Насчет недели — это я по своей всегдашней привычке просил срок с запасом, переговоры в Циндао были уже практически завершены, и послезавтра, тьфу-тьфу, будем мирный договор подписывать. Пока только сам договор, секретный протокол к нему предполагалось разработать без спешки и в Гатчине.

По договору Корея признавалась исключительно японской зоной влияния. Про Ляодунский полуостров было сказано, что теперь там допускается присутствие японских вооруженных сил, а в секретном протоколе предстояло расписать график вывода нашего флота из Порт-Артура и механизм передачи прав аренды на часть территории.

— Отсюда можно сделать вывод, что у вас есть артиллерия с эффективной дальностью стрельбы в двадцать два километра, — с кислой миной сказал мне господин Ито, глядя на карту Ляодуна с нанесенной границей японской и российской зон влияния.

Я пожал плечами — типа у меня много чего есть, все так сразу и не упомнишь…

Дальний оставался нашим.

Курильские острова становились королевством, где на троне восседала королева Мария Первая. Это королевство входило в состав Черногорской империи на правах вассала.

Маньчжурия полностью сохраняла свой довоенный статус, но в секретном протоколе предполагалось прописать условия участия Японии в освоении ее природных богатств.

— А что за необязательный пункт, о котором вы говорили при первой встрече? — поинтересовался японский премьер.

— Это… — запнулся я. Ну что мне мешало получше запомнить имя принцессы! Так как же ее зовут, а, кажется, вспомнил… — Заранее прошу прощения, — продолжил я, — если предлагаю что-нибудь неприемлемое, вы сразу скажите, настаивать не буду. Но не поженить ли нам русского принца и дочь микадо? Я имею в виду принцессу Макако.

— Может быть, Масако? — осторожно уточнил Ито.

— Разумеется, это просто неточность перевода. Так что подумайте, в случае интереса — сразу ставьте в известность меня…

«Уф, ну наконец-то все, — подумал я утром 8 июля 1904 года. — Наконец-то величества женились друг на друге!»

Кстати, в силу отсутствия прецедента русская императрица теперь называется не по отчеству, а по номеру. Все-таки ее величество Мария Первая, помимо всего прочего, еще и правящая королева Курил!

Свадьба вышла на славу. Сложно даже сказать, кто тут был главной звездой — Мари или Маша. Вдовствующая императрица буквально поразила весь Петербург как молодостью и красотой, так и небывалой смелостью своего наряда. Юбка открывала ножки до середины икры! В общем, на меня смотрели с завистью…

Как и положено на приличной свадьбе, не обошлось без мордобоя. Я с сомнением оглядел сбитые костяшки пальцев на обеих руках — блин, аж вспоминать неудобно, как коряво я чистил рыло красавчику Сандро! Вот что значит четыре года без практики, надо собой подзаняться, а то мало ли еще чему полезному разучусь…

Правда, Гоша был в некоторых сомнениях: мол, а хорошо ли это — вот так, на людях?.. Но Мари твердо сказала, что так и надо! Нечего, дескать, было всякие скабрезности говорить в ее адрес. «Тем более на французском, который мне несколько незнаком», — добавил я.

«Все-таки нельзя разведчику быть таким бабником», — думал я, разглядывая своего собеседника. Бывший секретарь бывшего министра иностранных дел таки попался, причем именно Татьяниной службе и самым тривиальным образом…

— Ну, господин Каминский с паспортом на имя британского подданного Рейли, а на самом деле уроженец Херсона Зигмунд Маркович Розенблюм! — начал светскую беседу я. — Вы как, будете сознаваться сразу или предпочитаете сначала познакомиться с учениками господина Гниды? Вот только такую удивленную рожу делать не надо, не верю я, что вы ничего не слышали о моем седьмом отделе. Что? Это вы мне? Ну и наглец… Господин младший следователь, у вас есть пятнадцать минут на работу с этой скотиной, я пока тут прогуляюсь маленько по коридору…

Младший следователь господин Ли, как всегда, оправдал доверие, и через пятнадцать минут Розенблюм был уже несколько более расположен к откровенной беседе. То есть в покушении на Мари, которое вылилось в отравление Николая, он сознался, но утверждал, скотина такая, что сделал это не по заданию Сикрет Сервис, а из революционных побуждений — он-де старый социал-демократ! Услышав такое, господин Ли виновато развел руками: мол, извините, небольшая недоработка, я сейчас…

— Слушайте, вы, Зигмунд, который Шломо, — поморщился я, — постарайтесь понять простую вещь. Ни возвращение в Англию, ни даже хоть сколько-нибудь свободная жизнь вам уже не светит ни при каких условиях. Все необходимые нам сведения вы все равно расскажете, можете не сомневаться. И выбор у вас только в том, насколько вы будете похожи на человека после этого… Если похожи, то поживете еще довольно долго в комфортабельной камере, иногда, может быть, и выбираясь с соответствующими мерами предосторожности на улицу. А если показывать вас будет уже нельзя, то… в общем, сами увидите. Господин Ли, теперь у вас есть трое суток.

