В канун 70-летнего юбилея полного снятия блокады Ленинграда президент Германии Йоахим Гаук принес официальные извинения в связи с организованной вермахтом осадой города и целенаправленным уничтожением голодом, бомбежками и артобстрелами его мирного населения. «Я могу лишь с глубокой скорбью и чувством стыда думать о войне на уничтожение, которую нацистская Германия вела против Советского Союза, — написал он в послании В. Путину. — Особенно ужасным событием войны стало окружение Ленинграда. Я говорю вам и вашему народу: мы разделяем боль утраты и сопереживаем выжившим, которые и по сей день страдают от последствий войны».[1]

Путь к этому признанию был не простым. Несмотря на то, что в ходе Нюрнбергского процесса командующему группы армий «Север» были предъявлены обвинения в организации гибели подчиненными фон Леебу войсками 632 тыс. горожан, адвокатам фельдмаршала удалось убедить трибунал в том, что в международном гуманитарном праве не было нормы, которая бы запрещала использовать голод как средство ведения войны, а поэтому и вины фон Лееба в этом нет.

В течение многих лет в западногерманской историографии тема блокады Ленинграда фактически замалчивалась, а попытки отдельных историков из бывшей ГДР[2] сказать правду о битве за Ленинград к изменению общей ситуации и признанию стратегии фактического геноцида в отношении ленинградцев в годы блокады успеха не имели. В послевоенной Германии доминировали два представления: во-первых, немцы видели самих себя жертвами, сперва нацизма, а затем и второй мировой войны, а, во-вторых, они предпочитали считать, что вермахт и его солдаты лишь выполняли приказы и действовали изолированно от преступной политической системы. В некоторой степени, и генералы, и солдаты тоже были своего рода жертвами. В то время как символом страданий гражданского населения Германии был Дрезден, символом страданий солдат считался Сталинград. Это вполне комфортное представление о немецком страдании было вплоть до последнего времени основой исторического восприятия войны, по крайней мере, в западногерманских землях.

Не случайно, что блокада Ленинграда оказалась на периферии исторических исследований, потому что серьезные работы неминуемо бы поставили под сомнение сложившийся в немецком обществе консенсус относительно истории второй мировой войны. Действительно, на подступах к Ленинграду в 1941-1942 гг. немецкие солдаты отнюдь не страдали. В блокаде Ленинграда роль СС была не столь заметна, как в случае оккупационной политики нацистов и уничтожения коммунистов, партизан, евреев, славян и представителей других «низших рас». Однако избежать обсуждения блокады вообще было невозможно. В течение многих лет в западногерманской историографии доминировали три основных подхода к этой теме: 1) рассматривать блокаду в качестве обычного для всех войн явления («на войне как на войне»), 2) ответственность за блокаду и ее жертвы несет высшее нацистское руководство и, прежде всего, Гитлер; 3) любые войны в любом их проявлении ужасны и блокады в истории отнюдь не редки, представляя собой до недавнего времени обычную форму ведения войны. Главной целью подобных попыток было вывести из-под удара вермахт, его солдат и офицеров, ставших после войны обычными бюргерами — основой новой пост-нацистской Германии.[3]

Несмотря на наличие самого широкого круга архивных источников, включая обилие советских трофейных документов, специальных работ по целому ряду вопросов, касавшихся стратегии вермахта в период битвы за город на Неве, ее реализации, оккупационной политики на территории Ленинградской области в ФРГ до 2000-х гг. написано не было. Во многом невостребованными оказались приказы и дневники боевых действий группы армий «Север», входивших в ее состав армий, корпусов и дивизий, а также специальные донесения службы безопасности СД и военной разведки о положении в блокированном Ленинграде, на фронте и на оккупированной советской территории.

Сквозными темами работ немецких авторов были, во-первых, выяснение причин неудач и отношения Гитлера и военного командования в связи с планами ведения войны против СССР, особенно в ее начальный период, во-вторых, боевой путь дивизий[4], входивших в группу армий «Север», а также самой группы. В целом, хотя в количественном отношении немецкая литература о блокаде Ленинграда весьма обширна, по сравнению с опубликованными монографиями и сборниками, посвященными другим сражениям на советско-германском фронте — битвам за Москву, Сталинград и Берлин, публикации о боях за Ленинград занимают весьма скромное место.

Первые работы немецких авторов появились еще в ходе второй мировой войны. Уже во время ведения боевых действий командованием группы армий «Север», 16-й и 18-й армий, а также других соединений, находившихся в то время под Ленинградом, были подготовлены документы, военные аналитические записки, обзоры, планы операций с картами на отдельные годы ведения войны, фотографии, хроники боевых действий. Как отмечает Г. Хасс, в большинстве своем они хранятся в военном архиве во Фрайбурге.[5] Еще во время войны на их основе появились первые публикации.[6]

В послевоенное время на развитие немецкой историографии в решающей степени повлияла утрата суверенитета, вынудившая, прежде всего, оказавшихся в плену у оккупационных властей США немецких военных объяснять причины «утраченных побед» на восточном фронте, включая ленинградскую эпопею. Уже летом 1945 г. были собраны военнопленные генералы вермахта для работы по изучению военной истории. Начавшаяся между державами-победительницами холодная война предопределила желание американцев учесть опыт вермахта для будущих конфликтов, а также понять источники побед СССР.

Следующий большой период немецкой историографии был связан с холодной войной, в условиях которой многие проблемы агрессии нацистской Германии против СССР не затрагивались вообще. Принятие в 1965 г. Указа «О традициях» привело к тому, что в бундесвере стали изучать и чтить традиции милитаризма, в том числе рейхсвера и вермахта. По мнению А.М. Филитова, этот акт был апогеем влияния реакционной историографии в ФРГ. Ситуация несколько изменилась в период разрядки с приходом к власти социал-либеральной коалиции. Главная заслуга руководителя военно-исторического управления бундесвера М. Мессершмидта состояла в развенчании легенд о непричастности вермахта к преступлениям на оккупированной им территории, а также о преступных целях нацистов и о последствиях проводившейся ими политики как в отношении мирного населения СССР, так и советских военнопленных.

Наиболее существенным явлением в немецкой историографии битвы за Ленинград была монография Вернера Хаупта «Ленинград. 900-дневная битва. 1941-1944». Бывший офицер группы армий «Север» предпринял попытку «всестороннего анализа битвы за Ленинград, а именно ее стратегического, тактического, политического, экономического и социально-политического аспектов». С первых же страниц книги В. Хаупт проводит мысль о значительном превосходстве Красной Армии в живой силе и технике над 18-й армией вермахта, представляя последнюю в качестве в высшей степени эффективного в военном отношении объединения, сумевшего в течение столь продолжительного времени блокировать Ленинград.[7] Примечательны рассуждения В. Хаупта о настроениях ленинградцев, сумевших преодолеть свои страхи и, несмотря на голод и угрозу смерти, сохранивших боевой дух, «который позднее продемонстрировало население Берлина в период блокады 1948 г.»[8] Как уже отмечалось, подобное сравнение имело целью «уравнять» все блокады, ставя в один ряд несравнимые исторические явления.

Монография Х. Польмана «Волхов. Бои за Ленинград»[9] интересна тем, что в ней нашел отражение традиционный для немецких военных историков подход к ключевым проблемам битвы за Ленинград. Во- первых, основное внимание уделено не боям на подступах к Ленинграду и собственно блокаде, а, главным образом, позиционной войне вдали от города, войне, которая напоминала немецким солдатам о войне их отцов в 1914-1918 гг., войне, в эпицентре которой оказался простой солдат, выполнявший «цивилизационную миссию в отсталой России». Во-вторых, подчеркивается «удивительное» решение Гитлера перебросить танковые части на московское направление в сентябре 1941 г., т.е. тогда, когда «Ленинград был уже совсем рядом и передовые вермахта находились в пригородах Ленинграда».[10] В книге названы также несколько других факторов, которые предопределили затяжной и чрезвычайно тяжелый для немецких войск характер боев за Ленинград. Речь шла не только об отчаянном сопротивлении бойцов Красной Армии, а также крайне неблагоприятных климатических условиях и бездорожье, которые, по мнению автора, бывшего командира полка в составе 96-й пехотной дивизии, привели к наступлению периода, очень напоминавшего битву на Марне[11], но и стратегических просчетах немецкого командования. В-третьих, в книге Польмана проводится идея о Ленинграде как городе-крепости. В ней приведены общие сведения об участии населения Ленинграда в работе по строительству оборонительных сооружений на подступах к городу, в формировании дивизий народного ополчения, создании партизанских отрядов для борьбы в тылу немецких войск, работе военных предприятий, а также об исключительной роли коммунистов и комсомольцев в поддержании стойкости войск.[12] А если это так, то и обращение с крепостью должно быть как с военным объектом, без каких-либо скидок на наличие в городе многих сотен тысяч женщин, стариков и детей.

Одним из наиболее плодовитых современных немецких авторов, занимающихся историей битвы за Ленинград, является Хассо Стахов, который в возрасте 18 лет стал солдатом штурмового батальона. Он воевал под Пушкиным, в районе Погостье и несколько раз был тяжело ранен. После войны Х. Стахов работал журналистом и книгоиздателем. Первая книга «Маленький Кваст», рассказывающая о трагической судьбе молодого немецкого солдата под Ленинградом, стала в Германии в 1979 г. бестселлером. Монография «Трагедия на Неве» подводит итог раздумьям ветерана войны, приехавшего в Ленинград через 50 лет. В книге собран богатый материал из военного архива во Фрайбурге. Основная идея книги состоит в том, что битва за Ленинград, как, впрочем, и война Германии против СССР в целом, была столкновением двух диктатур, каждая из которых по-своему готовилась к уничтожению Ленинграда. Например, описывая ситуацию в Ленинграде в начале сентября 1941 г., Стахов упоминал о том, что военные готовились к отражению немецкого наступления, а специальные подразделения НКВД жгли архивы и производили минирование важнейших объектов. «Не только Гитлер, — пишет Стахов, — но и Сталин имел намерение уничтожить Ленинград. В этот момент Ленинград не имел ни малейшего шанса. Казалось, его судьба была решена. Однако в какой-то момент Гитлер решил, что Москва и Украина более значимы, чем Ленинград и город был спасен».[13] Бескомпромиссность обеих сторон привела, по мнению Стахова, к трагедии.[14] Как и в других работах западногерманских авторов ни слова о планах уничтожения города голодом, бомбежками и обстрелами, а также о запрете принимать капитуляцию, если она последует. Как и в книге В. Хаупта, Х. Стахов основное внимание уделил героизму и стойкости солдат вермахта, которые «ценой больших потерь удерживали превосходившие их силы противника в блокадном кольце».

В монографии и приложениях приведены факты и новые документы, отражающие «окопную правду» битвы за Ленинград через совокупность боев местного значения — под Лугой, на Невском пятачке, за Тихвин, Демянск и Волхов. При этом немецкий историк обращает внимание не столько на стратегические цели противоборствовавших сторон, сколько на детали, воссоздающих яркую картину бескомпромиссной борьбы.

Особое значение, на наш взгляд, имеет впервые представленный документ — бланк удостоверения личности жителям города на случай его падения, подготовленный штабом 18-й армии.[15] Сам факт того, что такой документ был утвержден военными, показывает, по мнению Стахова, что командование 18-й армии не разделяло идеи Гитлера о необходимости уничтожения Ленинграда. Однако обнаруженный немецким историком документ не имеет даты и поэтому не позволяет говорить о наличии серьезных противоречий между Гитлером и военным командованием группы армий «Север» относительно судьбы Ленинграда, тем более, что целый комплекс немецких документов вплоть до уровня дивизий свидетельствует об обратном.

Особую категорию литературы о битве за Ленинград представляют работы об истории немецких дивизий, принимавших участие в битве за Ленинград и оккупации районов Ленинградской области. В них в наиболее яркой форме представлена героизация вермахта. Большая часть этих работ была написана в 1950-60-е годы. Не будет преувеличением сказать, что немецкими историками воссоздан боевой путь практически всех дивизий, которые принимали участие в битве за Ленинград, причем о некоторых дивизиях существует несколько книг.[16] Подготовка этих публикаций в большинстве случаев являлась инициативой ветеранов вермахта.

