулкан господина отогнал одним недоуменным взглядом и опустился на стул рядом с Монтейном.

– Чудесное утро, а, Монтейн? – сказал он вместо приветствия.

– Да, пожалуй, – покладисто согласился юноша.

На Круглой площади шел дождь.

– Какое уродство, – заметил Сертан. – В каком месте эта площадь круглая?

Круглая площадь на самом деле представляла собой квадрат, и это было известно всем жителям Столицы. Середину площади занимал огороженный низким штакетником убогий газон – тоже квадратный. Безобразием Круглой площади горожане гордились.

Официант, не задавая вопросов, поставил перед Вулканом чашку кофе и тарелку с рогаликом.

– Юноше – добавку, – бросил ему Вулкан.

Монтейн не стал отказываться. Ему и в самом деле хотелось еще, но он полагал, что в этой кофейне просить за завтраком добавку неприлично. И, в общем-то, он был прав. Такое нахальство здесь спускали только считаным людям, и среди них – Вулкану.

– Я хочу вам дать несколько советов, Монтейн, а вы, в свою очередь, можете послать меня подальше прямо сейчас, – начал Сертан.

– Я сомневаюсь, что могу послать вас подальше, – тихо заметил Монтейн.

– Вообще-то правильно сомневаетесь, – согласился Сертан. – Зато вы можете встать и уйти.

– Я завтракаю, – сказал Монтейн, – и поэтому выслушаю вас. Но мне хотелось бы знать: с чего это вы загорелись идеей давать мне советы?

– Сам не знаю, – честно признался Сертан. – Возможно, я ощущаю между нами некоторое родство душ.

На лице юноши сомнение проступило настолько явственно, что с него можно было писать жанровую картину.

– В твоем возрасте я был такой же голодный, нищий, одинокий и ни к чему, кроме игры, не приспособленный, – сказал Сертан. – Правда, еще я был и совершенно невоспитанный, необузданный и нетерпеливый, а также не такой красивый, так что у тебя явное преимущество.

– Красота – не преимущество, – поморщившись, возразил Монтейн. – И потом, вы тоже достаточно красивы. Только вы похожи на мужчину, а я на мальчика для развлечений.

Сертан с интересом, как будто услышал новость, глянул на свое отражение в зеркальной стене. Что ж, он действительно красив. Черные волосы до плеч, синие глаза, смуглая кожа, золотое колечко с бриллиантом в ухе. К тому же еще высокий рост, широкий разворот плеч и скандальная слава. «Демоническая красота», – закатывали глаза дамы и девицы в бальных салонах.

– Поверишь ли, в твоем возрасте я был тощим заморышем без каких-либо понятий о том, как следует держать себя в приличном обществе. Поэтому в такие места, как сейчас «Вулкан», меня просто не пускали, и возможностей выигрывать по-крупному у меня было куда меньше. Так что тебе можно позавидовать. Будешь слушать советы?

– Буду. Но следовать им не обещаю.

– И то хорошо. – Вулкан откинулся на спинку стула. – Итак, совет первый. Не надо намертво пришпиливать к себе ярлык игрока. Звание профессионального игрока – это, поверишь ли, то же рабское клеймо: смыть его можно только очень и очень большими деньгами. Лет через десять, если доживу, такие деньги у меня будут. А пока знатные господа, хоть и не гнушаются приглашать меня в свои дома, к сестрам и дочерям своим и близко не подпускают. Пока я недостаточно хорош, чтобы жениться на одной из этих знатных дебютанток.

– Оно вам надо?

– Надо, но этого, Монтейн, ты пока не поймешь. Так вот, играй, раз других средств к существованию нет, но! – Сертан поднял палец. – Но притворяйся, что игра для тебя – не главное. Для этого нужна легенда. Для твоего возраста удобнее всего изображать студента. Столько молодежи в твоем возрасте приезжает в Столицу учиться… Ну, для Кавалерского института у тебя родословной нет и связей тоже. В Теологическом колледже игроку делать нечего – выгонят в два счета, у них с этим строго. Остается Академиум или Политехнический колледж. В Политехнический поступить сложнее, да и учиться там трудно, но в Академиум тебе соваться, пожалуй, не стоит. В наши дни Академиум считают рассадником противоестественных нравов, и, скажем прямо, заслуженно считают, – кивнул Сертан. – И еще… Ты умеешь стрелять? Фехтовать? О кулачном бое представление имеешь? – Он быстро перехватил запястье Монтейна и приподнял, рассматривая изящную ладонь. – Вижу, что нет. А в твои годы, приятель, у меня костяшки пальцев не заживали… Словом, учиться надо! Многих проблем можно избежать, вовремя расквасив пару носов или попортив манишку наглеца кончиком шпаги.

Монтейн резко высвободил руку – не любил он таких вот неожиданных прикосновений. Кисти рук он последние месяцы холил и лелеял, в перчатках с кремом спал, маникюром не пренебрегал, массаж каждый день делал, ногти старательно полировал: боялся, что по рукам поймут, что он – просто деревенский мальчишка. Теперь можно считать, что результат достигнут: Вулкан принял его за неженку.

– О, Сертан, тоже завтракаешь?

На пустом стуле рядом со столиком, за которым сидели Монтейн и Сертан, возник молодой человек. Он перевел веселый взгляд с Вулкана на Монтейна и тут же, заметив приятеля за их спинами, замахал рукой:

– Кали, идем сюда!

Молодой человек, которого назвали Кали, подошел и сел рядом, обменявшись с Вулканом рукопожатием.

– Вы знакомы? – спросил Сертан. – Монтейн, Тирен, Менкалинан. – Без особых церемоний он представил их друг другу, и они обменялись неофициальными кивками.

Монтейн и бровью не повел, узнав, что его знакомят с наследником герцога Беруджи.

– А мы с Кали зашли перекусить, смотрим – ты тут… – Он обратился к Монтейну: – Ваше дело, конечно, но вряд ли ваши родители будут в восторге, что вы завели знакомство с хозяином игорного дома. Монтейн смерил Тирена холодным взглядом, однако и слова резкого не вымолвил. Он только чуть откинулся на спинку стула и сказал негромким ровным голосом:

– Мы с господином Сертаном беседовали о спорте. Мне кажется, с моими данными нет смысла думать о кулачном бое.

– Что за ерунда, – сказал Тирен и положил свою ладонь рядом с ладонью Монтейна. – Моя рука вот тоже на молот не похожа, как видите, но мне это не мешает.

– Было бы желание, – поддакнул рассеянно герцогский наследник, граф Менкалинан, более известный среди золотой молодежи как Кали. – Я тоже не очень похож на молотобойца. Правда, кулачным боем я стараюсь не увлекаться. У меня нос слабый. Я лучше клинком буду махать. А вы фехтуете, Монтейн?

– Очень плохо, – ответил юноша. – У меня не было хорошего учителя. Зато я хорошо стреляю.

– Приехали в Столицу развлекаться? – спросил Тирен. – Мне кажется, я видел вас у Вулкана.

– Да, я там был, – сказал Монтейн, повернувшись к нему. – Но не думаю, что у меня будет много времени на развлечения. Я подумываю об учебе. Наши провинциальные университеты не идут ни в какое сравнение со столичными.

– Если вы пишете стихи и любите изящные искусства, вы, вероятно, без проблем поступите в Академиум… – проговорил Тирен явно не без задней мысли.

Монтейн чуть напрягся, сморгнул, потом расслабился и улыбнулся:

– Увы, но как раз стихи, да и все изящные искусства оставляют меня совершенно равнодушным.

– Да? А я в свое время писал недурные сонеты, – сказал Тирен.

– Только рифмовал любовь с морковью, – заметил с усмешкой Кали.

– Неправда!

– Ну, в приличном обществе твои сонеты читать было нельзя.

– Так я и не читал их в приличном обществе, – усмехнулся Тирен и снова обернулся к Монтейну: – Значит, теология?

– Политехнический колледж.

– Какой ужас! Вы шутите… – Тирен в самом деле был поражен. – Не знаю никого, кто учился бы в Политехе.

– Гиеди учился, – сказал Кали.

– Чушь, – бросил Тирен. – Хорошо знаю, он поступил в Кавалерский институт в один год с моим братом.

– И на втором курсе его вышибли, – пожал плечами Кали. – Он вызвал на дуэль принца Одо.

Тирен чуть не захлебнулся кофе, и Вулкан пару раз стукнул его по спине.

– Ты шутишь!

– Какие уж тут шуточки… – Кали улыбнулся. – Его чуть не казнили.

Сертан всерьез заинтересовался:

– Я уверен, этот слизняк Одо сам напрашивался.

– Дуэль с сыном Наследника – это оч-чень большая ошибка, – сказал Тирен.

– Да я сам сколько раз собственноручно выставлял принца Одо из клуба! И при этом, представьте, бил его по мор… э-э… лицу.

– Это совсем другое. – Кали сладко улыбнулся. – Я сам однажды ему за шиворот тухлое яйцо засунул. Но дуэль с человеком, который сам может стать Наследником… Вулкан, ты не понимаешь! Ну ты представь, что Гиеди на той дуэли победил бы…

– Что значит – победил бы? Разумеется, победил бы! Какие у Одо шансы его победить? – сказал Сертан.

– Дуэль с членом императорского дома – э-э… – Тирен в затруднении посмотрел на Кали.

– …есть сакральное действо, – отчеканил Кали, – и прямой вызов Императору. Сродни Арафской дуэли. Выживший получает Империю. В общем, Гиеди малость погорячился. Это когда было? – призадумался он. – Давно было. Ему тогда восемнадцати не было, это его и спасло от плахи. Да и шуточку над ним Одо учинил жестокую, говорил папа. Любой бы взбеленился. Гиеди тогда чуть руки на себя не наложил, когда понял, что натворил. Папа говорил, что Император вызвал Гиеди к себе, по-отечески с ним поговорил и вынес вердикт: оставить без последствий. Но папа все же настоял, чтобы из института его отчислили. Чтобы они с Одо друг другу глаза не мозолили.

– Быстренько признавайся, что ты пошутил и это всего лишь сказочки, – сказал Тирен. – Уверен, такие дела навечно остаются под грифом «совершенно секретно».

– О, это одна из легенд о Гиеди, – небрежным тоном проговорил Кали.

– Ну и ладненько.

– В Политехе он все ж таки учился, – быстро добавил Кали.

Тирен с укором посмотрел на него и неожиданно зевнул.

– Пора спать, – заметил Сертан и встал. – Я тоже на боковую.

– А я к Лейме на тренировку, – сказал Кали. – Я обещал по три часа в день отрабатывать у него.

– Тогда тебе надо упорядочить свой день, – сказал Тирен, тоже вставая.

– Я люблю беспорядок, – ответил Кали.

Тирен перевел взгляд на Монтейна:

– Будете вечером у Вулкана?

– Вряд ли. – Монтейн встал и поправил галстук. – Я хочу посетить Физическое общество. Сегодня там показывают опыты с электричеством.

– Это интересно? – почти с ужасом спросил Тирен.

– Мне – да, – твердо ответил Монтейн. – Во всяком случае, я на это надеюсь.

Он чуть повернулся и наткнулся на изучающий взгляд Кали.

– А сейчас вы свободны? – спросил герцогский сын.

– Да, ваша светлость, – ответил Монтейн.

– Все называют меня Кали. Называйте и вы.

– Да, Кали.

– Пойдете со мной к Лейме?

– Я не уверен, что меня туда пустят, – осторожно ответил Монтейн.

– Со мной? – удивился Кали. – Пустят, конечно.

Фехтовальная школа Лейме не для таких, как Монтейн, – безродных и нищих. И Монтейну никогда бы в голову не пришло сунуться туда хоть на порог. Но для Кали там был дом родной. Настолько родной, что он без церемоний зашел через заднюю дверь и, с гулом постучав по перилам уходящей вверх лестницы, крикнул:

– Мастер, я пришел!

И сразу сверху донеслось:

– Разминайся…

В зале было пусто, даже парадная дверь, кажется, была еще закрыта. В раздевалке, по крайней мере, никого не было. Окно в небольшой внутренний дворик было распахнуто, но в комнате, где стояли неглубокие шкафчики для одежды, все равно пахло разгоряченными мужчинами. Похоже, этот запах въелся навечно.

Кали по-свойски прошел в раздевалку и, встав перед зеркалом, начал развязывать галстук.

Монтейн с интересом осматривался, пока Кали не прикрикнул:

– Эй, вам что, камердинер нужен?

– Н-нет, – спохватился юноша и поспешно начал избавляться от сюртука и жилета.

– Не смущайтесь, – доброжелательно сказал ему Кали. – Лейме, конечно, известный людоед, но на первом занятии никого не сжирает.

И Монтейн приступил к занятиям с той же спокойной отрешенностью, с какой садился за карточный стол. Он прекрасно сознавал, что ни в какое сравнение не идет ни с одним из учеников Лейме, но его это перестало волновать сразу же, как только он начал делать первое упражнение. И, разумеется, он не мог заниматься в том темпе, который задавал Кали, но мастер всегда оказывался рядом и направлял его.

– Кто вас тренировал? – спросил Лейме на исходе третьего часа занятий.

– Никто. То есть мой отец немного учил меня фехтованию, но он и сам… – ответил Монтейн, пользуясь минутой, чтобы отдохнуть. Нагрузка во время занятий оказалась немалой. Давно ему не приходилось столько двигаться.

– Плохо, но не безнадежно, – проронил Лейме. – Приходите завтра в это же время.

Монтейн, пораженный, резко распрямился.

– Прошу прошения, мастер… Я не уверен, что смогу платить за занятия.

– Этот вопрос мы с вами обсудим через неделю, – спокойно ответил Лейме. – На сегодня с вас хватит. Идите одевайтесь.

Когда минут через десять в раздевалке появился Кали, Монтейн в полном изнеможении сидел на лавке, уже в жилетке, но еще без сюртука.

– Неплохо поработали, не правда ли? – Кали присел рядом. – Э-э, братец, Лейме тебя порядком понадкусал?..

– Лучше б загрыз насмерть, – простонал Монтейн, пробуя попасть в рукава.

– Ну-ну… – Кали бодро оделся, потом забрал из руки Монтейна галстук и самолично повязал его на своего спутника. – Вот теперь два молодых человека могут удалиться на отдых, – весело заметил он, взял Монтейна за локоть и потащил на улицу. – Где ты живешь?

– Гостиница «Ледяной грифон».

– Это далеко. Идем ко мне. – И Кали проходными дворами повел его на соседнюю улицу, где стоял огромный многоквартирный дом, известное прибежище холостяков из хороших семей.

Квартира, которую занимал Кали, громко именовалась студией, а на деле представляла собой большую комнату, совмещавшую в себе спальню, гостиную и столовую. И царило в ней то, что обычно скромно называется артистическим беспорядком.

– Очень горячую ванну, – приказал Кали своему слуге. Тот прежде всего смерил Монтейна оценивающим взглядом и лишь потом ушел выполнять распоряжение.

Кали нашел бутылку с остатками таласского игристого и разлил по стаканам. Один он протянул Монтейну, который разглядывал комнату с легким недоумением.

– Нолл не убирает квартиру, – пояснил Кали. – Когда он решает, что безобразие превысило все возможные пределы, он вызывает подмогу.

– Да нет, – сказал Монтейн. – Я просто потрясен роскошью.

Кали реакция гостя понравилась.

– Это ты у меня еще ванную не видал, – сказал он самодовольно и направил Монтейна в ту дверь, за которой тугая струя воды ударялась о мрамор ванны.

– Вот теперь я действительно потрясен, – проговорил Монтейн, созерцая открывшееся его взору великолепие. Комната была раза в четыре больше его номера в гостинице. А сама ванна вообще напоминала небольшой бассейн.

– Монтейн, нам пора!

Монтейн, не отрывая голову от подушки, простонал с закрытыми глазами: «Не-е-ет…»

– Пора, пора, – рассмеялся Кали и ушел, насвистывая.

Монтейн зашевелился, чувствуя себя так, как будто его недавно били палками. Глаза, правда, открылись без труда.

Он лежал на кушетке, прикрытый махровой простыней. В ванной комнате графа Менкалинана. За окном был вечер. Слуга – как его, Нолл? – закрывал окно и опускал тяжелую бархатную портьеру.

Монтейн, помнится, валялся в горячей воде, прислушиваясь к своему измученному тренировкой телу. Потом Нолл принес прямо к ванне обед. Потом Монтейн задремал. Очнулся на минуту, когда Нолл вытаскивал его из ванны и оборачивал простыней, рухнул на кушетку и моментально отрубился.

– Ваша одежда, – сухо сообщил Нолл.

Монтейн перевел взгляд на соседнюю кушетку, где были аккуратно разложены его вещички, постиранные и отглаженные. Впрочем, кое-что было и чужое.

– Рубашка не моя, – сказал Монтейн негромко. – И галстук.

– Вы не можете день напролет ходить в одной рубашке, – ответил Нолл. – Тем более после тренировки. Я взял на себя смелость купить вам дюжину рубашек и половину отослал к Лейме. Ваш шкафчик семнадцатый. А галстук я выбросил. Это граф может ходить с тряпочкой на шее. Вам же надо заботиться о своем внешнем виде.

Монтейн встал и начал одеваться. Рубашка была дорогой, дюжина таких рубашек пробивала солидную брешь в его бюджете, хотя на одежде он не экономил: серьезные люди с оборванцем играть не сядут. Однако он все-таки не герцогский сынок. Во всем должна быть мера.

– Мне не по карману одеваться так, как может одеваться граф, – сказал юноша. – Я еще не расплатился за этот сюртук, а он мне уже мал.

– Да, – сказал Нолл, – вы растете. Смею дать совет – незамедлительно навестите вашего портного.

– Только не советуйте его сменить, – усмехнулся Монтейн.

– Нет, портной у вас приличный, сапожник тоже. Однако белье и галстуки надо выбирать классом повыше, раз уж вы затесались в компанию графа.

– Не думаю, чтобы я надолго затесался, – заметил Монтейн. – Если то, что я слышал, правда, то я этой компании не придусь ко двору.

– Возможно, – не стал отрицать Нолл. – Вы в самом деле собираетесь пойти вместе с графом на физические опыты?

Монтейн моргнул. Опыты? Да, конечно: опыты, о которых сегодня рано утром он прочел в газете.

– Я не могу отвечать за графа, – сказал он осторожно, – но я действительно собирался туда сходить.

Кали пребывал в чудесном настроении. В зале Физического общества он с детским интересом смотрел на опыты с электричеством: все эти искры, рукотворные молнии, электромагнетизм оказались для него свежим развлечением, и он явно не скучал. А Монтейн полностью вошел в образ будущего студента Политеха и пошел спрашивать, что ему следует читать, если он хочет больше узнать об электричестве и электрическом магнетизме. Поэтому зал они покинули последними.

– Бывал я во многих странных местах, но в таком – первый раз, – признался Кали. Он остановился у афиш в холле и стал читать. – О! Идем завтра на лекцию об археологии! Ты не знаешь, что такое археология?

– Нет.

– Судя по названию, что-то о старье.

– Старье меня не интересует, – сказал Монтейн. Он посмотрел на другое объявление. – Вот туда бы я сходил, но это через неделю. «Основы криптографии».

– Я тебе лучше несколько хороших книжек дам, – сказал Кали. – Когда я был маленький, я в это играл.

Они вышли на улицу.

Кали произнес:

– Слушай, я вот хочу тебя спросить… Ты только не обижайся, ага?

– Ага, – ответил Монтейн. Он и не собирался обижаться, чай не девчонка – дал бы просто в морду, и всего делов. Кали, конечно, года на два-три старше и фехтовальщик замечательный, но вес у него такой же, как у Монтейна, а опыта в простой уличной драке явно меньше. Правда, активно шевелиться после сегодняшней тренировки уж очень не хотелось. Да и драться с герцогским сыном – себе дороже.

Шевелиться не пришлось, к счастью, потому что Кали спросил:

– Ты электричеством больше интересуешься, чем девушками?

– Девушками интересуюсь. И электричеством тоже. В карты играю. Могу при случае набить морду какому-нибудь любопытному графу.

– Попробовать набить, – поправил Кали, посмеиваясь.

– Я буду сразу по носу бить. Сам же говорил, нос у тебя слабый, – сказал Монтейн.

– Даже завидно, – пробормотал Кали. – Полная свобода слова…

– Графу нужна свобода? У меня этой свободы хоть ложкой ешь. Правда, кроме нее ничего больше и нет.

– И ты можешь выйти сейчас на середину улицы и свистнуть так, чтобы стекла задрожали? – насмешливо спросил Кали.

– Делов-то, – небрежно бросил Монтейн, шмыгнул между двумя проезжающими извозчиками на середину улицы, как и сказал Кали, и сунул два пальца в рот. Залихватский разбойничий свист разнесся по окрестностям, лошади шарахнулись в испуге. Оглядевшись, Монтейн вернулся на тротуар. – Ну, в чем проблемы?

– Мне бы твою уверенность, – пробормотал Кали.

– Почему? Ты граф, ты сын герцога. Ты богат и знатен. Чего тебе не хватает? Не понимаю.

Они неспешно шли по улице. Кали вдруг стал непривычно серьезным.

– Мне становится тошно, когда я вижу это. – Он повел рукой вокруг. – Я знаю, что в любой момент все может кончиться.

Монтейн споткнулся на ровном месте:

– Что?

– Для меня, Монтейн, для меня. Моя жизнь не принадлежит мне, понимаешь?

– Не очень.

– Да, конечно, где тебе знать об Арафской дуэли…

– Сакральное действо, сродни вызову на дуэль Императора, – проговорил Монтейн.

Кали резко схватил его за плечо и развернул к себе:

– Откуда ты знаешь?

– Ты сам сказал нечто такое утром, когда рассказывал о дуэли принца Одо.

– Проболтался, да? – Кали отпустил Монтейна. – Ладно. Вообще-то это государственная тайна.

– Я тебя за язык не тяну.

– А что ты вообще знаешь про Арафу?

– То же, что и все. Это старинный замок, где раз в четыре года встречает Новый год вся придворная знать.

– Не совсем так, но приблизительно верно. Кто первое лицо в Империи?

– Император, надо полагать.

– Верно. А второе?

– Канцлер.

– Неверно. – Кали подтянул Монтейна поближе и прошептал ему на ухо: – Хозяин Арафы. Но это, – сказал он нормальным голосом, отодвинувшись, – государственная тайна, и знают ее считаные люди в Империи.

– Так, может быть, ты зря мне это говоришь?

– Не зря, но об этом после. Сейчас Арафа стоит без хозяина. Хозяином Арафы становится победитель Арафской дуэли. Участвуют в дуэли десять человек.

– И один из них – ты, – медленно проговорил Монтейн.

– Догадаться нетрудно, верно?

– Нетрудно, – согласился Монтейн.

– Участие в Арафской дуэли – это величайшая честь. – сказал Кали. – Только меня эта честь не радует. Я смертник, понимаешь? Я самый младший и самый неопытный. У меня практически нет шансов.

– И с такими мыслями идти на дуэль? – возмутился Монтейн. – Да еще на эту… сакральную? Когда идешь на дуэль, надо знать, что победишь! На твоей стороне истина!

– Кто-то сегодня говорил, что стихов не любит… – пробормотал Кали.

– Какие ж это стихи?

– Монтейн, – неожиданно предложил Кали. – Перебирайся жить ко мне.

Монтейн недоуменно повернулся к нему.

– Мне кажется, с тобой мне будет веселее. Я весь день не знаю, что ты дальше скажешь и что сделаешь. Я тебя не понимаю, Монтейн! Это так интересно, – засмеялся Кали.

– Боюсь, буду тебе мешать, – медленно произнес Монтейн.

– То есть ты на самом деле боишься, что я буду мешать тебе? Не буду. Нет, буду, конечно, но не так сильно, как ты опасаешься. Во-первых, я не собираюсь все дни напролет держаться около тебя. Во-вторых, я не буду заставлять тебя пить и делать то, что ты не хочешь. И в-третьих, Монтейн, ну исполни предсмертную просьбу, а?

– Когда дуэль?

– В том-то и проблема – неизвестно. Пока нет последнего участника. И это может продлиться долго.

– То есть предсмертных просьб я от тебя услышу еще немало, – проговорил Монтейн.

– А в-четвертых, – вкрадчиво сказал Кали, – ты посвящен в важнейшую государственную тайну. Если ты откажешься переселиться ко мне, переселишься в одиночную камеру. У моего папы под рукой есть несколько надежных тюрем. Я попрошу, чтобы он разрешил тебе выбрать, в какой поселиться.

Монтейн неожиданно развернулся и выбросил вперед сжатый кулак. Кали уклонился:

– Нет, только не по носу! – и мигом принял боксерскую стойку.

Монтейн отступил.

– Слушай, ты же граф, в конце концов! – воскликнул он обиженно. – Если б я был графом, богатым и знатным, да пусть даже с этой дуэлью… сакральной… я бы так себя не вел.

– А как?

– А я знаю? Не так! Ты бы в мою шкуру влезть попробовал!

– А что у тебя за шкура?

– Нищий. Безродный. И никаких перспектив! У моего отца было именьице, да только он его пропил-прогулял еще до моего рождения. Он на фермерской дочке женился, так мы у деда-фермера жили в приживалах. Так ведь и к фермерской работе меня не подпускали – как же, дворянский гонор, нельзя! Разве что в конюшне: коневодство – благородное занятие, это можно. Я у тебя только грумом мог бы служить, и то вряд ли, потому что у меня никаких рекомендаций нет. И все, что я умею, – это за лошадьми ухаживать, да стрелять, да в карты играть!

– А Политех?

– А кому я там нужен?! Я же не знаю ничего! Так, несколько книжек прочел. Ты нашу деревенскую школу видал? Это у тебя учителей были десятки, а ты даже слова «археология» не знаешь! Что ты все эти годы делал?

Монтейн, не жалея ботинка, пнул фонарный столб.

– И плачется еще: ах, я самый младший! Опыта нет! Мозгов у тебя нет, вот что!!! Сколько тебе – двадцать?

– Двадцать два.

– Полжизни прошло, а ты ничего не сделал еще! Обалдуй полный! А мне семнадцать! Я свои мозги каждый день упражняю, чтобы еду добыть! А время летит! Я вместо того, чтобы алгеброй заниматься, очки в картах высчитываю!

– Да не нужна она тебе, эта алгебра!

– А вот и нет! Мне как раз алгебра нужна! Я год назад до теоремы Замийля додумался! Только я, представь себе, целый год не знал, что это теорема Замийля, – не было у меня учебника по элементарной математике! Я только здесь, в Столице, нормальные книжки по математике увидел, да чтобы у них обложка была, да все страницы, да чтоб шашелем не поточенные или супом не залитые!

Монтейн вдруг остановился, отступил на шаг, поправил галстук и сказал потускневшим голосом:

– Извините, ваша светлость. Я, похоже, забылся.

Кали подошел к нему и приобнял.

– Эх, Монтейн… Это ты меня прости. Действительно, веду себя по-дурацки. Идем домой, Нолла обрадуем: в кои-то веки я вернусь домой в детское время, да еще трезвый…

Монтейн высвободился.

– Идем, – вяло сказал он.

– А тебе очень обидно было, что твою теорему раньше тебя Замийль выдумал? – немного погодя спросил Кали.

– Нет, что ты! Мне, наоборот, так хорошо стало, когда узнал об этом. Не один я, значит, на белом свете такой ненормальный…

Кали хмыкнул.

– Ладно, придумаем что-нибудь. Может, ты и в самом деле второй Замийль.

– Я – первый Монтейн, – насупившись, ответил тот. – А благотворительности мне не надо.

– Тут кто-то только что кричал, что кроме мозгов у него ничего нет, так что гордость свою спрячь в карман. Сим учреждаю стипендию имени Замийля. Попечитель – граф Менкалинан. Кандидат в стипендиаты – Монтейн… э-э-э… как тебя по имени? Кандидатура рассмотрена, одобрена, поздравляю вас, господин Монтейн.

– Хватит шутить, Кали.

– Это не шутки, Монтейн. Все решено всерьез. Завтра поговорю со своим поверенным. Боюсь, папа немного удивится.

Декан математического факультета Политехнического колледжа был изрядно озадачен. Это можно было понять по тому, что он раскурил свою ботисскую сигару еще до полудня. Профессор Архилл Тенедос, во всяком случае, привык воспринимать ароматный дымок в столь ранний час именно как сигнал тревоги.

– Ознакомься. – Декан указал Архиллу на стопку бумаг.

Архилл взял документы и начал изучать с повышенным интересом. А декан ходил по кабинету и разглагольствовал о том, что же это такое в нашей благословенной Империи творится, если высшая имперская аристократия озаботилась ни с того ни с сего состоянием математических наук? И кто? Он, декан, еще понял бы, если бы стипендию учредил сам принц Беруджи. Мало ли причуд приходит в аристократические головы время от времени – примеров не счесть. Но чтобы подобное учинил его взбалмошный сыночек Кали… Все знают, кто таков этот Кали-Менкалинан: стоит любую бульварную газетку развернуть – не промахнешься, везде он со своими похождениями. Он-то, декан, полагал, что Кали даже имени Замийля в жизни не слыхал. И нате вам! Пришла блажь в пустую голову! И Монтейн этот самый, видно, ему под стать.

– Не хватало нам тут еще прихлебателей графа! – закончил декан гневную тираду уже пониженным тоном, останавливаясь перед Архиллом.

Тот наконец ознакомился с проектом «мемориальной стипендии имени Замийля», утвержденной лично господином графом Менкалинаном, и сейчас старательно раскладывал по порядку его листы. Предполагалось, что стипендия будет назначаться в помощь талантливым молодым людям из провинции, поступающим в славный Политехнический колледж и вынужденным оплачивать полный курс обучения в сём столичном образовательном заведении.

– Будь она неладна, такая благотворительность! У нас не Академиум!

– Ну, допустим, этого добра у нас и без Академиума хватает, – задумчиво сказал Архилл и аккуратно положил проект на стол. – А так… Чего ты расстраиваешься? Бумаги оформлены как полагается, составлял сам поверенный Беруджи, комар носа не подточит. Так что юридически и финансово «стипендия Замийля» оформлена правильно, деньги выделяться будут. И что плохого, что в Империи каждый год будут подыскивать способного парнишку и оплачивать ему подготовку к поступлению в наш колледж и все годы учебы?

– Да кто же против! – возмутился декан. – Я только за! Сам бы лично отбором занялся! Но это… – Декан ткнул сигарой в лежащий сверху лист, на котором значилось, что первым стипендиатом, согласно пожеланию учредителя, является некто Джессинар Монтейн семнадцати лет, дворянин из Озерного края. – Что ты об этом думаешь?

Архилл пожал плечами.

– Я думаю, – сказал он и в задумчивости потер подбородок, – что этот паренек, пожалуй, не посрамит славу Политехникума.

– Это почему? – удивился декан.