Разумеется, в разговоре с пойманной легендой английского шпионажа я несколько лукавил. Он мне был очень нужен живым и относительно здоровым, готовым в любой момент рассказать мировому сообществу о страшных злодеяниях английских секретных служб… А кроме того, один из Бениных сотрудников был весьма похож на этого Сиднея Розенблюма, что тоже открывало неплохие перспективы. Дело в том, что в Лондоне скоро должен был произойти несчастный случай, в результате которого некий полковник Фрезерджил прикажет нам долго жить… А больше в Сикрет Интеллидженс Сервис никто Розенблюма близко и не знал. А за пару встреч досконально запомнить человека, да чтобы через год обнаружить, что он несколько изменился, это далеко не у всякого получится. Потому как без хорошей информации и без еще лучшего канала втюхивания дезы — нам труба. Так размышлял я, идя из подвала левого крыла Гатчинского дворца на второй этаж своего правого крыла. Мне еще оставался вечер на обдумывание вопросов к завтрашнему совещанию.

«Надо же, — уважительно подумал я по внимательном прочтении пятилетнего плана в области образования, — величество неплохо поработало!» Причем видно было, что автором документа является именно Гоша.

Первым этапом было максимальное приближение населения к всеобщей грамотности. До начала развертывания сети начальных школ движущей силой процесса должны были стать георгиевцы — подготовленные в преддверии войны агитаторы для работы в глубинке — и приходские священники. Крестьянам, имеющим грамотных детей, полагались налоговые послабления, вплоть до полного освобождения их от налогов на какой-то срок. Критерием считалось как количество детей (многодетные семьи), так и качество их начального образования: пусть их один-два, но они шибко грамотные относительно среднего уровня.

В городах задача возлагалась на предприятия. Частные ставились перед выбором: или обеспечить рабочим и, главное, их детям возможность учиться, получив за это налоговые льготы, или не делать ничего, но со следующего года платить специальный налог, величину которого еще требовалось обдумать. На госпредприятиях у дирекции появлялась дополнительная головная боль. Но чтобы они не очень возмущались, в документе имелась приписка: «Ответственный — государственный канцлер, меры убеждения на его усмотрение». В армии, естественно, обучение солдат грамоте возлагалось на командиров.

Тут, конечно, высокого качества образования ждать не приходилось. Но ведь требовалось всего лишь научить людей читать, а с этим в состоянии справиться каждый третий.

Далее предлагались единые программы для всех государственных начальных и средних учебных заведений, примерно слизанные с советских: один иностранный язык, треть часов на гуманитарные дисциплины, две трети — на естественные. После восьми классов желающий продолжать образование имел выбор: ПТУ (два года), техникум (три), или еще два года в школе, а потом подготовительное отделение вуза (год). Тут учащимся уже полагалась стипендия. В ПТУ всем, в техникумах и вузах только отслужившим в армии или отличникам.

Учебники должны были стать едиными для всей империи, причем тут уже имелась ссылка на меня: «За образец принять те, по которым учился государственный канцлер, ответственный он же».

Затем предполагалось создать государственную систему отбора способных учеников: конкурсы, олимпиады с призами, а также привлечение специалистов, которые будут следить, чтобы выявленные таланты имели возможность продолжить и расширить образование.

Выделялись средства на специальное издательство «Наука», основной продукцией которого должны были стать научно-популярные книги. На моем экземпляре Гоша от руки приписал: «Будь добр, найди Перельмана и помоги ему написать его занимательные физику, математику и прочее».

«Молодец его величество», — самокритично подумал я, царапая срочную записку в секретариат.

Кончался документ еще одним призывом ко мне: «Раз уж не хочешь писать сам, подготовь к изданию учебник по изобретательству твоего Альтшуллера!»

Тут я задумался. Ситуация выглядела так: вдобавок ко всем моим обязанностям на меня еще маленько навалили. А что должен делать нормальный начальник среднего звена, если высшее руководство что-то ему поручило? Правильно, тут же перепоручить это нижестоящим! По тем направлениям, которыми я занимался давно, это примерно тогда же и было сделано, но мне захотелось решить задачу в целом. Итак, кто я есть? Личный представитель императора для работы на отдельных направлениях, причем в порученных мне областях мои права равны императорским. Значит, нужны какие-то уполномоченные уже мной люди, которые будут иметь подобные моим права, ограниченные лишь местом и временем. Например, вот эта возня с грамотностью. Несколько заводов поручаются комиссару, который смотрит, хорошо ли администрация выполняет приказ насчет учить читать. Если хорошо — открывает первую страницу служебной инструкции, где прописаны поощрения, и выбирает. Если плохо — на то будет вторая страница…

Итак, как только величество поручает мне что-то новое, я тут же вызываю из резерва комиссара, наспех царапаю ему бумажку с задачей и правами по ее решению и отправляю служить отечеству. То есть прямо тут, во дворце, благо он большой, в ближайшее время должна появиться контора — Исполнительный Комиссариат ГК. Кадры? Ну, для начала Танечку и Беню ограблю человек на пять-семь каждого, а дальше уж пусть они сами штаты расширяют. Кстати, пусть эти комиссары шастают в черной форме наподобие моей, но попроще, примерно как у штурмфюреров.