Из выявленных нами немецких источников личного происхождения обращают на себя внимание воспоминания солдата 12-й танковой дивизии Вернера Флика, рисунки и комментарии, сделанные профессиональным художником Юргеном Бертельсманом, который в составе саперного взвода находился под Ленинградом вплоть до мая 1942 г., воспоминания бывшего солдата 291-й пехотной дивизии Георга Феллеринга, отметившего свой 21-й день рождения 22 сентября 1941 г. в деревне Левдуши под Петергофом, а затем находившегося под Ораниенбаумом зимой в районе Волхова, письма из района боевых действий у Синявинских высот унтер-офицера Вольфганга Буффа, воевавшего в составе 227-й пехотной дивизии. Письма Буффа охватывают период с 29 сентября 1941 г., когда дивизия начала «восточный поход», вплоть до его гибели 1 сентября 1942 г., когда он был убит при попытке оказания первой медицинской помощи раненому советскому солдату. Это было редким в то время проявлением сострадания со стороны немецкого солдата.

Выражая, вероятно, мнение всех тех, кто пришел покорять СССР, Буфф отмечал, что нигде на Западе — ни в Голландии, ни в Бельгии, ни во Франции — не было такого ощущения «заграницы», как здесь, в России. «Это заграница в самом полном смысле этого слова, — писал Буфф 17 декабря 1941 г., — и мне трудно представить, что где-нибудь еще нет железных и обычных дорог, как в этой бесконечной, безграничной России».[17] Эту же мысль выразил и Г. Феллеринг, отметивший также, что одним из наиболее ярких впечатлений от пребывания в Ленинградской области была исключительная бедность русских крестьян.[18]

Выдержки из писем домой одного из младших офицеров вермахта включены во второе издание предлагаемого вниманию читателей сборника. В этих письмах содержится не только ощущение превосходства над «Иваном», который защищал Ленинград, но и допустимость использования любых средств в ведении войны против гражданского населения и полное внутреннее согласие выполнять приказы командования о предотвращении огнем на поражение попыток голодающего гражданского населения вырваться из вымирающего города.

В 1990-е гг. в Германии, как и на Западе в целом, существенно возрос интерес к истории второй мировой войны. Это было связано с рядом факторов. Во-первых, перестройка и архивная революция в Россия сделала возможными проведение глубоких исследований по советской истории, включая период Великой Отечественной войны. Во-вторых, на авансцену вышло новое более свободное и весьма амбициозное поколение исследователей, выросшее в послевоенное время. В-третьих, появились возможности для реализации совместных проектов по истории войны между российскими, немецкими и американскими историками. Стало формироваться единое научное сообщество экспертов по проблемам второй мировой войны, а с 1994 г. в рамках ежегодной конференции Американской Ассоциации российских и восточно-европейских исследований постоянными стали секции, посвященные блокаде Ленинграда. В них принимают участие не только историки, но и социологи, политологи, экономисты и демографы.

Качественный прорыв сделали немецкие историки. В фундаментальном сборнике документов о преступлениях вермахта в период второй мировой войны в разделе о голоде как инструменте политики нацистов специальный параграф посвящен Ленинграду. В нем приведены многочисленные факсимиле документов немецкого командования всех уровней о том, как планировалось и осуществлялось умерщвление голодом сотен тысяч ленинградцев. Выдержки из приказов ОКВ, группы армий «Север», а также 18-й армии, армейских корпусов и немецких спецслужб убедительно показывают, что военные были не только участниками массового убийства гражданского населения, но в деталях знали о тех страданиях, которые выпали на долю ленинградцев. Таким образом, авторы и составители сборника дезавуировали попытки тех немецких историков, которые пытались снять ответственность с вермахта за преступления в период второй мировой войны.[19]

Различные аспекты жизни в блокированном Ленинграде, а также настроений населения нашли отражение в подготовленной берлинским музеем Карлхорст выставке, посвященной блокаде. Проект, задуманный директором этого музея П. Яном, был реализован в сотрудничестве с российскими историками. На выставке весной 2004 г. были представлены фото- и письменные документы из крупнейших музеев и архивов Санкт-Петербурга, а также из Федерального архива Германии.

В приуроченном к выставке сборнике документов, изданном на немецком и русском языках, были впервые опубликованы фотографии Н.И. Хандогина о быте в период блокады, представлены рисунки А.Ф. Пахомова, сделанные им в одном из моргов Ленинграда, дневник и рисунки графика Я.О. Рубанчика, а также выдержки из дневника историка-искусствоведа и критика Н.Н. Пунина. Специальное внимание во вводных статьях уделено вопросу о голоде и связанным с ним настроениями в Ленинграде в период блокады.

Особое значение в переосмыслении ленинградской трагедии в немецком обществе сыграли работы Й. Ганценмюллера. Скрупулезное исследование стратегии нацистской Германии в битве за Ленинград, проведенное на основе самого широкого круга немецких архивных источников, подвело черту под периодом забвения блокады Ленинграда, остававшейся неизвестной для значительной части немецкой политической элиты. Внимание автора фундаментальной монографии[20] было приковано не только к планам нацистского руководства и вермахта в военные месяцы 1941 г. и в период первой блокадной зимы, но и летом 1942 г., когда Гитлер совместно с главным командованием сухопутных войск, командованием группы армий «Север» в присутствии финского генерала П. Талвела санкционировал новую операцию против Ленинграда под кодовым названием «Северное сияние». Цель этой операции оставалась прежней — уничтожение защитников и населения Ленинграда. На состоявшемся в ставке Гитлера в Виннице 23 августа 1942 г. совещании была избрана та же тактика истребительной войны против города: массированные удары с воздуха в течение трех дней, а затем столь же продолжительные артиллерийские обстрелы из тяжелых орудий должны были уничтожить все важнейшие объекты в Ленинграде, отвечающие за жизнеобеспечение и обороноспособность. По словам Гитлера, операция против Ленинграда должна была стать «самым крупным фейерверком в мировой истории».[21] Генерал Йодль резюмировал задачи, стоявшие перед 11-й немецкой армией: 1) совместно с финнами полностью окружить Ленинград, 2) потом его уничтожить.[22] Как известно, в результате мощного упреждающего удара Красной Армии этот план был сорван.

Кроме того, 70-летию начала блокады Ленинграда один из крупнейших немецких журналов Osteuropa посвятил специальный выпуск, в который вошли более 20 статей российских, немецких, финских, американских и британских историков, а также архивные документы, которые представили битву за Ленинград не только в военно-стратегическом и политическом контексте второй мировой войны, но, прежде всего, отразили человеческое измерение блокады, страдания, выпавшие на долю ленинградцев, показали медицинские и демографические последствий блокады, а также рассмотрели проблему формирования памяти о блокаде и ее художественное осмысление.[23]

Наконец, вышедшие одна за другой несколько монографий и сборников документов на английском языке о ленинградской трагедии[24] довершили формирование той атмосферы, когда дальнейшее замалчивание или затушевывание ленинградской трагедии политиками было бы невозможно. Немалую роль в этом сыграли и российские историки.

Отечественная историография блокады до недавнего времени развивалась в общих рамках советской литературы о Великой Отечественной войне. Рассматривая историографию советского общества, прежде всего, как смену исследовательских парадигм, мы можем констатировать, что вся литература о блокаде Ленинграда до конца существования СССР определялась господствовавшей коммунистической идеологией и той или иной степенью либеральности режима, позволявшего в отдельные периоды историкам браться за новые доселе запретные темы. Однако, существенным отличием работы отечественных (главным образом, ленинградских) историков, было то, что им удалось в мельчайших деталях раскрыть эпическую сторону битвы за город, показать героизм и трагедию Ленинграда.

В период войны в СССР предпринимались все усилия для того, чтобы ни до внутреннего, ни до внешнего читателя информация о страданиях ленинградцев не доходила. Вполне естественно, что проблема негативных настроений в осажденном городе и среди защитников Ленинграда за исключением ряда публикаций начальника Управления НКВД П.Н. Кубаткина не поднималась. Первые публикации о голоде, политическом контроле, в частности, о борьбе с немецкой пропагандой, появились еще в годы войны на страницах ленинградской периодической печати. В них раскрывались цели подрывной деятельности противника, ее формы и методы. Перед читателями на эти темы выступали руководители партийных органов, военачальники, ученые и писатели. Начальник Управления НКВД П.Н. Кубаткин рассказывал о противодействии немецким спецслужбам.

В соответствии с приказом заместителя наркома обороны от 12 декабря 1944 г. все имевшиеся в 7-м отделе Политуправления фронта документальные материалы немецких оккупационных учреждений и вся распространявшаяся ими агитлитература были переданы в архивный отдел УНКВД ЛО и были недоступны для исследователей. В феврале 1944 г. в связи с приказанием начальника Управления НКГБ ЛО из райкомов партии и архивов предприятий и учреждений были изъяты и переданы в Большой дом документы, в которых содержался план проведения специальных мероприятий на случай вынужденной сдачи города.[25] Таким образом, одна из наиболее секретных операций органов госбезопасности, демонстрировавшая весь драматизм борьбы за Ленинград, была засекречена на многие десятилетия.

К военному времени также относится появление первых работ о воздействии блокады на психику населения Ленинграда, включая появление негативных настроений. К сожалению, результаты исследований, проведенных в период блокады сотрудниками института им. В.М. Бехтерева, были использованы лишь почти 60 лет спустя после их появления.

Значение подготовленной в январе 1943 г. Б.Е. Максимовым рукописи «Некоторые наблюдения над течением депрессивных состояний в условиях осажденного города» состоит в том, что в ней впервые была предпринята попытка выявить основные группы факторов, которые оказывали воздействие на психику и настроения ленинградцев. Автор рукописи вел полемику с теми специалистами, кто видел в поведении ленинградцев «синдром эмоционального паралича», «апатичного расслабления» и «отупения бойцов».[26]

После окончания войны характер историографии не менялся до 1948 г. Резкое изменение конъюнктуры произошло в 1948-49 гг. Смерть Жданова и последовавшее затем так называемое «ленинградское дело» полностью изменили обстановку. О роли города и его руководства в годы Великой Отечественной войны предпочитали не говорить вообще. «На долгих 10 лет, — писал А.Р. Дзенискевич, — тема героической обороны Ленинграда практически была исключена из историографии Великой Отечественной войны».

Лишь в конце 1950-х — начале 1960-х гг. началась публикация научных работ, посвященных обороне Ленинграда, в которых приводились отдельные факты о политическом контроле, быте и развитии настроений в период блокады. В монографии А. В. Карасева были приведены некоторые факты о деятельности спецбригад, занимавшихся противодействием немецкой пропаганде, а также борьбой с паническими слухами.

Б.Г. Малкин, опираясь на документы Ленинградского партийного архива, впервые специально рассмотрел вопросы развития религиозных настроений в городе в военные месяцы 1941 г., а также затронул проблему борьбы с антисоветскими слухами и настроениями. Хотя в работах этого периода комплексно не рассматривались вопросы, связанные с настроениями в условиях битвы за Ленинград, они ввели в научный оборот значительное число документов и воспоминаний.

Годы хрущевской «оттепели» благотворно повлияли на изучение блокады Ленинграда. В коллективной монографии «На защите Невской твердыни» нашли свое отражение основные достижения историков, занимавшихся изучением блокады. К их числу относятся и проблема изменения настроений под воздействием различных факторов, включая пропаганду противника. Авторам монографии удалось использовать некоторые документы и материалы из партийных и государственных архивов, правда, без соответствующих ссылок.

В 1965 г. была опубликована статья В.М. Ковальчука и Г.Л. Соболева «Ленинградский реквием»[27], в которой наиболее глубоко рассматривалась проблема потерь в Ленинграде в период войны и блокады. По сути, это была первая попытка пересмотра официальной версии численности жертв, нашедшей отражение, в частности, в материалах Нюрнбергского процесса. Очевидно, что проделанная авторами статьи работа выходила далеко за пределы данной темы. Поэтому не случайно, что уже в 1967 г. вышел в свет пятый том «Очерков истории Ленинграда», который был подготовлен Ленинградским отделением Института истории АН СССР.

Для трудов этого периода (как, впрочем, и для работ вплоть до периода перестройки) характерной чертой была схожая структура всех публикаций о блокаде. В их основе был хронологический принцип изложения, который нашел свое отражение в названиях глав («на дальних подступах», «на защиту Ленинграда», «прифронтовой город», «штурм отбит», «начало блокады», «холодная зима», «помощь Большой земли», «вторая блокадная зима», «Ленинград в 1943»; «великая победа под Ленинградом», «восстановление города-героя»). Немало и полных текстологических совпадений в разных работах. Это было связано не только с тем, что круг авторов, писавших о блокаде, был весьма ограничен, но и с цензурными ограничениями. Отстояв в Главлите право на публикацию той или иной мысли, их авторы предпочитали подчас не рисковать, готовя новый сборник или коллективную монографию. В целом же, переходившие из книги в книгу заголовки и идеи с неизбежностью «застревали» в сознании читателей, задавая ориентиры для формирования памяти о блокаде Ленинграда.