Потому, оказывается, что некий Монтейн из Озерного края был Архиллу знаком. Не лично, правда. Забавная вышла история. Некоторое время тому назад профессор Архилл Тенедос, разбирая пришедшую на его кафедру почту, наткнулся на одно письмо. Написал его некий юноша семнадцати годов, откуда-то из провинции – Архилл не помнил точно, то ли из Озерного края, то ли нет. Если судить по тексту письма и прилагающимся к письму вычислениям, юноша был совершенно невежественен в грамматике и высокой математике. И неудивительно – ну чему, в самом деле, там в сельской школе можно научиться? Разве что азам при всем старании… Однако автор письма сообщал, что весьма интересуется математикой и что пришла ему в голову некая мысль, коею он и решил поделиться в своем письме: а вдруг она окажется дельной. Не передать словами, каким образом эта его «мысль» была записана… Да любой студиозус с первого курса помер бы от хохота, глядя на способ записи. И уж тем более на содержание: ведь приведено в этом письме было доказательство классической теоремы Замийля, известной каждому как раз по первому курсу. Однако профессор Тенедос не был студиозусом и помирать от хохота не стал. Потому что, в отличие от студиозусов, ему, профессору Тенедосу, было как свет небесный ясно, что деревенский паренек сам эту теорему сформулировал и сам это доказательство придумал, а не где-то вычитал и пересказал. Хорошее было доказательство – длинноватое, но нетривиальное. Увы, профессору Тенедосу было тогда не до провинциальных вундеркиндов. Злой он тогда был – Дикарь очередную свою авантюру задумал, вся «золотая» команда переругалась так, что клочья летели. Ну и ответил он мальчишке в том смысле, что, прежде чем изобретать нечто, следует хотя бы как минимум убедиться, что это до тебя еще не придумали. И в качестве пособия списочек приложил из пяти пунктов. И еще, погорячившись малость, пару книжек указал таких, что мальчику были явно не по зубам. После чего предложил написать, когда молодой человек закончит штудировать указанные книги, – тогда, мол, и говорить с ним о чем-то можно будет… «С почтением и уверением в уважении ваш…» – число и подпись. Написал и забыл. До того момента, пока не получил еще одно письмо от того же юноши – недавно, буквально на днях. За теорему Замийля он извинился, в книгах разобрался и приложил кое-какие заметки на основе прочитанного. Половина из них, конечно, оказалась бредом и ересью, но ход мыслей вновь был любопытным. Кроме того, в письме содержалась просьба обсудить эти проблемы при личной встрече – если, разумеется, профессор Тенедос не против. Отослано письмо было из Столицы и адресовано лично Архиллу Тенедосу.

– Я ему ответил, что теперь с ним встречусь, – закончил Архилл, не без удовольствия глядя на задумчивую физиономию декана. – А он, видишь, уже и тяжелую артиллерию подключил в виде стипендии Замийля. Нахальный, судя по всему, паренек. Люблю таких.

– Да, мальчик, похоже, многообещающий, – согласился декан. – И не только в математике, раз Красавчика Кали сумел на стипендию раскрутить.

– Ну так это еще надо убедиться, что мой Монтейн и это, – Архилл постучал пальцем по представительскому листу, – суть одно и то же. Мало ли в Озерном крае Монтейнов…

– Только вот мало кто из них хоть раз слышал о теореме Замийля…

В лекционный зал Архилл вошел подобно буре: стремителен, грозен и громогласен.

Студенты его побаивались, и было за что. Ему не было еще тридцати, а он уже считался лучшим математиком Империи. Был вспыльчив, скор на язык и тяжел на руку, поэтому особо непонятливым студентам приходилось от него серьезно страдать. Что же касается редких студенток, дерзающих посещать Политехнический колледж, то тех родители отпускали на лекции по математике исключительно в сопровождении бдительной компаньонки преклонных годов, ибо привлекателен был профессор без меры. Правда, девиц у себя на лекциях Архилл не любил: те, которые были хороши собой, отвлекали его; те, что были нехороши, вызывали отвращение, те, что были глупы, бесили, а умные… таковых Архиллу еще не попадалось, но он не оставлял надежды, что они где-то существуют и просто слишком умны, чтобы попадаться ему на глаза.

На самом деле он был не так сердит, как прикидывался. Нравилось ему пугать детей – вот этаких великовозрастных, которые страх перед школьной розгой потеряли и в колледже слабину в дисциплине почувствовали. Вот и сейчас в аудитории сидел не один десяток оболтусов, которым вся эта математика представлялась совершенно ненужной. Часть добросовестно писала конспекты. Часть развлекалась. Некоторые скучали.

Вот этих скучающих Архилл не любил даже больше, чем развлекающихся. Зачем приходят? Ни за знаниями, ни за развлечениями… Придут, сядут, глаза пустые в пространство уставят – только время убивают. Такие вот скучающие и становились его жертвами в первую очередь. Вот и сейчас, излагая материал, он то и дело оглядывался и осматривал зал – выбирал себе забаву, а студентам – поучающее зрелище.

Сегодня его внимание было обращено на новоявленного стипендиата, протеже графа Кали. С самого начала лекции Архилл отследил его. Конечно же, вот он: устроился чуть в стороне ото всех, на заднем ряду, в самом верху амфитеатра. Вроде и тетрадь раскрыл – но ничего не пишет: локотки перед собой на стол поставил, пальцы под подбородком сцепил, и в глазах – ну такой интерес, такой интерес к тому, что Архилл записывает на доске… Сразу ясно: совсем он за ходом мысли профессора не следит, просто сам профессор ему интересен… Да и по внешнему виду вроде он. Красавчик, явно из богатеньких. Точнее, прикидывается таковым. Прикидывается, к слову сказать, ловко… Провинциал, хотя и старается изображать столичного. Получается без особого напряжения, однако еще не совсем освоился в новом образе. Что ж, вы мне тоже интересны, господин Монтейн.

Архилл остановил пояснение на половине фразы и резко ткнул пальцем в новичка:

– Вот вы! Да, вы! Подойдите сюда.

Аудитория зашелестела, головы закрутились, многие студенты обернулись, некоторые склонились друг к другу, обсуждая, что же сейчас Грозный Тен сделает с молодым выскочкой. О стипендии уже знали все, и никто не сомневался, что новичок – дружок разгульного Красавчика Кали, если не сказать более. Вот только к чему ему было идти в Политех? Таким дорога прямиком в Академиум. Всем любопытно было.

Мальчик спустился к доске и встал в нескольких ярдах, внимательно глядя на профессора.

– Продолжите мою мысль.

Мальчик взял в руки мел и посмотрел на доску. Обычно на этой стадии наступала длинная-длинная пауза, но этот мальчик, гляди ж ты, писать начал, и, к разочарованию притихшей аудитории, профессор не заорал ничего вроде «Куда ж ты коэффициент ставишь!», а молча и сосредоточенно следил за тем, как мел чиркает по доске. Спустя минуту он отчетливо хмыкнул. Мальчик, услышав хмыканье, остановился, вернулся на пару формул назад, проверил, исправил плюс на минус и стал писать дальше.

– Пока хватит, – сказал Архилл. Он начал узнавать этот довольно странный ход рассуждений.

Мальчик остановился и посмотрел на него.

– Фамилия?

– Монтейн, – сказал мальчик.

– Вижу. – Архилл свысока посмотрел на него. – Мне надо с вами поговорить. Пока можете сесть на место. Вас, как обычно, куда-то в сторону понесло. – Он стер последнюю формулу и спросил у аудитории: – А что это вы не пишете?

И в первый раз в жизни профессору Архиллу Тенедосу мальчишка – и не студент ведь еще даже! – в ответ на стереотипную проповедь «Вы должны поддерживать честь колледжа» спокойно возразил, что это его личное дело, как проводить свободное время.

– Как же мне не играть?! – произнес Монтейн, будто призадумавшись на миг. – Стипендии мне только на тетрадки-книги-циркули хватит. Ну, еще питаться и на мелочи всякие. А мне надо портному счет регулярно оплачивать да мастеру Лейме за занятия… Вы не представляете, сколько приходится тратить на одни галстуки! – сокрушенно повел он рукой.

– Я-то как раз представляю, – неприветливо ответил Архилл, который за галстуки платил не меньше. – А вы, милейший, по средствам жить не пробовали? Средства-то вам ваш благотворитель выделил немалые. Нормальному студенту этого на целый год хватило бы.

– Так ведь нет у меня таких средств, чтобы жить по ним, – развел руками наглый мальчишка. – Никаких нет. Что выиграю – то и мое. А мне о будущем думать надо.

– О будущем? – с иронией спросил Архилл. – И как же вы о нем думаете?

– А вот как я о нем думаю. Несколько месяцев назад мне эта стипендия была бы – предел мечтаний. Получал бы я ее, тихо зарылся бы в учебники и вел бы себя как паинька. Мне бы хватило. А теперь я человек другой – посмотрел на жизнь в Столице. Мне, думаете, развлечения нужны? Мне связи нужны. Знакомства. Мне уверенность нужна в том, что, когда ваш досточтимый колледж закончу, у меня место в жизни будет. Поэтому я и у Вулкана играю, и около Кали трусь, как прилипала, и у Лейме на тренировках потею – я свой общественный статус повышаю. Бездельник из компании Кали, пусть такой безродный и безденежный, – он же в глазах людей больше стоит, чем отличник колледжа, которому, кроме диплома, и предъявить-то нечего. А уж занятия у Лейме – это вообще престижно. Среди ваших знакомых много таких, кто у Лейме занимался?

– Среди моих знакомых хватает таких, – ответил Архилл. – Потому что я и сам у него учился в свое время. Но вы правы: занятия у Лейме – это получше иной рекомендации будет.

– Вот видите! Поэтому, чтобы счета регулярно оплачивать, я и должен регулярно играть. И выигрывать.

– А если проигрыш?

– Ну, во-первых, я не азартен и никогда не выхожу за пределы сумм, которые могу себе позволить проиграть. Во-вторых, я не играю в игры, которые подчиняются только случайности, а только в те, которые зависят еще от расчета, памяти и понимания человека, с которым играешь. Мне, знаете ли, довольно сильно помогла та книжка, которую вы порекомендовали мне в своем первом письме. Кстати сказать, у меня после прочтения этой книги появились кое-какие соображения, но я, пожалуй, еще не готов их изложить…

– А вы уверены, что это не самообман? – спросил Архилл. Самоуверенность юнца смешила, но все же и внушала некоторое уважение. Мальчишка был честолюбив. И у него, похоже, были основания проявлять честолюбие. – Вы еще так молоды…

– О, как же мне надоело, что все кому не лень тычут мне в лицо моей молодостью, – закатил глаза наглый мальчишка. – Сами-то не слишком стары для профессора? – спросил он сочувственно. – Песочек не сыпется? Память не выпадает? Вместе с зубами…

Архилл от души рассмеялся, глядя в нарочито серьезные глаза мальчика.

– А вы, Монтейн, молодец, – сказал профессор, блеснув безупречными зубами. Монтейн все так же смотрел на него прозрачным, мало что выражающим взглядом. – Честное слово, не ожидал. И вообще, по письмам я представлял вас несколько иначе.

– Как именно?

– А таким, знаете, заморышем, который при свете свечки где-нибудь в хлеву, среди поросят и овец, изучает математику, а потом на грязной доске пишет мне письмо. Незачищенным гусиным пером на ворованной бумаге…

– …с чернильницей из засохшего хлебного мякиша, которую при первом же приближении хозяина глотает вместе с чернилами. Потому что они тоже ворованные. Так?

– Хм, – только и нашелся что сказать Архилл.

– Не смущайтесь, профессор, – спокойно сказал наглец. – примерно так оно и было. Хлев, во всяком случае, имел место, мы в нем жили. Правда, он был заброшенным – ни свиней, ни гусей, ни прочей живности. Кроме нас с сестрой. Да, папаша мой за свинью мог сойти в любой вечер, только он редко там появлялся, все больше по трактирам да кабакам… И бумага была ворованная.

– А чернильница – это из легенды о Замийле? – уточнил Архилл. Ему почему-то стало стыдно.

Наглец кивнул прелестной головкой.

– Да, ходит легенда, что свою теорему он решал в Кхамбалийской тюрьме, где сидел за противоправную деятельность.

Архилл поморщился. Он прекрасно знал, что это именно красивая легенда. Особенно про убеждения. За воровство он там сидел.

Монтейн вздохнул, и получилось это весьма эффектно. Наглец не собирался выходить из образа.

– Поймите, я ведь снисхождения не прошу: ах, я маленький еще, помогите мне, младенчику… Я уже взрослый и вполне могу отвечать за свои поступки. Мне ни от кого не нужно одолжений. И если я согласился, чтобы Кали выплачивал мне стипендию, это вовсе не потому, что я принимаю от него милостыню. Заметьте, стипендию эту мы выдумали не только для меня.

– Меня эта стипендия поразила до глубины души, – признал Архилл. – Я раньше относился к Кали как к чему-то чисто декоративному. Нет, он милый человек и, я уверен, добросердечный, но слабовольный и легкомысленный.

– Кали? Ну-ну… – ухмыльнулся Монтейн. – Тогда он наверняка преподнесет вам еще немало сюрпризов.

Ближе познакомившись с графом Менкалинаном, Монтейн сделал несколько открытий, часть из которых ему не понравилась. Кали действительно был человеком милым и добросердечным. Но не слабаком и не дураком. Слово «археология» он прекрасно знал. Как и множество других слов на шести разных языках. И прекрасно умел устанавливать границы. И манипулировать людьми. И, между прочим, пил куда меньше, чем полагали окружающие. И искренности в нем не было ни на грош. А криптографию он изучал скорее на профессиональном уровне. Монтейну, во всяком случае, те книжки, что он дал почитать, были пока не по зубам. И, в конце концов, если у вас есть голова, а к голове прилагаются мозги и глаза, достаточно посмотреть, как Кали машет шпагой у Лейме. Слабовольному и легкомысленному человеку трех часов такой тренировки не вынести.

Люди из рода Беруджи декоративными не бывают, как не бывают декоративными тигры. Тигрята тоже выглядят мило – пока не покажут когти. В общем, если граф Менкалинан решил, что ему зачем-то нужен некто Монтейн, – лучше не возражать. Безопаснее будет.

И маленькому человечку Монтейну граф Менкалинан нужен – и по тем соображениям, которые Монтейн высказывал Тенедосу, и по другим. Кое о чем людям не расскажешь. Не может же дворянин, пусть и безденежный, сказать кому-то, что его сестра пребывает в любовницах у самого известного в Столице дуэлянта. Откровенно говоря, Монтейн знал, где она живет, – в уютном домике в тихом районе, однако прийти к ней открыто не мог. Сделать так – придется соблазнителя вызывать на дуэль, а какой сейчас из Монтейна противник? Смех один. Поэтому и упражнялся он с таким усердием у Лейме, поэтому и копил деньги на будущее: даже если удалось бы обойтись без дуэли, просто так забрать сестру Монтейн не смог бы. Небо всемогущее, ведь это надо квартиру снимать, служанку хотя бы одну нанимать, думать, что они с сестрой будут есть и во что одеваться! Прикидывая расходы, Монтейн осознавал, что вдвоем при нынешних обстоятельствах продержаться не удастся. А значит, придется, вероятно, выпрашивать у Кали какое-нибудь место.

Но ведь стыдно будет просить у графа, пусть и приятеля, должность, ничего не зная и ничего не умея!

Хорошо еще, что сестру такое положение ничуть не тяготило. Она была влюблена в своего соблазнителя, и Монтейн, когда украдкой на нее поглядывал, видел неподдельное счастье в ее глазах.

Так что с решением этого вопроса можно было подождать.

Можно было бы загордиться и почивать на лаврах: и стипендия, и приятельство с Кали, и занятия у Лейме… Живи не хочу, тем более что нередкие посещения «Вулкана» приносили небольшой, но стабильный доход.

Жизнь, однако, тем и хороша (или плоха?), что порой делает неожиданные ходы.

Меньше всего на свете Монтейн ожидал того, что однажды на улице к нему подойдет некто и произнесет его имя. Однако это произошло.

– Господин Монтейн? – услышал он, едва выйдя из дому в не самое прекрасное утро.

Ни на посыльного, ни на слугу человек, обратившийся к нему, не походил. Он был молод, крепок и как-то тускловат. Незаметен. Монтейн вполне мог принять его за одного из надзирателей Вулкана, но этого человека он в клубе не видел.

– Да? – настороженно произнес Монтейн.

Человек протянул небольшой конверт – в таких обычно посылают визитки. Так и оказалось. «Прошу следовать за подателем сего» – так гласила надпись от руки на оборотной стороне визитки, выполненной из очень качественной бумаги. А на лицевой было напечатано – скромно, без указания титула, имени и фамилии: «Начальник Его Величества Отдельной Тайной Коллегии при Министерстве Охраны Короны». В углу стоял пятизначный номер, набранный типографским шрифтом.

– Хм… – произнес Монтейн. – Чем моя персона привлекла к себе столь высокое внимание? Вы не в курсе?

– Не могу знать, сударь, – бесстрастно ответил человек.

– Куда мне следовать?

Человек указал на стоящий неподалеку экипаж – не серую повозку для арестованных, как можно было предположить, а обычную извозчичью пролетку, на козлах которой сидел такой же неприметный возница. Так что на встречу с человеком, который способен был мановением мизинца стереть его самого и память о нем из этого мира, Монтейн отправился вполне прозаическим способом. Особого страха, впрочем, он почему-то не испытывал. Он прекрасно понимал, что означает это приглашение. Грехи за ним водились, это естественно, но таких, которые могли бы привлечь внимание столь серьезной организации, как ОТК, среди них не было. А вот знакомство с графом Менкалинаном… Кали. Конечно, Кали. Пожалел, что проговорился об Арафской дуэли? Вот и доложился начальству. Интересно, что все-таки последует: строгое внушение, чтоб не разбалтывал дальше? Подписка о неразглашении? Превентивный арест? Ну, это вряд ли.

Пролетка свернула с оживленной улицы на тихую боковую, потом и вовсе проехала по старинному парку и остановилась у малозаметной двери большого особняка, где его сопровождающий сошел с пролетки, предупредительно оставив открытой дверцу. Монтейн последовал за ним. Сопровождающий стукнул дверным молотком; открылось смотровое окошко, потом дверь, и они оказались в небольшой узкой комнате, перегороженной примерно посередине барьером. За столом в дальней половине комнаты сидел человек; перед барьером, сложив руки за спиной, стоял еще один.

– Вашу карточку, сударь, – потребовал тот, что стоял.

Монтейн предъявил.

Тот, что стоял, зачитал вслух регистрационный номер.

– Соответствует, – сказал второй, бросив взгляд на лист бумаги перед собой.

– Фамилия? – спросил первый.

– Монтейн.

– Соответствует, – сказал второй.

Первый открыл дверцу в барьере, пропустил Монтейна и вернул визитку. Зашел за барьер сам и закрыл дверцу. Отступил на два шага, открыл дверь в боковой стене.

– Проходите.

Выходя в дверь, Монтейн оглянулся. Его бывший сопровождающий неподвижно стоял около входной двери. Сзади него стоял человек, который отпирал им дверь.

– Предъявите карточку, – сказали Монтейну во второй комнате.

Он предъявил.

– Следуйте за мной, – сказал ему еще один человек.

Он последовал по длинному коридору до находящейся в его конце большой двери. За ней оказалась просторная приемная, где ему еще раз пришлось предъявить визитную карточку.

– Господин Монтейн? – спросил секретарь, глянув на номер. – Извольте обождать.

Сесть он не предложил, вместо этого исчез за начальственной дверью, однако тут же вернулся и пригласил юношу в кабинет.

Хозяин кабинета стоял у окна. Монтейн вошел и сдержанно поклонился.

– А вот и господин Монтейн. Знаменитый очаровательный господин Монтейн.

В голосе начальника ОТК отчетливо звучала ирония, и Монтейн решил ответить ему тем же. Он отвесил изящный поклон и, глядя на силуэт хозяина, произнес нарочито скромно и любезно:

– Я глубоко польщен, ваше превосходительство, что вам известно мое имя. Однако эпитеты, которыми вы сопроводили его, пожалуй, излишни. Мне лестно, что моя скромная персона могла заинтересовать столь высокопоставленную особу…

– Нахальный щенок, как и следовало ожидать, – констатировал хозяин кабинета. – Садитесь. Не туда. Вот в это кресло. – Он сделал несколько шагов и сам сел в одно из кресел в углу кабинета.

Место это, по всей вероятности, досталось Монтейну неслучайно. Прямо перед ним на стене висело довольно эффектное живописное полотно: эшафот, на эшафоте рядом с палачом – молодой красавец в старинных одеждах. Здесь же некоторое количество официальных лиц: кто с бумагами, кто при оружии. На ступенях – коленопреклоненная красавица со страданием на лице. Ну и вокруг эшафота – зрители, предвкушающие развлечение.

Надо полагать, на посетителей картина должна была производить душераздирающее впечатление. Скорее всего, им следовало тут же каяться во всех грехах.

– Вероятно, один из клиентов вашего ведомства? – спросил Монтейн, указывая на картину.

Начальник коллегии не обернулся.

– Сильная картина, не правда ли? – проговорил он. – Нет, это не клиент. Это основатель коллегии Сайф Кет Тахрайль.

– Казнен на эшафоте? – слегка удивился Монтейн.

– По приговору за измену в пользу Великого царства Махрийского. На самом деле – за нарушение кодекса Арафской дуэли.

Ага, господин начальник ОТК изволит с ходу открывать государственные тайны первому попавшему к нему в кабинет наглому щенку? Похоже, начинается отеческое увещевание случайно узнавшего государственный секрет мальчишки.

– Я слыхал об Арафской дуэли, ваше превосходительство. Но ведь это легенда.

– Да уж такая легенда, что эта дуэль у меня уже в печенках сидит… – заметил начальник ОТК. – Арафская дуэль – головная боль моей коллегии. Вы ведь не знаете, что пятерых бойцов для дуэли выставляет именно ОТК? Коллегия махом лишается пятерых самых лучших своих офицеров.

Его превосходительство, видимо, не собирался тратить свое драгоценное время даром и решил сразу расставить точки над всеми нужными буквами.

– Именно пятерых? – удивился Монтейн. – Всегда пятерых?

– Именно и всегда, – ответил его превосходительство. – Остальных пятерых подбирают по всей Империи. Шансы уцелеть и не получить тяжких увечий во время дуэли весьма невелики. Зато и приз достойный: уцелевший становится Хозяином Арафы.

– Ах да. – Монтейн даже хлопнул себя по лбу, так расстроила его собственная непонятливость. – Я совсем забыл.

– По сути, это не дуэль, а кровавое жертвоприношение, имеющее очень давнюю традицию.

– Жертвоприношение – в наше время? – поразился Монтейн.

– В наше, – жестко сказал начальник. – И вот когда вы, юноша, сядете на мое место и повидаете с мое, тогда я позволю вам рассуждать о нашем просвещенном времени. А пока извольте молчать. Я, между прочим, посвящаю вас в одну из государственных тайн.

«А я здесь при чем?»

– Стоит ли, ваше превосходительство? – быстро спросил Монтейн.

– К сожалению, вы уже запутались в ней по самые уши, – сказал начальник ОТК. – Поэтому сидите и слушайте. Не так просто подобрать десять участников дуэли. Порой подготовительный период длится месяцами, а иногда – годами. Поэтому мы не можем допустить, чтобы срок подготовки затягивался из-за недобросовестного поведения бойцов. По существующей традиции отказаться от дуэли нельзя. Отступнику – позорная смерть, членам семьи – пожизненная ссылка. Участвовать в других дуэлях – нельзя. Жениться, если попал в число дуэлянтов, – нельзя. К сожалению, во время церемонии бракосочетания произносятся некоторые священные формулы… Впрочем, вы не поймете. Если коротко, из-за этих формул нарушается связь с Арафой и человек выбывает из числа дуэлянтов. С Тахрайлем случилось именно это. Тоже, знаете ли, свободомыслящий человек был. И тоже полагал, что живет в просвещенный век… В общем, трагичная история, нехорошая история, и в частности мы сейчас вдаваться не будем. Скажу только, что после того прецедента было решено, что гражданский брак участника дуэли считается таким же законным, как и официальный. В случае смерти мужа женщина признается законной вдовой, дети – законными детьми, ну и имущественные вопросы решаются соответственно.

Монтейн лихорадочно пытался сообразить, какое он имеет отношение ко всему происходящему.

– В общем, поскольку никто не ожидает, что эти офицеры после дуэли вернутся на службу, на их место заранее подбирают преемников, – продолжал свою лекцию начальник ОТК. – Имеется традиция – впрочем, не такая уж давняя: офицер пишет рекомендацию тому, кого считает достойным занять его место. Не могу сказать, что эти рекомендации имеют какое-то официальное значение, но все же учитываются, так как служат хорошей характеристикой рекомендуемому. Если человек, которому дана рекомендация, является гражданским лицом, встает вопрос о вступлении его в ряды коллегии. Но прежде коллегия собирает на этого человека досье.

Монтейн молча слушал. Ситуация, в которую он попал, ему сильно не нравилась. То есть кто-то… Кали написал ему рекомендацию? Он-то думал, что Кали всего лишь черкнул объяснительную и сообщил об обстоятельствах. А тут, оказывается… Рекомендацию, о которой он не просил?

– Вот и мои офицеры написали каждый по рекомендации, – проговорил начальник ОТК. – Должен признаться, очень они с этим делом тянули. Мне им раза два пришлось напоминать, пока наконец они не сдали на днях свои рекомендации. И что же оказывается? Оказывается, господин Монтейн, что все пять моих офицеров, не сговариваясь, дали рекомендацию одному и тому же человеку.

Юноша моргнул.

– Не мне, надеюсь? – Он уже понимал, что именно ему. Кто? Кто???..

– Зря надеетесь. Именно вам. И вот теперь скажите мне, дорогой господин Монтейн: а что это в вас такого интересного есть, что мои офицеры, все как один, решили вас так отменно рекомендовать? В карты хорошо играете? Нашли чем удивить! Математику изучаете? Тоже ничего чрезвычайного. За красивые глаза? – Начальник хмыкнул, пристально посмотрев на юношу. – Ну, положим, глаза действительно красивые, но что-то мне не верится, чтобы все пятеро, встретив вас, вдруг решили сменить свои любовные предпочтения. Да и вы в приключениях такого рода пока не замечены.

– Но, возможно… – Монтейн запнулся, помолчал немного и продолжил: – Может быть, там все-таки написано – почему?

– Представьте, да. В том-то и дело, что все как один признают, что из ряда вон выходящими талантами вы не обладаете, но ОТК, несомненно, пригодитесь. Каково? – Начальник строго посмотрел на юношу. – И что, скажите на милость, я должен думать, очаровательный господин Монтейн?

– Не знаю, – сказал юноша. – Полагаю, вы не поверите, если я скажу, что вовсе не собирался кого-то очаровывать. Я даже не знаю этих людей. Могу предполагать, конечно… Разве что Кали… прошу прощения, граф Менкалинан… Ваше превосходительство…

– Да какое вам дело, кто эти люди? – спросил начальник ОТК. – Разве ваше положение хоть как-то изменится от того, что вы узнаете их имена?

Монтейн поднял глаза.

– А что такое с моим положением? – настороженно спросил он.

– Люди, подобные вам, – без причины очаровывающие работников ОТК – находятся под глубочайшим подозрением. Заметьте, слово «очаровывающие» происходит от слова «чары», а чары – как раз то, чем, помимо многого другого, занимается моя коллегия. И я вполне готов поверить, что сознательно вы этими чарами управлять не можете, но ваше положение от этого вовсе не становится легче. Люди с подобными талантами, мой юный друг, опасны для моих людей. Сказать по правде, дорогой господин Монтейн, я испытываю большое искушение. Мне очень хочется отвести вас сейчас же в подвал и полюбоваться вашим расстрелом. Поверьте, я вовсе не садист и не любитель подобного рода развлечений. Однако мне интересно, сумеете ли вы очаровать расстрельную команду…

Монтейн сглотнул, не отводя взгляда от начальника ОТК.

– Надо полагать, вас мне очаровать не удастся?

– Опять же честно: понятия не имею, – признался его превосходительство. – Но, как говорится, предупрежден – значит вооружен. Я уже принял решение и отдал приказ. Любое мое отступление от заранее намеченной линии поведения вызовет немедленные действия. Стрелять будут на поражение. Поражать, естественно, будут вас. Как вы оцениваете свои шансы выжить?

– Не думаю, чтобы они были слишком большими, – медленно проговорил Монтейн.

– Прекрасно, что вы понимаете это. Сейчас вы пройдете вон за ту дверь, – начальник показал, за какую именно, – и ответите письменно на ряд вопросов.

Дверь была металлической, толстой – такие на сейфах ставят. Комната за ней была невелика. У противоположной двери к стене была прикреплена складная столешница, по обе стороны от нее располагались такие же складные сиденья. На столе лежала стопка бумаги и несколько самозатачивающихся таласских карандашей.

Свет излучали все поверхности в комнате – как стены, так и пол с потолком. Даже стол и сиденья, даже их опоры. Даже умывальник и унитаз в углу рядом с дверью. Карандаши и бумага, правда, были обыкновенными.

– Отвечайте на каждый вопрос на отдельном листе бумаги. Каждый лист бумаги опускайте в щель около стола. Если возникнут вопросы или что-то понадобится, нажмете кнопку над столом, – сказал начальник ОТК и мягко прикрыл дверь.

В комнате наступила полнейшая тишина. Дверь как будто отсекла все звуки.

Монтейн постоял немного посреди комнаты, покачиваясь на каблуках. Было страшно. Было жутко. В душу, шевеля черными щупальцами, заползало ощущение безысходности. Вряд ли эта светящаяся комната – последнее, что он видит в жизни. Но вот предпоследнее – да, возможно. Сейчас он письменно ответит на вопросы. Их прочтут. И пара молчаливых конвоиров, скорее всего, переведут его в другую камеру. Без суда и следствия. До конца жизни.

Он сел за стол. Вопросы были написаны на верхнем листе – ничего особенного. Ничего заковыристого. Ничего такого… угрожающего.

Начнем, пожалуй.

Джессинар Сафар из Монтейна, нетитулованный дворянин. После прибытия в Столицу стал использовать в качестве фамилии название родового поместья Монтейн. Причина – не хочу носить опозоренную отцом фамилию».

Листок ушел в щель.

Таких нищих, безземельных дворян хватало по всей Империи; обидно было только, что обнищание произошло целиком по отцовской вине. Дед, Дженагар Сафар из Монтейна, не мог похвалиться обширностью поместья или его богатством, однако имение у него было все же крепкое, приносящее доход. Беспутный сын все прогулял и имения, служившего Сафарам гнездом более двух столетий, лишился. Женился, чтобы поправить дела, на дочери богатого крестьянина. Прогулял и приданое.

Семью поселил в сарае за огородами тестя, сам ездил по соседям, продолжая разгульную жизнь. Потом уж и вовсе стал посмешищем для всей округи, отовсюду его прогоняли, потому что воровал и скандалил. Жена терпела все это лет десять, потом тихо умерла. Дети, близнецы Джессинар и Джесса, остались расти, как сорняки при дороге. Дурная отцовская слава намертво приклеилась и к ним; иначе как ворами и попрошайками их не называли, относились к ним хуже, чем к нищим бродягам. Правда, Джессу, миловидную девочку, сердобольные соседки жалели, подкармливали, иной раз дарили какую-нибудь старую одежонку. А Джессинар слыл таким же отпетым подонком, как и его отец.

Семейные разногласия».

В родном селе оставаться было нельзя: никаких перспектив, никакого заработка, никакой жизни. Что бы ты хорошего ни сделал, к тебе все равно лучше относиться не будут. Давно бы сбежал в большой мир, да Джесса держала. Куда подашься с девчонкой? Мир опасен.

Вот и тянулось время, растрачиваемое впустую. Когда погода позволяла, бродил по округе с ружьишком, посматривал, какой дичью можно поживиться. Зимой хуже: хорошей одежды не было, в мороз носу из дома не высунешь, по лесу не побродишь. Джесса целыми днями пропадала у соседей, помогала по хозяйству, шила, оставалась на долгие девичьи посиделки. Для посиделок первые годы она была уж слишком молода, но ее не прогоняли, а она забьется куда-нибудь в уголок, тихо сидит, вяжет что-нибудь или вышивает. Джессинару в эти дома ходу не было, не доверяли ему. Сидел тогда с папашей около печурки в сарае. Стены в сарае обрастали инеем, от печки и отходить не хотелось. Папаша со скуки и начал посвящать сыночка в премудрости игорной науки.

Когда от игры уже тошнило, Джессинар уходил в убогую сельскую школу. Нехитрые науки, которые там преподавали, – грамоту и арифметику – он давно уже усвоил, поэтому просто читал книжки, позаимствованные у учителя. Тот и сам был, разумеется, не ахти как образован, но книжки у него имелись – и свои, и те, что от прежних учителей остались. Немножко по истории, немножко по географии, десяток бульварных романов и – гордость молодого учителя! – «Кладезь познаний, необходимых благородному молодому человеку, с присовокуплением Именного справочника титулованного Имперского дворянства». Учителю до титулованного дворянства было еще дальше, чем Джессинару, был он из простых мещан, но приобщиться к светскому шику хотелось. Вот и Джессинар от нечего делать «Кладезь» как следует проштудировал и теперь даже спросонья мог сказать, в каких случаях благородный человек должен носить белые перчатки, в каких – желтые, а в каких мог преспокойно обойтись без перчаток. Тогда казалось – не пригодится в жизни ему этот этикет. Гляди ж ты, как все обернулось… Как только в Столицу попал, так без «Кладезя» ему и не обойтись. Так что задумываться над вопросами, каким узлом уместно завязать галстук и можно ли к серому сюртуку надеть коричневые башмаки, элегантному господину Монтейну не приходилось – ответ появлялся едва ли не раньше, чем возникал подобный вопрос.

Однако «Кладезь», как уже было сказано, Джессинар оценил уже много позже, став Монтейном. И «Именной справочник» пригодился, когда драгоценный господин Монтейн стал бывать у «Вулкана», а особенно – когда попал в компанию Кали. Само собой в голове всплывало, например, при нечаянной встрече в парке с матушкой Тирена, что к ней надо обращаться «ваша милость», к сестре Кали – «ваша светлость», а не приведи небо столкнуться с самим герцогом Беруджи – тут уже нужно упоминать «ваше высочество».

В тягучие деревенские зимние времена «Кладезь» был не более чем лекарством от скуки. Но потом в школьном чулане случайно нашлись две книжки, оставленные кем-то из прежних учителей: «Досуги на старой мельнице» и «Введение в алгебру и аналитическую геометрию» преподобного отца Бахари, и жить стало намного интереснее. Начал Джессинар, само собой, с «Досугов»: там формул было меньше, зато задачки занимательные. Вошел во вкус – и взялся за «Введение». Обе книжки были в весьма плачевном состоянии, многих страниц не хватало, и кое о чем просто приходилось догадываться. Деревенский учитель помочь ничем не мог: он знал только четыре арифметических действия и дроби, сама алгебраическая идея заменять конкретные числа буквами не укладывалась в его сознании.

А Джессинар с удовольствием смаковал новые сведения. Принцип логарифма показался ему настолько остроумной шуткой, что он с азартом попробовал, как свежий анекдот, пересказать его учителю… и понял, что соли этой шутки тот не оценит. Как и никто другой из его знакомых.

Теперь Джессинар грезил о канонических уравнениях, преобразованиях тригонометрических функций и комплексных числах. Теперь он мечтал о Столице – хоть одним глазком посмотреть на людей, которые пишут такие интересные книги.

О небо! Как?..

Взять Джессу с собой он не мог – дураком не был и в общих чертах представлял, какие опасности грозят беззащитной девушке в большом городе. Сумеет ли он ее защитить? Оставить в деревне одну тоже нельзя было: отец все чаще распускал руки, бил всерьез, зверел на глазах. Сын лет с четырнадцати приучился давать сдачи, так папаша переключился на дочку. Джессинар защищал сестру как мог. Оставлять ее с отцом одну было нельзя – забьет до смерти рано или поздно. Замуж ее не возьмут: бесприданница. Красивая, правда, но это ничего не значило. Крестьянин на такой не женится – дворяночка, благородная кровь; такую заставлять работать, как деревенскую молодицу, неприлично. Дворянин не женится и подавно – воспитания благородного нет.

Он уже почти решился уходить из деревни, взяв Джессу с собой, но тут все и случилось, вдруг и сразу, как с горы кувырком.

Ах, какое счастье для сплетницы первой доложить непутевому соседу, что дочка его тоже с прямого пути сошла! Самое начало событий Джессинар упустил, наслаждаясь разделом об алгебре высказываний. Услышав рев папаши «Убью распутницу!», он мигом рванулся на помощь сестре, потому что отец явно не шутил…

– Ну так что, по живому человеку ехать? – спросил высоко над головой один голос.

– Ну-у коне-ечно, лу-учше мне-е ше-ею сверну-уть, – сказал раздраженно другой голос, тягучий и сладкий как патока. Чужеземный говор, нездешний. – Хорошо-о еще, успел во-овремя ногой упере-еться, когда каре-ета опроки-идывалась…

– Да я думал просто объехать, – оправдывался первый голос. – И ничего она не опрокинулась. Так, маленько задралась…

Джессинар понял, что лежит в луже, и приподнял голову. Видимо, перед тем как свалиться в обморок, он непроизвольно сделал несколько шагов в сторону и упал прямо на дорогу. Прямо под копыта лошадей упал. Счастье, что кучер вовремя его заметил и попробовал свернуть в сторону. Кучеру за это, конечно, отдельное спасибо, но карета попала одним колесом в глубокую яму на обочине и теперь стояла заметно накренившись. Именно этим было вызвано неудовольствие пассажира – он вышел из кареты и теперь брезгливо рассматривал Джессинара. Ну конечно, что такое обтрепанный бродяга против этакого франта разряженного, у которого один галстук стоит больше, чем все, что за свою жизнь сносил Джессинар.

Он собрался с силами и сел. Переждал, пока перестанут стучать молоточки в голове, и поднялся на ноги, заметно пошатываясь. Франт отступил на пару шагов, чтобы ненароком не запачкаться.

– Пи-яный? – тягуче спросил франт, рассматривая его. Потом шагнул вперед и коснулся пальцами лба Джессинара. – Больной, – определил он. – Бо-ольной, – повторил он с отвращением, обращаясь к кучеру.

– Живешь где? – спросил кучер. – Куда идешь?

– В Столицу, – пересохшими губами сказал Джессинар.

– В Сто-олицу он и-идет, – передразнил франт, вытирая пальцы безупречно белым платочком. – И что-о нам с ним де-елать? – спросил он кучера.

– Пристрелить, чтоб не мучился, – буркнул кучер. – Вы хозяин, вы и думайте. Только вот скоро дождичек пойдет. – Сказав это, он отправился к лошадям, чтобы вытащить карету из рытвины.

Франт снова смерил Джессинара взглядом.

– Ла-адно, так и быть, – сказал он ворчливо. – В Сто-олицу так в Сто-олицу… Только ты гря-азный. Ополо-оснись во-он в той лу-уже – возьму с со-обой.

Джессинар посмотрел на франта, потом на лужу.

– Я-а не шучу, – сказал франт. – Сни-имай одежду, смой с себя хотя-а бы первый слой гря-ази и лезь в ка-арету.

– Что же мне, нагишом ехать? – тихо спросил Джессинар.

– О-ой, а то я-а го-олых ма-альчишек не вида-ал… – насмешливо ответил франт. – Я-а, зна-аешь, и девчо-онок го-олых вида-ал. В изоби-илии…

Джессинар подошел к луже, снял с себя размякшую в жидкой грязи одежду и кое-как размазал грязь по себе. Потом еще немного размазал. И еще. А затем обнаружил, что франт стоит рядом и протягивает ему большое полотенце. Невероятно чистое и белое. Пушистое.

– Обмо-отайся и идем, – сказал франт. – А то и впря-амь дождик начинается…

Джессинар поднял свою одежду.

– Бро-ось! – велел франт. – Я куплю тебе но-овую.

– С чего это?

– Отработаешь. – И это слово на удивление получилось у него коротким и не тягучим.

Со временем Джессинар привык к густому ботисскому выговору и почти перестал его замечать. Хотя первое время его так и тянуло передразнивать.

– Меня зовут Сигнис Мергус, – сказал франт, когда они устраивались в карете. – А вас, юноша?

– Джессинар Сафар. Из Монтейна, – зачем-то добавил он.

– Из Монтейна. Дворянин, значит?

– Не похож?

Мергус хмыкнул и вытянул из ящика под сиденьем небольшой сундучок.

– Размотай повязку, Монтейн, посмотрим, что там у тебя. Бандитская пуля?

– Нет в наших краях бандитов.

– Неужто дуэль? – Мергус насмешливо всплеснул руками.

Джессинару так захотелось врезать по морде своему благодетелю, что захрустели костяшки пальцев. И его намерение от того не ускользнуло.

– Не советую, – бросил франт небрежно, открывая сундучок. Оттуда сразу запахло лекарским духом, и Джессинар понял, что его по крайней мере перевяжут.

Отказываться он не стал, тем более что рана последние два дня беспокоила его все больше и больше. И ведь не то чтобы уж совсем серьезная рана была – просто воспалилась.

– Дедушкина сабля, что ли, в ход пошла? – спросил Мергус, ковыряясь в ране. – Тупая и ржавая?

– Угу. – Джессинар сцепил зубы. Было очень больно. Потом стало больно невыносимо. Потом еще больнее. Потом рану укрыл слой корпии с какой-то вонючей мазью – и стало легче.

– Экий ты нежный… – Мергус, ловко обмотав тканевым бинтом руку, стащил с него полотенце, утер с его лица испарину и грязь, остатки полотенца использовал для тела и бросил окончательно потерявшую вид тряпку под ноги. – Холодно теперь, да?

– Да, – выдохнул Джессинар. Мергус закутал его в толстый теплый плед и удобно устроил в углу, обложив подушками.

– Глотни.

Джессинар глотнул. Гадость редкая.

– Спи.

И Джессинар заснул.

Если привыкнуть к манерам Сигниса Мергуса, то человек он был, прямо скажем, хороший. Хороший, но успешно это маскирующий. Поэтому окружающих он безмерно раздражал, и Джессинар как-то сразу научился прощать ему его благодеяния. Возможно, этому способствовало то, что Мергус вручил ему записную книжку с маленьким карандашиком в специальном кармашке, которую назвал незнакомым – видимо, ботисарским – словом «кондуит» и велел записывать все деньги, потраченные на Джессинара. Первым пунктом шла стоимость книжки и карандаша. Вторым был счет за медицинские услуги – по мнению Джессинара, непомерно большой.

– Я – известный врач и не могу брать за осмотр меньше, – надменно возразил Мергус, услышав замечание юноши.

– За такие деньги я бы обошелся без осмотра, – сказал Джессинар.

– Сдох бы ты наверняка без осмотра, – проворчал Мергус. – Можно подумать, те листики, что ты на рану налепил, очень бы помогли. Трава-сабля называется саблей не потому, что раны от сабли лечит: листья у нее на саблю похожи. А клевер воспаления не снимает вовсе, даже если он цветом на рану похож. Так что помалкивай, знахарь. Да, и не забудь полотенце приплюсовать.

– Отстираю я полотенце.

– Вот и хорошо. Отстираешь – заберешь себе. Я чужими полотенцами не пользуюсь. Рубашку и штаны, кстати, тоже. И плед. Плед я тебе по таласской цене отдам, помни мою доброту.

– Да уж, запомню, – пробормотал Джессинар. – А за проезд как расплачиваться?

– Проезд можешь считать бесплатным. Я все равно в Столицу еду.

– А еда?

– Можешь считать, что я тебя угощаю, – разрешил Мергус. – А то ты из грошовой экономии будешь только овсянку заказывать, а я на нее смотреть не могу. Все время кажется, что это кто-то уже ел.

Итог все равно оказался большим – у Джессинара прямо дух захватывало. Поскольку ни на что большее, чем служба конюхом, в Столице он рассчитывать не мог, а жалованье у конюха не такое уж большое, то с долгами ему придется расплачиваться не один месяц.

Особенно счет возрос, когда в первом же городе Мергус остановил карету возле магазина с готовым платьем.

– Моему племяннику нужен костюм, – сказал он хозяину, вышедшему ради столичного покупателя прямо к карете. – И белье. И башмаки какие-нибудь.

Хозяин перевел взгляд на замызганного Джессинара в рубашке и штанах, которые явно были ему велики. Джессинар надменно посмотрел на хозяина.

– Разумеется, у нас найдется одежда для молодого господина, – заверил хозяин и принес на выбор три костюма.

Мергус хрюкнул, давясь смехом. Первый костюм был розовый, как попка младенца.

– Мне – в э-этом? – Джессинар от возмущения скопировал ботисский тягучий акцент. – За-а кого меня-а принима-ают?

– Тот, коричневый, вполне, – примиряюще сказал доктор.

– Для-а прови-инции сойдет, да-а?

– Монтейн, не капризничай, – посмеиваясь, проговорил Мергус. – Здесь лучше вряд ли найдешь.

Хозяин назвал цену.

– Мы что-о, уже в Столи-ице?

В конце концов цена осталась прежней, но заплатил Мергус не только за костюм, но и за две пары белья, дюжину чулок и пару галстуков. Правда, посмотрев на эти галстуки, он слегка поморщился и отрицательно качнул головой, но Джессинар, быстро сообразив, в какую цену обойдутся ему галстуки от Мергуса в Столице, пресек его сомнения:

– Ты са-ам подумай, дя-адя Сигнис, разве к э-этому костюму при-иличный галстук мо-ожно повязать?

– Диссонанс, – с ухмылкой согласился Сигнис.

Джессинар слова не понял и с подозрением покосился на «дядю».

– И из обуви что-нибудь, – попросил Мергус.

Хозяин вынес две пары сапог, убогого вида башмаки и что-то вроде войлочных тапочек, щедро расшитых бисером.

Джессинар примерил одни сапоги, потом вторые и вернулся к первым. Обсудив цену с хозяином, Мергус прибавил и тапочки.

– За-ачем? – удивился Джессинар.

– Это я на Ботис отошлю, – пояснил Мергус. – Сестрица пищать от восторга будет.

Расплатившись, они поехали к гостинице. Джессинар записал расходы в книжку и засопел.

– Акцент ты здорово скопировал, – заметил доктор. – Немного переборщил, но слушать приятно. Как будто дома оказался.

– Если без акцента говорить, так спросят, с какой стороны я ваш племянник. Мы и не похожи вовсе. Небо и земля, – сказал Джессинар.

Увы, но Мергус был типичным ботисаром, а значит, смугл был не от загара, а потому что такой родился. И вид у него был до того экзотический для здешних мест, что Джессинар со своей обыкновенной внешностью в племянники по крови ему совершенно не годился.

– Для Ботиса ты слишком белый, а за таласара сойдешь, – сказал Мергус. – Таласары, правда, немного не так говорят. Так что давай лучше без особых выдумок. Ты – родственник моей жены. Жена у меня из ваших мест, так что вряд ли кто вопросы задавать станет.

– А зачем вообще выдумывать про племянника?

– Да мне, собственно, все равно, – проговорил Мергус. – Я о твоей репутации беспокоюсь.

В гостинице Мергус снял номер с двумя спальнями и сразу распорядился насчет ванны.

– Я мог бы и на сеновале переночевать, – вполголоса заметил Джессинар.

– Какой ты скучный, Монтейн, – отмахнулся Мергус. – Сколько ты там насчитал? Разве это долг? Привыкай мыслить широко и перестань считать каждый грош.

– Было б что считать, – возразил Джессинар. – Пока деньги для меня – величина отрицательная.

– Минус на минус дает плюс, – сказал доктор.

Двое лакеев приволокли медную ванну и пошли за водой.

– Чур, первым моюсь я, – проговорил Мергус. – Ты намного грязнее меня.

После мытья они сошли вниз поужинать. На Мергуса смотреть нельзя было без раздражения – до того щеголеват. Джессинар тоже выглядел достойно, хотя, разумеется, куда скромнее.

В общем зале у Мергуса как-то сразу нашлись знакомые, к компании которых они и присоединились. Джессинара Мергус представил господином Монтейном, родственником своей жены, затем сделал заказ, и они сели ужинать.

Мергус весело болтал, новоявленный господин Монтейн больше помалкивал, прислушиваясь и мотая на несуществующий пока ус.

После ужина затеялись играть. Мергус присоединиться отказался, заметив, что устал в дороге, а Джессинару даже посоветовал принять участие – «для укрепления знакомств, которые еще могут пригодиться в Столице», как объяснил он зычным шепотом на ухо господину Монтейну, опуская в карман его сюртука пять монет:

– Это тебе за красивый дебют, – объяснил он на удивление тихим голосом. – Разрешаю проиграть пять империалов. Только не забудь занести в кондуит!

Еще неделю назад сама мысль взять пять империалов в долг была бы для мальчика просто немыслимой, но сейчас его долг благодетелю был настолько велик, что Джессинар взял деньги безо всякого внутреннего протеста: пятью империалами больше, пятью меньше – все равно не расплатиться!

– Господа, – обратился Мергус к компании. – Постарайтесь не обижать юношу!

…Глубоко за полночь прощальные слова Мергуса уже воспринимались компанией как остроумнейшая шутка.

– «Постарайтесь не обижать юношу…» – в очередной раз бормотал поручик Джабах, рассматривая свои карты. – Кажется, я и в этот раз вас не обижу, юноша. Я – пас.

– Аналогично, – сказал второй игрок, бросая карты. – И ведь не передергивает, – с искренним восхищением бросил он поручику.

– Я не шулер, – устало сообщил Джессинар. – Я пойду спать, господа, если вы не возражаете.

– Возражаю! – воскликнул второй.

– Идите, идите, господин Монтейн, – сказал поручик. – А не то у нас не останется даже чем счет оплатить.

Утром Мергус обнаружил на своем ночном столике замечательный натюрморт. Столбиками выстроились монеты. Под монетами лежал раскрытый кондуит. На странице было расписано, сколько всего накопилось у Джессинара долга. Количество монет соответствовало итоговому числу.

Джессинар спал сном праведника.

– Неплохо, неплохо, мой мальчик, – произнес, потягиваясь, Мергус.

К Столице Джессинар подъехал с некоторым денежным запасом в кармане и номер в гостинице снял за свои деньги. Правда, сэкономил при этом – поселился двумя этажами выше Мергуса. Мергус, впрочем, и не возражал. Затянувшееся игорное везение Джессинара его изрядно забавляло, пока Монтейн, сыграв несколько партий лично с ним, не объяснил ему в подробностях все допущенные доктором ошибки. Тогда он перестал воспринимать удачливость Монтейна как везение и стал относиться к его выигрышам уже как к закономерности.

– Даже не подозревал, что здесь так плохо играют, – говорил Джессинар. – Вы относитесь к игре как к комбинации случайностей, не беря в расчет ни мастерства партнера, ни подсчета вероятностей. Или это мне действительно везет и за всю дорогу от Озерного края до Столицы я ни разу нормальных игроков не встретил?

– Да нет, – сказал Мергус, – просто ты играл в других компаниях. В дороге играют от скуки, чтобы скоротать время. Непрофессионально играют. А на шулеров ты еще не нарывался.

– И еще следует учитывать тот факт, что когда со мной садятся играть, то видят всего лишь мальчишку, молокососа, то есть заведомо более неопытного игрока, – продолжал Монтейн. – А когда начинают понимать, что их суждение было, скажем так, несколько опрометчивым, то уже поздно: я разобрался в манере партнера. К тому же партнер начинает нервничать, столкнувшись с действительно сильным игроком. Так что на моей стороне, получается, всегда преимущество.

– А ты, оказывается, психолог! – усмехнулся Мергус. – Окажу я тебе, пожалуй, последнее благодеяние: отведу к своему портному.

Джессинар перевел взгляд на его костюм безупречного покроя.

– Солидные люди играть с тобой не сядут, если ты будешь в этом провинциальном тряпье, – объяснил тот. – Поэтому учти: с портным не спорить, все советы принимать, на мелочах не экономить. По одежке встречают. Счета будут солидные. Но, поверь, оно того стоит – к тебе будут относиться как к человеку, который может позволить себе тратить на одежду столько же, сколько и они. То есть как к равному. Поэтому я порекомендую тебя настоящему мастеру, и вполне вменяемому притом. Первый счет игнорируй, плати по повторному или третьему счету. Я на всякий случай поручусь за тебя; если ты не заплатишь до Нового года, то счет перешлют мне. Но я почему-то думаю, что ты заплатишь.

На обратном пути Джессинар набрел на букинистический магазин и надолго там завис рядом с полкой, где были расставлены книги по математике. Тут он нашел и «Введение в алгебру и аналитическую геометрию» – в куда лучшем состоянии, чем та, что была у него прежде, и «Основы алгебры», которые он воспринял как потрясающую по новизне книгу, и «Уравнения и неравенства», вызвавшие в нем воодушевление, близкое к поэтическому. От этой полки он буквально силком увел сам себя, пообещав вернуться, когда денег у него будет побольше.

Мергус, который явился в гостиницу злым и встрепанным после нескольких часов нелегких разговоров, обнаружил Джессинара за поздним ужином, который он все никак не мог закончить, зачитавшись главой об элементах комбинаторики.

– Ага, так ты еще и математикой увлекаешься? – заметил доктор. – И что, интересно?

– Еще как! – воскликнул Джессинар.

Мергус вспомнил, как сам пару месяцев назад с упоением читал монографию о новейших гипотезах, объясняющих функции мозжечка; вспомнил вожделение, охватившее его год назад, когда он получил заказанный комплект хирургических инструментов, – и простил себе грех благотворительности, который совершил, подняв из лужи на дороге больного подростка. Мальчик оказался… забавным. Можно было бы порекомендовать его Тенедосу, да только именно с Тенедосом у них буквально час назад чуть не дошло до драки. Собственно говоря, и дошло, но разнимающим, как водится, попало больше. Нет-нет, сейчас Тенедосу Мергусовы рекомендации – что искра в бочке с порохом.

– Так ты и напиши ему, – сказал доктор, принимаясь за ужин. – Сообщи, что тебе интересно.

– Кому?

Мергус бесцеремонно отобрал у него книгу, перевернул вверх обложкой и ткнул пальцем в имя автора «Основ алгебры» – Архилл Тенедос.

– Как же мне написать? Я адреса не знаю, – возразил Джессинар.

– Тоже мне проблема. Политехнический колледж, математический факультет, профессору Архиллу Тенедосу, – сообщил Мергус. – Дойдет. Ты напиши, не стесняйся. Всякому автору приятно, что его книгу читают.

Мальчишка советом воспользовался. Утром, перед завтраком, Мергус увидал, как Джессинар с отчаянным видом, будто совершая поступок, требующий невероятной смелости, опускает письмо в почтовый ящик рядом с конторкой портье. Мергус сделал вид, что не заметил.

– Я сейчас уезжаю, – сказал он, когда Джессинар сел за стол.

– Далеко?

– В Кхамбалию.

Джессинар выпрямился и встревоженно посмотрел на него:

– Там же чума!

– А я врач, – сказал Мергус.

Джессинар обдумал его слова; на это у него ушло совсем немного времени.

– Возьмите меня с собой!

– Нет, – сказал Мергус. – Ты мне будешь мешать.

– Это потому, что вы считаете, что я еще мальчишка?

– Это потому, что ты не врач и ничего в медицине не понимаешь. Таких необученных я сколько угодно найду и там, и тащить в опасное место лишнего человека незачем.

Джессинар принял аргументы к сведению и больше не настаивал. Он только спросил:

– Вы прямо после завтрака уезжаете?

– Прямо после, – сказал Мергус. – Я и по счету уплатил, и чемоданы вниз уже снесли. – Он понял скрытый смысл вопроса и добавил: – Не унывай. Я думаю, ты долго без друзей не останешься. Смотри только, с кем дружишь. Не хочу читать морали, не мое это дело… В общем, я сильно в тебе разочаруюсь, если лет через десять узнаю, что ты – всего лишь игрок. Глупо растрачивать жизнь в притонах. Впрочем, это твоя жизнь. Ты как, поел?

– Да.

– Идем, помашешь мне на прощание…

Чемоданы Мергуса уже были уложены в карету. В Столице их заметно прибавилось. Из Озерного края Мергус катил практически налегке, в Кхамбалию же вез изрядное количество вещей, которые должны были пригодиться ему в местности, где свирепствовала эпидемия.

Джессинар печально постоял рядом, пока доктор устраивался в экипаже. Наконец Мергус пожал юноше руку на прощание и махнул кучеру, захлопывая дверцу.

Махать на прощание Джессинар не стал – просто стоял в глубокой задумчивости, глядя вслед карете, еще долго после того, как она скрылась среди других экипажей.

Как ни странно, пророчество Мергуса сбылось едва ли не сразу. Тем же вечером, зайдя перекусить в маленькое кафе на Круглой площади, Джессинар наткнулся на знакомого, буквально столкнувшись с ним в дверях.

– Ба, господин Монтейн! – радостно провозгласил поручик Джабах, выходивший из того самого кафе с каким-то господином. – Знакомься, Немер, вот тот самый юноша, который нас с Люкау остриг начисто, что тот стригаль барана. Помнишь, я тебе рассказывал?

Господин кивнул довольно прохладно, глядя на него с некоторым сомнением. Джессинар весь напрягся.

– Господин Монтейн, дальний родственник Дикаря Мергуса, – представил поручик.

– Вот как? – В глазах незнакомца промелькнуло любопытство. – Немер Батен, – назвался он, протягивая Джессинару руку. Юноша принял рукопожатие.

– Кстати, Монтейн, а где наш дражайший костоправ? Опять в своей богадельне пропадает? – поинтересовался поручик.

Джессинар – ну хорошо, Монтейн так Монтейн – насчет богадельни не понял, но объяснил, что дражайший костоправ буквально только что отбыл в Кхамбалию, на эпидемию чумы.

– Узнаю его, узнаю, – покивал поручик. – А вы как же? Обосновались уже?

– Обосновался, – ответил Монтейн, не вдаваясь в подробности.

– А не хотите ли снова испытать свое везение, юноша? – спросил поручик. – Есть тут одно подходящее местечко, мы с Немером как раз туда направляемся. Соглашайтесь! – подбодрил его поручик, видя, что Монтейн несколько растерялся. – Вы должны дать мне возможность отыграться, я жажду реванша!

– Ну что ж, раз вы настаиваете – пожалуй… – проговорил Монтейн, ощупывая в кармане кошелек.

– Вы с Ботиса или с Таласа? – вежливо поинтересовался Немер Батен. – Дело в том, что у меня родня на Ботисе…

– Упаси Небо, – ответил новоявленный Монтейн. – Я из Озерного края. И Мергусу я не родственник.

– Ну, свойственник, – махнул рукой Джабах. – Какая разница! Идем?

Кали, вернувшийся от Лейме, сунул в руки Ноллу свой сюртук.

– Где Монтейн? – спросил он. – С чего это он тренировку пропускает? Скучно без него, старина. Привык я к этому ребенку.

– Полчаса назад вернулся, – сообщил Нолл хозяину. – Злой. У себя.

– Злой? С чего бы? – Кали вприпрыжку понесся вверх по лесенке на антресоли, где Монтейн занял одну из комнатушек, полагающихся лакеям, которых у Кали не было.

Монтейн валялся на кровати, и в руках у него, против обыкновения, не было никаких математических книжек. Он просто пялился в потолок.

– Что такой унылый? Эй! – Кали без церемоний сдвинул Монтейна к стенке, лег рядом и приподнял ему голову.

– Пусти, шею сломаешь. – Монтейн вяло высвободился, перевалился на спину и уставился в веселые ореховые глаза графа. – Ты знаешь, где я был?

– Понятия не имею, – сказал Кали и предположил: – У Вулкана? Проигрался вдребезги и продул мою стипендию на тысячу лет вперед?

Монтейн хмыкнул.

– Ну, значит, у девочек.

– Я был в гостях у твоего начальника, понял?

– У какого начальника? У… у эрст-резидента Арлана?

– Он не соизволил представиться.

– Поясни.

– Чего тут пояснять? Ты в ОТК служишь?

– Собачки в цирке служат, а я – наследник герцога!

– Какого тогда Ахи ты мне рекомендацию написал?

– Рекомендацию… Ага… Какую рекомендацию?

Монтейн с силой пнул его ногой, сталкивая с кровати. Кали свалился на пол, потянув за собой постель, и Монтейн упал на него сверху, почти всерьез собираясь его придушить.

– Такую рекомендацию! – заорал он. – Кто тут у нас к Арафской дуэли готовится – я, что ли? Это я, по вашему, должен преемника себе выбрать для ОТК? Ты какого Ахи меня выбрал? Мне что, без тебя заняться нечем?..

– Да что такого? – Кали попробовал перехватить руки Монтейна, но не преуспел. – Офицер ОТК побольше профессора математики получает, а тебе до профессора еще… Ну, при этом, правда, иной раз побегать приходится…

– А иной раз в застенке посидеть, с жизнью прощаясь!

– Э… по носу только не надо! – дернулся Кали.

– По носу, если вы заметили, ваша светлость, я специально не бью, хотя надо бы!

– Спасибо… – полузадушенно пропыхтел Кали.

– Я, сын ты малпы и осла, уже с жизнью прощался! Выведут сейчас во двор, думал, и повесят без суда и следствия…

– Обычно у нас, если что, расстреливают, – поправил Кали. – Ты мне ребро сломал.

– Не ври, ты не такой нежный, – небрежно ответил Монтейн. – Я же, болван такой, всерьез с жизнью прощался! Мне ведь сказали, что такие, как я, для ОТК опасны!

– Да чего в тебе такого? – возмутился Кали. – Обычный мальчишка, ничего толком не знающий, ничего не умеющий…

– Драться умею? – с угрозой спросил Монтейн.

– Умеешь, – согласился Кали, пытаясь из-под него выбраться.

– То-то же! Это тебе не сабелькой махать. Вы, аристократы, драться всерьез не можете, носы у вас слабые… – Монтейн оставил Кали в покое и поднялся на ноги. – Вас даже лупить неинтересно.

Кали остался лежать, проверяя на всякий случай нос лилейно-белым платочком.

– Да не бил я тебя по носу!

– А вдруг зацепил… – Кали обследовал носовой платок и спрятал его в карман. Потом закинул руки за голову и положил одну ногу на другую. Вставать он явно не собирался. – Так, давай во всем разберемся как следует. Рассказывай.

Монтейн сел на кровать и обрисовал, как его доставили к начальнику ОТК.

– Ага, – задумчиво произнес Кали. – Ну, расстрелом он тебя, понятное дело, только пугал, иначе ты бы сейчас не тут сидел, а в подвале ОТК, но что он имел в виду под словом «опасный»? Ты не выдумываешь? Такими словами начальник обычно не бросается.