В «Очерках истории Ленинграда» в годы войны впервые комплексно рассмотрены проблемы здравоохранения, а также культурной и научной жизни в блокированном городе. Ленинградские историки убедительно показали, что город не только выживал, но и созидал в нечеловеческих условиях. Кроме того, авторы «Очерков» восстановили картину тягот и лишений, которые выпали на долю горожан в период блокады, особенно зимой 1941-42 гг., и с максимально возможной в условиях жесткой цензуры объективностью рассказали о настроениях населения. В частности, авторы главы о первых месяцах блокады и голодной зиме А.В. Карасев и Г.Л. Соболев смогли очень емко выразить доминировавшее настроение ленинградцев, отметив, что «каждый день, прожитый в осажденном городе, равнялся многим месяцам обычной жизни. Страшно было видеть, как час от часу иссякают силы родных и близких. Люди чувствовали приближение собственной кончины и смерти близких людей и не находили в эти мрачные дни почти никаких средств спасения. Горе пришло в каждую семью». Г.Л. Соболев, являющийся автором многих глубоких исследований по социальной истории Октябрьской революции, точно подметил особенности развития настроений в условиях нового кризиса, обусловленного войной и блокадой. Они сводились к быстрой интернализации ленинградцами собственного опыта выживания в условиях блокады, к стремительной переоценке ценностей.[28]

В целом, во второй половине 1960-х гг. и в последующие полтора десятилетия был опубликован ряд крупных работ о военном Ленинграде, о деятельности Ленинградской партийной организации, в которых нашли отражение некоторые аспекты развития настроений в городе и на фронте. Речь, прежде всего, шла о проявлениях патриотизма всеми слоями населения жителей города. В названных трудах приведено множество новых фактов о жизни, труде и борьбе ленинградцев в период блокады.

Окончание «оттепели» привело к тому, что «от обобщения материала и попыток создать крупные работы историки были вынуждены обращаться к вопросам более частным, позволявшим избежать «острых» моментов и нежелательных сюжетов... У всех [книг] был один общий недостаток. Их авторы тщательно обходили личности и сюжеты, на которые свыше было наложено «табу».[29]

Большим событием в изучении и документировании истории блокады была «Блокадная книга» А. Адамовича и Д. Гранина. Впервые, пожалуй, ими были использованы методы устной истории — интервью с блокадниками, позволившие получить уникальный материал, впоследствии, правда ограниченный цензурой (более 60 интервью не попали в книгу). «Люди-свидетели, люди-документы», по образному выражению авторов, представили подвиг и трагедию Ленинграда одновременно. Дневниковая часть книги, состоящая из свидетельств историка-архивиста Г.А. Князева, школьника-подростка Ю. Рябинкина и матери двух маленьких детей Л.Г. Охапкиной дополняет первую часть. Эта книга, написанная «в соавторстве с народом»[30], внесла огромный вклад в исследование блокады, задала ему совершенно новый ракурс — восприятия ленинградской эпопеи через судьбы отдельных людей, их переживания, поступки и настроения.

Перестройка и гласность открыли новые возможности для работы историков. Одной из первых попыток комплексного рассмотрения «белых пятен» истории блокады была дискуссия историков, состоявшаяся 20-22 января 1992 г. В ней приняли участие практически все ведущие ученые, писатели и публицисты, занимающиеся военной тематикой. Стенограмма почти 200 выступлений, а также подготовленных текстов составили ядро опубликованной в 1995 г. книги. Как отмечает в предисловии составитель книги В. Демидов, «читатель впервые, пожалуй, не встретит здесь былого пресного «единомыслия», всезнайства и не подлежащих сомнению истин».[31]

Сборник статей «Ленинградская эпопея. Организация обороны и население города Ленинградская эпопея. Организация обороны и население города», утвержденный к печати Санкт-Петербургским филиалом Института российской истории РАН 1995 г., во многом носил новаторский характер. Основной особенностью его авторов, по мнению В.А. Шишкина, была попытка «рассматривать события исключительно с позиций научной объективности» по целому ряду важнейших вопросов. К их числу относились: стратегическое значение битвы за Ленинград; роль партийной организации в обороне города, включая допущенные ею просчеты; поддержание коммуникаций с Большой землей; культурная и научная жизнь; военно-промышленный комплекс города; настроения защитников и населения Ленинграда; религиозная жизнь в осажденном городе и др.[32]

Существенный вклад в изучение настроений рабочих и ополченцев, защищавших Ленинград, в наиболее тяжелые первые месяцы войны внес А.А. Дзенискевич. Опираясь на материалы Кировского райкома ВКП(б), а также Горкома партии и политотделов армии народного ополчения, он показал, что начало войны характеризовалось не только высоким патриотическим подъемом ленинградских рабочих, но и «отрицательными явлениями» — «распространялись всевозможные слухи, выплеснулась на поверхность озлобление обиженных, притесненных, прошла волна справедливых критических высказываний в среде рабочих, возмущенных и обеспокоенных явными ошибками партии и правительства во внутренней и внешней политике». Наряду с деятельностью противника по распространению слухов и листовок, одной из причин нервозности населения была нераспорядительность самой власти, осуществлявшей некоторые мероприятия без должной подготовки. Одним из них была эвакуация детей в различные районы Ленинградской области, вскоре оказавшихся в районе боевых действий, что вызвало большое волнение среди женской части населения. Подытоживая характеристику настроений рабочих Ленинграда в первые месяцы войны, А.Р. Дзенискевич обратил внимание на то, что постоянно в зафиксированных выступлениях рабочих звучали упоминания о гражданской войне и куда реже — о зимней войне с Финляндией. «Относительно редко говорили рабочие о «завоеваниях социализма» и о своем благополучии. Почти не встречается национальная тема... Чаще возникает тема традиций, мести, кровного родства, дела отцов-сыновей и т.д.». В основе массового патриотического подъема большинства рабочих лежала совокупность причин, и прежде всего, «исконный национальный патриотизм», «территориальный патриотизм», связанный с защитой своего города, своего предприятия, дома и своих семей, и, наконец, известная идеологизированность мышления ядра ленинградского рабочего класса.[33]

Новаторский характер в изучении политического контроля в период сталинизма в Северо-Западном регионе носит монография В.А. Иванова. Одна из глав книги специально посвящена деятельности правоохранительных органов в блокированном Ленинграде. Автору удалось ввести в научный оборот значительное число документов наркомата внутренних дел, раскрывающих основные направления его работы в годы войны, а также взаимодействие с военным советом Ленинградского фронта и руководством Городского комитета ВКП(б). Впервые в отечественной литературе затрагиваются вопросы деятельности негласного секретно-политического отдела, военной цензуры, прослушивания телефонных разговоров и т.д. Одна из важнейших идей, высказанных в книге, созвучна взглядам представителей школы тоталитаризма. В.А. Иванов полагает, что в условиях войны государственный аппарат полагался на использование страха как «мощного регулятора поведенческих навыков и умений... людей. Отсюда напрашивался только один вывод — его следовало не только постоянно генерировать, но и придавать ему черты ритуальности, эстетизировать».[34]

Наиболее сбалансированный и объективный анализ ленинградской эпопеи представлен в главе «Великая Отечественная война. Блокада», написанной В.М. Ковальчуком для фундаментального труда Санкт-Петербургского института истории, посвященному 300-летнему юбилею Санкт-Петербурга. Однако объем главы не позволил подробно осветить все важнейшие аспекты самой продолжительной битвы второй мировой войны.

Незадолго до 70-летнего юбилея снятия блокады Ленинграда появились несколько крупных работ известных петербургских историков, попытавшихся обобщить накопленные знания о повседневности в блокированном Ленинграде, эволюции этических норм, борьбе и стратегиях выживания в тяжелейших условиях голода в 1941-1942 гг.[35]

При подготовке второго издания сборника документов «В тисках голода. Блокада Ленинграда в материалах спецслужб Германии и НКВД» мы учитывали необходимость, прежде всего, еще раз обратить внимание на одну из важнейших проблем битвы за Ленинград, а именно планы нацистского руководства и командования вермахта разных уровней относительно Ленинграда накануне и в период первых месяцев блокады. По сути, речь шла о том, что альтернативе борьбы до победы у ленинградцев просто не было. Нацистское руководство и вермахт не рассматривали никакой возможности капитуляции города. В связи с тем, что данная проблема по-прежнему вызывает определенные кривотолки, мы сочли необходимым посвятить этим вопросам первый раздел сборника. В разделы, которые были представлены в первом издании, также внесены дополнения, расширяющие наши представления о деятельности немецких спецслужб, которым довольно активно по линии радиоперехвата помогали финские разведорганы.

Новый раздел сборника составляют письма ленинградцев, рассмотренные Продовольственной Комиссией Военного Совета Ленинградского фронта. Материалы комиссии лишь частично рассекречены.[36] 11 января 1942 г. Военный Совет Ленинградского фронта вынужден был обратиться к вопросу о правилах расходования продовольствия, которые нарушались многими органами власти. В частности, в Постановлении №00579 говорилось, что «за последние дни участились ходатайства различных военных и гражданских организаций об увеличении норм расхода продовольствия, причем решения об увеличении норм продовольственных товаров, помимо Военного Совета фронта, принимаются Исполкомом Ленгорсовета, горкомом ВКП(б) и другими организациями, что приводит к перерасходу и ослаблению контроля за соблюдением лимита продовольствия, устанавливаемого Военным Советом». В связи с этим, было принято решение о том, что расходование продовольственных ресурсов находится в исключительной компетенции Военного Совета, а все ходатайства должны рассматриваться продовольственной комиссией в составе А.А. Кузнецова, Д.В. Павлова, П.С. Попкова и Н.В. Соловьева.

В Фонде Продкомиссии представлены оригиналы писем или их заверенные копии. Формат предлагаемого издания позволяет опубликовать только часть писем, которые поступали в Смольный или Ленгорисполком от частных лиц. Письма от предприятий и учреждений в данный раздел не включены. Из секретариата Жданова письма направлялись, как правило, на имя Председателя Исполкома Ленсовета П.С. Попкова, либо сразу же его заместителю И.А. Андреенко, которые готовили их для рассмотрения на Продовольственной комиссии. Письма раскрывают, главным образом, суть недовольства населения существующим продовольственным положением (особенно подростков и иждивенцев), и содержат в целом ряде случаев конкретные предложения по его улучшению, включая организацию коммерческой торговли для борьбы со спекуляцией. Ряд писем на имя А.А. Жданова, написанные в начале 1942 г., подтолкнули органы власти к разработке в августе 1942 г. проекта постановления Ленгорисполкома «Об организации в городе Ленинграде продажи продовольственных товаров населению, сдавшему государству иностранную валюту, драгоценные металлы и камни». Хотя эта идея и не была реализована, сам факт детальной проработки вопроса о создании магазинов по типу Торгсинов в осажденном Ленинграде заслуживает особого внимания. Очевидно, что коммерческими магазинами могли воспользоваться немногие ленинградцы, а у неимущих, кои составляли подавляющее большинство, это вызвало бы протест. В итоге, власть испугалась.

Часть писем демонстрирует «иерархию потребления», существовавшую в блокированном городе. В письмах-ходатайствах некоторых представителей партийной и советской номенклатуры содержались просьбы о выделении продуктов, о которых обычные горожане могли только мечтать. Вместе с тем, проблема льгот в период блокады требует дополнительного изучения, в том числе и в контексте нарастания недовольства в связи с продовольственными трудностями. Его стали проявлять не только рабочие, но и представители «идеологического цеха». Так, 8 октября 1941 г. в горком ВКП (б) сообщили, что в Музее Революции «появились отдельные носители нездоровых настроений», которые утверждали, что «в Ленинграде не жизнь, а каторга», что для улучшения положения с хлебом «нужна частная торговля». Создавшуюся в городе ситуацию со снабжением отдельные работники музея иронично называли «полным коммунизмом» и утешали себя тем, что в случае прихода немцев «рядовых коммунистов трогать не будут»[37]. 19 ноября 1941 г. в Постановлении Военного Совета Ленфронта, предусматривавшем очередное снижение норм выдачи продовольствия с 20 ноября, впервые подчеркивалась необходимость «усилить борьбу с расхитителями продовольственных товаров, какими бы формами это воровство не прикрывалось».