– Я слишком обаятельный. Очаровательный.

– Меня очаровать не проблема, – сказал Кали. – Я могу себе позволить, я еще не герцог. И, скорее всего, никогда им не буду.

– А остальных из вашей Арафской пятерки? – вкрадчиво спросил Монтейн. Он снял с себя изрядно помятую рубашку, потом оглянулся. Кали лежал и застывшим взглядом смотрел куда-то в потолок. – Эй, ты что, заснул?

Кали сморгнул. Потом сел, и вид у него был какой-то оглушенный.

– Монтейн…

– Да?

– Я тебя правильно понял? У тебя рекомендации от всех пятерых?

– Да.

Кали снова лег на пол.

– Тогда я бы тебя расстрелял.

– Спасибо, родной, успокоил. Главное – что? Главное – то, что начальник ваш мне сразу заявил: он решение уже принял, а встреча со мной – это так, пустая формальность. И если он от своего решения хоть на дюйм отступится, то, значит, это мои чары действуют, и в меня тут же стрелять начнут. Вот как!

– Да, – отметил Кали.

– И я как услышал, что он меня не в подвал велит отвести, а отпускает, то сразу и подумал: вот они – чары. И шел, ожидая выстрела в спину.

– Да.

– Кали!

– Да?

– Что ты дакаешь?

– Я только одно объяснение могу подобрать, – сказал Кали медленно. – В покое тебя не оставят. Это раз. До Арафской дуэли, если сам рыпаться не будешь, тебя не тронут. Это два. А вот после дуэли за тебя возьмутся так, что мало не покажется. Это три.

– Я что-то объяснения не услышал, – сказал Монтейн.

– Это значит, что решили, что ты – не «флуктуация». «Флуктуацию» сдали бы научникам, те бы тебя изучали. И ты – не «большая флуктуация»: «большую флуктуацию» просто поставили бы к стенке – во избежание. А вот «гигантскую флуктуацию» – в дни, когда равновесие шатко и Хозяин Арафы еще не определен, – «гигантскую флуктуацию» даже пальцем опасно трогать.

– Ты это не всерьез? – сказал Монтейн.

– Я не шучу, поверь. Я на месте начальника, вот честно, сразу бы тебя расстрелял, как только увидел пять рекомендаций. Но это я. У меня знания есть, а опыта нету. У меня картины нет, как сейчас силы распределены в масштабах Империи. У меня представления нет, какие векторы сейчас влияют на Империю… Хотя какие векторы, когда Хозяина Арафы нет? Ох, я бы тебя расстрелял, а оно бы как рвануло!..

– Что рвануло? О чем ты говоришь?

Кали посмотрел на Монтейна и перетек в сидячее положение.

– Успокойся ты.

– Кали, ты всерьез считаешь, что я опасен?

– Ты сам по себе – мальчишка по фамилии Монтейн, – может быть, совершенно неопасен. Наверняка неопасен. Не можешь ты быть опасным. А вот силовые линии, которые вокруг тебя начали сплетаться, могут быть опасными – а могут и нет. В том-то и проблема, что это обычно определяется слишком поздно! Флуктуация или рассосется сама по себе, или создаст взрывоопасную ситуацию. Я бы тебе посоветовал куда-нибудь уехать на время из Столицы… Хотя… Не знаю. С твоим везением… Он тебе отеческий совет уехать давал?

– Нет.

– А держаться подальше от нас пятерых?

– Кали, я только одного тебя из пятерки знаю; от кого мне подальше держаться?

– Ага, – принял к сведению Кали.

– «Ага», между прочим, благородные люди в разговоре не употребляют.

– С чего ты взял?

– В «Кладезе» вычитал.

– Что за «Кладезь» такой?

– Книжка такая: «Кладезь познаний, необходимых благородному молодому человеку, с присовокуплением Именного справочника титулованного Имперского дворянства».

– Да? Интересная, наверное, книжка…

– Полезная, главное.

– Надо будет почитать на досуге.

– Тебе-то зачем? Ты, скорее всего, с этими познаниями уже родился.

Кали хмыкнул.

– Значит, Монтейн, Арлан тебе отеческих советов никаких не давал…

– Ну?

– Поэтому ни на что внимания не обращаем и идем гулять. Обо всем прочем будем думать после дуэли.

Вяло отмокая в ванне после дня, проведенного в «застенках» ОТК, Монтейн проговорил:

– Как я тебя вдруг начинаю понимать…

– Ты о чем? – Кали сидел здесь, за столом у широкого окна и брился с сосредоточенным лицом.

– Да вот об этом – чтобы думать о прочем только после дуэли. Мне, знаешь ли, резко не до математики стало.

– Ну, идем тогда к Вулкану.

– Кали, это для тебя «Вулкан» – развлечение. Для меня это – место работы.

– Идем девочек искать.

– Куда?

– Да куда угодно. – Кали пожал плечами.

– Ты в увеселительном саду бывал?

– Пару раз – ничего особенного.

– Как граф или как студент?

– А какая разница?

– Огромная, смею заверить.

– Нолл! – заорал Кали так, что Монтейн чуть не нырнул в огромной ванне.

Нолл неспешно воздвигся в дверях.

– У меня есть одежда попроще – наподобие его студенческой?

– Упаси небо, откуда?

– Организуй, – вкрадчиво распорядился Кали.

Нолл, пожав выразительно плечами, вышел. Кали стер с лица остатки пены и спросил насмешливо:

– Тебе бритву одолжить?

– Я тебе все-таки врежу когда-нибудь по носу, – мечтательно проговорил Монтейн.

Два студента, заглянувшие вечерком в увеселительный сад, разительно отличались от светских франтов, ищущих простонародных развлечений.

– Вон тебе и графья, – указал на франтов Монтейн. – Замечаешь разницу?

Кали посмотрел.

– Тоже мне графья, – пренебрежительно сказал он. – От силы баронеты.

– Ну, тебе, конечно, виднее, – согласился Монтейн. – Смотри, мухи на варенье уже слетаются.

Две девушки прошли мимо, не обратив на «студентов» никакого внимания. Зато франты их явно заинтересовали.

– Воровки, – сказал Монтейн. – А вон их конкурентки… В общем, охота на графьев началась.

– Бедные графья, – с иронией проговорил Кали. – А мы на кого будем охотиться?

– А мы будем охотиться на честных девушек, – объяснил Монтейн, – порядочных, но небезупречного поведения. Да, забыл! Я же не могу тебя Менкалинаном представлять. К тому же Кали вся Столица знает. Тебя как в детстве звали?

– Гриф, – признался Кали.

– Почему Гриф? Из-за носа?

– Дался тебе мой нос, – проворчал Кали. – Я просто пяти лет от роду сделал описку в слове «граф».

– Похоже, у тебя было трудное детство. Я пяти лет от роду себе мозги грамотой не забивал, – ухмыльнулся Монтейн. – Как тебе вон те подружки?

– Нет, – решительно ответил Кали. – А вон те?

– Я же сказал – ищем порядочных.

– А эти непорядочные?

– Нет.

– В чем разница?

– Тебе не понять.

– Монтейн, ты меня прямо поражаешь!

– Это ты меня поражаешь, Гриф. Ты что, с девушками никогда не знакомился? Как тебе та рыженькая?

– А себе ты, надо полагать, шатенку присмотрел?

– Тебе шатенка больше нравится?

– Рыженькая так рыженькая, – мирно сказал Кали. – Ничего особенного, но смотреть на нее приятно.

– Тогда приступаем. Учись, студент!

Похоже, Монтейн и в самом деле был великой обаятельной флуктуацией. Он очаровал их с лету, и вскоре девушки с сияющими глазами уже прогуливались со студентами по ярко освещенным аллеям, специально выбирая места, где можно продемонстрировать своих симпатичных кавалеров подругам. Гуляли, угощались конфетами и мороженым, катались на качелях.

Кали был от вечера в полном восторге. Монтейн и сегодня оправдывал ожидания. О, Монтейн! Какая удача, что в том кафе на Круглой площади графа Менкалинана очаровал серьезный до смешного юнец, трогательно притворяющийся взрослым. Кали подкупило в нем то, что Монтейн, услышав прославленный в веках графский титул, не стал лебезить, как это часто бывало с беспородными дворянчиками, а бросил на графа оценивающий взгляд. И держался Монтейн с невероятной для неотесанного деревенского парня естественностью, не робел, но и не наглел: вот приведи его к Императору – и перед Императором не смутится, не оцепенеет, будет свободен в движениях, сдержан и самодостаточен, начнет трезвыми глазами профессионального игрока оценивать и контролировать ситуацию. Самородок, вундеркинд… или гигантская флуктуация, если учесть все пять рекомендаций. Если б не эти рекомендации – самое место парню в ОТК. Выучить, отшлифовать – далеко бы пошел мальчик. Может быть, даже до эрст-резидентского портфеля добрался бы.

Ценный был бы вассал для дома Беруджи. Если бы не пять рекомендаций и не Арафская дуэль. А посему нет смысла о нем размышлять. Только не забыть бы сказать о нем папе. Потому что флуктуация может разрешиться пшиком, а папа тогда придумает, как Монтейна использовать. Если, конечно, его после Арафской дуэли не сможет использовать сам Кали.

По крайней мере одно ценное качество у флуктуации по имени Монтейн есть: умеет, собака, создавать непринужденную обстановку.

Хорошо-то как!

Ему показалось, прошло не так уж много времени, но небо заметно посветлело. Приближалось утро.

Девушка притихла и смотрела на его профиль – вроде как с недоумением.

Кали сообразил, что происходит что-то неправильное.

– Что с тобой? – спросил он, оборвав себя на полуслове.

– Мне пора уходить, – быстро и, как показалось Кали, испуганно ответила девушка.

– Куда уходить? – спросил Кали свысока.

– На работу, – тихо сказала девушка.

– Чушь, – бросил Кали. – Вы с подружкой работаете в одной мастерской. А она еще здесь. – Он не смотрел вправо, где в отдалении сидели на перилах ограды набережной Монтейн и его пассия, но слышал их разговор.

– Мне надо уйти, – тихо, но настойчиво сказала девушка.

– Что случилось? Я тебя обидел?

– Нет.

– Ну, что случилось? – еще раз спросил Кали.

– Я… я вдруг поняла, кто вы, – сказала девушка.

– Кто? – требовательно спросил Кали.

– Вы тот граф, о котором в газетах пишут. Менкалинан. Красавчик Кали. Наследник Беруджи.

– И что?

Девушка выпрямилась и глубоко вздохнула. Кали ждал ответа.

– Это жестоко – так шутить, – наконец сказала она.

– Ты о чем? Никто не шутил.

– Я о вас слыхала. Да о вас вся страна слыхала. Богатый, красивый, знатный… Что же вы в нашем саду вчера делали? Зачем вам простых девчонок искать, когда среди ваших знакомых столько знатных дам? Все в шелках и бархате. Представляю, как вы в душе потешались над моими тряпками…

Кали схватил девушку за руку и подтащил к себе.

– Я никогда не потешаюсь над теми, кто беднее меня, – сказал он тихо. – Этак мне пришлось бы потешаться почти над всеми. А все эти дамы уже в печенках сидят. Думаешь, приятно, когда любят не тебя, а твои деньги?

– Монтейн – тоже какой-нибудь граф?

– Он-то как раз не подделка: безденежный и безземельный дворянский недоросль. Студент. Мой друг. Монтейн – он, как бы это сказать, чудо природы. Он умеет вызывать симпатию. И интерес к себе, хотя чем он может быть мне интересен – юнец, недоучка, игрок… У меня, знаешь ли, не так много друзей. Я хотел, чтобы ты тоже стала моим другом. Ты… – он призадумался и прижал ее к себе, – ты на удивление уютная. И мне хочется с тобой разговаривать. Ты на меня как-то странно действуешь. Ты тоже мне ничем не можешь быть интересна. Мне даже женщины такого типа никогда не нравились. А ты почему-то нравишься. У меня к тебе… – Он лихорадочно подыскивал слово, но во всем своем богатом словарном запасе так и не нашел ничего подходящего. – Я к тебе нежность испытываю. Нежность… Разнеженность… Нега… Будто тепло по телу разливается, – туманно проговорил он.

– И что теперь? – хмуро спросила девушка.

– Теперь? Не знаю. Я хотел так и остаться для тебя студентом по имени Гриф, – сказал Кали. – А теперь? Не представляю.

– Я ведь не гожусь в подруги графу, – сказала девушка. – Над вами вся Столица смеяться будет.

– Смеяться? Кто посмеет? – холодно заметил Кали. – Не в этом дело. Просто…

– Ваша светлость господин граф, оставьте меня в покое! – взмолилась девушка. – Для меня и студент Гриф был слишком красивым и слишком зажиточным. А уж граф Менкалинан – это точно не мой размерчик. Когда вы на меня глядите, мне очень страшно… Жутко… Я так не смогу… Я цепенею, когда вы смотрите на меня. А уж как дотрагиваетесь – так и вовсе мороз по сердцу.

Кали поспешно отпустил ее.

– Я же не страшный… – пробормотал он. – Сегодня ночью я тебе нравился…

– Мне Гриф нравился, – возразила она. – А вас любить, господин граф, – все равно что любить солнце: сгоришь раньше, чем поцелуешь.

– Значит, нет? – спросил Кали.

– Нет, – ответила девушка.

Графу Менкалинану редко кто отваживался сказать «нет». Поэтому слово «нет» он понимал правильно: приговор окончательный и обжалованию не подлежит. И он решительно отвернулся от девушки и быстро пошел вперед.

Вот только далеко не ушел.

Девушка, смотревшая ему вслед, увидела вдруг, как Кали шатнуло. Чтобы удержаться на ногах, он выбросил руку вбок, схватился за фонарь и остановился. Привалившись к столбу, он стоял, тяжело дыша и глядя перед собой застывшим взглядом.

Тогда она подбежала к нему, схватила за руку и спросила испуганно:

– Что такое, Гриф? Что? Сердце?

– У Беруджи нет сердца, – скривил Кали рот в усмешке.

– Ох, Гриф, не шути так!

– Удар молнии, – прошептал он. – Удар молнии, чтоб ей провалиться…

– Ваша светлость… – спохватилась девушка.

– Ох, сколько шипящих, – пробормотал Кали. – Уши режет. – Он сполз по столбу вниз и присел на бетонную тумбу подножия. – Не шипи, пожалуйста!

– Вам плохо?

– Плохо, – признался молодой человек. Он был бледен, на лбу и верхней губе выступил пот. Еле двигая рукой, Кали зашарил по карманам, разыскивая платок. Тот, естественно, оказался не там, куда его вчера клал Нолл.

Девушка взяла платок из его дрожащей руки и заботливо вытерла Кали лицо.

– Сейчас я позову извозчика, – сказала она.

– Не надо, – сказал Кали. – Просто посидим. Меня ноги не держат. Сядь. – Он слабо хлопнул рукой по тумбе рядом с собой.

Она присела, и какое-то время они молча сидели, ожидая неизвестно чего.

Перед ними на тротуаре расхаживала стайка ленивых и наглых столичных голубей. Девушка скормила им крошки из своего кармана.

– Мне кажется, вам надо к врачу, – сказала наконец она.

– Врач здесь не поможет, – ответил Кали скучным голосом.

– А кто поможет?

– Никто. Это заклятье.

– Заклятье?

– Заклятье Алиенуары.

– Алиенуара – это дочь Ахи, – проявила знания девушка. – Один из Беруджи был женат на ней.

– Вот именно, – согласился Кали. – Вышла она замуж за одного Беруджи, а жизнь испортила всем. В смысле – всем последующим Беруджи и Менкалинанам. Нам иногда вот этак… простреливает… пробивает… молния что делает?

– Молния бьет, – сказала девушка. – Наповал.

– Вот-вот, – проговорил Кали. – И нас бьет. Не наповал, но о-очень сильно. – Его опять передернуло. – До сих пор в ушах шум, в глазах сполохи. Хорошо приложило. Теперь мне только Арафского колокола не хватает – тоже, говорят, неплохо действует.

– Арафского колокола?

Кали махнул рукой:

– Не обращай внимания. Это будет, но потом. Надеюсь, не сегодня.

Они то шли по улице почти бегом, подчиняясь бешеному настроению Кали, то вдруг останавливались, когда у него перехватывало дыхание. Девушка думала, что у Кали припадок – сердечный, нервный, бог весть какой еще – кто разберет этих Беруджи? Кали думал… собственно, ни о чем он не думал; в его взбудораженном сознании скакали даже не мысли – мыслей как таковых не было – обрывки фраз, отдельные слова. Было только понимание того, что вот эту растерянную и растрепанную рыженькую девушку нельзя ни в коем случае отпускать от себя, а то пропадет – и ищи ее потом. А не найдешь – тогда и Кали пропадет. И в его голове никак не могло угнездиться простое соображение: чиновничий аппарат Беруджи не то что девушку – иголку найдет, причем даже не в одном стоге сена, а во всех стогах Империи, – поставь только задачу!

Странное, должно быть, они представляли зрелище: злой юноша в мятой студенческой куртке, волокущий куда-то за руку перепуганную девушку. Правда, удивляться этому зрелищу было практически некому: в аристократическом квартале жизнь сейчас сосредотачивалась где-то в районе каретных дворов, задних ходов, в службах и флигелях прислуги. Улицы были тихи и пусты, не было видно даже дворников, разве что изредка проезжали экипажи догуливающих ночь прожигателей жизни.

В очередном приступе изнеможения Кали опустился на высокий бордюр тротуара и заставил девушку сесть рядом с собой. Так они несколько минут сидели, словно нахохлившиеся воробьи, – молча, обмениваясь сердитыми взглядами, пока рядом не возник невесть откуда полицейский.

– Не положено, – укоризненно сказал он. Вполне миролюбиво сказал, но Кали воинственно повел тонким хищным носом и так прищурил глаз, глядя на полицейского снизу вверх (а казалось – сверху вниз), что рука служаки сама собой потянулась к дубинке. Дело, скорее всего, окончилось бы дракой, если бы до полицейского не дошло, где он видел этого наглого студента.

– Ваша светлость? – неуверенно спросил он.

Кали разочарованно фыркнул. Подраться, похоже, не удастся. Хотя… как он будет драться, если не может ни на миг отпустить руку девушки?

– Ваша светлость… – тихо позвала девушка. – Да что это с вами?

– Молчи! – прикрикнул Кали и резко встряхнул ее руку. Она ойкнула, потому что силу он не умерил, и юноша поспешно извинился, погладив ее запястье: – Прости, пожалуйста, я нечаянно. – Он наклонился и поцеловал это нежное запястье, чуть ли не физически ощущая затылком, как девушка и полицейский переглядываются у него над головой: «Что это с ним?» – «Ох, не знаю!» Слов сказано не было, но взгляды были очень красноречивы.

– Может быть, проводить вас, ваша светлость? – нерешительно спросил полицейский.

– Я пьяный или, может быть, сумасшедший? – осведомился Кали. – По-вашему, я не могу найти дорогу домой?

– Скорее сумасшедший, – еле слышно пробормотала девушка.

– Да уж, – промолвил Кали, искоса поглядывая на нее. – Представляю, что ты обо мне думаешь.

– Лучше не представлять, – бросила в ответ девушка. И как уживалась в ней эта непочтительность лично к Кали с пиететом к его высокому титулу?

– Ваша светлость, – тоскливо проговорил полицейский, – графское ли дело на тротуаре сидеть?

– В этой стране, – объяснил Кали полицейскому, как маленькому ребенку, – графы имеют такое же право сидеть на тротуаре, как и последние нищие. Не в Чифанде все-таки живем.

– А я не желаю сидеть на тротуаре, – сказала девушка. – Графа, может быть, в участок не заберут, а нас, простых смертных, кто забрать помешает?

– Простых смертных, – подхватил полицейский, – это сколько угодно.

– В нашей стране существуют демократические традиции, – сказал Кали.

– Возможно, для графов и существуют, – согласилась девушка.

– Откуда ты взялась на мою голову?

– Вы сами меня сюда приволокли, ваша светлость.

– Нет, откуда ты приехала в Столицу?

– С Края Земли, ваша светлость. Это на юго-западе.

– Я знаю географию, – сказал Кали.

– Меня двоюродная тетка пригласила пожить у нее. Говорила, ей хочется пообщаться с родной душой. На самом же деле ей нужна была бесплатная прислуга, – объяснила девушка. – Я от нее ушла и нанялась в вышивальщицы. Я хорошо вышиваю, ваша светлость. И шелком, и бисером. Вам не надо чего-нибудь вышить? Я мигом.

– Она меня не любит, – сказал Кали полицейскому.

– Кто же будет любить графа? – спросила девушка утреннее безоблачное небо. – Я еще в своем уме. В отличие от некоторых.

– Некоторые – это я, – вновь пояснил Кали полицейскому. – Я ее тоже не люблю. Посудите сами, сержант, разве граф может любить такую дерзкую девчонку? Даже от сумасшедшего графа нельзя этого ожидать, правда?

– Правда, – сказала девушка.

– Помалкивай, – бросил Кали.

– В этой стране существуют демократические традиции? – спросила девушка. – Мне надоела ваша истерика, ваша светлость.

– Да что ты, – нежно улыбнулся ей Кали. – Это не истерика. Это еще так… пролог. Ладно, дорогая, отдохнули и двинулись дальше. Последний рывок – и мы дома.

Он встал, и девушка поднялась вслед за ним.

– Я не дорогая, – все же заметила она.

– Ну, милая.

– И не милая.

– Солнышко, не капризничай, – ласково сказал Кали. – Не зли меня. Я и так уже почти невменяемый.

Девушка посмотрела на полицейского и пожала плечами. Полицейский понимающе покачал головой.

Кали сделал шаг, другой, и его сильно качнуло. Девушка поспешила подставить плечо.

– Натурально ноги не держат, – сказал Кали полицейскому. – Удар молнии, самый настоящий. А я думал, это метафора. Аллегория. Гипербола. Удар молнии, надо же!

Он пошел вперед, ускоряя шаг, и к подъезду особняка Беруджи они почти подбежали. Кали пинком распахнул дверь и фыркнул лакею при входе. Девушка извинительно улыбнулась выскочившему на шум величественному дворецкому, но Кали поволок ее дальше, на второй этаж по широкой мраморной лестнице, протащил за руку по коридору и втолкнул в ярко освещенную утренним солнцем столовую. Герцог Беруджи пил кофе и читал газету. Герцогиня Беруджи сидела на низком подоконнике и в распахнутое окно командовала садовнику, какие цветы она хочет видеть сегодня в букетах. Там она и осталась, с недоумением повернувшись в комнату, когда услышала от любимого старшего сыночка:

– Мама, папа, познакомьтесь, это моя жена!

Толчок – и растерянная рыженькая девушка ничком плюхнулась на ковер между герцогом и герцогиней.

– Заклятье? – спросил герцог невозмутимо, поднеся чашку к губам.

– Оно самое, – подтвердил сынок.

– Это не повод забывать о хороших манерах, – заметил Беруджи, откладывая газету в сторону.

– Доброе утро, папа! Доброе утро, мама! – с ехидцей в голосе воскликнул Кали.

Девушка наконец ухитрилась занять более или менее сидячее положение на герцогском ковре.

– Это у него шутки такие… – с трудом выговорила она.

– Какие уж тут шутки!!! – дурным голосом заорал Кали, пнул подвернувшийся под ногу столик и выскочил в коридор. В коридоре он, надо полагать, тоже нашел что попинать: его удаляющиеся шаги сопровождались звоном бьющегося фарфора и треском разбиваемой антикварной мебели.

– Ничего, – сказал успокаивающе герцог новообретенной снохе. – Побегает и вернется. Куда он теперь денется.

– Вы не поняли! – тихо сказала девушка. – Ничего такого… мы не… ваше высочество, вы не подумайте!

Сил встать с ковра у нее не было.

– И что в ней такого? – спросил герцог жену. – Совершенно заурядная внешность…

– Ну конечно, тебе всегда роковых брюнеток подавай, – отозвалась герцогиня, по жизни – романтическая блондинка. Она наконец встала и подошла к девушке, чтобы помочь ей подняться. Та с трудом держалась на ногах. – Давайте, дорогая, выпьем пока кофе. Боюсь, разговор будет нелегким для всех нас.

– Ваше высочество… – прошептала девушка, не то пытаясь присесть в реверансе, не то попросту падая в обморок. Герцогиня проворно подвинула ногой легкий стул. Обретя под собой сравнительно прочную опору, девушка отложила обморок на потом. – Он пошутил, ваше высочество!

– Нет, не пошутил, моя милая. Ох уж эти Беруджи! Все у них не как у людей…

Вечером в «Вулкане» Монтейна легонько тронул за рукав служащий:

– Простите, сударь, вас просят зайти в кабинет хозяина.

Монтейн, вознамерившийся было приземлиться у ломберного стола, пожал плечами и направился в кабинет. Сертан окликнул его из дверей комнаты, которая была расположена дальше по коридору и, судя по всему, вела в личные апартаменты Вулкана.

– Здравствуй, Монтейн, – весело приветствовал он. – Это ведь ты у нас нянька Красавчика Кали? Может быть, подскажешь, что с ним такое стряслось?

– А в чем дело? – удивился Монтейн. – Сегодня с утра с ним вроде бы все было в порядке, а днем мы как-то не пересекались.

– Да вот, изволь взглянуть. – Сертан отступил в сторону и шутливо простер руку. Взгляду Монтейна открылась довольно просторная комната, обставленная, впрочем, не столь пышно, как он ожидал. Если это и были личные апартаменты господина Вулкана, то посторонних в них явно не собирались приглашать. Нет, беспорядка внутри не было – как не было и показной роскоши, присущей большинству помещений игорного дома. Убранство комнаты было довольно своеобразным. Создавалось впечатление, что после постройки дома об этой комнате забыли, потом наскоро обклеили ее белой бумагой, а затем кто-то использовал обои как грифельную доску (они были исчерканы какими-то записями, понятными разве что самому Вулкану). Мебель стояла как придется, но при этом так, чтобы на ней смог удобно разместиться тесный приятельский кружок, собравшийся вокруг стола. Картины, в основном фривольного содержания, соседствовали на стенах с малопонятными схемами, состоящими из квадратиков и кружочков.

На краю дивана, сгорбившись и утопив лицо в ладонях, сидел Кали – все еще в студенческой куртке. Вел он себя действительно странно: судя по приглушенным звукам, доносившимся из-под ладоней, молодой человек истерически хихикал, безостановочно раскачивался из стороны в сторону, без всякого ритма; плечи его мелко тряслись.

Монтейн подошел поближе и присел на корточки перед приятелем.

– Кали, – позвал он, положив руку на дрожащее плечо. Но тот, словно и не слыша и не чувствуя прикосновений, продолжал хихикать и раскачиваться – невменяемый, ослепший и глухой ко всему окружающему. Монтейн понял, что его друг просто-напросто пьян до тихой истерики.

– Однако… – произнес он озадаченно, оборачиваясь к Сертану. – Таким я его никогда не видел.

– Да что ты! – язвительно отозвался Сертан. – Даже я его никогда таким не видел! А знаю-то я его поболе твоего – лет пять или шесть, еще с тех пор, как он был безусым щенком вроде тебя. Просто ума не приложу: что же это с ним такое могло приключиться? Я вон даже за газетой посылал, только ничего в ней не нашел такого, что могло настолько пронять Кали!

Монтейн попробовал заглянуть в никакое лицо Кали. Лицо это, когда Монтейн отвел от него руки приятеля, оказалось именно никаким: дурная улыбка и пустые, бессмысленные глаза. Ну чистый недоумок – разве что слюна изо рта не течет.

Сертан тем временем снял жилет и принялся отстегивать запонки.

– Ты тоже приготовься, – скомандовал он, закатывая рукава сорочки. – Будем его вытрезвлять.

– Как он здесь такой оказался? – спросил Монтейн.

– Пришел собственными ногами, – ответил Сертан. – Представь себе: вот такое – и на ногах, и само двигается… Хорошо еще, что мои ребята его в лицо прекрасно знают, так что привели сюда служебным ходом.

В четыре руки они кое-как вытряхнули Кали из студенческой куртки (он не особо и сопротивлялся, хотя стоило вытащить его руки из рукавов, как он опять обхватил ладонями лицо), перетащили в ванную комнату, которая оказалась за соседней дверью, и сунули головой под холодную воду.

Кали затрясся еще сильнее и принялся вырываться и мычать.

– Ну вот, – удовлетворенно сказал Сертан, придерживая его за шею и стараясь увернуться от брызг. – Процесс, кажется, пошел.

– Ага, вот он где, – раздался за спиной ироничный голос.

Монтейн обернулся и едва не поскользнулся – на кафеле пола, несмотря на их объединенные усилия, разлились лужицы. В дверях стоял и ухмылялся в усы высокий стройный человек лет тридцати с красивым породистым лицом и офицерской выправкой. Его Монтейну и представлять не надо было.

– О, Алиот! – Сертан стряхнул капли и протянул руку над плечом Монтейна. Вошедший, изящно перегнувшись через Кали, пожал его ладонь и с любопытством посмотрел на Монтейна.

– Вы вроде еще не знакомы? – перехватил взгляд Сертан. – Гиеди, Монтейн.

Юноша кивнул и поспешно отвернулся к Кали. Он не знал, как себя вести с этим человеком. Слава благим небесам, руки у него были мокрые, и рукопожатия удалось избежать.

– Кажется, я вас где-то видел, – вежливо произнес Алиот Гиеди. – Мы не могли встречаться раньше?

Монтейну было что ответить, но тут наконец дали свои плоды попытки привести Кали в чувство.

Тот приподнялся над ванной и возмущённым голосом произнёс:

– Отпустите, сволочи! – Распрямившись, Кали тряхнул головой, и брызги веером разлетелись вокруг. – Что вы со мной творите, гады?

– Ого! – весело откликнулся Гиеди. – Наш друг, кажется, пришел в себя.

– Главное – чтобы он из себя не вышел, – усмехнулся Сертан, протягивая очнувшемуся Кали полотенце. – Что с тобой стряслось, малыш?

Прежде чем ответить, Кали еще раз потряс головой, оглядел собравшихся вокруг него людей и помещение, в котором находился, пробормотал «Ага, понятно» и, закутав голову полотенцем, сообщил:

– Я женился.

– Ну, это, конечно, достойный повод, – задумчиво сказал Сертан. – Но что это ты так… резко?

– Так ведь Беруджи же, – ответил за Кали Гиеди, разводя руками так, словно это все объясняло.

– И что? – полюбопытствовал Сертан.

– А ну валите все отсюда! – перебил его Кали. – Мне еще не хватало в сотый раз выслушивать все это.

– Идемте, идемте, господа. – Сертан подхватил Монтейна под локоток и повел к двери. – Кали прав, ему надо привести в порядок мысли и тело.

– Ты тут сам разберешься? – спросил он Кали, прежде чем закрыть дверь.

– Разберусь, разберусь, – пробубнил уже не видимый Монтейну Кали. – Ты насчет кофе лучше распорядись.

Сертан закрыл дверь и, проворчав что-то о неблагодарной молодежи, готовой выгнать своего наставника из его же собственной ванной, пошел распоряжаться.