Буквально через неделю после этого Постановления Военного Совета была подготовлена докладная записка Городского управления рынками с предложением легализовать толкучки, которые стали стихийно развиваться на большинстве колхозных рынков, в особенности на Клинском, Кузнечном, Октябрьском, Мальцевском и Сытном. В записке, адресованной в отдел торговли Горисполкома, отмечалось, что несмотря на все меры по предотвращению развития подобных толкучек со стороны горуправления рынками и милиции, «товарообмен продуктами и подержанными вещами» стремительно набирает силу. Особенно пагубными последствиями это явление угрожает в том отношении, что клиенты толкучек, зная их запрещенность, тщательно скрывают обмениваемые продукты от органов контроля, и благодаря этому в обмен легко могут проникать продукты, опасные для здоровья их потребителей. Помимо этого, обстановка скрытности благоприятствует деятельности на толкучках спекулянтов и уголовного элемента города. Поскольку, как показывает действительность, стимулом к товарообмену в основном является нужда населения в продуктах питания и в предметах первой необходимости, «мы вынуждены констатировать, что борьба репрессивными мерами не в состоянии прекратить это явление; равно не достигает цели и удаление толкучек с площади рынков, т. к. в таком случае они образуются в прилегающих переулках». По данным управления рынками, на каждом из упомянутых рынков толкучкою пользуется население в среднем свыше тысячи человек ежедневно. В связи с этим было внесено предложение «на известный период времени легализировать толкучки на колхозных рынках: Клинском, Кузнечном, Октябрьском, Мальцевском и Сытном, поскольку это дало бы возможность нам и органам милиции установить более эффективное наблюдение за доброкачественностью обмениваемых продуктов (мясо, рыба, молоко и т. д.) и облегчило бы борьбу со спекуляцией; с другой стороны, это позволило бы рынкам взимать с клиентов толкучек пожетонный сбор, общая сумма которого по нашей системе составит более 100 тыс. руб. в месяц».[38] Иерархия потребления, безусловно, существовала в блокадном Ленинграде и на уровне органов власти и управления. В конце февраля 1942 г. на основании договоренности с секретарем ГК ВКП(б) Я.Ф. Капустиным начальник УНКВД ЛО направил председателю Ленгорсовета Попкову списки работников Райотделов НКВД на 4 страницах «для зачисления на ужин при РК ВКП(б)»[39]. Ранее такими привилегиями работники райотделов НКВД не пользовались, находясь на котловом довольствии № 1[40], в то время как партийные и советские органы, не говоря уже об уровне Военного Совета, ГК И ОК ВКП(б), тягот голода в дни блокады на себе практически не ощущали[41]. Получение в блокадном Ленинграде сотрудниками Смольного и руководителями среднего партийного звена немыслимых для простых горожан даже по меркам мирного времени продуктов не считалось зазорным. Более того, это, вероятно, было нормой. На одном из заседаний бюро ГК в 1942 г. А.А. Кузнецов, призывая партийный актив «войти в положение граждан города, которые были подвержены серьезным психологически перегрузкам», подчеркивал, что проблемы быта не столь остры для партийных функционеров, «ведь мы и лучше кушаем, спим в тепле, и белье нам выстирают и выгладят, и при свете мы» (курсив наш — Н.Л.)[42]. Однако когда вскрывались факты спекуляции продуктами питания, это вызывало мгновенную негативную реакцию руководства ГК. 17 ноября 1941 г. бюро ГК ВКП(б) вынесло решение по вопросу о группе судебно-следственных работников, «допустивших либерализм при рассмотрении и решении дела на бывших работников магазина №50 Садовникова и Иванова и непонимание политической значимости преступления в обворовывании покупателей и продаже продуктов без карточек». В итоге двое судей были сняты с работы, Куйбышевскому Райкому партии было предложено привлечь к партийной ответственности районного прокурора, а партийной организации городского суда предлагалось обсудить вопрос о «либеральном отношении членов городского суда» при рассмотрении дела на бывших работников магазина №50[43]. Столь же решительно обходились и с сотрудниками аппарата Смольного. Так, 25 февраля 1942 г. опросом членом бюро Горкома было принято решение об исключении из партии инструктора отдела пропаганды и агитации Горкома партии Б.С. Вайгант и двух ответственных партийных работников в связи с фактами спекуляции и мародерства. Об этих фактах А.А. Кузнецова проинформировал начальник Ленинградской милиции Грушко 16 февраля 1942 г. В специальном постановлении горкома отмечалось, что «в трудных условиях снабжения продовольствием отдельные члены и кандидаты в члены партии не только не вели решительной борьбы со спекулянтами и мародерами, но и сами использовали эти трудности в целях личной наживы»[44].

Анализ документов показывает, что планирование распределения продовольствия основывалось на идеальной схеме: все, что поступает в город и подлежит распределению, доходит до населения без потерь. Однако вся цепочка доставки продовольствия с большой земли (как правило, через Ладожское озеро) до потребителя включала, как минимум 4-5 перевалочных пункта, через которые проходило продовольствие. К сожалению, потери были неизбежны и они были весьма значительны. Надо добавить, что в главном — в учете и хранении были серьезные проблемы. Выдержки из стенограммы общегородского совещания при Горкоме ВКП(б) о мероприятиях по усилению борьбы с хищениями на предприятиях, складах, базах общественного питания и в торговых организациях г. Ленинграда, 18 февраля 1943 г., которые публикуются в сборнике, показывают, что в городе не имелось точных и надежных весов для взвешивания грузов, а то, что хранилось, не было надежно защищено (например, статистика нераскрытых краж зимой 1942 г. в Куйбышевском районе позволяет сделать вывод о неспособности органов милиции выявлять и пресекать хищение продовольствия со складов и из магазинов).[45] 31 января 1942 г. Военный прокурор Ленинграда А. Панфиленко направил секретарю ГК ВКП (Б) Я.Ф. Капустину и председателю Ленгорисполкома П.С. Попкову докладную записку о злоупотреблениях в использовании продовольственных карточек. Речь шла о многочисленных злоупотреблениях и нарушениях при регистрации карточек, о массовой выдаче карточке взамен утерянных, отсутствии соответствующей проверки обоснованности заявлений о выдаче новых карточек, «что приводит к случаям неправильной выдачи карточек взамен якобы утерянных»... Однако на основании проведенной работы по фактам злоупотреблений было возбуждено всего 10 уголовных дел.[46]

В целом, Продовольственная комиссия проводила очень консервативную линию, отказывая в удовлетворении подавляющего большинства просьб о дополнительном питании. Объем перераспределения «сверху» (в отличие от криминального перераспределения «снизу») касался всего нескольких сотен ленинградцев, которые за особые заслуги (академики и доктора наук, заслуженные артисты, известные писатели и художники, а также в ряде случае и члены семей) были прикреплены к спецраспределителям или получали разовые дополнительные пайки. При этом Продкомиссия старалась свести ошибку к минимуму, по-видимому, руководствуясь принципом «лучше кому-то не дать, чем дать по ошибке». Не случайно, в материалах Комиссии присутствуют многочисленные повторные письма, жалобы на то, что ранее получивших льготы лиц сняли со снабжения из-за несвоевременного предоставления информации (остался ли жив, находится ли в городе или эвакуирован и т. п.).

Вопрос об эффективности продовольственной помощи отдельным ленинградцам очень сложный и требует специального изучения. Никто не может сказать, все ли потреблял сам льготник или, что вероятнее всего, делил его с членами семьи, которые оставались в городе. Очевидно, материалы по личному составу членов партии в бывшем партархиве могут дать отдельные ответы на этот вопрос (например, установить дату смерти, если льготник был членом партии). Кроме того, помощь Продовольственной комиссии состояла и в том, чтобы предоставить возможность для эвакуации из Ленинграда.

В обилии литературы о самой продолжительной и наиболее жертвенной битве второй мировой войны до сих пор лишь малое место занимают собственно документы высших органов власти и управления противоборствующих сторон, военного командования группы армий «Север» и Ленинградского фронта, а также спецслужб Германии и СССР. В обоих государствах в условиях современной войны им отводилась исключительная роль в обеспечении успеха. Стратегия блицкрига исходила не только из военного превосходства над противником, но и умения его дезинформировать с тем, чтобы нанести удар там, где его ждут в наименьшей степени. Кроме того, большое значение уделялось пропагандистскому обеспечению военной кампании, разложению армии и населения противника. С другой стороны, «теория обострения классовой борьбы» по мере приближения к социализму еще до начала войны с Германией материализовалась в то, что НКВД стал одним из важнейших институтов советского государства.

Деятельность германских разведорганов накануне и в период второй мировой войны изложена в целом ряде работ зарубежных и российских авторов. В архивах США, Германии и России отложились разнообразные документы, свидетельствующие о работе службы безопасности СД и военной разведки на восточном фронте, сохранились воспоминания активных участников тех событий, в том числе и на русском языке.

Поисками уязвимых мест у Советского Союза занимались органы разведки, военно-дипломатические представительства Германии в СССР и соседних с ним государствах, эмигрантские круги, специальные исследовательские институты. Накануне войны с СССР действовало несколько таких учреждений. Особый интерес проявлялся к возможности создания в СССР «пятой колонны», реальности восстания в советском тылу.[47] При этом нацисты рассчитывали на поддержку лиц немецкой национальности, проживавших на территории СССР. В 1941 г. для служебного пользования было выпущено специальное пособие о немецких поселениях в Советском Союзе.[48] В нем приводились данные об истории возникновения немецких общин, их численности, географическом положении, процентном соотношении фольксдойче и лиц других национальностей. Сводные таблицы были составлены не только для сельской местности, но и для городов.

10 июня 1941 г. генеральный штаб сухопутных войск с грифом «для служебного пользования» опубликовал сборник сведений военно-географического характера о Ленинградской области.[49] В нем содержались данные о состоянии почв, лесов, климатических условиях, имевших значение для планирования и осуществления военных операций на Северо-Западе СССР. В частности, указывалось на неблагоприятный, в целом, климат. Оптимальным временем года для использования дорог и ведения войны, по мнению немецких аналитиков, было короткое лето. Весна и осень с их распутицей, а также суровая зима существенно затрудняли перемещения войск. По данным немецкой стороны, период холодов продолжался в Ленинграде почти четыре месяца. Темные ночи, мороз, значительный снежный покров создавали дополнительные трудности для продвижения войск и их обеспечения. Из этого делался вывод, что подвоз продовольствия и боеприпасов по суше возможен в лучшем случае в течение семи месяцев в году. Неслучайно, что исключительное значение в стратегическом планировании на восточном фронте придавалось фактору времени.

Выводы немецкой разведки о дорожной сети под Ленинградом и в области были, в целом, весьма точными. В справке Военного Совета Ленинградского военного округа, датированной 3 января 1939 г., говорилось о том, что сеть шоссейных и грунтовых дорог на территории была развита слабо за исключением Карельского перешейка и Кингисеппского направления в полосе севернее железной дороги Красногвардейск—Кингисепп. Из 3500 км государственных дорог оборонного значения 1270 км были не проезжими для автотранспорта в распутицу и 830 км непригодными вовсе для автоколонного движения. На многих важнейших оборонных маршрутах отсутствовали постоянные мосты. Большинство мостов имело ширину проезжей части менее 6,6 м с подъемной нагрузкой до 6 тонн вместо положенных 8-10 тонн.[50]

В течение 1992-2013 гг. нам неоднократно представлялась возможность работать в крупнейших американских архивах и библиотеках. В них хранятся документы, которые весьма ценны для изучения настроений населения и политического контроля в СССР. В частности, важным источником для изучения настроений населения в годы блокады являются документы немецких разведывательных служб — службы безопасности СД и военной разведки. Применительно к битве за Ленинград, материалы немецких спецслужб о положении в городе и на фронте в литературе представлены фрагментарно[51].

Большую часть материалов СД и военной разведки 18-й армии нам удалось выявить в Национальном Архиве США в Мэриленде, где хранятся микрофильмированные копии трофейных немецких документов. Наличие специальной подготовки в области спецпропаганды и военного перевода, полученные в свое время на военной кафедре Ленинградского университета, позволили свободно осуществлять как поиск и выбор немецких источников, так и делать их перевод на русский язык.