Гиеди по-хозяйски опустился в ближайшее кресло. На Монтейна он теперь не обращал никакого внимания. И это было хорошо: обратись сейчас к нему Гиеди – и это могло бы кончиться печально. Потому что Монтейн не знал, что ему теперь делать и как вести себя. Слишком неожиданно все случилось, к этой встрече он был не готов. Кровь стучала в голове, гася всевозможные трезвые мысли, которые всплывали в извилинах и тут же исчезали, заглушаемые биением пульса. Он себя чувствовал, пожалуй, так же, как чувствовал себя неоклемавшийся еще Кали: болван болваном.

Наконец – и к счастью – вернулся Сертан. С легким удивлением глянув на Монтейна, который в затруднении повернулся спиной к комнате и старательно делал вид, что изучает полотно фривольного содержания, он поставил на стол большой поднос.

– Ну вот, – сообщил удовлетворенно хозяин помещения. – Кажется, все в порядке. – Он вновь глянул на Монтейна, который никак не отреагировал, и повернулся к Гиеди: – Алиот, так что там насчет женитьбы Беруджи? И вообще, как понимать твое «вот он где»? Ты что, специально разыскивал Кали?

– Именно так, – усмехнулся Гиеди. – Два часа назад ко мне явился нарочный с запиской от начальства, в которой мне поручалось проследить за нашим общим другом. Во избежание каких-либо инцидентов. Я, видимо, несколько… хм… запоздал, но пришел вовремя, кажется.

Сертан приподнял бровь.

– Хм. Я не спрашиваю, откуда в ОТК узнали о женитьбе нашего друга: ОТК обязано знать всё обо всех. Но какие инциденты ожидаются от Кали по такому случаю?

– Неожиданные, – промолвил Гиеди.

– Так… – протянул Сертан. – Начнем сначала. Эксцессы всегда сопровождают женитьбу Беруджи?

– А, ты не в курсе, – махнул рукой Гиеди. – У Беруджи всё не как у людей. Начать с того, что в свое время один из Беруджи женился на красавице Алиенуаре, которая к тому же была дочерью Ахи.

– Ну, это легенды… – возразил Сертан.

– Для кого легенды, а для кого и родословная, – сказал Кали, появляясь на пороге ванной. Он был в халате и каких-то шлепанцах, в остальном выглядел более-менее нормально.

– Ты, значит, потомок Ахи? – спросил его Сертан.

– Нет, – ответил тот. – Та ветвь Беруджи закончилась внучкой Алиенуары. Вернее, нельзя сказать, что закончилась, потому что Маури Менкалинан вышла замуж за Тевира. В общем, потомки Алиенуары – это Тевиры. Но заклятье бьет, по своей подлости, не по Тевирам, а по Беруджи, которые к Алиенуаре не имеют никакого родственного отношения. Мы произошли от второй жены того Беруджи, что первым браком был женат на Алиенуаре.

– Но все же…

Гиеди продолжал, словно не заметив реплики:

– Тот Беруджи, что женился на Алиенуаре, был, мягко говоря, ветреником. В общем, мимо любой юбки спокойно пройти не мог. Вот прелестная дама и воспользовалась своими способностями и наложила заклятье на мужа: чтобы кроме нее – ни-ни.

– И?

– К сожалению, на детях гениев природа, как ты знаешь, отдыхает. Или, в нашем случае, к счастью, а то натворила бы она в Империи дел похлеще папаши, – улыбнулся Гиеди. – Короче говоря, когда холостой Беруджи – или Менкалинан, это несущественно, любой Беруджи из основной линии подойдет – находит свою половину, его как громом поражает и любить он может ее и только ее. Пока смерть не разлучит их.

Кали устало опустился на диван и вновь пригорюнился.

– Когда она сказала «Нет!», мне так больно вот здесь стало… – Он прижал руку с полотенцем к голой груди, покрытой гусиной кожей. – Пусто. Тоскливо. И вдруг как шарахнет! Молнией, огнем… Ох… Почудилось, что на меня настоящее пламя упало! – Кали медленно покачал головой, вспоминая. – Я… Да что говорить… Я как контуженный стоял. Боялся, что она бросит меня и уйдет. Просто уйдет – и ВСЕ. – Он перевел тоскливый взгляд на Монтейна, уже осознавая, что тот его не поймет, затем – на Сертана, который хотя и сочувствовал Кали, но как-то легковесно, потом – на Гиеди: тот хотя бы понимал, что такое любовь, потому что сам сейчас болел этой болезнью. – Она сказала «Нет»! – воскликнул он с отчаянием. – Она не хочет быть со мной! Она меня не любит! Она дерзит и смеется надо мной!

– Тогда не все потеряно, – утешил его опытный Сертан. – Вот если бы она смотрела сквозь тебя равнодушным взглядом…

– Ты думаешь? – с надеждой спросил Кали.

– Ох, Кали… – протянул Сертан и быстрым движением потрепал мокрую голову друга. – Люблю я тебя, дурака. – Он двумя руками отодвинул от себя Кали и проговорил почти ласково: – Не кручинься, как-нибудь устроится. Не впервой, прорвемся! А ты чего там жмешься, Монтейн, картины мои изучаешь? Иди к нам!

Монтейну было не по себе, однако отказать Сертану он не мог: пришлось подойти и взять чашку с кофе.

– Я даже не помню, как ее зовут, – сказал Кали. – Я отвел ее домой, к родителям, и там бросил. А сам сбежал.

– Нормальная реакция, – успокоительно сказал Сертан. – А насчет имени – не страшно. Потом спросишь у мамы, она наверняка уже знает.

– Монтейн, – Кали жалостно посмотрел на Монтейна, – может, ты помнишь?

– А? Что? – сказал Монтейн, с трудом выныривая из сумбура обуревавших его мыслей. – Это та рыжая… – поразился он.

– Ты говоришь о моей жене, – ледяным голосом произнес Кали, глядя на Монтейна с неожиданной резкостью.

«Только этого еще не хватало», – подумал Монтейн.

– Извини… Я… не помню.

– Сона, – сказал Гиеди. Все обернулись к нему. Даже Монтейн посмотрел на Гиеди, хотя это далось ему нелегко. – Сона Акрукс, – повторил тот спокойно.

– Ищейка, – буркнул Кали. – И это уже знают.

– Профессия такая, – пожал Гиеди плечами.

Гиеди чувствовал напряжение, возникшее между ним и Монтейном, но навязываться не стал. Странно, он никак не мог понять, чем мог вызвать у этого мальчишки такую неприязнь. Они ведь никогда не пересекались – так, разве что виделись вскользь несколько раз в одном и том же обществе; даже знакомы и представлены друг другу не были. Да и сам Монтейн был ему вполне симпатичен: лицо хоть и смазливое, но умное, глаза ясные. К тому же если мальчишка сумел всерьез подружиться с Кали и завоевать приязнь Сертана, то, стало быть, что-то в нем есть. Нюху Сертана на людей можно доверять, а Менкалинан не всякого к своей душе подпускает.

Кали лежал на диване, облаченный в роскошный халат Сертана… На его лице начало проявляться какое-то задумчивое выражение.

Гиеди и Монтейн заняли места в креслах по обе стороны дивана. Монтейн угрюмо посматривал на Гиеди, но помалкивал. Сертан примостился у стола; он что-то начал рассказывать, однако поддерживать беседу никто не стремился. Тем не менее в комнате то и дело появлялись какие-то люди, невесть откуда прослышавшие, что Кали женился, и видимость оживленного разговора поневоле поддерживалась. Новоприбывшие обращались к Кали с расспросами, но тот был немногословен и не желал распространяться о ловушке, в которую попал по вине ветреного предка: «Женился, да… по любви… нет, не очень знатная, но красивая… остроумная и веселая… да, люблю и поэтому женился» – примерно так звучали его слова. Убедительности им добавляли светящиеся задумчивой нежностью глаза и глуповатая улыбка – кто угодно, посмотрев на него, поверил бы, что Красавчик Кали перестал служить объектом охоты матримониально настроенных дам и девиц.

Монтейн счел бы за благо исчезнуть, оказаться где-нибудь в другом месте, дома, один на один с собой, чтобы разобраться в столь неожиданно навалившихся на него чувствах. Помогло бы это? Он не знал, но находиться здесь и сейчас ему было невыносимо. С каждой минутой волны крови все сильнее приливали к вискам, глуша и топя мысли, не давая возможности здраво осмыслить положение, в котором он оказался. Он боялся, что сорвется.

И сорвался.

Не сразу, правда. Пытаясь сохранить самообладание, он кривовато улыбнулся Кали и сообщил:

– Мне надо идти.

Поднявшись с места, он собрался было поставить чашку с кофе на стол и выйти, но Сертан глянул на него и удивился:

– Ты что, в такой вечер – и играть?

– Нет, – сказал Монтейн ломким голосом. – Простите, но я не могу оставаться здесь.

– В чем дело? – неуверенно улыбнулся Кали. – На меня, что ли, обиделся? Так я…

– Нет, – перебил его Монтейн. В голове шумело так, что он почти не слышал ничего вокруг. Он находился на грани потери сознания – и ничего не мог с собой поделать.

– Ну так не будь занудой, посиди с нами…

– В чем дело? – благожелательно спросил Гиеди.

Монтейн, поставивший было чашку, снова поднял ее и выплеснул остатки кофе в лицо Гиеди.

– Вот в чем дело, – тускло сказал он.

В мертвой тишине, царившей в комнате, было слышно, как стекают капли с лица ошеломленного Гиеди.

– Объяснись! – сказал Сертан, вставая.

– Я не намерен.

– Монтейн, – сказал Сертан. – Ты соображаешь, что делаешь?

– Да, – сказал Монтейн и глубоко вздохнул. – Я хотел этого избежать, но не смог. Извиняться не буду, – сказал он в сторону Гиеди, чуть повысив голос. – Я бы предпочел пистолеты, но выбор оружия за вами. Кали… Хотя нет, извини.

Он обвел глазами находящихся в комнате людей, ища, кого бы выбрать…

– Монтейн! – раздался громкий и резкий голос вскочившего с места Менкалинана. Любой мог бы показаться нелепым в этом небрежно накинутом халате, однако нелепым сын герцога не казался.

Гиеди мрачно вытирал лицо салфеткой. Монтейн смотрел в сторону. Сертан на всякий случай занял позицию между ними, косо посматривая то на одного, то на другого.

– Я верю, что у тебя есть основания для такого поступка, – заявил Кали. Монтейн хмуро на него поглядел, однако не промолвил ни слова. – Господа, я понимаю, что в данных обстоятельствах речь может идти только о дуэли. Но я запрещаю Монтейну драться с Гиеди.

– Ты не можешь, – пробормотал Монтейн.

– Формально – да. Но как Беруджи я заявляю: если ты в ближайшее время ввяжешься в дуэль – все равно с кем: с Гиеди, с Сертаном, да хоть с кем угодно, ты будешь убит по моему распоряжению. Мне будет очень жаль, но я прослежу, чтобы этот приказ был выполнен. Для блага Империи и во имя ее.

– Да какое я имею отношение, – процедил Монтейн, – к таким высоким материям?..

– Мы с тобой вчера говорили какое. Поэтому утихомирься. – Кали глянул на Гиеди. – Я не шучу, учти. Если ты будешь настаивать на дуэли, Монтейн будет убит.

– Этот запрет будет действовать вечно? – спокойно спросил Гиеди.

– Пока я его не отменю, – быстро улыбнулся Кали.

– Тогда, – Гиеди перевел взгляд на Монтейна, – надеюсь, вы согласитесь отложить выяснение наших отношений до того времени, пока его светлость не изменит свое мнение.

– Как вам угодно, – выдавил из себя Монтейн.

Он хмуро посмотрел на Сертана.

– Прошу прощения за то, что… что сделал это в вашем доме, – натянуто произнес он.

– Бывает… – философски заметил Сертан. – Но постарайся больше так не делать.

– Я пойду, если вы не возражаете, – проговорил Монтейн, неловко поклонился сразу всем присутствующим и вышел.

Некоторое время все молчали. Потом Сертан спросил:

– Какая муха его укусила? Где ты ему дорогу перешел, Алиот?

– Не знаю. Лично с ним я вроде не общался, – ответил Гиеди. – Но моя родня могла насолить его родне, а в наших краях это иной раз припоминают на протяжении поколений. Монтейн? Не помню, но вообще может быть… Монтейнов в Озерном краю много, распространенная фамилия.

– Мальчишки – они часто бывают неуравновешенные. Ты уж поосторожнее с ним, – сказал Сертан.

Гиеди дернул щекой:

– Я стараюсь не убивать младенцев без особой необходимости, – с легким раздражением сказал он и обернулся к впавшему в задумчивость Кали: – Спасибо, что вмешался. Я слегка растерялся, не зная, как объяснить этому юноше, что я не могу выйти с ним на дуэль.

– Я почему-то так и подумал, – промолвил Кали, медленно выплывая из своих раздумий. – Так, говоришь, ты никогда не общался с Монтейном? Странно… Странно!

Монтейн открыл глаза, увидел над головой изрядно потрепанный ветром и дождями парусиновый тент и несколько секунд потратил на то, чтобы сообразить, где находится. Поймал глазом сочувственный взгляд гнедого мула и сообразил: это баржа. Сенная баржа, каких много прибывает в Столицу.

Вчера вечером, помнится, он задержался на мостике через какой-то канал: стоял, облокотившись о перила, и тупо смотрел на протекающую внизу воду. В темноте не было видно обычного мусора, вода казалась загадочной и манящей, и только запахи напоминали, что это не лесная речка, а довольно-таки грязный городской канал, ширины которого едва хватало для того, чтобы на нем могли разминуться две баржи. С одной такой баржи, которая проходила под мостом, чуть не царапая его низ крышей будки, насмешливый голос крикнул:

– Эй барчук, не топиться ли надумал? Прыгай к нам, у нас тут пиво есть!

На палубе баржи стоял накрытый стол, вокруг стола сидела небольшая, но веселая компания, кто-то из них пиликал на губной гармонике. Повинуясь секундному импульсу, Монтейн перемахнул через перила моста и приземлился на дощатую палубу.

– Ха, и впрямь прыгнул, – удивился голос.

Монтейна усадили за стол, дали в руку кружку с пивом, и вскоре он уже беспечно подпевал, его называли студентом (значит, он сказал, что он студент?), сочувствовали, что подработать ему больше не удастся (значит, он сказал, что его вряд ли пустят к Вулкану еще раз?), утешали, что дуэль отложена, а не отменена (значит, он и про дуэль сказал? Ох, зря он так откровенничает… Или это у них пиво такое?).

«Похоже, дело было в пиве», – подумал Монтейн, созерцая тент над головой. Голова трещала, во рту было противно, хотелось пить. О пиве он вспомнил с содроганием. Преславное небо, что же у них за пиво?..

Он заворочался и сел. Под ним оказалось немного сена, явно предназначенного на прокорм мулам, которые тянут баржу вдоль канала. Один из мулов, отдыхающий в своем стойле на барже, выдергивал из-под Монтейна клочки сена. Второй, вероятно, сейчас работал, его стойло было пустым.

Баржа, похоже, давно покинула город, пейзажи вокруг были пасторальные – сады и огороды. Солнце клонилось к вечеру. Определенно, близился вечер, потому что вряд ли он проснулся бы после вчерашнего утром и вряд ли проспал бы больше суток.

– Проснулся, студент? – послышался голос.

Монтейн оглянулся. К нему неспешно приближался один из ночных собутыльников – видимо, хозяин баржи.

– Я уже подумывал вылить на тебя пару ведер воды, да костюмчик пожалел, – сказал хозяин, – твоему костюму речная вода на пользу не пойдет.

– Да, пожалуй, – вяло согласился Монтейн. – Вы зря это пойло пивом называете, – заметил он.

– А мы что, вчера это пивом называли? – удивился хозяин.

– Ага.

– Да, зря, – согласился хозяин. – Ты как, дальше с нами плыть собираешься? А то скоро свернем в такую глухомань, где дилижансы не ходят, оттуда не выберешься.

Монтейну было совершенно безразлично, куда двигаться. Все внезапно стало бессмысленным после беседы в ОТК, и даже двое суток спустя смысла не прибавилось. Кали вчера вечером правильно его осадил: сиди и не рыпайся, а то делов натворишь. Да и натворил же вчера. Плохо получилось… И не то чтобы Монтейн сейчас сожалел, что плеснул кофе в Гиеди, – просто сделано это было бестолково, не в том месте и не в то время. Разве можно было делать это при Сертане? Перекроет Сертан вход в «Вулкан» – куда податься? Игорных домов в Столице хватает, однако самая крупная рыбешка к «Вулкану» приплывает. Сертан, правда, не по заслугам к Монтейну расположен. Но это же не основание для того, чтобы наглеть. Наглых не по чину в Столице растирают в порошок, а какие там чины у Монтейна против Сертана и Гиеди?.. С Кали вообще сравнивать не стоит, для Кали Монтейн – песчинка, досужая прихоть. Ведь и правда: если что – прикажет убить, хотя и сожалеть при этом будет неподдельно. Но нужды Империи для него выше. И если ему доведется оценивать для себя важность Империи и Монтейна, то можно будет даже не сомневаться, что именно выберет Кали. Он просто не умеет иначе. Это у него в крови.

Монтейн даже не обижался на Кали – хотя его все-таки царапнул тон, каким вчера вечером говорил с ним герцогский наследник. Ага, напомнил себе Монтейн, оказывается, ни в коем случае не стоит забывать, что Менкалинан – наследник герцога. Если последние недели тебе, Монтейн, слишком многое позволялось, то это не значит, что тебе будет многое позволяться всегда.

Надо было думать о том, как жить дальше, а значит, надо было остаться в одиночестве. И хотя у него большой был соблазн плюнуть на все, уплыть с баржей в те края, куда не ходят дилижансы, устроиться работать за гроши – если работа подвернется, а в ближайший выходной со смаком подраться, Монтейн себя обуздал. Где-то в самой глубине души еще трепетал крошечный огонек надежды на то, что все восстановится и снова неспешно пойдет своим чередом: занятия в колледже, уроки Лейме и вечера у Вулкана. Поэтому он вяло попросил:

– Высадите меня, где вам удобно. Я все-таки в Столицу вернусь.

Его и высадили, предварительно накормив, на ровный бережок, покрытый зеленой травой. С правой стороны тянулись широкие улочки не то большого села, не то маленького города. С левой, примерно на таком же расстоянии, минутах в пяти ходьбы высилась каменная громада замка. Людского общества не хотелось, и Монтейн пошел по тропинке к замку, лениво рассматривая стены и башни.

Замок был красив, как картинка. Задрав голову, Монтейн уставился на самую высокую башню, увенчанную сверкающим шпилем и затейливым флюгером, и сам не заметил, как прошел по широкому подъемному мосту через ров и вошел в ворота. Здесь до него дошло, что, вообще-то, у каждого замка в этой стране есть хозяева и даже если ворота стоят открытыми, то это вовсе не означает, что каждый прохожий может сюда войти.

Он оглянулся. Двор был пустынен, если не считать семейки пестрых кур, рыжего толстого кота, греющегося на бортике давно пересохшего фонтана, и нескольких важно расхаживающих голубей.

– Сегодня экскурсий уже не будет, – услышал он голос. Из одной двери, вытирая грязные руки тряпкой, вышел рослый мужчина средних лет. За поясом у него был нож, но от этого вид его не казался разбойничьим: скорее он напоминал хозяина харчевни.

– Жаль, – искренне заметил Монтейн. В эту секунду ему казалось, что экскурсия по этому замку – как раз то самое, чего ему в жизни не хватает.

Мужчина смотрел на него, склонив голову к плечу, будто оценивая. Рука Монтейна будто невзначай опустилась в карман, и на свет божий несмело показалась монетка в четверть империала.

– А ничего, если я просто так здесь поброжу, без экскурсии? – спросил Монтейн, как бы невзначай положив монету на борт фонтана.

– Хм, – усмехнулся мужчина. – Побродите, коль охота. Тут все равно сейчас никого нет, кроме меня. А привидениям вы вряд ли чем-то помешаете.

Монтейн намеревался всего лишь побродить по двору и стенам, куда вели старые, давно не ремонтированные лестницы, но мужчина добавил:

– Вы в замке не заблудитесь. Если что, у каждой двери есть шнурок с колокольчиком. Дерните, и я вас мигом отыщу.

Монтейн с удивлением понял, что ему разрешено войти внутрь, прошел под аркой и направился к главному зданию.

С той поры, когда эта крепость считалась солидным защитным сооружением (а это наверняка было очень-очень давно, ибо очень-очень давно никаких войн и смут в сердце Империи не наблюдалось), многое изменилось: ее заметно перестроили, превратив в некую фантазию о сказочном замке. Средневековые инженеры, возводившие эту твердыню, наверняка поседели бы от горя, увидев, как в современности обошлись с их творением. Впрочем, никому уже не пришло бы в голову считать этот замок военным объектом, и потому фантасмагорические его очертания следовало рассматривать никак не с точки зрения военной науки. Теперь это был всего лишь плод чьей-то архитектурной прихоти. Кстати говоря, не особо хорошо содержащийся. Тут явно нужна была многочисленная обслуга: один-единственный смотритель был не в состоянии даже как следует охранять этот дом. Он его и не охранял. Парадные двери главного дома были распахнуты настежь, и прямо перед входом на крыльце расположился важный индюк.

Монтейн поубавил шаг, не желая выяснять с индюком, у кого из них больше прав ходить по парадному крыльцу, но индюк, похоже, сам был в своих правах не уверен и при виде человека неспешно подался прочь. Монтейн вступил на отвоеванное крыльцо. Он уже с опаской ожидал, что, войдя в дом, окажется на территории какого-нибудь борова. Однако, как оказалось, опасался юноша напрасно: в зале, куда он попал, все сверкало и искрилось в лучах вечернего солнца, бьющих в широкие витражные окна. В зеркале полированного каменного пола отражались стены, мебель и огромная хрустальная люстра над залом.

Монтейн ахнул – так это было красиво и величественно, благородно и изысканно, и у него заныло в груди, когда он осознал, что все это принадлежит кому-то другому, а не ему. Вот никогда ему не хотелось замков и пышной роскоши, а тут он вдруг понял, на что потратил бы деньги, если бы был богат как Кали. Вот на этот замок. Чтобы входить в эту красоту без гадкого чувства, что он здесь никто.

«Мне позволено здесь находиться», – сказал себе Монтейн, прикрывая глаза и выдыхая. Кем позволено? Явно не хозяином. Какой-то мелкой сошкой, что сторожит подъемный мост. Но позволено ведь? И никого в округе не найдется, чтобы мог прийти и вышвырнуть Монтейна отсюда лишь потому, что он еще неуместнее здесь, чем этот индюк на крыльце… А вот, кстати, и он – вернулся караулить вход и посматривает на юношу неодобрительно.

«Здесь никого нет, – сказал себе Монтейн, – а значит, я могу считать, что сегодня я здесь хозяин». И он пошел к широкой лестнице-полузавитку, ступил на ярко-красный ковер, прикрывающий ступени, словно имея право попирать густой шелковистый ворс, и двинулся наверх, в высоту, на уровень третьего этажа обычного дома. На верхней площадке он увидел коридор, уходящий в темную даль, но туда пока не пошел, а шагнул к перилам, чтобы бросить еще один взгляд на великолепный парадный зал. Сначала он заметил люстру, не мог не заметить – она переливалась разноцветными отраженными огоньками. Потом он опустил взгляд вниз.

Зал был полон призраков. Кавалеры и дамы, одетые по моде столетней давности, фланировали по залу, безмолвно переговариваясь. Двигались пышные веера, блестели драгоценности, однако сквозь призрачные фигуры был виден до блеска отполированный пол, на который не падала ни одна человеческая тень.

Монтейн помимо воли подался вперед, не веря своим глазам: призраки? Средь бела дня? Солнце же еще не село!

Глаза призраков обратились к нему, и весь зал, в едином порыве, будто по команде неслышного церемониймейстера, склонился перед Монтейном в глубоком поклоне – словно перед принцем. Монтейн отпрянул назад, чуть не споткнувшись, повернулся и быстро пошел по темному коридору, пытаясь привести мысли в порядок. До сих пор призраков видеть ему не приходилось, и все разговоры о них он считал досужей болтовней. Пугают же мальчишки друг друга черной-пречерной рукой, живущей в черной-пречерной норе в черном-пречерном лесу. Ну так и взрослым тоже не запрещено иметь свои страшилки. А тут смотри ж ты!..

Юноша остановился, потому что коридор закончился. Перед ним был подъемник. Кали рассказывал о чем-то таком в доме его отца: проем в стене и медленно выплывающие снизу кабинки, которые затем, не останавливаясь, уходили вверх. Скорее всего, прикинул Монтейн, эти кабинки приводит в движение водяная мельница где-то внизу. Он проводил взглядом несколько кабинок, а потом, решившись, шагнул в очередную и вцепился в поручень, ругая себя за наглость.

Кабина неспешно двигалась вверх по сплошной шахте, облицованной розовым мрамором, и поднялась, по прикидкам Монтейна, как минимум этажа на четыре, прежде чем показался проем, куда можно было выйти. Однако Монтейн выходить не стал – это был проем оконницы. В принципе, человек через него смог бы пройти, но делать там было нечего – разве что выйти прогуляться по крыше. Хорошая была мысль, но юноша отложил ее на потом. И хотя подъемник немного пугал его, напоминая о мышеловке, – никуда ведь не денешься, если кабинка застрянет, – Монтейн решил ехать на нем до самого верха. В этой мышеловке был очень вкусный сыр.

Набирая высоту, кабинка миновала еще несколько окон. Стало ясно, что подъемник везет Монтейна на верхушку самой высокой башни. Ближе к концу маршрута стали слышны звуки механизма: достигнув самой верхней точки, кабинка смещалась в сторону, перед тем как начать опускаться в другую шахту. Раздавались какие-то щелчки, и Монтейн, поглядывая наверх, на механизмы, чуть не пропустил момент выхода из кабинки на смотровую площадку башни.

Так высоко Монтейн в жизни не бывал, но высота его не пугала, хотя от возможного падения его защищало лишь весьма невысокое и хлипкое на вид ажурное ограждение. Он сел, оперевшись спиной о стену, и уставился перед собой, не особо интересуясь видами окрестностей. Вообще-то эти окрестности были видны ему довольно хорошо: и канал, по которому плыли в обе стороны баржи, и городок неподалеку, и сады с огородами вокруг. Но все это было совершенно неважно. Важен был только замок – а также то, что Монтейн сейчас прислонялся спиной к его стене.

Если трезво поразмыслить, то на такой высоте, к тому же вечером, когда тени удлинились донельзя, в это время года должно бы быть довольно прохладно, тем более что по деревьям внизу было заметно, что дует ветер – достаточно сильный, чтобы шевелить их кроны. А вот наверху ветра не было. Монтейна, впрочем, это не удивляло, как не удивляло и то, что камень под ним на ощупь теплый – осенним-то вечером…

Он сидел, погрузившись в грезы о прекрасном замке, и, хотя в голове было пусто-пусто, он улыбался, пел какие-то песни, смеялся и даже плакал. Это были слезы счастья. Он был счастлив, как полный болван, – хотя с какой это причины Монтейну можно было считать себя счастливым? Еще сегодня днем он полагал, что жизнь кончена. Сейчас он знал, что жизнь прекрасна. Потому что у него есть замок.

Какое-то время спустя он увидел яркое сияние слева от себя и уставился туда в полнейшем потрясении, потому что в той стороне из-за горизонта показался край солнца. Он повернул голову направо, где ожидал увидеть закатное солнце (оно же только что было там!), но увидел только уходящую тьму. Ночь прошла, а он не заметил. Спал? Нет, вряд ли. Просто пребывал в забытьи. Он вспомнил, что видел звезды над головой, но ночная тьма как-то не отложилась в сознании.

Монтейн нервно хихикнул и поднялся на ноги. Сторож, наверное, его обыскался. Или не обыскался, просто-напросто забыв о существовании одинокого посетителя. В любом случае Монтейн в этом замке неприлично загостился, и следовало подаваться к выходу. Но только не торопясь. Торопиться не было смысла.

Он ступил в идущую вниз кабинку лифта и какое-то время с сожалением смотрел вверх, пока дверной проем не исчез из виду. Тогда он стал с любопытством глядеть в проползающие мимо окна. Впрочем, ничего особенно интересного не было видно: макушки парковых деревьев, немного крыш… и все же Монтейн смотрел зачем-то в окна, надеясь невесть что увидеть.

Одно из окон совершенно неожиданно оказалось вовсе не окном, а выходом в коридор. Вероятно, башня плавно перешла в дом, а Монтейн, замечтавшись, этого не заметил. Он проводил этот проем слегка настороженным взглядом и приготовился выйти в следующий. И вышел. Перед ним гостеприимно открылся ряд богато обставленных комнат, и Монтейн, позабывший о том, что пора бы уже покинуть замок, пошел вперед, глазея по сторонам.

Судя по тому, что окна в комнатах были устроены и справа, и слева, Монтейн сейчас находился, скорее всего, в какой-то галерее, ведущей в отдельно стоящий павильон, на высоте примерно в десять саженей, как он установил, выглянув в одно из окон. Зачем понадобилось разбивать галерею на отдельные комнаты, да еще снабжать каждую комнату крепкими дубовыми двустворчатыми дверями, – Монтейн не понимал, тем более что окна в комнатах были широкие и в плане обороны галерея была устроена против всяких правил. Впрочем, этот вопрос быстро перестал его занимать, потому что все двери оказались широко распахнуты и он обнаружил, что в комнатах – подходи и бери – выставлены разные предметы, которым самое место в музее. «Или в сокровищнице», – оторопело подумал Монтейн, когда ему вдруг пришло в голову, что прозрачный сверкающий камень размером с орех, лежащий на столике в открытом футляре, – это настоящий бриллиант. Он остановился и с минуту разглядывал камень, потом осторожно взял его через платок (казалось святотатством оставлять на таком камне следы от вспотевших пальцев) и посмотрел на свет. В алмазах Монтейн не разбирался, он не смог бы отличить от бриллианта ограненный кусок горного хрусталя, но, даже если это был и не алмаз, Монтейн все равно проникся уважением к этому камню – он был красив и казался безупречным. Юноша осторожно положил камень обратно в футляр и пошел дальше, рассматривая диковины, которые лежали на подставках без колпаков. Кое-какие экспонаты казались простыми и незатейливыми: в большом фарфоровом блюде лежали раковины улиток, а на одном из табуретов Монтейн увидел вязаные шерстяные носки. Совершенно обычные носки, совсем новенькие, неношеные. На соседнем табурете были небрежно разложены златотканые пояса, их концы стелились по полу. Монтейн перевел взгляд с поясов на аккуратно сложенные носочки, сморщил нос, удивляясь увиденному, и пошел дальше.

В одной из комнат были выставлены арбалеты. У Монтейна появилось искушение опробовать один из них на деле, но он сдержал этот порыв. Куда здесь стрелять? Крушить мебель или стекла? Оставить безобразный шрам на дубовой двери? Зато от холодного оружия, которое юноша увидел несколькими комнатами дальше, он не смог даже глаз отвести. И не то чтобы Монтейн мнил себя великим фехтовальщиком (вовсе нет, на занятиях у Лейме он не блистал, хотя и не позорился), но какое же мальчишеское сердце не дрогнет при виде таких клинков? Он обвел экспонаты глазами: здесь были и кинжалы, и стилеты, и старинные двуручные мечи, и экзотического вида сабли… Их можно было потрогать, а можно было вытащить из ножен и попробовать, насколько удобно рукоять ляжет в руку. «Я здесь один, – напомнил себе Монтейн шепотом. – Возьму, а потом положу на место». Он еще раз осмотрел оружие и выбрал: «Вот этот палаш. Только его». Было непонятно, чем палаш приглянулся Монтейну: в коллекции Кали были и побогаче клинки – с золотом и каменьями. А этот был не в пример скромнее. Серебристая гарда типа корзины с большим количеством ветвей была отполирована до зеркального блеска, внутри корзины пролегла темно-синяя бархатная прокладка, и таким же бархатом были обтянуты ножны. Оправа рукояти тоже была серебряной, чеканной, как и устье наконечника ножен, и обоймицы.

Монтейн снял палаш с подставки и потянул из ножен прямой обоюдоострый клинок. Он был заметно тяжелее эспадрона, которой Кали одолжил Монтейну для занятий у Лейме, но гораздо приятнее лежал в руке. Сразу захотелось сделать несколько упражнений; Монтейн с тоской оглянулся, потому что здесь он мог задеть мебель, – и обнаружил, что через комнату галерея выходит в просторный зал.

С палашом в одной руке и ножнами в другой Монтейн отправился туда. Войдя в зал, он повесил ножны на ручку двери и двинулся вперед, к центру. Уж тут-то он никакой мебели не заденет. Точно.

Зато споткнуться на ровном месте у Монтейна получилось замечательно. Пытаясь сохранить равновесие, он вылетел на середину зала и с размаху стукнул палашом по полу. Раздался густой басовитый «бум-м-м-м» – и Монтейн, будто нашкодивший ребенок, замер, ожидая наказания за своевольство…

…Бум-м-м!

В это мгновение девять человек, находившиеся в разных местах – как в Столице, так и около нее, – вскочили на ноги, зажимая руками уши, спасая их от мощного гула, наотмашь бьющего по барабанным перепонкам. «Ну вот и всё… – подумали или проговорили вслух эти девятеро. – Время настало…»

«Ну вот и всё, – подумал Монтейн угрюмо. – Сейчас придет сторож и выведет меня отсюда за ухо». Он с сожалением посмотрел на так и не опробованный палаш. На палаше никаких следов от удара не было. «Но пол я, наверное, повредил», – с раскаянием предположил Монтейн. Пол в зале был очень красивый, выложенный из разноцветного камня. Он вернулся к тому месту, куда ударил палашом, и выяснил, что удар пришелся не по камню. В центре зала в пол была вделана бронзовая пластина примерно двух саженей в диаметре, покрытая гравировкой; по ней и пришелся удар, именно она издала этот гулкий звук.

– Это знаменитый Арафский колокол, – послышался голос откуда-то сбоку, и Монтейн обернулся в ту сторону. На фоне окна, куда светило утреннее солнце, он увидел человека, который, очевидно, до того стоял незамеченным у стены. Монтейну был виден только размытый силуэт, но голос он узнал. Господин Арлан, уважаемый начальник ОТК. Между тем уважаемый начальник ОТК продолжал говорить своим спокойным, слегка монотонным голосом: – Ума не приложу, почему эту штуку называют колоколом. Это больше похоже на гонг. Да и гонгом я ее, если подумать, не назвал бы…

Монтейн подошел к господину Арлану.

– Вы пришли меня арестовать? – спросил он с сомнением в голосе. Не такой он был фигурой, чтобы его явился арестовывать сам начальник ОТК. Хотя… как там Кали говорил? «Гигантская флуктуация»? Может быть, как раз для ареста такой флуктуации и нужен начальник ОТК, не меньше.

– Да какие уж тут аресты… – проговорил господин Арлан скучным тоном. – Никаких арестов. Я должен с вами побеседовать, господин Монтейн. Так что если у вас нет намерения рубить меня этим мечом, спрячьте его в ножны, пожалуйста.

Монтейн глянул на палаш, который держал в опущенной руке.

– Я взял только посмотреть, – сказал он твердым голосом, в душе терзаясь предположением, что в нем могут заподозрить вора.

Арлан чуть шевельнул плечами:

– Этот меч теперь ваш, и мне безразлично, будете ли вы на него только смотреть или же рубить им дрова.

– Мой? – Монтейн не понял, но послушно сходил за ножнами, вложил в них палаш и с ножнами в руках вернулся к Арлану, чувствуя себя редким глупцом. – Почему мой?

– Я вижу, вы не поняли, где находитесь, – сочувственно сказал Арлан. – Это Арафа, сударь. Вам не повезло, что Арафа выбрала именно вас, но с этим уже ничего не поделаешь.

– Арафа выбрала? – оторопело повторил Монтейн, все еще ничего не понимая.

– Для участия в составе Команды Арафы, – пояснил Арлан. – Поздравлять мне вас не с чем… разве что с тем, что участие в Арафской дуэли – огромная честь… ну и тому подобное, – совсем поскучнев, произнес Арлан.

Монтейн с трудом соображал.

– Я – участник Арафской дуэли? Как Кали?

– Не как Кали, – сказал Арлан. – Лейтенант Менкалинан – в Команде Империи.

Монтейн еще поразмыслил. Кали, получается, в команде противника.

– Но я не вызывался участвовать в Арафской дуэли!

– Никто не вызывался. Команду Империи назначили из моих офицеров по жребию. Бойцов в свою команду Арафа притягивает сама. Вот и вас притянула. Вы как, не ощущали в последние сутки, что вашей волей кто-то управляет?

– Нет, – сказал Монтейн, размышляя над словами Арлана. Он вспомнил призраков в главном зале и свое ночное бдение на верхушке башни, вспомнил и оценил трезво, как ситуацию в карточной игре. – Я скорее нахожусь под действием наркотика.

Осознание этого факта Монтейна, пожалуй, не встревожило. Зато он получил объяснение своему поведению. Здесь он пока ничего не ел и не пил, так что наркотику вроде поступить было неоткуда. Но Арлан же сказал: Арафа влияет. Монтейн не так много знал об Арафе, но поверил сразу. Это же самый знаменитый в Империи зачарованный замок.

– Мне кажется, я перед вами виноват, – монотонно промолвил Арлан. – Если бы я принял во внимание ваши пять рекомендаций и зачислил вас в ОТК, вы могли бы дуэли избежать. Эти рекомендации были слишком явным знаком, и я его не понял. Кажется, Арафа сомневалась, стоит ли вас брать в команду дуэлянтов. Вы слишком молоды. Но я оказался тугодумом, а теперь уже поздно.

– Теперь я не могу отказаться? Иначе попаду на эшафот? – медленно спросил Монтейн.

– Хуже. Теперь вы не захотите отказаться. Посмотрите. – Арлан обвел рукой залу, подразумевая весь замок. – Разве вы захотите отказаться от этого?

Монтейн глянул в сторону и снова ощутил жажду обладания этим замком. И хотя теперь он знал, что замок этот – Арафа (а Арафу не купишь ни за какие деньги, даже если бы у Монтейна было столько денег, сколько у Кали), желание обладать им не исчезло. И тут до него частично дошло: Арафская дуэль! Выбирают Хозяина Арафы! И у него теперь есть шанс Арафу получить. Шанс мизерный, надо сказать, – раз уж Кали в свое время переживал, что он самый неопытный и самый молодой. Теперь, получается, самым неопытным и самым молодым стал как раз Монтейн.

На одной чаше весов лежала прекрасная Арафа. На другой – жизнь. Бестолковая, надо сказать, жизнь; жизнь человека, который ничего не успел сделать. Друзей у него не было – не считать же дружбой приятельство с Кали… Кто он такой, чтобы дружить с наследником Беруджи? Нищий выскочка, дворянин всего в четвертом колене. Правда, неожиданной прибылью стала стипендия. Ага, толку с нее… Монтейн припомнил, как профессор Тенедос читал его последнюю самостоятельную работу и выражение лица у профессора становилось все более и более скорбным. И даже рассердиться профессору эта скорбь не позволила. «Ну нельзя же так… – сказал тогда Архилл Тенедос обиженно и печально. – Что вы творите? Надо же знать хотя бы элементарные вещи…» А откуда было Монтейну знать элементарные вещи? Наспех прочитанные учебники не могли заменить систематического среднего образования. Рано ему соваться в Политехнический. Рано по знаниям, а когда все подгонит, у него уже борода вырастет и будет он считаться, как иные оболтусы, вечным студентом. А жизнь все летела, летела и летела! Дед, кстати, в его годы был уже поручиком. Правда, в прапорщики деда записали и на войну отправили двенадцати лет от роду, но кто ж Монтейну мешал, кроме папаши-пропойцы? Мог ведь пойти к старику Гиеди, упросить его похлопотать за соседского парнишку, чтобы взяли в юнкерскую школу на казенный кошт. Ведь не отказал бы в такой просьбе старик, и служил бы сейчас Джессинар Сафар, славы искал… Так нет, не догадался. Тогда он на весь мир злился, как будто мир что-то ему должен был. Мерина спер у старикана, продал. Себе и Джессе сапожки тогда купил – очень уж хотелось настоящую обувь завести, а не самодельную. Еще и на конфеты с пряниками хватило, они с Джессой потом год с восторгом вспоминали, как леденцами объелись. Как дети, честное слово, – хотя им тогда уж лет по пятнадцать было. А так если припомнить, то будто и не было ничего в жизни хорошего, кроме этого леденцового объедения. Что еще вспоминается? Как Столицу первый раз увидел? Так ведь и разобрался в своих впечатлениях не сразу по приезде, оглушенный шумом, гомоном и многолюдностью. Лишь потом уже что-то в этом городе разглядел и что-то подметил. А так – все игорный зал, «Вулкан» и вечные опасения, что не так глянешь, не так руку подашь или, хуже того, ляпнешь что-нибудь простецко-деревенское. Он, наверное, за тугодума среди знакомцев слыл: каждое слово и каждое свое движение старательно обдумывал, чтобы не опозориться. И что такого Кали в нем увидел? Наверное, редко ему деревенские тугодумы в Столице подворачивались, вот Монтейн и сошел за диковинку.

И вот теперь спросите такого несуразного человека: готов ли ты отдать жизнь за Арафу?

– Шутите? – сказал Монтейн, скупо усмехнувшись. – Конечно, не откажусь.

Арлан вздохнул:

– Конечно… – Он глянул в сторону и предложил: – Давайте-ка пойдем позавтракаем. Внизу накрыли для нас стол, так чего ж здесь стоять? Я, если честно, устал и голоден. Вчера поужинать не удалось, а потом арафский комендант весточку прислал, что, мол, возможно, десятый игрок нашелся. Так я уже и не стал ждать колокола, а сразу сюда сорвался – посмотреть, что тут за молодец объявился. – Говоря это, он вел Монтейна по узкой винтовой лестнице вниз.

Монтейн послушно шел за ним, привыкая к мысли, что для него стать Хозяином Арафы маловероятно, но возможно.

– Я, знаете ли, в карете ни спать, ни есть толком не могу, – продолжал Арлан, – и, конечно, всю дорогу свои нервы проклинал: приеду, а вызов ложный, это просто досужий прохожий забрел поглазеть. Приехал, смотрю – вроде не досужий. Досужий не стал бы всю ночь на башне сидеть. Там ведь ветер, а ночи уже студеные, осенние – что там нормальному человеку на обзорной башне торчать, когда все равно в этой темени ничего не видно? Вы не замерзли ведь там?

– Не замерз, – выдавил из себя Монтейн, припоминая, как он провел ночь. Кажется, и песни какие-то горланил с высоты в опьянении Арафой. Ой, стыдобища… Был бы еще голос приятный, а то ведь какое-то петушье кукареканье.

В светлой комнате внизу для них двоих был накрыт большой стол, стулья около которого стояли так, как будто люди только что встали из-за стола и ушли. Правда, на самом столе все было расставлено в безукоризненном порядке. Арлан сел с одной стороны, Монтейн занял место напротив него, положив палаш в ножнах на соседний стул, и, по примеру старшего, без особых церемоний занялся наполнением своей тарелки. Арлан, похоже, был привередой в еде, а Монтейну пришлось по вкусу все, что здесь подавали, так что он не стал стесняться своего аппетита.

Пришла призрачная девочка, на вид лет двенадцати, села рядом с Монтейном за стол, положила на скатерть раскрытую книгу и начала увлеченно читать, рассеянно таская из вазочки печенье. Монтейн покосился на Арлана. Тот девчушку будто не заметил и даже руку за печеньем протянул именно тогда, когда и ее рука была над вазочкой. Руки встретились, прошли одна сквозь другую; девочка отдернула руку и сердито посмотрела на Арлана.

– Извини, – пробормотал Монтейн, глядя себе в тарелку.

– Что? – не расслышал Арлан.

– Нет, ничего, – поспешно ответил Монтейн, искоса поглядывая на девочку. – Может быть, вы все-таки расскажете мне поподробнее, во что я вляпался?

– Ты, вероятно, слышал, что Арафа – чуть ли не самое главное в Империи средоточие магии? На самом деле это не так, однако магический фон в Арафе весьма велик. Ликвидировать Арафскую магическую аномалию нам не под силу; к тому же, честно говоря, еще неизвестно, насколько безопасной для Империи и планеты в целом будет эта ликвидация. Однако между Империей и Арафой существует что-то вроде соглашения…

– У Арафы есть представители?

– Аномалия Арафа очень часто ведет себя как разумное существо. Наши ученые, правда, в этом сильно сомневаются… но это уже вопрос скорее философский. В случае необходимости Арафа может использовать сны и галлюцинации для внушения определенных мыслей некоторым людям, особо легко поддающимся ее влиянию. Таких людей очень мало, как уже давно установлено.

– Я к ним отношусь?

– Безусловно, иначе вы бы не оказались в Команде Арафы. Так вот, о негласном договоре. Арафа готова сотрудничать с Империей. Все, что она просит взамен, – немного крови. Или много крови. Как получится.

– И кто решает, как получится?

Арлан пожал плечами:

– Не знаю кто. Не знаю что. Личные качества бойцов, вероятно.

– И что случится, если дуэли не будет? Мир рухнет?

– Не рухнет. Но жить в нем станет очень неуютно, поверьте. Все эти чудеса и всякого рода магическая деятельность – они ведь на пользу человеку не идут. Мы же в ОТК от магии не столько Империю охраняем, сколько человечество. В мире сейчас слишком много народу, чтобы позволять каждому колдовать так, как ему вздумается.

Монтейн подождал, не скажет ли Арлан что-нибудь еще. Не сказал. Тогда Монтейн спросил:

– И когда это случится?

– Если последний из участников прибудет в Арафу до полуночи, – сказал Арлан, – то дуэль состоится завтра в полдень. Если не успеет до полуночи – дуэль будет перенесена еще на сутки. Вроде бы все должны прибыть сегодня, – добавил он, похоже, прикидывая в уме, кто где сейчас находится.

– А если кто-то откажется – то его, как этого вашего Тахрайля?..

– Да, – подтвердил Арлан.

– И снова отложат дуэль? Чтобы найти замену?

– Нет. Придется драться как есть, потому что Арафский колокол уже прозвучал.

– И где мне все это время полагается находиться? – спросил Монтейн.

– Да где хотите. Можете гулять по замку, можете спать лечь. Кстати сказать, формально территорией замка считается не только место, огороженное стенами, но и луга вокруг, и городок, и солидный кусок леса. Вы из Команды Арафы, вы наверняка почувствуете, где заканчивается граница владений. Арафа подскажет. Так что можете гулять без опаски, что покинете замок. А еще в Арафе прекрасная конюшня. Не знаю только зачем.

Монтейн подумал о верховой прогулке без особого вдохновения. Хорошо бы, конечно, с ветерком проехаться по лугам на коне, достойном принца… или хотя бы Кали. Только вот не сейчас.

– Я бы хотел поспать, если честно, – признался он.

Арлан понимающе кивнул.

– Вот выйдете сейчас в эти двери, – он показал на стеклянную стену, отделяющую столовую от веранды, – и направо будет флигель для Команды Арафы. Налево – для Команды Империи. Да вы сами увидите. Можете занимать любую комнату, которая вам понравится.

– Тогда я пойду, если вы позволите. – Монтейн неловко поднялся из-за стола, забрав с соседнего стула свой палаш.

– Да-да, конечно.

Арлан явно не видел, что призрачная девочка насыпает ему в чашку горсть соли.

– Чашку только другую возьмите, – посоветовал Монтейн, выходя на веранду. Правда, он не был уверен, что это очень поможет Арлану, оставшемуся наедине с призраком.

В Арафу Монтейн возвращался в сумерках. Конюшни в замке и впрямь оказались княжеские, и коня он себе выбрал сказочно красивого: темноигреневого махрийца с длинными волнистыми гривой и хвостом – волосы наверняка заплетали в косы. Монтейн немного погонял его рысью и галопом по лугам на холме, вспоминая деревенское детство, а затем, поостыв, спешился и отпустил коня самому выбирать себе занятие по душе. Почему-то он был уверен, что игреневый красавец не бросит его среди чистого поля, а будет мирно пастись неподалеку от Монтейна, куда бы тот ни пошел. Так и случилось, поэтому Монтейн смог наконец проверить, как ведет себя палаш: сначала по-мальчишески, с азартом повоевал с чертополохом на опушке буковой рощи, а потом начал припоминать упражнения Лейме, с каждой минутой все больше убеждаясь, что палаш создан именно для него.

Потом, утомившись, Монтейн с махрийцем нашли себе место для купания в чистом неглубоком пруду с песчаным дном. Вода была, мягко говоря, уже осенней, хотя и наверняка теплее, чем в реке, так что купались они недолго, а после этого не торопясь отправились домой. В конюшне Монтейн собирался расседлать коня, но подошел призрачный грум, на вид ровесник юноши, взял у него поводья и сам занялся этим делом.

– Спасибо, – слегка растерянно поблагодарил его Монтейн и отправился к себе.

К «командным» флигелям как раз катила запыленная карета. Монтейн посторонился, сошел с дорожки на газон, а затем и вовсе пошел за каретой, любопытствуя, кто же приехал. Судя по тому, что карета свернула к «имперскому» флигелю, прибыл кто-то из Команды Империи, а значит, противник. «И не только противник», – запоздало сообразил Монтейн. Если это боец Империи, то он – офицер ОТК. Один из тех, кто почему-то дал рекомендацию очаровательному господину Монтейну. Не Кали, потому что тот настолько грязной каретой побрезговал бы. Или, вернее, Нолл не позволил бы себе отпустить графа Менкалинана в такой грязной карете.

Карета остановилась, но из нее никто не вышел. Монтейн с интересом приблизился и остановился рядом, гадая, не будет ли сочтено за наглость, если он откроет дверцу кареты. Если он не ошибся и в карете находится человек из имперской команды, то это кто-то знакомый – с чего бы ему давать рекомендацию совершенно незнакомому человеку? Но кто? Кто? Он не решался открыть дверцу. Вдруг это будет нарушением кодекса? Противники все-таки…

Немного погодя в карете раздался шорох и изнутри послышался знакомый голос с тягуче-капризным ботисским выговором:

– Мы что-о, уже доеха-али? – Фразу закончил могучий, от души, зевок.

Монтейн рассмеялся:

– Да, доктор Мергус, выгружайтесь.

Из кареты донеслось какое-то неопределенное междометие, потом дверца открылась, и Мергус поставил ногу на ступеньку.

– Э-э… – Уставившись в упор на Монтейна, доктор прищурил глаз и заговорил: – Неглубокая сабельная рана, запущенная, незначительное нагноение. Обработано, прогноз благоприятный. Да?

Монтейн с некоторым недоумением сообразил, что доктор Мергус запамятовал его имя, зато помнит диагноз.

– Что ж вы мне в ОТК рекомендацию дали, если как звать не помните? – с укором спросил Монтейн.

– Надо же было ее кому-то дать, – ответствовал Мергус, выходя из кареты. – Вот я и сочинил бумажку, пока еще имя помнил. А что? Раз уж привез невинного деревенского отрока в сей город греха, то надо за него ответственность нести. Оно конечно, не стоило тебя из придорожной канавы подбирать, но раз уж подобрал – приходится за это отвечать. Мы в ответе за тех, кого облагодетельствовали. Как там тебя… я же помню, фамилия у тебя какая-то банальная, ты уж извини… а, Монтейн! – Он остановился на крыльце и хозяйским взглядом обвел парк и постройки. – В воротах сказали, что я прибыл последним. Значит, дуэль завтра. Надо хотя бы пару часов поспать и привести записи о чуме в более приличный вид, а то отчеты никто и читать не будет, сразу на помойку выкинут. А ты здесь какими судьбами? – рассеянно спросил он больше для поддержания беседы, чем из интереса.

– Я в Команде Арафы, – сообщил Монтейн.

Мергус окинул его более внимательным взглядом, заметил наконец палаш и заключил:

– Значит, не пригодилась тебе моя рекомендация… Жаль. Не люблю, знаешь, дуэлировать с бывшими пациентами. С будущими – сколько угодно, а вот с бывшими… – Он пожал плечами.

– А это ничего, что мы с вами разговариваем? – немного смущенно спросил Монтейн. – Может, правилами запрещено, раз мы противники?

– Да ну, какие церемонии? – неподдельно удивился Мергус. – Дуэль-то нам предстоит не простая, а Арафская. Если б дело только одного меня касалось, я бы задумался об этичности разговора. А раз ты тут стоишь и со мной лясы точишь, значит, все в порядке.

– Не понял, – насторожился Монтейн. – Пожалуйста, разъясните.

– А стоит? – усомнился Мергус. – Я не уверен, что тебе понравятся мои разъяснения.

– Мне они уже не нравятся, – хмуро сказал Монтейн. – Так что не беспокойтесь, пугайте меня дальше.

– Хм… – Мергус в сомнениях потер ладонью шею, с тоской посмотрел на дверь флигеля и предложил: – А давай ко мне зайдем. Перекусим заодно, а то я обед пропустил – так в Арафу торопился.

Он открыл дверь и пропустил Монтейна в широкий коридор. Помещение для Команды Империи мало чем отличалось от флигеля Команды Арафы, разве что обои и портьеры были других цветов. А так все было не менее богато обставлено и вполне могло произвести впечатление на деревенского паренька, которым был когда-то Монтейн. Честно говоря, оно и сейчас производило: Монтейн смутно догадывался, что мебель и прочее убранство стоят бешеных денег, но добили его столовые приборы. Несколько часов назад, после короткого сна, он решил подкрепиться тем, что в комнате нашлось, и был ошарашен фактом, что вилки, ложки и даже блюда, на которых была разложена разнообразная снедь для перекуса, оказались золотыми. И, как смог теперь убедиться Монтейн, Команде Империи была положена такая же роскошь. Мергус, впрочем, потрясен не был: спокойно перенес несколько больших тарелок из буфетного шкафа на стол, поставил рядом бутылку и бокалы и сел, вплотную занявшись едой. Монтейн тоже был не прочь подкрепиться после прогулки.

– Так чего я не знаю об Арафской дуэли? – спросил Монтейн немного погодя.

– Откуда я могу знать, что именно ты о ней знаешь? – раздумчиво ответил Мергус. – Но, думаю, вряд ли тебе выложили самые неприятные подробности.

– Мне говорили, что Арафская дуэль – это на самом деле не дуэль, а жертвоприношение.

– Тебя это не смущает?

– Смущает, – сказал Монтейн. – но я могу в такое поверить, когда об этом говорят достаточно серьезные люди.

– А ты с остальными из Команды Арафы познакомился?

Вопрос показался Монтейну настолько неожиданным, что он глубоко задумался. А ведь и правда: завтра ему предстояло всерьез драться, а он даже не удосужился познакомиться с теми людьми, которые должны были стать его соратниками. Ему даже мысль в голову об этом не закралась!

– Не-е-ет, – протянул он задумчиво. – И ко мне никто не подошел.

– И вряд ли подойдет, – сказал Мергус. – В вашей команде будет пять человек, но разум только один. И этот разум – нечеловеческий. Разум Арафы.

– Это как? – Монтейн начал что-то понимать – но понимать это ему очень не хотелось.

– Всю вашу тактику и стратегию в бою будет определять Арафа, – сказал Мергус. – Поэтому все равно, знакомы ли вы, хорошо ли организованы…

– То есть мы – марионетки Арафы, – определил Монтейн, обращаясь к самому себе. Эх, а он-то разбежался: дуэль, возможность выиграть… Кажется, тут все заранее предопределено. – То есть это нечестная игра.

– Это не игра, а жизнь, – сказал Мергус. – А жизнь, знаешь ли, подлая дама.

– А как это… как это будет? – спросил Монтейн. – Я стану безвольным болванчиком?

Такая перспектива его всерьез пугала. Быть запертым в своем теле, как в тюрьме, и чувствовать, как некая сторонняя сила тобой управляет? Что может быть ужаснее? Уж лучше потерять рассудок и лишиться сознания.

– Да нет, – качнул головой Мергус. – Говорят, люди из вашей команды обретают необычайное сродство с Арафой, становятся с ней единым целым и не могут отделить свои желания от ее желаний.

– То есть рассудок я все-таки потеряю, – сказал себе Монтейн.

– Рассудок, я думаю, все-таки останется при тебе, – возразил Мергус. – Но вот что к нему добавится – я не знаю. Был бы я в этой дуэли сторонним наблюдателем, то, возможно, сейчас бы из кожи лез, пытаясь выяснить, насколько необычно ты себя чувствуешь. Это, если честно, богатейшая тема. Я полагаю, влияние Арафы сродни животному магнетизму… хотя ты не знаешь, что такое животный магнетизм.

– Знаю, – хмуро сказал Монтейн, которого открывающиеся перспективы не радовали. – Я посетил пару лекций. Но оказалось, что к электромагнетизму он не имеет никакого отношения, а во все эти штуки с внушением и гипнозом я не верю. – Он подумал и добавил: – Хотя от Арафы я могу этого ожидать. Ощущения у меня порой странные… будто я блин со спорыньей съел.

– Галлюцинации? – с интересом спросил Мергус.

– Призраков вижу. А вы?

Мергус пожал плечами:

– Не верю я в призраков.

– Я тоже. Но вижу их уже второй день.

– Животный магнетизм, – авторитетно заявил Мергус. – Хотя… Арафа все-таки замок, а не живое существо.

– Арафа – живая, – вяло возразил Монтейн. Он подумал и добавил, не уверенный в том, что Мергус поймет его правильно: – Она прекрасна.

Мергус, как ни странно, понял. Во всяком случае, он понял, что Монтейн говорит об Арафе не как о великолепном архитектурно-ландшафтном комплексе.

– Она не стоит того, чтобы за нее умирать, – сказал Мергус. – Если бы она была по-настоящему прекрасна, она не требовала бы жертв.

– Я больше ничего не способен для нее сделать, – сказал Монтейн.

– Магнетизм, – убежденно заявил Мергус. – Парень, тебя опоили.

– Па-а-арень, те-е-ебя опои-и-или, – передразнил Монтейн. – Ладно, опоили не опоили, а на дуэль завтра выходить придется.

– Будь моя воля, я бы сбежал из этого дурного места подальше, да и тебя уволок бы. На плаху, правда, не хочется. Так что – да. На дуэль выходить придется. У меня только просьба… если ты, конечно, сможешь ее исполнить. Завтра не становись против меня, а? Я же говорил, не люблю драться с бывшими пациентами.

– Я постараюсь, – серьезно пообещал Монтейн.

Выйдя из комнаты Мергуса, Монтейн несколько минут стоял в коридоре, невидящим взглядом разглядывая свой палаш. Палаш его не волновал. Его тревожило то, что никакого интереса к бойцам из Команды Арафы у него не проснулось. А казалось, самое разумное решение – выйти из этого коридора, пойти в свой флигель да расспросить будущих соратников, что они чувствуют и что думают о своих чувствах. Однако, размышляя таким образом, Монтейн не смог заставить себя сдвинуться с места – лишь развернулся к выходу. И тут он увидел на пороге девушку. Она стояла в дверях; сквозь нее сочился со двора сумеречный свет.

– Нельзя? – надменно спросил Монтейн, маскируя неуверенность.

Она подошла к нему почти вплотную и покачала головой.

– Почему?

Призрачная девушка улыбнулась. Призрачный палец начертил в воздухе несколько букв.

– «Нипочему», – прочитал Монтейн. – Очень все разъясняет, ага. А если я просто спать пойду?

«Разве?»

– Ну, пойду спать, а по дороге загляну к соседям… – сказал Монтейн, улыбнувшись.

Призрачная девушка тоже улыбнулась, приближаясь к нему. «Я люблю тебя, а не твоих соседей», – не то послышалось, не то померещилось Монтейну.

– Это ты говоришь каждому из нас?

«Конечно», – написал призрачный пальчик.

– Тогда целуй, чтобы я тебя послушался. – Монтейн наклонил голову к плечу, подставляя щеку. Ему послышался-почудился девичий смешок, и девушка приблизилась еще на шаг. Не то сквозняк, не то призрачные губы коснулись его щеки, но девушка тут же отпрянула, в два шага подошла к одной из дверей, отворила ее и скользнула внутрь.

Можно было бы поразмышлять о том, видел ли юноша призрака наяву или же дверь в комнату отворил сквозняк, а ему все почудилось, но обдумывать было некогда: в комнате послышались вполне непризрачные шаги – мужские, судя по звучанию, – и слегка недовольный голос проговорил:

– Ну вот, еще простыть на сквозняке не хватало…

– Господин Сертан? – окликнул нерешительно Монтейн.

Дверь открылась пошире, Сертан выглянул в коридор. Он был, похоже, только что из ванны: в небрежно подвязанном халате, с мокрыми волосами и босиком.

– Ты здесь зачем? – Его глаза обшарили Монтейна с головы до ног, остановились на палаше. – Вот оно что… Ладно, заходи, только дверь прикрой. Сквозняк.

Монтейн, чувствуя себя полным дураком, прошел в комнату и аккуратно закрыл за собой дверь.

– Я не думал, что вы – офицер ОТК, – сказал он неловко.

– Да с чего ты взял, что я из ОТК? – насмешливо фыркнул Сертан, но вовремя сообразил: – А, тебя просветили, кого набирают в Команду Империи?

Монтейн кивнул.

– Располагайся. – Сертан указал на диван. – Ты извини, что я в таком виде; сейчас приведу себя в порядок.

– Не надо, я на минуточку, – сказал Монтейн. – Я, собственно, хотел только один вопрос задать.

– Какой?

– Почему вы дали мне рекомендацию? Не за красивые же глаза.

Сертан хмыкнул.

– За кого ты меня принимаешь, Монтейн?

– Раньше я вас принимал за владельца игорного дома.

– Ты никогда не задумывался – откуда у меня средства на содержание такого дома? Стартовый капитал? – спросил Сертан.

– Нет, – хладнокровно сказал Монтейн. – А надо было? Ясно было, что вы кого-то ограбили, и вдобавок неоднократно. Правда, теперь, когда я знаю, что вы офицер ОТК, я могу предположить другое.

– Меня завербовали в ОТК, когда я был примерно твоего возраста. Когда доказал свою полезность и способность выполнять не только разовые поручения – зачислили в штат. Впрочем, у меня так и не выдалось случая продемонстрировать миру свои сержантские нашивки. Видишь ли, азартные игры… они притягивают людей с особенными способностями. Иногда эти особенные способности привлекают внимание ОТК. Рано или поздно такой человек оказывается в «Вулкане», и я его тщательно изучаю.