В общей сложности удалось обнаружить более сотни различных документов, относящихся к деятельности немецких спецслужб в период битвы за Ленинград, которые были опубликованы в первом издании книги «В тисках голода».[52] Представленные в Национальном архиве США донесения центрального аппарата СД характеризуются, в целом, полнотой. Единичные недостающие сводки службы безопасности были выявлены нами в бывшем Особом архиве в Москве (ныне — Центр Хранения историко-документальных коллекций), где наряду с другими материалами хранятся трофейные документы нацистской Германии.

Нами были изучены все донесения центрального аппарата СД о положении в СССР и отобраны те, в которых есть упоминания о положении в Ленинграде либо о положении на Ленинградском фронте и на оккупированной территории Ленинградской области. К сожалению, документы местных органов СД, готовивших первичную информацию для оперативной группы А (айнзатцруппы), находящиеся в Центральном государственном архиве Санкт-Петербурга, до недавнего времени не были рассекречены. Тем не менее, в период работы над кандидатской диссертацией в 1986-1989 гг. нам удалось изучить основной массив материалов, которые готовили сотрудники СД, находившиеся в непосредственной близости от Ленинграда. Наличие в этих документах имен осведомителей службы безопасности, завербованных из числа советских граждан, не позволял рассекретить этот фонд. В этой связи не представлялось возможным осуществить публикацию упомянутых документов, с тем, чтобы у читателей была возможность сравнительного анализа первичных и обобщающих донесений органов СД, которые направлялись в Берлин. В то же время следует подчеркнуть, что такая работа нами была проведена и существенных содержательных расхождений в документах айнзатцгруппы А и ее передовых групп нами не выявлено,

В предлагаемое вниманию читателей второе издание вошли более 50 новых документов, которые характеризуют планы нацистского руководства, командования вермахта, группы армий «Север», корпусов и дивизий в период битвы за Ленинград. Выписки из писем одного из младших офицеров вермахта о боях под Ленинградом в 1941-1942 гг. иллюстрируют настроения в войсках противника и показывают, по сути, не только наличие приказов вести войну на уничтожение мирного населения многомиллионного города, но и полную готовность солдат и офицеров вермахта эти приказы выполнить. Документы о планировании уничтожения Ленинграда на разных уровнях принятия решений нацистской Германии выделены в специальный раздел. Большая их часть выявлена в Федеральном военном архиве во Фрайбурге. Наряду с архивными материалами, мы использовали также документы, опубликованные в сборниках материалов немецкими историками.[53]

Немецкие документы, выявленные нами в американских, немецких и российских архивах, существенно дополняют советские источники по истории блокады. Они позволяют нам судить о степени информированности (и, следовательно, ответственности) немецкого командования о положении в осажденном Ленинграде; показывают общее и особенное в оценках СД и военной разведки о ситуации в Ленинграде; расширяют наше представление о пропагандистской деятельности спецслужб Германии в ходе блокады как одного из важнейших факторов воздействия на настроения защитников и населения Ленинграда, а также способствуют более глубокому пониманию форм и методов деятельности институтов, занимавшихся политическим контролем в период битвы за Ленинград.

Прежде чем перейти к более детальной характеристике этого источника, следует обратить внимание на несколько обстоятельств. Во-первых, сводки СД уже использовались в качестве источника — сначала в качестве вещественного доказательства преступлений нацистов в годы второй мировой войны[54], а затем — в исследовательской литературе о настроениях в Германии в период третьего рейха. Например, Я. Киршоу показал эволюцию настроений немецкого населения по отношению к Гитлеру и нацистской партии в 1933-45 гг., взлет и падение культа фюрера и выявление динамики и причин этого феномена. Весьма любопытно то, что Киршоу решил поставленную задачу, пользуясь всего двумя основными категориями источников. В его распоряжении находились регулярные конфиденциальные донесения о настроениях, подготовленные официальными органами (полицией, органами юстиции, органами НСДАП, службой безопасности СД), а также материалы, поступавшие к находившейся в эмиграции социал-демократической партии Германии.[55] Таким образом, использование материалов СД для характеристики настроений является вполне оправданным и, при соответствующей их критике, они могут использоваться для анализа настроений защитников и населения Ленинграда.

Во-вторых, следует сказать о ряде важных, на наш взгляд, моментов, которые помогают понять некоторые очевидные упущения немецкой военной разведки и СД, сделанные ими уже в ходе битвы за Ленинград. Немецкая разведка довольно поздно начала активную работу по сбору информации об СССР в целом и его важнейших военно-промышленных и политических центрах. В ней были задействованы далеко не все имевшиеся в наличии ресурсы, что привело к серьезным стратегическим просчетам и недооценке будущего противника. Оперативные возможности немецкой разведки были существенно ограничены в связи с закрытием в 1938 г. ряда консульств на территории Советского Союза и сокращения персонала (к началу войны консульства находились в Ленинграде, Владивостоке и Батуми)[56], а также активной деятельностью органов государственной безопасности, которым удалось обезвредить почти всю агентуру абвера в предвоенные годы.

В-третьих, военное руководство Германии в довоенный период ограничилось узкими рамками сбора и анализа конкретной оперативно-тактической информации, устранив абвер от участия в стратегической разведке. Он фактически отказался от дальнейшего пополнения сведений о мощи, вооружениях Красной Армии, настроениях личного состава, наконец, о военно-промышленном потенциале страны, сосредоточив основные свои усилия на разведывательном обеспечении боевых операций войск, имея в виду задачи первого этапа плана «Барбаросса».[57]

Что же касается службы безопасности СД, то первые айнзатцгруппы по особому приказу Гитлера были созданы непосредственно перед вступлением германских войск в Австрию в 1938 г. В их задачу входила борьба против «враждебных рейху элементов из рядов эмиграции, масонов, еврейства, противников из лагеря священнослужителей, а также II и III Интернационалов».[58] Численность айнзатцгрупп была равна батальону. В составе айнзатцгруппы А было 9% сотрудников гестапо, 3,5% — СД, 4,1% — уголовной полиции, 13,4% — полиции общественного порядка, 8,8% — вспомогательной полиции, 34% — солдат войск СС, остальные входили в технический и административный персонал. Всего в составе группы было 990 человек.[59]

Приданная группе армий «Север» айнзатцгруппа А оказалась на советской территории уже 25 июня 1941 г. и первоначально разместилась в Каунасе. Зондеркоманда 1а вместе с 18-й армией 27 июня приняла участие в «акциях» в районе Либавы (Libau) 27 июня. Уже 1 июля 1942 г. подразделения айнзатцгруппы достигли Риги, которая с 4 июля стала ее штаб-квартирой. В течение первой декады июля группа занималась «освобождением» территории Латвии и Литвы. Затем в соответствии с задачами, которые решали части группы армий «Север», подразделения айнзатцгруппы выдвинулись в следующих направлениях: зондеркоманда 1а — в Эстонию (Пярну, Таллинн, Дерпт и Нарва), зондеркоманда 1в — в район южнее Ленинграда (Псков, Остров и Опочка).

Уже в то время основной интерес для начальника айнзатцгруппы А бригадефюрера СС Шталекера представлял Ленинград. Поскольку Шталекер полагал, что «Петербург падет уже в ближайшие дни», он непосредственно направился в 4-ю танковую армию и в беседе с начальником отдела военной разведки, начальником штаба и командующим армией генерал-полковником Гепнером договорился о том, что передовым частям наступающих войск будут приданы команды тайной полиции безопасности айнзатцгруппы. C тем, чтобы обеспечить вступление в город подразделений СД совместно с передовыми частями вермахта, Шталекер создал специальную команду полиции безопасности при дивизии СС «Мертвая голова», которая, по его мнению, должна была вступить в Ленинград одной из первых.[60]

Хотя контрнаступление советских войск сорвало осуществление этого плана, судьба города считалась предрешенной. Для осуществления работы полиции безопасности и обеспечения охраны города Шталекером были отданы соответствующие приказы, о чем было уведомлено командование 4-й танковой армии. Начальник айнзатцгруппы А был уверен в том, что Ленинград станет его штаб-квартирой не позднее 18 июля. Так же оптимистично был настроен и германский Генеральный штаб, а Гейдрих еще 4 июля издал приказ, в котором требовал дать поименный состав передовой группы СД, которая должна была вступить в Москву. Сопротивление Красной Армии на подступах к Ленинграду не позволило осуществиться прогнозам Гальдера, который 23 июля писал, что «приблизительно через месяц... наши войска возьмут Ленинград, Москву и выйдут на линию Орел—Крым».[61]

Лишь в сентябре немецкие войска подошли вплотную к Ленинграду и взяли его в кольцо, хотя, как отмечалось, «и не такое плотное, как хотелось бы». В июле-августе 1941 г. основное внимание в деятельности айнзатцгруппы уделялось борьбе с партизанами в лесистой и болотистой местности к северу и востоку от Пскова. Айнзатцкоманды II и III, предназначенные для вступления в Ленинград, были сосредоточены в Новоселье (приблизительно в 45 км к северо-востоку от Пскова). К 24 августа они должны были выдвинуться в район Песье (в 60 км к юго-востоку от Нарвы), однако уже 2 сентября эти подразделения СД вместе со штабом 4-й танковой группы оказались в Кикерино (в 75 км к востоку от Нарвы и приблизительно на таком же расстоянии к юго-западу от Ленинграда). В последней декаде сентября 1941 г. командование айнзатцгруппы А находилось в Мешно (в 50 км к югу от Ленинграда) и в Риге. Наконец, с 7 октября штаб-квартира стала располагаться в Красногвардейске (в 40 км к юго-западу от Ленинграда). Мобильные команды 1а и 1в находились в непосредственной близости от линии фронта.

Задачи оперативных групп и команд в сфере деятельности контрразведывательных органов Германии были сформулированы в соглашении между Главным управлением имперской безопасности (РСХА) и вермахтом, заключенном в мае 1941 г., в котором говорилось, что в целях обеспечения безопасности сражающихся частей в предстоящем походе против России всеми силами следует защищать их тыл. Всякое сопротивление предлагалось подавлять любыми средствами. При этом органам СД вменялось в обязанность помогать вермахту в выполнении этой задачи[62].

Информацию о положении в городе немецкая разведка получала, анализируя советские трофейные документы, данные радиоперехвата, допросы перебежчиков и военнопленных, а также через свою агентуру. В центре внимания германских спецслужб были изучение общей политической ситуации в городе, настроения населения, вопросы обеспечения горожан продовольствием, информация о руководстве города и об ответственных должностных лицах в армии и в тылу, а также целый ряд военных вопросов, которые, как отмечалось в одной из сводок СД, представляли «исключительный интерес» для командования 18-й армии. Речь шла, прежде всего, о расположении военных и промышленных объектов в Ленинграде.

Культура работы по составлению отчетов и донесений у немцев была традиционно высокой. Структура отчетов строго соблюдалась, информация тщательно отбиралась и подавалась без повторов. Любая новая информация специально выделялась в тексте донесения. Разделы сводок, в которых шла речь о настроениях защитников и населения Ленинграда, сопровождались конкретными примерами — высказываниями военнопленных, перебежчиков, агентов или выдержками из трофейных документов. В материалах военной разведки зачастую приводились данные, переданные финской службой радиоперехвата, особенно по ситуации в акватории Финского залива. Естественно, что на уровне айнзатцгруппы таких примеров было существенно меньше, нежели в донесениях, которые готовились офицерами низовых подразделений службы безопасности.

У каждой из немецких спецслужб была своя специфика, задачи и источники информации. В отличие от СД, полагавшейся большей частью на материалы допросов военнопленных, перебежчиков, а также информацию, добытую агентурным путем, военная разведка активно занималась радиоперехватом и получала множество советских трофейных документов (в том числе приказы Ставки ВГК, Военного Совета Ленфронта, отдельных армий и дивизий), изучала материалы допросов военнопленных[63], среди которых были и генералы — Егоров, Закутный, Кирпичников и др.), а также обзоры писем красноармейцев, задержанных советской военной цензурой. Письма красноармейцев, попавшие в руки немецкой разведки, исключительно важны, потому что в советских архивах отложились далеко не все копии этих документов.