– Меня тоже? – Монтейн вспомнил, как Сертан пригласил его на беседу в кафе. Он его тогда заподозрил бог знает в чем. А оказывается вот чего…

– Разумеется. Но практически сразу стало ясно, что никакого интереса для ОТК ты не представляешь. Твоя удачливость слишком зависела от собственной внимательности и расчетливости. За игры, где можно рассчитывать только на удачу, ты не садился. А поскольку ты оказался достаточно умным и гибким, чтобы изображать из себя студента, я стал подумывать, что ты мне подойдешь в подручные. Думаю, подожду, пока Кали тебя вышвырнет…

– А Кали бы меня вышвырнул? – спросил Монтейн.

– И гадать нечего. Кали, конечно, выглядит малолетним дурачком, но прилипал вроде тебя видит насквозь и меняет их каждые два-три месяца. Вот тогда бы я тебя подобрал, пообтесал и к делу приставил. Я бы, скорее всего, тебя в офицерскую школу отправил, – добавил Сертан, – ты парень сметливый, карьеру бы сделал.

– Поня-а-атно, – протянул Монтейн.

– Поэтому я и дал тебе рекомендацию. Из всех, кто околачивается у меня в «Вулкане», ты самый перспективный.

– Спасибо на добром слове, – сказал Монтейн. – Ваша рекомендация, к сожалению, мне не пригодилась.

На самом деле эта рекомендация вполне пригодилась для того, чтобы Монтейна чуть не расстреляли, но тут уж он решил не вдаваться в подробности. Не до того сейчас.

Он направился к двери, но на полпути остановился.

– А вы не знаете, как это будет… завтра? Мы будем драться по парам? Как они будут определяться?

– Никак, – сказал Сертан, следя за реакцией Монтейна. – Никаких пар. Пять на пять. Должен остаться только один.

Юноша повернулся к Сертану; его глаза заметно округлились.

– А если никто не выживет? – спросил тихо Монтейн. Хоть он и был сущим молокососом, но все же понимал, каковы шансы остаться одному, когда пятеро рубятся против пятерых.

– Наберут новых бойцов и повторят дуэль. Столько раз, сколько понадобится.

Монтейн кивнул и снова развернулся к двери.

– Послушай, – сказал ему в спину Сертан, – если ты завтра умрешь, то умрешь счастливым. Это немало. Арафа умеет заботиться о своих бойцах.

– А вы? – тихо спросил Монтейн, уже стоя в дверях.

– Я помру, проклиная эту дурацкую дуэль. На кой мне сдалась эта Арафа, если «Вулкан» оставить не на кого?

Монтейн посмотрел, не стоит ли в коридоре призрачная девушка, но ее не было видно. Впрочем, ему и самому уже не хотелось идти знакомиться с остальными бойцами Команды Арафы. Тогда он заставил себя подойти к двери следующей комнаты и решительно постучал.

– Входите, открыто, – послышался знакомый зычный голос.

– Я на минутку, профессор, – сказал Монтейн.

Архилл Тенедос оторвался от стола, на котором были разложены бумаги и письменные принадлежности, и сказал не слишком приветливым тоном:

– Надеюсь, что так, а то у меня много работы.

– Я в Команде Арафы, – неловко объяснил Монтейн свое появление.

– Догадываюсь, – высокомерно ответил Архилл. – И что?

– Вы дали мне рекомендацию в ОТК, профессор. Мне любопытно почему.

Архилл повернулся к нему вместе с креслом.

– И это необходимо узнать прямо сейчас?

– Боюсь, что завтра нам с вами будет слегка не до того, профессор, – сказал Монтейн.

Архилл помолчал.

– Хорошо, – произнес он. – Не хотелось мне тебе это говорить, но придется. Ты парень умный, ты бы и сам в конце концов все понял – но не сразу. А сейчас, может, и вовсе не стоит говорить, раз уж ты тоже участвуешь в Арафской дуэли.

– Стоит, – сказал Монтейн твердо.

– Ладно, – согласился Архилл. – Я дал тебе рекомендацию, потому что как математик ты полное ничтожество. Глупо тратить несколько лет на изучение науки, к которой ты не способен.

– Я – ничтожество? – ошарашенно спросил Монтейн.

Архилл печально кивнул.

– У тебя есть талант, который потрясает мое воображение, – сказал он. – Ты самый настоящий чудо-счетчик. Тебе не нужны вычисления, чтобы знать, каков получится результат.

– Вы шутите? – Монтейн не верил своим ушам. – Я не умею… без вычислений.

– Точно, – согласился Архилл, – без вычислений ты получить результат не можешь. Беда только в том, что твои вычисления не имеют никакого отношения к результату. Я, знаешь ли, не сразу это заметил. Тебя все время заносило в сторону, но ты как-то умудрялся приходить к правильному результату. Я сначала относил это на счет твоего нетривиального образования. А потом заметил странное. Как бы ты ни путал плюсы и минусы, где бы ни ошибался на порядок, как бы варварски ты ни обращался с дробями – у тебя всегда получается правильный результат. Честное слово, я бы вот так не смог – делая одну грубую ошибку за другой, подгонять под ответ.

– Я не подгонял, – пробормотал Монтейн, пытаясь собраться с мыслями. Это что же получается – Тенедос считает, что он жульничал на занятиях?

Архилл будто прочел его мысли.

– Я уверен, что ты абсолютно честно решаешь все задачи, – сказал он. – Другой вопрос, что ты не видишь своих ошибок и идешь напролом, не обращая ни на что внимания. В общем, к математике ты совершенно непригоден. Выступать на эстраде, как это делают настоящие чудо-счетчики, ты тоже неспособен. Так почему бы тебе не пойти служить Империи? Парень ты умный, и амбиции у тебя есть. Не скажу, правда, что твои способности будут помогать тебе в карьере… но Империи нужны молодые люди, которые могут получать правильный результат даже после вереницы ошибочных действий.

– А вы думаете, я всегда и во всем… – Монтейн запнулся, – …ошибаюсь?

Архилл пожал плечами.

– Не знаю, честно говоря. Вот с Кали ты связался… вроде тут ошибки нет, хотя Кали – не тот человек, к которому я стал бы набиваться в друзья. Со стипендией он тебе, конечно, помог, а значит, ты сумел убедить его, что ты – не полное ничтожество. Но он же пока сам не знает, чего хочет, а ты у нас парень вроде бы целеустремленный. Думаю, если б тебе в твоей глухомани в руки попался учебник не по математике, а по химии, ты решил бы, что химия – твое призвание. Голова-то у тебя светлая, ей не только повседневная жвачка нужна, ей знаний хочется, так ведь?

– А толку? – хмуро бросил Монтейн.

– Толку… да уж, какой тут толк, если привело это тебя прямиком в Арафу… Да, нехорошо. Что ж мою рекомендацию не приняли к рассмотрению? Прямо жаль тебя. Совсем ты еще мальчишка, не в обиду будь сказано.

– Зато у меня появился шанс получить Арафу, – ляпнул Монтейн.

– У тебя появился шанс за Арафу умереть.

– По-вашему, я не могу выиграть бой?

Тенедос помолчал.

– Видишь ли, – наконец произнес он, – вероятно, тебе не сказали… Арафа не может выиграть бой. Это же сакральная дуэль. Арафа должна проиграть.

Монтейн будто о невидимую стенку ударился. Арафа должна проиграть… Он должен проиграть… Арафа ему не достанется! Осознав всю подлость этой ситуации, разъяренный Монтейн воскликнул:

– Это нечестно!

Если б подвох заключался в непорядочной игре, то юношу, вероятно, не возмутили бы слова Тенедоса. Жизнь – она такая, что честной игры не любит. Но это же дуэль! Дуэль должна быть честной!

Тенедос ответил, почти что извиняясь:

– Было бы нечестно, будь это обычная дуэль. А это – жертвоприношение.

– И все умрут? Кроме одного?

– Кто тебе это сказал? – удивился Архилл.

– Остаться должен только один…

– Это легенды. Может быть, останется только один. Может быть, останется несколько человек. Всякое бывает. Я не очень-то интересовался, как конкретно определяется Хозяин Арафы, меня эта должность никогда не соблазняла. Знаю только, что в последней дуэли живыми остались шестеро. Это, знаешь ли, не так зловеще выглядит.

– Да, – сказал Монтейн без особого энтузиазма. – То есть я опять иду в ошибочном направлении.

– Хм… – пробормотал Архилл. – Честно говоря, не знаю. Ничего, потомки разберутся.

Сказав про потомков, он посмотрел на стол и на свои записи, лежащие на нем. Вот вроде и готов был к дуэли, а все равно в последний день оказалось, что в голове уйма мыслей, которые надо бы изложить на бумаге. Потому что мысли эти, чего уж скромничать, для математиков слишком ценны. Не то чтобы они гениальные – Архилл прекрасно сознавал, насколько редки по-настоящему гениальные идеи. Но небесполезные точно. Может быть, потомки назовут эти бумаги «записками перед дуэлью». Может быть… Однако Архилл Тенедос предпочел бы, чтобы потомки увидели не эти записи, а несколько интересных статей, для которых они станут черновиками.

– Еще вопрос, если позволите, – сказал Монтейн. – Разве вы служите в ОТК? То есть, конечно, служите, раз уж сейчас вы в Команде Империи, но…

– Я преподаю офицерам ОТК основы криптографии и некоторые разделы математики, – сказал Архилл. – И числюсь в штате как криптограф. Кали, кстати, мой ученик и коллега. Довольно способный, но безалаберный.

– Сразу два криптографа на одной Арафской дуэли, – пробормотал Монтейн. Ему кое-что стало ясно и о профессоре Тенедосе, и о Кали.

– Арафский жребий, надо сказать, ослабил отдел криптографии; будь у меня паранойя, я бы заподозрил в этом чей-то коварный умысел, – проговорил Архилл.

– А коварного умысла точно нету? – спросил Монтейн.

– Я, помнится, тебе книжки рекомендовал по теории вероятности, – холодно ответил Архилл. – Займись вычислениями, если у тебя куча лишнего времени. А у меня свои дела.

Он повернулся к столу и сделал в сторону Монтейна нетерпеливый жест рукой: проваливай, мол, я и так на тебя слишком много времени потратил.

Монтейн стоял в коридоре и рассматривал две оставшиеся двери. За одной был Кали. За другой – кто-то другой из числа знакомых. Тот, кто дал рекомендацию. Тот, кто был офицером ОТК. Да, за последний час Монтейн обнаружил, что на ОТК могут работать такие люди, которых в этом никак не заподозришь. Разве можно было подумать на профессора Тенедоса или Сертана? Доктор Мергус – еще ладно, доктора в любой службе пригодятся. Однако среди остальных его столичных знакомых, не считая Кали, был один человек, который определенно служил в ОТК, насколько было известно Монтейну. Только вот ожидать, что этот человек даст ему рекомендацию, было совершенно невозможно. Или… Или?

За одной из дверей что-то упало, покатилось, и голос Кали весьма вдохновенно произнес словесный оборот, который герцогским детям вроде бы знать не полагалось.

Тогда Монтейн решительно постучал в другую дверь. Послышались шаги, и дверь распахнулась.

На пороге стоял Алиот Гиеди.

Тот самый, кого Монтейн счел бы последним человеком, кто мог бы дать ему рекомендацию.

При виде Монтейна, а еще точнее при виде Монтейна и палаша, Гиеди поморщился.

– Послушайте, я не отказываюсь от дуэли, но решать этот вопрос сегодня или завтра не могу…

– Нет, я не для поединка, – сказал поспешно Монтейн. – Я в Команде Арафы и сегодня ничего такого затевать не собираюсь. Может быть, вы уделите мне несколько минут? Я понимаю, что после того, как я поступил вчера, общение между нами должно происходить только через секундантов, но…

– Да ладно, – покладисто сказал Гиеди. – Если драться не собираетесь, то заходите, поговорим. – Он пропустил Монтейна в комнату, пригласил сесть и предложил вина.

От вина Монтейн отказался: «Не пью». Присел неловко, не зная, как бы пристроить свой палаш, чтобы тот не лез на глаза.

Гиеди, казалось, неловкости не ощущал. Монтейн остро позавидовал его умению непринужденно вести светский разговор с неприятелем.

– Мне, знаете ли, любопытно, что это вы на меня взъелись. Какая-то родовая вражда? – светски осведомился Гиеди.

– Не родовая, – промямлил Монтейн. Тут же он разозлился из-за своей нерешительности и на несколько секунд стиснул зубы. Вроде помогло. – Вы… вы дали мне рекомендацию… в ОТК. Почему?

– Вам? – удивился Гиеди. – Вы ошибаетесь. Я дал рекомендацию моему шурину.

Монтейн помимо воли сглотнул.

– Шурин – это брат жены, – сказал он напряженным голосом. – Разве вы женаты на Джессе?

Гиеди посмотрел на него внимательно, уже начиная понимать:

– Вас все время называют Монтейн. А вы?..

– Джессинар Сафар из Монтейна, – проговорил юноша.

Ох, нет… Этот лощеный городской щеголек ни капли не был похож на ободранного деревенского хулигана, брата Джессы, которого Алиот и видал-то два раза в жизни, и то мельком. Тот был… подонок, слова другого не подберешь. Вор, браконьер, конокрад – мужичье давно прибило бы этого мальчишку, если б поймало на горячем, да только везуч он был, ни разу не попался. Удивительно, что тот грязный лохматый дикарь оказался братом Джессы, потому что Джесса была…

Описать Джессу равнодушно Алиот не смог бы и сейчас, спустя несколько месяцев после того, как ее встретил. Он все вспоминал, как ехал по весеннему лесу, больше прогуливаясь, чем всерьез охотясь, – и вдруг перед ним открылась большая, залитая солнцем поляна. А на поляне бушевала метель из бабочек – тысячи золотистых созданий кружились в воздухе, опьяненные кратковременным счастьем свободного полета. И посреди этих золотистых вихрей стояла фея. Стояла и как будто дирижировала волшебным танцем бабочек.

Это лишь потом Гиеди понял, что девушка не дирижирует, а отмахивается от крылатых созданий, которые летели ей прямо в лицо. Жмурясь, она побрела в сторону леса, однако волшебное впечатление так и не развеялось для Алиота, хотя он уже увидел, что это просто молоденькая девушка в слишком коротком и слишком тесном платье. Она немного испугалась, увидев всадника, и заспешила вперед по тропинке. Алиот быстро догнал ее, спросил, из какой она деревни, – и узнал, к своему огромному удивлению, что перед ним дочь того самого сумасшедшего Сафара, который был притчей во языцех почти для всего Озерного края. Застенчивая милая девочка ничем не напоминала вечно пьяного буяна, о громких выходках которого ходили настоящие легенды. Да и братец ее уже начинал обретать известность – егеря деда находили для него очень сильные выражения, особенно когда начинали рассказывать, как этот негодяй увел с баронского охотничьего подворья рыжего мерина и продал на осенней ярмарке в соседнем селе как вороного.

А Джесса была мотыльковой феей – и других слов для нее Алиот Гиеди найти так и не смог. Уговорами, почти шантажом он заставлял ее приходить на свидания, которые – не подумайте ничего плохого, а лучше посмейтесь над знаменитым столичным сердцеедом эрст-капитаном Гиеди – были совершенно невинны. Нельзя сказать, чтобы грешные мысли не приходили в голову Алиоту; просто мысли эти приняли вдруг совершенно неожиданный для эрст-капитана оттенок. Он осознал, что именно к Джессе хочет возвращаться со службы и именно Джессу хочет видеть матерью своих детей. И дурацкая формула старинных романов «Они жили долго и счастливо и умерли в один день» показалась ему самой верной для описания той жизни, которую он задумал для себя и Джессы.

Мезальянс вышел, конечно, да еще и скандальный – с такой-то родней невесты! Но Гиеди, благодарение небесам, мезальянсов никогда не боялись. Дед, которого как главу клана Гиеди поставил в известность о своих намерениях, сморщился, будто сжевал лимон, но никаких особенных возражений не высказал. Только и промолвил: «Смотри, тебе с ней жить. Развод – это не для Гиеди. Впрочем, ты уже большой мальчик».

Оставалось просить руки девушки у ее семьи. Вернее сказать, Гиеди собирался просто поставить Сафаров в известность о своих намерениях, а вовсе не спрашивать их разрешения на брак. Оставалось только обдумать, как, собственно, ему следует поступить с новоявленными родичами.

В отношении младшего у него не возникло никаких затруднений. Мальчишка Сафар, конечно, – дрянь человечишка, шпана, шалопай, но армия и не из таких делала настоящих людей. В юнкерском училище ему предоставят возможность стать достойным уважения офицером.

А вот старший… Проще всего, конечно, было устроить ему несчастный случай, но Алиот не искал легких путей. К тому же как-то это некрасиво по отношению к Джессе – убивать ее отца, хоть тот и порядочный мерзавец. И Гиеди придумал подарить ему хуторок на острове посреди Медвежьего озера. А лодки не давать. И лошади тоже не давать, чтобы не было соблазна зимой по льду отправиться куролесить по окрестностям. И приставить пару-тройку слуг из числа отставников ОТК. Отставникам остров будет вместо курорта, а тестю – вместо тюрьмы. Пусть сидят там, рыбачат, охотятся, а для развлечения варят самогон (все равно ведь будут варить, независимо от указаний Гиеди). В общем – богатая идея, которую можно творчески развить, было бы желание. А желание развить у отставников непременно появится: не те в ОТК кадры, чтобы тупо наливаться самогоном.

Вот с такими замыслами Алиот Гиеди и направлялся к жалкой хибаре, служившей по какому-то недоразумению родным домом его мотыльковой фее, когда услышал крики и шум. Он пришпорил коня и оказался неподалеку от дома Сафаров как раз в тот момент, когда с грохотом распахнулась хлипкая дверь и младший Сафар буквально вышвырнул сестру из дома, а затем и сам прытко выскочил во двор, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Успев схватить какую-то сучковатую палку, он развернулся к двери аккурат в тот момент, когда из нее с саблей наголо появился его отец.

Гиеди мигом спешился и побежал к Джессе, по пути выискивая взглядом подходящее оружие – хотя бы такую палку, как у Джессинара. А Джессинар заорал, увидев его:

– Увози Джессу, барчук! Я сам!

Алиот оценил: и правда, справится. Сабля была тупая, а мускулы у старшего Сафара – не мясо, а желе. Верткий и быстрый жилистый мальчишка с крепкой палкой, которой действует с явным знанием дела, имеет все шансы если не победить его, то хотя бы утомить. Он оттеснил отца подальше от Джессы, и Гиеди получил возможность без помех поднять потерявшую сознание девушку и унести ее со двора, а там уже посадить ее на лошадь и увезти в дедову усадьбу.

Он полагал, что Джессинар появится в усадьбе через пару часов и с ним можно будет спокойно поговорить и о будущем Джессы, и о его собственном будущем. У Алиота возникло убеждение, что юнкерское училище Джессинар Сафар воспримет как удачный шанс изменить свою судьбу. Все-таки мальчишка, который без оружия кинулся защищать сестру от разъяренного отца, не безнадежен.

Но Джессинар не появился. Алиот навел справки в селе: отец его не убил и даже, кажется, не ранил. Видели, как младший Сафар шел лесом куда-то прочь от села. Собственно, он исчез без следа.

Милого тестюшку Алиот таки отправил на озерный хутор. А Джессинару, раз уж мальчишка пропал, он арафскую рекомендацию написал. Была бы бумажка, а человек найдется. Быть того не может, чтобы ОТК не нашла человека, рекомендованного для службы.

И вот – нашелся.

Изучая лицо собеседника, Гиеди промолвил:

– Не прими в обиду, но мыло и хороший портной способны изменить человека до неузнаваемости.

Пусть и близнецы, Джессинар и Джесса были не очень похожи друг на друга. Недаром Гиеди не увидел в Монтейне никакого сходства со своей мотыльковой феей – разве что в тех чертах, которые в общем отличали уроженцев Озерного края от прочего населения Империи. А так и волосы у брата были светлее, и глаза не такие синие, а скорее стальные, а уж взгляд и подавно другой.

– Я спросил, – ровным голосом повторил Джессинар, – женаты ли вы на Джессе.

– Безусловно, – сказал Гиеди. – Я представил Джессу моей семье и сообщил начальству о том, что Джесса – моя жена. Большего я сделать пока не могу. Возможно, вы не в курсе…

– Я в курсе, – проговорил Монтейн. – Я не думал только, что вы признаете Джессу своей женой. Мы не ровня.

Юноша слегка покраснел, и Алиот понял, что для Джессинара мучительно осознавать, насколько Сафары не ровня Гиеди.

– Это говорит мне личный друг графа Менкалинана, – напомнил Гиеди юноше.

– Друг? – Джессинар хмыкнул и выпрямился с таким надменным выражением лица, что Гиеди тут же пришло на ум его давнее мимолетное сравнение Монтейна с юным принцем. – Прилипала Кали. Да все знают, что такие друзья у него более двух-трех месяцев не задерживаются.

– Это ты что-то о Кали не понял, – сказал Гиеди.

Монтейн, не обратив внимания на то, что Гиеди перешел на «ты», спросил еще надменнее:

– Чего ж такого я не понял о графе Менкалинане?

Даже простонародное «чего» не разрушило впечатления о Монтейне как о принце.

– Вот именно, – сказал Гиеди. – Вот у кого Кали словечки таскает.

– Простите? – холодно переспросил Монтейн.

– Я не так уж тесно общаюсь с графом Менкалинаном, – сказал Гиеди. – Встречаемся, конечно, иногда, но я не стал бы определять наши отношения как приятельские. А вот Нолла я хорошо знаю. И когда позавчера я заглянул на квартиру Кали, чтобы выяснить, не там ли он находится, Нолл меня порядком удивил. Когда я спросил, где ты, Нолл ответил, цитирую дословно: «Господин Монтейн ушли к Вулкану». Так вот, если бы Нолл относил тебя к числу прилипал, он бы назвал тебя «этот»: «Этот ушел к Вулкану».

– Это говорит о том, как ко мне относится Нолл, – сказал Монтейн. – Возможно, я как-то снискал его симпатию.

– Симпатия Нолла выразилась бы в слове «Монтейн». Слово «господин» свидетельствует о симпатиях Кали. А уж слово «ушли» вместо «ушел»… это уже не симпатии. Это что-то крепче.

Монтейна слова Гиеди не убедили.

– Вы заблуждаетесь, – сказал он совсем уж ледяным тоном.

– Напрасно ты так, – вздохнул Гиеди. – Я с тобой ссориться в любом случае не хочу, потому что это причинит боль Джессе. Ты о сестре-то хоть раз вспоминал?

– Если б я увидел, что вы к ней плохо относитесь, я бы дуэли ждать не стал, – сказал Монтейн. – В этом городе хорошее ружье купить не проблема, а стреляю я неплохо.

– Что же ты вдруг взвился… там, у Вулкана? – помедлив, спросил Гиеди.

– Не знаю, – признался Монтейн. – Я не хотел. Понесло вдруг. Вы там все такие довольные сидели. Богатые. Беззаботные. Даже у Кали – ну что за беда? Подумаешь, заклятье… Завидно стало, аж зубы свело. Я-то там по недоразумению оказался. Кто я такой? Пустое место. Если б не Кали, меня в вашу компанию век не позвали бы.

– Когда мне было восемнадцать, меня бы тоже в такую компанию не позвали, – пожал плечами Гиеди. – Ну и что?

– Вы не поймете, – сказал Монтейн. – Вы всегда были Гиеди. Вы никогда не были «не пойми кто». – Он неловко встал. – Не буду вас больше отвлекать. Приношу вам извинения за свое поведение у Вулкана. Я был неправ. Завтра перед дуэлью я повторю извинения при свидетелях.

– Да не переживай ты…

Монтейн высокомерно глянул на него:

– Я оскорбил вас прилюдно. Извинения тоже надлежит приносить прилюдно. – Он открыл дверь.

– Ты снова боишься сорваться? – догадался Гиеди.

– Да.

– Ты скоро станешь дядей, – сказал Гиеди ему в спину.

Монтейн, не обернувшись, пробормотал после секундной паузы:

– Рад за вас с Джессой, – и закрыл за собой дверь.

Монтейн в два шага перемахнул коридор и вломился в комнату к Кали.

Тот дернулся, вскакивая с дивана, увидел палаш и заорал:

– Какого… Монтейн, ты спятил?!

Юноша рухнул в кресло и только потом сообразил, что Кали выглядит малость встревоженным.

– Ты чего? – Монтейн шустро поставил свой палаш в подставку для тростей и опять откинулся на спинку кресла. – Ты будто наемного убийцу ожидал.

– Уж не тебя, во всяком случае. Зачем ты пришел вообще? Я тебя звал?

– Ну… Я подумал, что можно без зова. Гиеди сказал, что ты не считаешь меня прилипалой.

– Ему-то откуда знать? – фыркнул Кали, понемногу успокаиваясь и снова располагаясь на диване. – Но он прав, я никогда не считал тебя прилипалой.

– Очень рад, – заявил Монтейн с уже привычным надменным выражением лица, как будто это он был герцогским сынком.

– Могу ли я осведомиться, чем обязан приятностию нашей встречи? – в тон ему осведомился Кали. Потом натянуто улыбнулся: – Ладно, Монтейн, говори, зачем тебя принесло, и проваливай. У меня завтра дуэль, и я весь на нервах, как перезревшая барышня. Дрожу, аж самому противно.

– У меня тоже дуэль, – сказал Монтейн.

– Это с Гиеди? Не серди меня. Не лезь к Гиеди. По крайней мере, сегодня и завтра.

– Ты не понял, – сказал Монтейн. – Я в Команде Арафы. Помнишь, ты переживал из-за того, что самый молодой и самый неопытный? Так вот, теперь самый неопытный – я.

Кали замер, глядя ему в лицо. Для Монтейна было очевидно, что Кали по-новому просчитывает сложившуюся ситуацию.

– Ай как плохо-то… – наконец выдохнул Кали. – Мы ждали-ждали и наконец дождались.

– Это ты за меня так переживаешь? – с сомнением спросил Монтейн.

Кали перенес взгляд в угол, на подставку с палашом.

– Нет. Что мне за тебя переживать – пусть за тебя Арафа переживает… – Он задумался. – Подлость-то какая: из всего народа, что есть в Империи, выбрать Монтейна. Монтейна, у которого пять рекомендаций. Интересно, как он их заработал…

Монтейну очень не понравилось, что Кали упорно смотрит куда угодно, но только не на него.

– Я как раз и выяснял последний час, каким образом я их заработал, – сказал он. – А если ты собираешься и впредь путать меня с мебелью – ничего не скажу.

Кали оглянулся на него.

– Ты мне мешаешь думать, – сказал он с укором. – Мне надо абстрагироваться от того, что мы друзья.

– Мы разве друзья? – спросил Монтейн. – Я никогда не считал тебя другом. Дружить с Беруджи – разве возможно? Проще с солнцем подружиться.

– То есть мы не друзья? – уточнил Кали, странно улыбнувшись.

– Ну посуди сам, кто я такой, чтобы дружить с Беруджи? – сказал Монтейн без тени улыбки. – Я тебе даже не завидовал никогда, разве что на тренировках. Потому что смешно даже сравнивать.

– А я завидовал, – признался Кали.

– Да чему? – поразился Монтейн.

– У тебя никогда никаких сомнений нет. Выбрал направление – и прешь напролом, ни на что не отвлекаясь. А я, дурак мягкотелый, всегда мнусь, мучаюсь: туда ли иду, к той ли цели, теми ли средствами…

– Да? – удивился Монтейн.

Кали посмотрел на него внимательнее:

– А что?

– И вовсе мы не друзья, – сказал Монтейн. – Друзья друг в друге лучше разбираются.

– Логично, – согласился Кали. – А остальные? Они же не Беруджи, с ними тебе дружить можно.

Монтейн с сомнением спросил:

– Ты себе можешь представить человека, который способен дружить с Мергусом?

– Нет, – сказал Кали. – Это очень трудно.

– Он подобрал меня, больного, на проезжем тракте, отмыл, одолжил денег, привез в Столицу и отвел к своему портному. И раз уж начал оказывать мне благодеяния, то не смог остановиться и напоследок дал рекомендацию.

– Дикарь Мергус – весьма экзальтированная личность, – произнес Кали. – Всегда перебарщивает.

– Ну, в этом случае мне грех его осуждать.

– Ладно, перейдем к Сертану. С ним, пожалуй, тоже дружить сложновато, – сказал Кали. – Если б он не вошел в Команду Империи, я бы держался с ним настороже. Аристократам наподобие меня лучше держать людей подобного сорта на расстоянии. Вот почему он на тебя внимание обратил?..

– Определил себе в заместители, – сказал Монтейн. – Не сейчас, потом… после некоторой дрессировки. Потому что я тоже… человек такого сорта.

Кали поразмыслил, кивнул.

– Да, пожалуй. Не сейчас. После дрессировки. Ладно. Переходим к профессору Тенедосу. Он, похоже, решил, что отделу криптографии требуется подкрепление.

– Профессор Тенедос меня и близко к отделу криптографии не подпустит, – хмуро сказал Монтейн. – Он просто решил подсластить мне очень горькую пилюлю. Я совершенно неспособен к математике.

– Да ну? – удивился Кали.

– Это ты у профессора уточни. Он тебе лучше разъяснит.

– А если репетиторов нанять? – спросил Кали.

– Как выяснилось, недостаток образования здесь ни на что не влияет. И вот скажи мне, Кали, вот только что профессор сказал, что математик из меня никудышный… Почему мне не капельки не обидно? Ну, вернее, обидно, но, по сути, мне все равно. А ведь смысл жизни рухнул.

– Арафа, – объяснил Кали. – Ты сейчас можешь себе палец отрезать – боли не почувствуешь, а к утру рана затянется. Ты нужен Арафе боеспособным.

– А ты?

– Я не нужен. Арафа не будет ослаблять мою боль и глушить мой страх. Ты-то страх перед дуэлью ощущаешь?

– Нет, – равнодушно ответил Монтейн. – Хотя должен. Ведь я сейчас самый неопытный.

– Нет, – сказал Кали. – Самый неопытный по-прежнему я. А к твоим услугам – весь опыт Арафы.

Монтейн обдумывал слова Кали. Потом достал из кармана перочинный ножик и резанул по запястью – не очень сильно, только чтобы кровь пошла.

– Да нет, – сказал он, сморщившись. – Больно.

Кали протянул ему салфетку:

– Значит, полностью боль Арафа пока не отключила. Чтобы ты ненароком себя на бифштексы не порезал.

– Возможно, – Монтейн приложил ткань к ране, немного погодя поднял салфетку и заглянул под нее. – Но ты прав. Никогда не видел, чтобы кровь так быстро унималась.

– Да ты многого еще не видел, – сказал Кали. – И, боюсь, уже не увидишь.

– Сейчас в нос дам, – вяло пообещал Монтейн.

– Завтра еще успеешь, – успокоил его Кали. – Или ты предпочтешь с Гиеди завтра драться, чтобы уж все до упора выяснить?

– Не предпочту. Если по делу, так нам вообще нельзя встречаться с оружием в руках, – хмуро сказал Монтейн. – Он, оказывается, женат на моей сестре.