Следует отметить, что особое внимание немецкая сторона уделяла допросам наиболее информированной части военнослужащих — генералам, офицерам штабов частей и соединений, политрукам, а также высококвалифицированным специалистам, участвовавшим в разработке и производстве современных видов оружия. Например, командир 4-го корпуса генерал-майор Егоров, попавший в плен 29 июня, дал показания военной разведке 18-й армии, переданные начальнику генерального штаба Кейтелю еще 13 июля 1941 г. На вопросы о структуре 3-й армии, в состав которой входил его корпус, а также задачи танковых соединений, генерал дал весьма скупые ответы. Применительно же к ситуации в связи с началом войны, Егоров подчеркнул, что нападение Германии на СССР было для него полной неожиданностью. Общего предупреждения НКО о нем в войска не поступало. К сборным пунктам части выдвинулись без должного вооружения. Через полтора часа после нападения вермахта 4-й корпус потерял связь с командованием армии, а к вечеру — с обеими дивизиями. Егоров заявил, что у СССР не было никаких планов нападать на Германию. Главные резервы Красной Армии, которые советское командование может использовать для отражения нападения, находятся во внутренних военных округах, вплоть до Урала.[64]

Генерал-майор Кирпичников в конце сентября 1941 г. подробно рассказал о расположении важнейших объектов, связанных с управлением защитой Ленинграда, а также мероприятий, проводившихся командованием фронта в первые два с половиной месяца войны. Он дал общую характеристику важнейших полевых укреплений, которые предусмотрены полевым уставом, сообщил боевой состав советской авиации, находившейся на финском фронте, передал тактико-технические данные нового тяжелого танка КВ. Кирпичников указал на сложности с проведением эвакуации гражданского населения, особенно детей. В связи с тем, что до войны население не могло сделать существенных запасов продовольствия, с началом войны и блокады положение населения резко ухудшилось. Кирпичников подчеркнул, что Красная Армия не будет использовать химическое оружие первой.[65]

Генерал-майор Д. Закутный, бывший командир 21-го корпуса, в конце июля 1941 г. дал подробные показания о состоянии Красной Армии, о недостатке вооружений в связи с внезапным нападением Германии, отметил катастрофическую нехватку командного (уровень батальона и полка) и младшего командного состава. Пленный генерал обратил внимание на то, что высшее командование плохо себе представляло реальную ситуацию на фронтах.

В публиковавшейся в «Военно-историческом журнале» части допроса Закутного, бывший генерал затронул ряд важных политических вопросов. Он высказал сомнение в возможности военной оккупации всего СССР, отметив, что огромные размеры территории являются важнейшим ресурсом советского руководства для продолжения войны. Ее исход также во многом зависел от того, окажут ли США Советскому Союзу активную поддержку. Оценивая внутриполитическое положение в СССР, Закутный подчеркнул, что война «чрезвычайно непопулярна в России и может привести к свержению теперешнего правящего режима». В условиях, когда существовала угроза появления на оккупированной территории параллельного русского правительства, единственным выходом для Сталина был, по мнению Закутного, поиск сепаратного мира. В искренность Англии Закутный не верил. Говоря о политических взглядах бывшего советского генерала, сотрудники немецкой военной разведки специально указали на то, что Закутный говорил о политике по собственной инициативе, «причем конкретные вопросы на этот счет ему не задавались. Он явно испытывал потребность высказаться на эту тему, так что его высказываниям ...следует придавать особое значение».[66] Показания упомянутых пленных генералов, несомненно, помогли немецкой разведке и военному командованию лучше оценить возможности противостоявших вермахту частей Красной Армии, скорректировать пропагандистские усилия с учетом настроений в армии.

Весьма информативными были свидетельства и других военнопленных и перебежчиков. Например, старший лейтенант В. Емельянов, перешедший на сторону противника 10 декабря 1941 г., дал подробнейшую характеристику расположения и состояния военных судов, которые находились в Ленинграде и Кронштадте. Он сообщил данные о повреждениях кораблей и подводных лодок в результате бомбовых ударов немецкой авиации. Сведения о дислокации судов сразу же были занесены на карту.[67]

Представляют также интерес трофейные советские документы, которые использовала немецкая разведка. Например, в письмах защитников города своим родственникам, написанным во второй половине октября 1941 г. и задержанных советской военной цензурой, военнослужащие указывали на обилие раненых и обмороженных в частях фронта, сообщали об отсутствии взаимопомощи на поле боя и оставление раненых. Они также выражали пессимизм в отношении перспектив войны: «немцы не успокоятся, пока не возьмут Москву и Ленинград, а там и Япония вступит в войну». Матрос Ф. писал, что «мы переживаем кошмар днем и ночью, что жизнь безнадежна и, вероятно, нам суждено погибнуть», а выздоравливающий В. — на нежелание раненых после излечения возвращаться на фронт.[68] Характерно, что аналогичные настроения в октябре 1941 г. у части военнослужащих были зафиксированы и органами НКВД. Так, в результате обработки 180.000 писем военнослужащих 8-й армии более 7000 содержали сообщения «отрицательного характера», что говорило о «неблагополучном положении» в частях соединения. Очевидно, что подобные первичные материалы позволяли органам немецкой разведки лучше ориентироваться в настроениях военнослужащих Ленфронта и КБФ.

Анализ материалов допросов военнопленных и перебежчиков показывает, что они нередко брались за основу оценки настроений в Красной Армии и гражданского населения. Сравнение первичных материалов (допросов, писем красноармейцев, трофейных документов и т.д.) и сводок немецкой разведки о положении вокруг Ленинграда в редких случаях позволяет установить основной источник, использовавшийся составителем. Как правило, выводы и обобщения делались на основании не одного десятка допросов военнопленных, трофейных документов, данных агентурной разведки.

Иногда тот или иной первичный материал цитируется по прошествии некоторого временного интервала, подчас в виде основания для суждений о динамике настроений. Например, проделавший 27 ноября 1941 г. почти 30-километровый путь из южной части Ленинграда в расположение передовых частей 121-й дивизии вермахта, дислоцированной в Антропшино, 30-летний шофер пожарной машины из Ленинграда показал, что «в доверительных разговорах люди цеплялись за надежду, что, может быть, немцы могут принести избавление. Малейший толчок извне приведет к немедленному краху. Если же всеми ожидаемого с нетерпением наступления в скором времени предпринято не будет, город ждет неминуемая гибель».[69] По свидетельству этого же перебежчика, женщины на улицах со злостью обращались к военнослужащим с требованием прекратить, наконец, сопротивление и оставить город немцам.[70] Несмотря на это, по словам немецкого информатора, никаких надежд на выступление против власти не было — общая деморализация и страх за близких были так велики, что никто и не помышлял об организованной борьбе с режимом. Человеческая жизнь, по словам перебежчика, не стоила ничего. В городе установилась «власть нагана — расстреливают по малейшему поводу». Он также сообщил, что отчаявшиеся люди печатали и распространяли листовки с призывом прекратить сопротивление и открыть город. Все, кто имел какое-либо отношение к изготовлению и распространению этих листовок, безжалостно уничтожались.

Хотя ни в одном из проанализированных нами сводных документов, относящихся к концу ноября — началу декабря 1941 г. скрытого цитирования этого протокола допроса нам обнаружить не удалось, 2 января 1942 г. СД сообщала о растущем разочаровании горожан в пассивности немецкой армии. В сводке №150 о положении в СССР отмечалось, что «надежды населения на скорое наступление немцев, которое приведет к концу обстрелов и голода, упали: «похоже, немцам совсем не нужен Ленинград». 18 февраля 1942 г. СД обращала внимание на то, что в городе нарастало озлобление против немцев в связи с тем, что «они не входят в город». Через месяц, 16 марта, описывая отношение гражданского населения к немецким войскам, служба безопасности подчеркивала, что оно характеризовалось растущей злобой к вермахту: «Они сидят сытые в своих теплых бункерах, а мы тут дохнем с голода». По мнению составителей сводки, «люди втайне надеялись на скорый захват города немцами и были подавлены из-за долгих ожиданий этого. От своего правительства они более не ждут улучшения положения, а все надежды связывают только с немцами». Показания перебежчика от 27 ноября 1941 г. подтвердили переданную в Берлин тремя днями раннее информацию о том, что женщины высказывали свое недовольство красноармейцам в связи с тем, что они продолжали оказывать сопротивление немецкой армии.[71]

Говоря о материалах допросов военнопленных следует учитывать, что часть красноармейцев и перебежчиков из числа гражданского населения вполне могла «сгущать краски» при даче показаний, стремясь таким образом объяснить мотивы измены «безвыходностью» положения защитников и населения Ленинграда.

Обладание куда большим по сравнению СД массивом источников позволило военной разведке лучше ориентироваться в ситуации как на фронте, так и в самом Ленинграде. Не случайно, что качество информации по ряду вопросов, подготовленной немецкой военной разведкой, было на порядок выше, чем в СД. Однако с наступлением позиционной войны под Ленинградом количество советских трофейных документов заметно сократилось, и военная разведка утратила одно из своих преимуществ.

Сводки немецких спецслужб различаются по количеству и качеству информации, а также по оперативности. Материалы СД дают информацию не только о Ленинграде, но и о борьбе с партизанами, советской разведкой. Они показывают характер и содержание отношений СД и вермахта. Некоторые документы обобщающего характера о Ленинграде имели своей целью уточнение общей стратегии продолжения войны и более глубокое изучение противника. Кроме того, заключения СД о ситуации в Ленинграде, сделанные в октябре 1942 г., легли в основу обращения Гиммлера к высшему командному составу вермахта относительно «бесчеловечности Советов» с целью оправдания избранных нацистами методов ведения войны на восточном фронте. В документе, озаглавленном «Die Sowjetischen Massnahmen zur erfolgreichen Verteidigung Leningrads» (Мероприятия Советов по успешной обороне Ленинграда), говорилось: «Пусть все увидят, с каким жестоким, хладнокровным противником нам приходится иметь дело. В отношении его не может быть и речи о заключении договора или жалости, нужна только суровость и еще большая твердость». Гиммлер заявил, что советская власть, руководствуясь соображениями военно-стратегического порядка, обрекла население Ленинграда на голодную смерть. Для немецкого руководства оборона Ленинграда оказалась еще одним подтверждением «верности» теории нацизма, «призванного решить проблему аваров, монголов, татар и турок».[72]

Центральный аппарат СД определял основные направления деятельности своих подразделений на оккупированной территории СССР. Инструктивные письма о составлении сводок показывают спектр интересов немецкой полиции безопасности на всем протяжении войны и, естественно, тематическую заданность материалов, составлявшихся айнзатцгруппами. Однако никакого цензурирования составленных сотрудниками СД документов не проводилось — продвигаясь «снизу вверх», они лишь «обрастали» новыми примерами и обобщениями и с визой начальника той или иной айнзатцгруппы поступали в Главное Управление имперской безопасности.

Первые сообщения о положении в Ленинграде попали в сводки на имя начальника немецкой службы безопасности только в середине октября 1941 г., т.е. значительно позже того момента, когда возникли объективные условия для развития недовольства властью в широких слоях населения Ленинграда. Следует отметить, что еще 9 августа 1941 г. четыре советских офицера-перебежчика из 16-й дивизии сообщили немцам, что им необходимо предпринять постараться поднять рабочих Ленинграда на восстание. К первой декаде октября 1941 г. относилась инструкция о подготовке агентов для разведывательной работы в Ленинграде. В ней, в частности, указывалось на необходимость соблюдения ряда требований «при внедрении агентов в Петербург».[73]

Военная разведка была более оперативна, чем СД, начав снабжать командование группы армий «Север» детальной информацией о положении в Ленинграде еще в середине сентября. С этого времени стали регулярно готовиться специальные сводки, направлявшиеся также и верховному командованию вермахта (ОКВ). По свидетельству одного из сотрудников немецкой военной разведки, сводки о положении в Ленинграде также не подлежали какому-либо цензурированию. Однако прогнозы о способности СССР обороняться и наращивать выпуск вооружений, составленные на основании допросов военнопленных, содержавшихся в зоне действий группы армий «Север», казались в Берлине фантастическими, а их составители подвергали себя угрозе быть обвиненными в «желании деморализовать военное командование». Некоторые младшие офицеры, высказывавшие в своих сводках пессимистические прогнозы, например, о росте партизанского движения в тылу группы армий «Север», попадали в немилость начальства и откомандировывались.[74]

Как явствует из документов германских спецслужб, немцы уделяли огромное внимание военному потенциалу Ленинграда, деятельности ленинградских предприятий и с удивлением для себя обнаруживали все новые и новые данные как о количественных, так и о качественных параметрах вооружений, производимых в городе на Неве. Показания военнопленных и перебежчиков подкреплялись наличием сверхсовременных видов оружия на фронте, во что трудно было поверить, имея в виду условия, в которых находился Ленинград. После захвата под Ленинградом 12 сентября 1941 г. «катюши» технический отдел абвера поставил задачу собрать максимум возможной информации об этой системе залпового огня и с этой целью был издан специальный приказ, направленный на выявление в среде военнопленных всех, кто имел какое-либо отношение к разработке и производству «катюш».

Анализ немецких документов показывает, что СД и военная разведка взаимодействовали друг с другом. Айнзатцгруппа А неоднократно подчеркивала, что она тесно взаимодействует с военным командованием командование 16-й и 18-й армий, а также корпусов, которое проявляло большой интерес к информации о Ленинграде, полученной СД (сводки от 7 ноября, 21 ноября и 1 декабря 1941 г., 2 января 1942 г.). Шталекер информировал Берлин о том, что отдел 1с группы армий «Север» три четверти информации о Ленинграде получил из сводок айнзатцгруппы А.[75] Действительно, военная разведка нередко в своих отчетах использовала данные, добытые органами СД. Однако взаимодействие, о котором писала служба безопасности, имело во многом односторонний характер. Сама СД от военной разведки не получала практически ничего. Этот приводило к наличию существенных лакун в представлении СД о ситуации на Ленинградском фронте, особенно в таких вопросах, как персональный и качественный состав военно-политического руководства фронта. Анализ немецких документов показывает, что в то время как военная разведка в середине октября 1941 г. располагала детальными данными о командном составе Красной Армии, находящейся в полосе действий группы армий «Север» вплоть до уровня полка[76], СД испытывала трудности с определением того, кто осуществляет политическое руководство и контроль в блокированном Ленинграде.

Трофейные советские документы, допросы военнопленных и перебежчиков не оставляли сомнений в том, что капитуляции Ленинграда ждать бесполезно. Власть в городе прочно находилась в руках командования Ленфронта и органов государственной безопасности.

Обладая обширными источниками информации и довольно большим аппаратом для их обработки, немецкие спецслужбы не всегда поспевали за стремительным развитием ситуации в Ленинграде и не оказывали существенной поддержки оппозиционным настроениям.[77] Безусловно, пропаганда сдачи города велась постоянно и достаточно активно как через распространение листовок, так и засылаемых в город агентов.

В конце октября 1941 г. немцы были уверены в том, что вот-вот все запасы продовольствия иссякнут и в городе наступит катастрофа. Кроме того, ясного указания военно-политическому руководству о том, что необходимо предпринять на ленинградском направлении (кроме бомбежек выявленных объектов) на уровне оперативном (не говоря уже о стратегическом) ни СД, ни военной разведкой не делалось. В этом смысле роль спецслужб в механизме принятия решений на уровне группы армий сводилась, по-видимому, лишь к информированию.

Материалы спецслужб нацистов в неменьшей степени говорят об их составителях, нежели о ситуации в блокированном Ленинграде и в частях действующей армии, защищавших его. Ярко выраженный идеологический подтекст, антикоммунизм и антисемитизм, о котором уже упоминалось, а также завышенные ожидания близкого краха защитников города — все это присутствует в документах СД и военной разведки. Так называемому «еврейскому» вопросу неизменно отводилось одно из первых мест. Фиксировались малейшие проявления антисемитизма среди ленинградцев, давались рекомендации органам пропаганды усиливать именно это направление работы, поскольку «наконец-то природный антисемитизм проснулся в русских»[78]. Вместе с тем, следует подчеркнуть, что выводы о поведении лиц еврейского происхождения имели под собой некоторые фактические основания — показания военнопленных и дневники погибших красноармейцев. Например, перебежчик капитан-лейтенант Бурчаков на допросе 22 ноября 1941 г. без каких-либо наводящих вопросов со стороны офицера немецкой разведки показал, что из города в основном эвакуировалось еврейское население. Он же показал, что в условиях надвигающейся голодной смерти спецчасти, состоящие «сплошь из политруков и евреев» и готовые по малейшему подозрению расстрелять кого угодно, удерживают солдат в окопах. Наконец, на тех же «коммунистов и евреев» была возложена задача уничтожать тех, кто пытался перейти к немцам.[79]

Военная разведка также обращала внимание на развитие антисемитизма, относя его к существенным характеристикам «психологии русского солдата». Например, для командования 18-й армии очень оперативно был переведен дневник погибшего на Ленинградском фронте красноармейца, содержание которого было, очевидно, немецкой стороной абсолютизировано. В дневнике отразилось восприятие безымянным автором событий в Ленинграде и в армии в период с 27 ноября 1941 г. по 7 января 1942 г. Практически в каждой ежедневной записи наряду с указанием на полуголодное положение, в котором находились красноармейцы, а также безуспешные попытки политсостава поднять боевой дух солдат, содержались резкие антисемитские высказывания. В дневниковых записях, по сути, был представлен весь «букет» пораженческих и антисоветских настроений (уверенность в техническом превосходстве противника и скорой победе Германии, неверие советской прессе и политрукам, антисемитизм и т. п.) Описывая развитие настроений в Ленинграде в конце ноября 1941 г., автор дневника отмечал, что «ненависть по отношению к евреям-торгашам у народа постоянно растет». Далее в декабре, отражая свою позицию по вопросу о перспективах жизни в случае оккупации страны немецкими войсками, автор дневника отмечал, что русский народ не будет создавать подпольных организаций с целью осуществления революций: «Русский народ, если ему дать один килограмм хлеба, никогда не будет думать о революции. Он необразован и глуп, и к тому же запуган евреями... (которые) обращаются с ним как с падалью, но их господству скоро придет конец. Русский народ превращается в дикарей, которые верят самовластной еврейской политике. Давно пора уже проснуться и повернуть оружие против тех, кто гонит нас на смерть.»[80] Не случайно, что рекомендации военной разведки и СД по ведению пропаганды среди защитников и населения Ленинграда неизменно включали пожелания более активно использовать антисемитизм.

Материалы немецких спецслужб выявляют такие стороны подрывной пропагандистской деятельности в период битвы за Ленинград как распространение фальшивых карточек с целью дестабилизации распределения и без того скудных запасов продовольствия, соотнесение выдвигавшихся в листовках лозунгов действия с поведением ленинградцев в условиях кризиса и т. п.

В отечественной историографии факт использования противником фальшивых продовольственных карточек не только не нашел своего отражения, но и некоторыми авторами даже отрицался на основании того, что советским правоохранительным органам он не был известен. Однако вряд ли этот аргумент может рассматриваться в качестве убедительного. Напротив, тот факт, что УНКВД не зафиксировало попыток противника еще более дестабилизировать положение с продовольствием, может интерпретироваться и с точки зрения отсутствия тотального контроля органов госбезопасности и милиции за ситуацией в городе. Более того, в отличие от немецких листовок, которые в большинстве случаев хоть и вызывали любопытство населения, но не имели для подавляющего большинства практически никакого значения, использование карточек могло быть одной из стратегий выживания для части горожан. В пользу этой гипотезы говорит и то, что в самом городе органы НКВД ликвидировали не одну группу лиц, которые наладили производство поддельных карточек и их сбыт. Причем время на поимку преступников уходило значительное — мошенникам удавалось заниматься своим промыслом в течение многих месяцев.

В целом, документы немецких спецслужб на ленинградском направлении в целом объективно отражали динамику развития настроений в блокированном Ленинграде; достаточно полно и подробно освещали мероприятия советской стороны по укреплению обороны города, а также обеспечению его продовольствием и боеприпасами; детально информировали военное командование о потенциале военной промышленности Ленинграда, делая, подчас, для себя неприятные открытия (способность производить значительное количество бронетехники и особенно танков, а также систем залпового огня).

Материалы спецслужб оказывали важное воздействие на качественную и количественную сторону немецкой пропаганды, предлагая использовать лозунги действия, которые впоследствии подчас находили отклик у части населения Ленинграда (например, составление списков активных сторонников советской власти — т.н. «Комитет общественного спасения», всевозможные «домовые комитеты», распространение листовок и ведение пораженческой агитации, помощь в наведении немецких самолетов во время воздушных налетов и т.д.). В то же самое время следует отметить, что немецкие спецслужбы просмотрели первый и наиболее серьезный кризис власти и управления осажденным городом в первой половине сентября 1941 г., не предложив военному командованию соответствующей стратегии поведения; значительно преувеличили численность населения города, тем самым, дав основания для более оптимистических (для немецкой стороны) прогнозов относительно нарастания продовольственного и сопутствующих кризисов в Ленинграде; исключительное внимание проблемам минирования важнейших объектов города, которое началось, согласно немецким источникам, существенно раньше прибытия в город со специальной миссией В.Н. Меркулова, могло дезориентировать военное командование, и было объективно на руку тем, кто хотел защищать Ленинград до последней возможности.

В процессе работы нами была предпринята попытка выявить документы в американских и английских архивах о том, что знали руководители союзных держав о положении в Ленинграде в период блокады. Такое любопытство было вполне оправданно, поскольку союзники (особенно англичане) были кровно заинтересованы в точной информации о том, что происходило в СССР в целом и на важнейших театрах военных действий, в частности. Возможность сепаратного мира с Германией в начале сентября 1941 г.[81], судьба Ленинграда и Балтийского Флота, как известно, нашла свое отражение в переписке Сталина и Черчилля. Однако, ни в архиве Черчилля в Кэмбридже, в котором нам довелось поработать в 1998 г., ни в Национальном архиве США и Архиве Национальной безопасности в Вашингтоне в материалах дипломатических ведомств и спецслужб союзников каких-либо интересующих нас сведений о положении в Ленинграде, настроениях, страшном голоде, массовой смертности гражданского населения нам обнаружить не удалось. Активная работа американской разведки в отношении СССР началась несколько позднее[82], и в 1945-46 гг. она уже была в состоянии представлять американскому президенту аналитические обзоры о важнейших внутриполитических событиях и о настроениях населения.

Органы госбезопасности выполняли одну из важнейших функций в обороне города. Чем тяжелее становилось положение на фронте вокруг Ленинграда, и чем реальнее была угроза сдачи города, тем большее значение отводилось органам внутренних дел и государственной безопасности. Все важнейшие мероприятия по превращению города в крепость, а в случае необходимости — и подготовке к его сдаче — проводились при непосредственном участии УНКВД и УНКГБ.

Документы УНКВД/УНКГБ позволяют восстановить реальную ситуацию с радикализацией настроений в городе, с наличием продовольствия в городе на всем протяжении блокады и связанных с этим настроениях, показать степень информированности местной и центральной власти о смертности населения, на основании которого принимались важные политические решения. Мы вполне солидарны с А.Р. Дзенискевичем, полагающим, что в силу ряда причин у органов внутренних дел была «как бы своя, облегченная, уменьшенная статистика», и что приводимые чекистами данные обозначают минимальное количество жертв в период блокады Ленинграда.

Существует немало скептиков, которые сомневаются в адекватности отражения в документах УНКВД настроений в осажденном городе, полагая, что ведомственные наслоения практически невозможно снять. Есть и такие, кто вообще считает исследование той части спектра настроений, которые нашли свое отражение в материалах политконтроля, «очернительством», вольной или невольной попыткой дегероизировать подвиг ленинградцев. Еще раз отметим, что поведение и, тем более, настроения населения не следует оценивать с позиции сегодняшнего дня и той информации о планах Гитлера в отношении Ленинграда, которая стала известна после войны. Осенью 1941 г. и в первую блокадную зиму даже начальник Главного Политического Управления РККА Л. Мехлис испытывал затруднения с доказательствами «человеконенавистнической сущности» немецкого фашизма. Он направлял в политорганы Красной Армии директивы предоставить материалы, которые можно было бы использовать в пропагандистских целях. Вполне естественно, что и в Ленинграде были люди, искренне верившие в то, что превращение его в «открытый» город могло спасти жизни сотен тысяч людей. При этом речь отнюдь не шла об отрицании режима или отсутствии патриотизма. В конце концов, в свое время не кто иной, как Ленин, настаивал на «похабном» мире с Германией.

Отчасти работа по установлению достоверности материалов УНКВД по оценке настроений уже была проведена в ходе проверок прокуратуры по делам о реабилитации жертв массовых репрессий. Многие обвинения, выдвинутые в свое время органами госбезопасности, были сняты, а осужденные реабилитированы. Мы, конечно же, принимали во внимание это обстоятельство и учитывали его при отборе материалов.