– Джесса Гиеди твоя сестра? – быстро спросил Кали. – Надо же! Я пару раз танцевал с ней на балах. Мама ее в пример ставила: вот, мол, на ком надо жениться – красивая, умная, воспитанная.

– Это я тебе еще не рассказывал в деталях, как нас с Джессой воспитывали… – усмехнулся Монтейн.

– Ты считаешь, что твоя сестра хуже воспитана, чем ты?

– Я считаю, что я невоспитанный, – сказал Монтейн. – Но с девушек ведь больше спрос в таком деле.

– Гиеди нашел Джессе хорошую компаньонку, – заметил Кали.

– Драконшу какую-нибудь… – Мысли Монтейна повернули в другую сторону. – С твоей женитьбой тоже неладно получилось. Родители как к невестке отнеслись?

– Да с родителями все в порядке, им-то что. Вот Сона… Даже хорошо, что дуэль объявили так быстро. Мигом овдовеет – и снова свободна.

– Снова ты себя хоронишь, меланхолик ты этакий. Вот я – по умолчанию на стороне проигравших, а ты что?

– По умолчанию… – Кали призадумался. – Выиграю ли я, когда выиграет моя команда? Проиграешь ли ты, когда проиграет твоя команда? В том-то и дело, что в Кодексе Арафской дуэли так много правил, что все их постичь невозможно. Я два года ломал над ними голову, всё пытался как-то систематизировать известные факты. Тенедос мог бы помочь, но послал меня подальше – ему Арафская дуэль помеха, и только. Гиеди – не аналитик, а человек действия: организовал экскурсии в Арафу, чтобы та выбирала из посетителей; еще как-то изощрялся, чтобы побольше народу замок посетило. Кстати, один из вашей команды именно так и нашелся. А потом Алиот к этой идее охладел, семейная жизнь засосала. Мергус… тот просто выбросил все из головы и живет как живется. Сертан… вот про Сертана не знаю, что сказать: мне его широта души всегда казалась подозрительной, не могу я к нему без предубеждения относиться. Что там он о дуэли думает – для меня потемки.

Монтейн слушал, как Кали что-то бормочет – большей частью не для слушателя, а для себя, – и разглядывал свежую рану у себя на запястье.

– А почему это плохо, что я имею пять рекомендаций?

– Рекомендации-то тут ни при чем, – ответил Кали. – А вот то, что ты знаешь всех нас, – плохо. В смысле, плохо, что знаком. И вообще… – он задумался, – …и вообще.

– Перестань путать меня с мебелью, – сказал Монтейн.

– Я уже устал бояться, – признался вдруг Кали. – Я ведь и на дуэли-то ни разу не был, да и вояка из меня…

– Не надо бы говорить это вероятному противнику, – сказал Монтейн.

– Ах-ах, а то ты в первый раз мои стенания слышишь! – отмахнулся Кали.

Он посмотрел на Монтейна.

– Ты что, не понимаешь? Кто о ком больше знает – ты о Мергусе или Мергус о тебе? Сертан о тебе или ты о Сертане? И так далее… Рекомендации-то мы тебе дали, но вот знаем ли мы тебя так, как надо знать противника?

Монтейн склонил голову к плечу и посмотрел на проблему с этой стороны. А ведь и правда. Кто он для Сертана, Мергуса и прочих? Мальчишка, щенок, недоросль деревенский. Чуть больше, чем никто. Можно пожалеть недотепу и помочь, сразу выбросив из головы. А вот Монтейн всегда был настороже. В доброту человеческую не верил, к каждому присматривался как к врагу. Мало ли что им от деревенского увальня надо… Всегда следует быть готовым дать отпор. А уж что касается Гиеди… тут стоит вспомнить, о чем Монтейн размышлял, когда наблюдал за Гиеди и Джессой в Столице. Иной ведь раз и о том думал, откуда выстрелить будет удобнее, чтобы прикончить Гиеди прямо в его собственной гостиной.

Интересно, как Кали это понял? Хотя Кали вообще многое понимал в Монтейне – как и Монтейн в Кали.

Может, они все же друзья?

Как некстати-то!

Он вздохнул, размышляя о том, как же у него все-таки получилось обзавестись пятью рекомендациями. После сегодняшних визитов многое стало ясным, но кое-что еще оставалось окутано туманом неизвестности. Хотя смутные подозрения у него уже зародились.

– А вот лучше скажи-ка ты мне: эта тягомотина с Арафской дуэлью когда началась? – спросил он. – Говоришь, два года назад?

– Да, – ответил Кали, – почти два года назад. Через месяц будет ровно два. Жеребьевка в ОТК.

– Ага, – сказал Монтейн и тоже замолчал. Так красноречиво замолчал, что Кали помимо воли сперва скосил на него взгляд, а потом и просто уставился во все глаза.

– Ну? – наконец нетерпеливо дернул он Монтейна за рукав.

– Не нукай, не запряг. – Монтейн вынырнул из своих раздумий и сообщил: – А нет никакой очаровательной флуктуации. Арафа подстроила. Сначала я что-то вдруг заинтересовался математикой. Ты сам подумай: ну зачем деревенскому увальню математика?

– Действительно, – пробормотал Кали. – Зачем?

– Потом… потом в мою сестру влюбился Гиеди. Ни с того ни с сего. До такой степени, что решил жениться.

– Бывает, вообще-то, – осторожно заметил Кали.

– Ага, бывает. Часто бывает, чтоб девчонку без происхождения, денег и благородного воспитания такие гордецы, как Гиеди, в жены брали?

– Да вот двух дней не прошло, как со мной то же самое случилось, – пробормотал Кали.

– Ага-ага. Спрашивается, кого у Вулкана в себя приводили после так называемой женитьбы? Не-е-е, если б не заклятье, ты на Соне не женился бы, как бы она тебе ни нравилась. Да?

– Да, – сказал Кали.

– То есть можем заключить, что Джесса тоже получила от Арафы солидную долю очарования. Только это осталось незамеченным, потому что девушкам рекомендации в ОТК не положены.

– Да нет, – вяло возразил Кали. – Женщины могут быть офицерами ОТК. По сути, ОТК – это единственная возможность для женщины стать офицером, – добавил он рассудительно. – Поговаривают о наборе женщин в полицию, но я что-то сомневаюсь. У полиции и так невысокий авторитет.

– Но в жеребьевке для Арафской дуэли женщины не участвуют?

– Конечно, не участвуют. Есть опасение, что если в Команду Империи попадет хоть одна женщина, то Команда Арафы будет из женщин целиком. И как тогда, спрашивается, с ними драться?

Монтейн вообразил такую дуэль. Бой действительно получился бы неравным.

– Ладно, – сказал Кали. – Допустим, Гиеди влюбился в твою сестру, потому что она тоже – флуктуация.

– Потом какая-то тетка донесла нашему отцу, что Джесса бегает на свидания к барчуку… то есть Алиоту Гиеди, и отец под горячую руку чуть не поубивал нас с сестрой. Потом я направился в Столицу и свалился аккурат под колеса кареты Мергуса.

– А Джесса? – спросил Кали.

– А Джесса осталась у Гиеди. Забрал бы я ее у него – куда бы делись? А так… У меня и мысли не было, что Гиеди на ней женится, но что он ее не выбросит на улицу – в этом я не сомневался.

– Да уж, – проговорил Кали. – Гиеди человек до отвращения порядочный. Образец этичности.

Монтейн глянул на друга немного раздраженно – как и всегда, когда тот начинал ученые словеса употреблять.

Кали повернулся к нему:

– Похоже, затея Гиеди приводить сюда людей на экскурсии, чтоб Арафа набрала себе команду, была напрасной. Твой случай показал, что она может вести к себе людей издалека. Если, конечно…

Он призадумался, а потом откинул крышку чемодана, стоявшего в углу. В чемодане обнаружились папки и толстые, распухшие от записей тетради. Кали выдернул из этого бумажного хранилища самую толстую и потрепанную тетрадь и начал перелистывать страницы.

– Это что? – спросил Монтейн.

– Мой конспект об Арафе.

– А в чемодане?

– Конспект, тебе же сказали! – Кали раздосадованно покосился на приятеля. – И вообще, шел бы ты спать. Думать мешаешь.

Монтейн прищурился:

– А это ничего, что думать ты начал после моих слов? Может, я еще что-нибудь умное скажу?

– Хорошо, – рассеянно проговорил Кали, листая тетрадь. – Давай быстренько говори умное и проваливай.

– А можно мне полистать твои конспекты? Я тихонько, а ты думай на здоровье.

– Нельзя.

– Почему?

– На это есть три причины, – сказал Кали, бегло просматривая свои записи. – Во-первых, ты ничего не поймешь, потому что я привык писать изобретенным мною стенографическим шифром. Во-вторых, что важнее, все мои записи – исключительно для служебного пользования, а у тебя не только допуска нет к секретным документам, но ты еще и сам находишься в разработке как флуктуация.

– Ага, – усмехнулся Монтейн.

– И в третьих – что самое важное: в данную минуту ты мой противник, а потому посвящать тебя в оперативные разработки – преступная халатность с моей стороны. – Кали поднял глаза и прямо посмотрел на Монтейна. – Послушай, как друга прошу – иди спать. То, что в этом чемодане, тебе завтра не поможет. И мысли, на которые ты меня натолкнул, – они тоже не помогут. Собственно, и мне они вряд ли помогут, разве что когда-то – надеюсь, еще не скоро – мне самому придется следить за организацией следующей Арафской дуэли… впрочем, это маловероятно. Потому что у меня есть предчувствие, что завтра прольется моя кровь, а нас, Беруджи, предчувствия обычно не обманывают.

Монтейн забрал свой палаш и без слов пошел к двери. Открыл дверь и шагнул было за порог, но остановился. Глянул через плечо назад, на Кали, открыл рот, чтобы что-нибудь сказать на прощание, но все слова вылетели из головы. Он закрыл рот, неловко дернул щекой и ушел.

Если лежать на спине и глядеть на небо, то кажется, будто земля куда-то плывет по голубой небесной глади, обгоняя легкие облака. От этого движения слегка кружится голова и возникает ощущение, что человек умеет летать, только вот сейчас забыл, как это делается.

Когда Монтейн в последний раз так бездумно глазел на небо? В родной деревне, кажется. В Столице на небо глядеть незачем, надо покрепче на ногах держаться, и головокружения там ни к чему.

Юноша сел. С пригорка, на котором он расположился, прекрасная Арафа была видна как на ладони. Нелепая с военной точки зрения, для праздного искателя красоты она была истинной усладой взора – эти несерьезные крепостные стены, дворец с витражными стеклами, сверкающая золотистой эмалью крыша и вознесенная надо всем этим сказочным великолепием высокая башня, увенчанная фигурным флюгером.

– Моя Арафа, – прошептал Монтейн, признаваясь ей в любви; желание обладать ею стало таким острым, что сжалось и заныло сердце. Сейчас только эта любовь и эта жажда обладания тревожили Монтейна; других мыслей и тревог у него не было, как будто важным было лишь то, что сейчас, а будущего не существовало. В этой бездумной сиюминутности скрывалась заглушающая чувства свобода, и Монтейн, который в последние месяцы только и делал, что думал о будущем, беспокоясь о судьбе своей и Джессы, планировал будущее, строил его, вгрызался в него, чтобы прочно в нем закрепиться, теперь вдруг оказался словно без почвы под ногами. И еще он летел. Несся в синие небеса, наслаждаясь полетом. Потому что Будущего как понятия, оказывается, не существовало. Всегда и везде было Сейчас.

«Пора», – что-то шепнуло внутри Монтейна, и он свистом подозвал махрийского жеребца. Тот был послушен, как будто Монтейн тренировал его с самого рождения, и слушался малейшего движения. Хорошо было бы пустить его в галоп – но не сейчас. «Не сейчас, – шепнул Монтейн махрийцу. – Потом». И они вернулись в замок, ничуточки не сомневаясь в том, что «потом» наступит. Потому что это «потом» было в том же Сейчас, которое окружало Монтейна.

В Дуэльный зал можно было попасть несколькими путями: по галерее от псевдодонжона, по которой Монтейн шел вчера, по незаметной винтовой лестнице с первого этажа, где они с Арланом завтракали в одной из комнат, и по широкой парадной лестнице – по ней Монтейн и поднялся сейчас, практически без внутреннего трепета, с деловым и сосредоточенным видом. Это было ненормально, и он это сознавал, но желания противиться диктату Арафы не возникало. Так и в самом деле было лучше: можно не нервничать перед боем.

Зал имел форму правильного восьмиугольника, и это было хорошо заметно снаружи, но внутри из-за оконных и глухих ниш, колонн, решетчатых перегородок и занавесей в самых неожиданных местах его истинная форма искажалась. Центр зала, однако, был достаточно широк, чтобы дать простор десяти дуэлянтам. Правда, прибыли еще не все, но те, что пришли, уже понемногу расходились по командам. Монтейн сразу заметил белую линию на полу, рассекающую зал на две половины. В одной половине, на отдалении друг от друга, стояли игроки Команды Арафы. Монтейн узнал Тирена; еще одного человека он раньше видел, но не знал его имени; третий был вовсе ему не знаком. На стороне Команды Империи Сертан и Гиеди стояли рядом, тихо о чем-то беседуя. Кали расположился почти в центре, вблизи от Арлана, занявшего позицию на металлическом диске Арафского колокола, который, как говорилось вчера, колоколом вовсе не был.

Монтейн неловко поздоровался с присутствующими и подошел к Кали.

– На минутку, – попросил он приятеля, поведя головой в сторону Гиеди. – Пожалуйста.

Кали, мимолетно улыбнувшись, последовал за ним. Остановившись перед Гиеди, Монтейн произнес немного напряженным голосом:

– Я повторяю в присутствии свидетелей извинения, которые принес вам вчера. Я сожалею о допущенной мною несдержанности. Я не был в курсе всех обстоятельств.

– Извинения приняты, – сказал Гиеди, протягивая руку. – Я тоже был не в курсе всех обстоятельств.

Монтейн пожал ему руку, отошел на сторону своей команды и замер, глядя куда-то вдаль. До остальных игроков Команды Арафы ему никакого дела не было. Их будто и не существовало, а на дуэль вышел только он один. Непонятно откуда, как не своя, в голову закралась мысль о том, что, вероятно, у Тирена и прочих «арафцев» ощущения примерно такие же. Монтейн с этой мыслью согласился, но никаких выводов из нее не сделал.

Негромко переругиваясь, со стороны парадной лестницы пришли Тенедос и еще один человек, которого Монтейн когда-то видел в лицо, но не знал по имени. Судя по отрывочным репликам, которые Монтейн уловил краем уха, профессор Тенедос вел теологический спор и выражений не выбирал. Его противник тоже в долгу не оставался.

– Господа, – негромко намекнул Арлан.

Тенедос и его спутник примолкли и разошлись по своим половинам.

Потянулись минуты.

– Дикарь, как обычно, опаздывает, – ухмыльнулся Сертан.

– Никто пока не опаздывает, – возразил Арлан. – Это вы пришли немного раньше.

Монтейн услышал за спиной шаги и оглянулся. По винтовой лестнице поднимался Мергус, вид у него был заспанный и благодушный. С негромким и тягучим «Извини-и-ите…» он миновал половину противника и остановился около Кали.

Арлан кашлянул.

– Господа, – начал он скучным тоном, – сегодня мы собрались здесь, чтобы выяснить наконец, кто унаследует Арафу. Вы не обязаны участвовать в этом действе. – Он вздохнул. – Но вы отлично знаете, что выбора, собственно, у вас никакого нет.

– …Ибо жертвоприношение, – ухмыльнулся Тирен.

– Если б вы были жертвенным агнцем, – бесцветным голосом заметил Арлан, – было бы куда проще. Я бы, по крайней мере, слышал только блеяние, а не ваши сомнительные шуточки.

Кали хихикнул.

– А вы, дорогой мой, – обратил на него суровый взор Арлан, – последние два года не вылезали бы с гауптвахты, если бы я не смотрел сквозь пальцы на ваши шалости. И вообще, каждый из вас, – он обвел взглядом обе команды, – тот еще подарочек. И нервы за эти два года вы помотали мне изрядно.

– Даже Монтейн? – удивился Тенедос. – Он-то когда успел?

Арлан укоризненно посмотрел на Монтейна.

– Я нечаянно, – сказал Монтейн, тут же понял, как это прозвучало для посторонних, ухмыльнулся и добавил нахально: – Я больше не буду.

Арлан подождал, пока утихнут смешки.

– Что-то вы развеселились, господа, – сказал он неодобрительно. – У нас тут политическое мероприятие большой важности, а вы балаган устраиваете. В общем, сейчас колокол ударит три раза. После третьего удара можете начинать. Не мое дело что-то вам советовать, но можно было бы сначала разбиться на пары… а дальше как получится. Впрочем, как хотите. – И он отошел к стене, чтобы никому не мешать во время боя.

– На пары так на пары, – сказал кто-то негромко.

Монтейн, впрочем, не торопился навязывать себя кому-то в противники. Пусть Команда Империи сама разбирается, кто с кем дерется. И, похоже, это же соображение Арафа подсказала всей своей команде: никто из «арафцев» даже не шевельнулся, чтобы выбрать кого-то из «имперцев».

Сертан усмехнулся, глядя на столь единодушное безразличие, и что-то негромко сказал Гиеди. Тот в ответ тоже улыбнулся, блеснув зубами. Взгляд его переходил с одного «арафца» на другого, тщательно обходя Монтейна.

«Разумеется, – отвлеченно подумал Монтейн, – Гиеди не будет драться с братом Джессы. Доктор не хочет драться с бывшим пациентом. Кали тоже не захочет драться с другом. Остаются Тенедос и Сертан».

Вряд ли Сертан. Тут есть фехтовальщики посильнее и поопытнее Монтейна. Хотя, с другой стороны, самому сильному имеет смысл по-быстрому выбить самого слабого, чтобы дальше продолжать впятером против четверых.

Ну а Тенедос так привык резать на экзаменах своих студентов, что вряд ли будет испытывать нравственные колебания, если рубить студента придется в буквальном смысле.

Впрочем… Монтейн вдруг заметил, на кого смотрит Тенедос. Этот «арафец» держал палаш в левой руке. Очень неудобный противник для тех, кто привык фехтовать с правшами. Только вот и Тенедос переложил свой палаш в левую руку и встал напротив левши.

Значит, Монтейну все-таки достается Сертан?

Но Кали сказал несколько слов Сертану, и тот, пожав плечами, передвинулся на несколько шагов и встал против Тирена. А напротив Монтейна оказался Кали.

Звук мягко вполз в уши, отразился эхом в опустевшем черепе и медленно растворился.

Монтейн сначала не понял. Кали? Кали хочет драться именно с ним?

Почему???

…«Разве мы не друзья?»

«Проще с солнцем подружиться»…

А лучше вообще ни с кем не дружить, чтобы в один день не оказаться вот так, лицом к лицу, с оружием в руках, на дуэли, которая не была дуэлью, в сражении, где заранее известно, кто проиграет.

Монтейн бросил взгляд на Команду Империи. Это же надо было так случиться, что все, кто хоть что-либо значил в его жизни, оказались по ту сторону. В команде, которая выиграет.

А ведь он всегда завидовал им.

Всем, кроме Кали. Потому что Кали завидовать невозможно. Он недосягаем для зависти, как бог.

А вот Гиеди он завидовал. Не чинам его и не богатству даже (хотя можно было бы позавидовать), а тому, что Гиеди не один. Он вырос в большой семье, с любящими родителями, родными и двоюродными братьями и сестрами, среди родственников и свойственников. У Гиеди есть опора в этой жизни, на свете существуют люди, которые всегда ему рады! А у Джессинара – только Джесса. Или, вернее, сейчас у Джессинара и Джессы не осталось. Ее забрал Гиеди. Отобрал единственное, что было ценного у Джессинара.

А как завидовал Монтейн Мергусу! Он ворвался в его жизнь, подавляя растерянного деревенского мальчишку своей самоуверенной щедростью. Да, Мергус мог себе позволить подобрать из грязи нищего бродяжку, приволочь его в Столицу – и бросить его там, сразу выбросив из головы его имя. Зачумленные больше значили для него, чем подросток, на которого он небрежно прицепил кличку Монтейн.

Сертану завидовать было совсем просто. Он был примерно тем, чем стал бы Монтейн лет через десять, если бы ему сильно повезло. Такое вот практически вероятное благополучное будущее. От которого тошнило уже сейчас – от всех этих карт и игорных залов.

А то будущее, которого Монтейн себе желал, вчера вечером обрубил с концами Тенедос. Раз! – и нет больше у Джессинара Монтейна никакой математики впереди, потому что, оказывается, он к ней не способен. И он хорошо сейчас понимал королей, которые казнили гонцов, приносящих дурные вести. В этот миг он бы убил Тенедоса с легким сердцем, если бы тот стоял напротив него. Убил бы из зависти, из-за того, что Тенедос может быть математиком, а Монтейн – нет.

Говорят, от любви до ненависти один шаг. От зависти до ненависти куда ближе. Вот она – зависть, и вот она – ненависть: такая, что больно в груди.

Да. Сейчас Джессинар ненавидел Гиеди и Мергуса, Сертана и Тенедоса.

А Кали?

Звон отозвался эхом в голове, и Монтейн резко выдохнул, чтобы хоть немного ослабить боль.

Он не мог завидовать Кали, а значит, не мог его ненавидеть.

«Так не бывает, – шепнула на ухо Арафа. – Он же человек, а не бог».

Дело было даже не в том, что Кали богат и знатен. Это бывает со многими. А вот было в Кали нечто, не определяемое словами. Внутренний стержень, что ли? Сразу становилось ясно, что его богатство и знатность, ум и высокая образованность, мягкие манеры и твердый характер, его неявное офицерство и его же известные всей Столице развлечения – все это неспроста, все скреплено этим стержнем в единое целое. Кали был человеком, которому было дано многое. Но ведь кому больше дано – с того больше и спрос. Что с Кали спросят многое – в этом Монтейн не сомневался. Он обязательно станет кем-то выдающимся, если не погибнет сегодня. Имперским канцлером, например. Или регентом.

Или Хозяином Арафы.

Да. Это он должен стать Хозяином Арафы, вторым лицом в Империи, его к этому подготовило высокое происхождение и воспитание. Нет, Гиеди, Мергус, Тенедос и Сертан – тоже весьма достойные люди. Но Арафы они недостойны. Ибо Арафа прекрасна.

А Монтейн был никто. Судьба ничего не дала ему, но она же и ничего с него не спрашивала. Вот это бесило сейчас Монтейна, однако ненависть его была бесплодна. Ну что, что можно спросить с Монтейна? С невежды и неумехи? Он разве что на пушечное мясо сгодится – что с него спрашивать?

Ага.

Вот кто мы – Команда Арафы: просто мясо. Мясо, которое после третьего удара колокола ринется в бой. Безмозглое, бесчувственное, не боящееся ни боли, ни смерти. Куклы Арафы. Опасные куклы прекрасной Арафы. Которую надо победить, чтобы она почувствовала, кто ее хозяин.

Мы нужны, чтобы Хозяином Арафы стал самый достойный.

Мы – мясо.

Он шагнул вперед, боясь, что не успеет, и швырнул в сторону палаш, звон которого о камень пола влился в затухающий гул колокола.

– Я не буду!.. – выкрикнул он, поборол спазм, стиснувший горло, и отошел в сторону, ни на кого не глядя, чтобы не мешать.

В ушах гудело, но он все твердил и твердил про себя: «Прости, Арафа, я тебя люблю, но лучше смерть, чем стать твоей куклой. И пусть Кали будет легче победить. Пожалуйста».

Кто-то налетел на него, схватил за рубашку, яростно комкая ткань:

– Ты… ты…

Он махнул руками, пытаясь высвободиться из захвата, но рубашку уже отпустили. Кали отступил от него, глядя в лицо Монтейну совершенно безумными глазами:

– Я ни на секунду не допускал, что это будешь ты!.. – выдохнул он. Из его носа капала кровь: не то Монтейн задел, когда бестолково взмахнул рукой, не то просто так, от волнения.

Монтейн оглянулся. Никто не дрался.

Команда Арафы стояла совершенно неподвижно, будто изготовившись к бою. Куклы. Болванчики. Истуканы. Ни единой мысли на каменных лицах.

Команда Империи, забыв о дуэли, медленно подтягивалась к Монтейну. Или к Кали. К обоим.

Монтейн все еще ничего не понимал. Он тряхнул головой, будто пытаясь вытрясти из ушей остатки колокольного гула, но вдруг понял, что это не колокол и даже не в голове шумит: где-то в отдалении гудели боевые рога.

– Что? – растерянно спросил Монтейн подошедшего Арлана.

– Дуэль окончена, – сказал тот. Как обычно – донельзя скучным голосом. – Поздравляю вас, владетель.

– Владетель?

– Дуэль заканчивается, как только один из представителей Арафы прекращает бой. Он и становится Хозяином Арафы.

– Кто-то из Команды Арафы? – переспросил Монтейн. – Не Империи?

– Хозяин Арафы должен иметь связь с Арафой, – сказал Арлан. – Но он не должен быть ее марионеткой.

Монтейн посмотрел на воинов Арафы – все еще застывших, словно изваяния. Вот на что было страшно смотреть. Но, похоже, самого страшного он не смог бы увидеть. Потому что стоял бы сейчас, как и они. Или, вернее, сражался бы, утратив волю и рассудок.

– Они так и будут стоять? – спросил Монтейн.

– Прикажите Арафе, она их отпустит.

– Пусти, – сказал Монтейн Арафе.

«Изваяния» в один момент зашевелились, переглянулись и пошли к выходу, старательно не глядя на остающихся в зале.

– Что с ними будет теперь? – спросил Монтейн.

– Ничего. Разъедутся по домам. Только потом не приглашайте их навестить Арафу. Это может плохо для них закончиться.

– И никто мне ни слова не сказал, что нужно просто отказаться от боя… – проговорил Монтейн.

– Я говорил, – сказал Мергус.

– И я, – добавил Сертан, – а толку?

– Я тебе вчера это три раза говорил. – Кали снял с себя рубаху, забрызганную кровью, и теперь осторожно утирал ею нос. – Ты просто не слышал. Арафа тебя хорошо контролировала.

– Мне… трудно… поверить… – медленно проговорил Монтейн. – Я – Хозяин Арафы? – Он зачем-то посмотрел на свои руки. Руки как руки, хотя маникюр за последние три дня заметно пострадал. Кажется, он и ногти грыз, а уж, казалось бы, давно привык держать себя в руках. – Почему я?

– Если б кто-то знал почему… – буркнул Кали. Он хмуро осматривал свою рубашку и снова прикладывал изрядно помятый и замусоленный батист к носу. Кровь не унималась.

Мергус приобнял его за плечи и повел к лестнице со словами: «Пойдем-ка льда поищем».

Сертан хмыкнул:

– Обошлось малой кровью…

Монтейн закрыл глаза.

– Я не верю, – сказал он Арафе. – Я не верю.

Арафа молчала.

Он ее чувствовал: живую и деятельную… прекрасную.

Однако Арафа пока не готова была с ним говорить.

Впрочем, и он тоже.

Пока.

На траву рядом с Монтейном упала тень, но оглядываться он не стал. Он предпочитал смотреть на Арафу. Арафа была прекрасна… впрочем, к чему повторяться? От ее мощи захватывало дыхание, и Монтейн поглаживал шею, будто пытался разгладить ком в горле. Все это великолепие теперь принадлежало ему, но именно сейчас он особенно остро осознавал свое ничтожество. Он был слишком слаб, слишком глуп, слишком невежественен, слишком неопытен, чтобы быть хозяином такой невероятной силы. Он мог ее только ощущать – и этого было достаточно, чтобы чувствовать себя полураздавленным червяком. Еще чуть-чуть – и почувствует полностью раздавленным. Титул «Хозяин Арафы» оборачивался грандиозным издевательством. Монтейн чувствовал себя так, словно проиграл какому-то поганому шулеру не только все деньги, но даже и свою жизнь, и свою честь в придачу.

– Я ведь не победил, – проговорил он. – Я сломался.

– Возможно, – согласился с ним Сертан, стоя за плечом. – Только, понимаешь ли, чтобы сломаться, тебе надо было сломать Арафу.

– И как же мне теперь жить?

– Как хочешь. Обычно Хозяева Арафы предпочитают жить инкогнито. Так что можешь жить, как жил прежде.

– Прежде я был никто. Нищая шваль.

– Нет. Ты был студентом. Приятелем графа Менкалинана. Да еще, говорят, шурином Алиота Гиеди.

Монтейн фыркнул.

Сертан продолжал, будто не слыша этого красноречивого фырканья:

– Организуем тебе фиктивное наследство от какого-нибудь троюродного дядюшки. И будешь себе спокойно учиться в своем Политехникуме, а вечерами заглядывать ко мне…

– Нет уж, увольте, – буркнул Монтейн. – Я, похоже, в карты на всю жизнь наигрался. А в Политехникуме… чему мне учиться в Политехникуме?

– Да как тебе угодно, – покладисто согласился Сертан.

Монтейн покосился на него:

– Вам что, заняться нечем? Закончилась дуэль – чего в Арафе торчать?

– Шеф велел приглядеть за тобой. Все-таки на тебя слишком большой груз свалился. Ну, и из твоих приятелей только я оказался бессемейным и холостым. Остальных я отпустил к женам.

– Тенедос не женат, – зачем-то сказал Монтейн.

– Он женат на науке Математике. И всерьез полагает, что кое-кто осиротеет, если он не опубликует какую-то статью. Надо полагать, жутко научную.

Монтейн кивнул.

– Он интересно пишет, – сказал он вяло. Впрочем, после того, как профессор Тенедос вышвырнул его из математики, желание читать статьи у него, вероятно, не скоро появится.

– Вечереет, – намекнул Сертан. Монтейн почувствовал его неуверенность. Сертан, конечно, темноты не боялся, но, как истый горожанин, предпочитал ночью оказаться в помещении или, на худой конец, на улице. Все-таки знакомые опасности – они успокаивают лучше, чем незнакомая безопасность.

Монтейн не стал причинять ему лишних хлопот.

– Ладно, идем домой. – И, поднявшись на ноги, по тропинке пошел к Арафе. Сертан зашагал рядом.

– О чем размышлял? – спросил Сертан как бы между прочим.

– Да так, ни о чем, – проговорил Монтейн. – Надо бы мне репетиторов хороших нанять, а то неуч неучем. Стыдно. Но первым делом – квартиру подыскать. Я же не могу теперь у Кали квартировать…

Сертан поддакнул что-то в том смысле, что да, неплохо бы. Думал же Монтейн вовсе не об этом. Покуда все вокруг считают, что он растерялся из-за свалившегося на него титула, надо устранить принца Одо. Так устранить, чтобы это казалось несчастным случаем. Не дело это, чтобы сын Наследника был слизняком. Император не так уж и молод, скоро Наследник станет Императором, а Одо, получается, – Наследником? А потом – Императором? Нет, надо бы все устроить уже сейчас.

Он глянул на Сертана. Сертан был подходящим человеком для действий такого рода, только вот его к таким операциям лучше пока не привлекать. Можно будет потом – если возникнет необходимость.

Так что пусть эту работу выполнит кто-то другой. Люди найдутся. Уж в этом-то Хозяин Арафы мог быть уверен…