Вместе с тем, нельзя не учитывать фактов, свидетельствовавших о вполне реальных процессах, происходивших в обществе в годы войны и нашедших свое отражение в документах УНКВД и УНКГБ. В пользу целесообразности использования документов органов госбезопасности для оценки настроений говорит и то, что в спецсообщениях присутствовали пространные выдержки из писем ленинградцев и военнослужащих, полученных в результате перлюстрации корреспонденции с указанием даты, автора и адресата. Представляется, что они являются вполне заслуживающим доверие свидетельством настроений защитников и населения Ленинграда. Учитывая, что в содержательном отношении режим перлюстрации писем в течение 1941-1944 гг. не претерпевал существенных изменений, не вызывает сомнений и статистическая информация о динамике развития т. н. негативных настроений.

Мы отдаем себе отчет в том, что цифры могут создать иллюзию научного факта, что конкретность и точность не одно и то же. Действительно, необходимо учитывать как минимум два обстоятельства. Во-первых, далеко не все писали письма и, во-вторых, горожане и военнослужащие прекрасно знали, что их корреспонденция просматривается военной цензурой. Поэтому они сознательно ограничивали себя в изложении реальных обстоятельств жизни как в городе, так и на фронте. В большинстве писем ленинградцы старались поддержать своих родных и близких, защищавших Ленинград, избегая разговора о трудностях, растущем голоде и, наконец, о массовой смертности. Как правило, письма-откровения были одновременно и письмами, в которых терявшие силы и надежду ленинградцы, прощались со своими близкими.

Поэтому количественная составляющая материалов о выявленных в ходе перлюстрации негативных настроениях, вероятно, отражает их минимальный уровень. Она дает ключ к количественной оценке зарегистрированных агентурным путем антисоветских высказываний, особенно в первые месяцы блокады. Можем ли им доверять? Очевидно, что субъективный фактор в случае агентурной работы среди населения присутствовал. Донос по личным мотивам полностью исключить было нельзя. Качество агентуры также менялось на протяжении всей блокады. Но был ли этот субъективный фактор превалирующим? На наш взгляд, нет. Если бы данные агентуры о динамике числа антисоветских высказываний существенно расходились с динамикой, отраженной цензурой, имело бы смысл усомниться в свидетельствах агентов. Однако динамика изменения настроений по данным цензуры и по показаниям агентов практически совпадает, на что, кстати, прямо ни в одном из спецсообщений органов госбезопасности не указывается.

В пользу достоверности результатов агентурной работы говорит и тот факт, что приводившиеся в спецсообщениях примеры высказываний не только сохраняли стилистику речи представителя того или иного слоя общества, но содержательно практически повторяли зафиксированные партинформаторами заявления ленинградцев, а также находили подтверждение во множестве документов личного происхождения. Очевидно, что детальный текстологический анализ высказываний, попавших в документы УНКВД, является предметом специального исследования. Однако следует заметить, что нам не удалось обнаружить ни одного несоответствия содержания и стиля в более чем 50 пространных обобщающих сводках УНКВД, докладных записках секретно-политического отдела и соответствующих разделов информационных сводок партийных органов. Каждый из цитировавшихся лиц «говорил» в спецсообщении языком своей социальной группы — рабочий использовал характерную для рабочего лексику, профессор «говорил» языком профессора и т. д. Безусловно, это было результатом того, что агентурно-осведомительское обслуживание производилось лицами из той же среды, что и наблюдаемые. Проверка первичных данных агентов о наличии антисоветских групп проводилась не только посредством допросов лиц, задержанных в результате так называемых контрольных арестов, но и последующего внедрения оперативного сотрудника органов госбезопасности или агента-внутренника. Общий характер оценок, ситуации в городе, на фронте и в стране в целом, включая тональность, нашедших свое отражение в письмах и материалах, добытых агентурным путем, также в целом совпадает. Все это, в свою, очередь, располагает нас к тому, чтобы с достаточно высокой степенью доверием относится к приводимым в спецсообщениях свидетельствам агентов с естественной поправкой на фобии власти.

Нет серьезных оснований подвергать сомнению данные о немецких листовках, которые хранили некоторые из арестованных, о листовках «местного происхождения», о надписях, антисоветского характера, о фактах прослушивания радиопередач, передававшихся противником, о написании анонимных писем и иных проявлениях нелояльности, которые приводятся в обобщающих спецсообщениях УНКВД и УНКГБ, а также в докладных записках секретно-политического отдела, регулярно направлявшихся в центральный аппарат. Тексты листовок и писем в них были представлены, как правило, полностью. Кроме того, в архиве УФСБ нам удалось выявить несколько таких писем, сравнение которых с приведенными в отчетных документах данными полностью совпадают. В спецсообщениях содержится указание способа производства листовки (гектограф, написание от руки), дата и место обнаружения, количество изъятых листовок, а также лица, которые сообщили в партийные или правоохранительные органы о том или ином антисоветском пропагандистском материале. Сообщения об отказе от работы с точным указанием обстоятельств происшествия, а также уклонения от призыва в армию военнообязанных являются неоспоримыми фактами, которые также необходимо учитывать.

В спецсообщениях УНКВД звучали голоса представителей практически всех слоев общества — домохозяек, рабочих, рядовых инженеров, известных ученых, академиков, деятелей культуры. Ни один другой источник не может обеспечить такой репрезентативности, как документы НКВД. Спецсообщения органов НКВД были очень детальными, в них приводились десятки примеров высказываний людей самых разных профессий, положения (за исключением партийной и советской номенклатуры), добытых агентурно-оперативным путем.

Спецсообщения органов НКВД о настроениях населения не дают нам возможности проследить эволюцию настроений какого-либо конкретного лица на протяжении всего периода блокады. Ведомство, призванное обеспечивать государственную безопасность, фиксировало, главным образом, потенциально или реально опасные настроения, удаляя при этом малейшие ростки оппозиционности. Однако «горизонтальный срез» морально-политического состояния различных слоев общества был представлен в документах НКВД очень детально. Они позволяют воссоздать общее развитие настроений горожан в период битвы за Ленинград, особенно той их части, которая граничила с оппозиционностью. Таким образом, материалы о «контрреволюционной деятельности» дают возможность обозначить вторую границу спектра политических настроений в период войны. Первая, как известно, была задана самим режимом и господствовавшей идеологией. Следует, однако, отметить, что в период кризиса 1941-1942 гг. УНКВД приводило примеры и просоветских настроений, хотя это, скорее, являлось исключением.

Мы исходим из того, что необходимо привлекать самые разнообразные источники для восстановления полной картины эволюции настроений в Ленинграде. Но одно представляется совершенно очевидным — без материалов УНКВД исследователям социальной истории, массовой психологии, а также системы политического контроля обойтись не удастся. Помимо сводок партийных органов разного уровня, это практически единственный источник, в котором регулярно отражались взгляды, суждения и эмоции практически всех слоев населения (за исключением, пожалуй, партийно-советской номенклатуры, которая до 1944-45 гг. пользовалась своеобразным «иммунитетом») в связи с важнейшими событиями общественно-политического и социального характера.

Информация чекистов была чрезвычайно важна для корректировки пропагандистских усилий, для выравнивания дисбаланса между ожиданиями ленинградцев и объективной реальностью. Не случайно, что из центрального аппарата НКВД в Большой дом регулярно поступали директивы с просьбой «срочно сообщить отклики интеллигенции, рабочих и колхозников в связи с «докладом тов. Сталина», «сообщением Совинформбюро», «заключением договора» и т. п. Таким образом, знание массовых настроений было важнейшей предпосылкой «мудрой», отвечающей чаяниям народа политики Сталина. Нередко именно с представлениями научной интеллигенции, откликающихся на те или иные события, вели скрытую полемику органы пропаганды и агитации.

Сводки о настроениях, подготовленные УНКВД, передавались для ознакомления руководству ОК и ГК ВКП(б), которое вносило коррективы в проводившуюся в городе агитационно-пропагандистскую работу. В этом смысле и Кремль, и Смольный были заинтересованы в максимально объективной информации о положении в городе и на фронте — для традиционного в мирное время лукавства о «всеобщей поддержке политики партии и правительства» в суровые дни войны просто не было места.

Что касается внешней критики документов УНКВД, необходимо отметить следующее. Все документы УНКВД, на которые мы ссылаемся, находятся на хранении в Архиве УФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Приказы центрального аппарата НКВД и НКГБ представляют собой заверенные копии. Оригиналы и заверенные копии приказов, приказаний и спецсообщений Управления сгруппированы в дела, они отражают нормативную базу проведения агентурно-оперативной работы, взаимоотношения с партийными, советскими и военными органами в период войны по различным вопросам, а также собственно анализ настроений. Все документы отпечатаны на машинке, как правило, на бланке регионального управления и имеют свой номер. Исключения составляли телеграммы, переданные по «ВЧ» в наркомат внутренних дел. Они были отпечатаны на обычном листе белой бумаги формата А4 и в них помимо адресата указывались дата и точное время отправления, имя того, кто передал спецсообщение, а также имя и должность того, кто и когда принял спецсообщение. Записки о результатах обследования подлежавших выведению из строя важнейших предприятий, учреждений и объектов в случае вынужденной сдачи города хранятся как в форме оригинальных рукописных текстов, подписанных ответственными сотрудниками, а также в форме отпечатанных копий, заверенных В. Меркуловым или работниками Секретариата УНКВД.

На каждом серийном документе УНКВД указывалось число копий и имена всех, кому он был разослан. Сводки о настроениях составлялись в нескольких экземплярах для информирования Наркома внутренних дел (наркома госбезопасности), а также командующего фронтом и членов Военного Совета А. Жданова и А. Кузнецова. Докладные записки СПО направлялись руководителю секретно-политического отдела центрального аппарата НКВД. Первые экземпляры подписывались начальником Управления, а копия, передававшаяся в Секретариат УНКВД для последующего направления в архив, визировалась начальником Секретариата или его заместителем. На отдельных копиях спецсообщений, отпечатанных на бланках Управления НКВД, подписи должностных лиц отсутствуют. Некоторые документы о настроениях, подготовленные УНКВД, так и остались в архиве Управления. Об этом на первой странице каждого такого документа есть рукописная запись начальника Секретариата: «Документ отправлен не был, но ценен. Хранить. Цыганов».

Подводя итог вышесказанному, отметим, что блокадная тематика нашла отражение во множестве документов личного и официального происхождения. Ни один из рассмотренных видов источников взятый сам по себе (будь то дневники, письма или воспоминания) не является достаточным. Лишь комплексное использование выявленных документов позволяют дать ответы на поставленные нами вопросы. Примечательно, что в этом же духе на праздновании 70-летия полного снятия блокады высказался и В. Путин. «Наша обязанность в том, — сказал Президент России, — чтобы ничего не забывалось никогда, это самое главное. Чтобы ничего не было утрачено, чтобы люди и в нашей стране, и за рубежом помнили об этой трагедии, мужестве и героизме советского народа и ленинградцев. И сделали все, чтобы ничего подобного в жизни народов мира больше никогда не повторялось».

Публикуемые документы сгруппированы по разделам. В первом разделе представлены материалы, раскрывающие планы противника в отношении Ленинграда в 1941-1942 гг. Во второй раздел вошли документы военной разведки 18-й армии о положении в осажденном городе, а в третьем объединены донесения службы безопасности СД, действовавшей на ленинградском направлении. В четвертом разделе представлены спецсообщения Управления НКВД по Ленинграду и Ленинградской области о продовольственном положении и настроениях населения. Наконец, в пятый раздел включены письма ленинградцев по вопросам продовольственного снабжения, адресованные руководству города. Внутри разделов, документы, как правило, даны в хронологическом порядке.

При подготовке документов к печати исправлялись опечатки и сохранялись нормы правописания, существовавшие на момент их появления. Спецсообщения УНКВД, направлявшиеся телеграфом, приведены без изменений. Комментарии и сноски даны в конце текста.

Неоценимую помощь в работе над книгой оказали руководители и сотрудники Управления Федеральной Службы безопасности РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области В.С. Гусев, С.В. Чернов и О. Н. Степанов.

Олег Николаевич Степанов еще в 1995 г. во время работы над сборником документов о настроениях ленинградцев в связи с важнейшими международными событиями второй мировой войны предложил опубликовать документы УНКВД о самом страшном в ходе битвы за Ленинград — голоде, унесшем жизни сотен тысяч ленинградцев. Во многом благодаря его усилиям вышло первое издание книги.

Я благодарен директору и сотрудникам ЦГАИПД Санкт-Петербурга В.В. Тарадину, В.И. Поповой, Н.В. Савиновой и Н.В. Быковой за помощь в выявлении различных документов по истории блокады, включая документы Продовольственной комиссии, а также их исключительную доброжелательность.