К августу в зарубежной прессе уже начали появляться приличные аналитические материалы по итогам Русско-японской войны. Англичане, утешившись многими публикациями о поражении России, наконец-то закончили анализ единственного крупного боя в Желтом море. Выводы были сделаны правильные, во всяком случае, мне они понравились…

Основным поражающим фактором в бою линейных кораблей является огонь главного калибра, решили они — и правильно, на «Микасе» и «Фудзи» были их наблюдатели. Бомбы, говорилось дальше, лишь в исключительных случаях пробивают бронепалубу. Урон от огня вспомогательного калибра тоже не очень велик. Отсюда был сделан вывод о необходимости нового типа линейного корабля, в обсуждаемых параметрах которого уже проскальзывали черты будущего «Дредноута». О подводных лодках единого мнения еще не было — потому как достоверные сведения имелись только по «Дельфину», а он никак не тянул на грозу морей.

Во Франции развернулась дискуссия между Лавалем и Фошем. Первый считал, что Русско-японская война показала, что правильно построенную, глубоко эшелонированную оборону пробить невозможно. Фош с этим не соглашался. Аргументировал он свое несогласие тем, что в рассматриваемой войне снабжение было затруднено для обеих сторон, и в силу этого, а также некоторой дикости ее участников Русско-японская война не может быть показателем. Судя по всему, в склоке возьмет верх Фош, думал я. И вовсе не потому, что он более прав, а исключительно в силу национальной французской идеи фикс насчет «забирания взад» Эльзаса с Лотарингией, о чем можно было мечтать только при наступательной военной доктрине. Так что в грядущей войне вполне можно будет увидеть результаты и похлеще гор трупов на Ляодунском перешейке, — пулеметы совершенствуются быстро, да и минометы не отстают.

С редким единодушием удачное применение нами ракет было объявлено случайностью и исключительными условиями перешейка. Англичане даже не постеснялись напомнить, что почти сто лет назад именно они и именно ракетами сожгли Копенгаген… Хамы, честное слово, нашли чем гордиться.

Наиболее разумные выводы были сделаны в Германии Шлиффеном. Он писал, что сторона, добившаяся на решающем участке фронта подавляющего преимущества в артиллерии, авиации и пулеметах, добьется успеха независимо от того, наступательное это сражение или оборонительное. В результате в Гатчине уже сидела не только японская делегация, утрясавшая тонкости секретного протокола, но и немецкая, с которой мы торговались по поводу лицензий на наш хайтек. В частности, мы уже договорились насчет постройки немцами «под ключ» двух патронных заводов в обмен на лицензии по производству пистолета-пулемета и единого пулемета, а также авиационных моторов нового поколения. Кроме того, планировались совместные работы по «Арию» — «Бисмарку», постройку которого кайзер собирался начать в ближайшее время.

Через три дня после коронации император с обеими императрицами (Аликс, которая тоже носила этот титул, на торжествах не присутствовала) улетел в Питер, а я на некоторое время задержался. Торжества, в общем, прошли нормально, несколько инцидентов их не испортили — потому что какой же это праздник без драки? Главное, что кончилось все хорошо. Ну а то, как ее величество Мария Первая после многочасового стояния в соборе, в полном парадном облачении, в нецензурных выражениях сравнивала коронации на Шикотане и в Москве, причем ее симпатии явно были на стороне первой, слышали только мы с Гошей.

Отставной генерал-губернатор безвылазно сидел в своем дворце неподалеку от моего домика. Визитеров у него не было, кроме одного, зато какого!

Великий князь Сандро, сказавшись больным, в Москву на торжества не поехал. Почти все это время он проторчал в гостях у Алисы, но стоило нам разъехаться, развил бурную деятельность. Простая мысль, что микрофоны там стоят почти во всех помещениях, да и слухачи не спят на дежурствах, в голову ему не приходила. В общем, он признался Алисе, что считает восшествие Гоши на трон натуральной узурпацией, потому как новым императором должен стать сын старого, то есть Алексей, под регентством своей матери. К чести Алисы надо сказать, что у нее хватило то ли ума, то ли инстинкта самосохранения не соглашаться безоговорочно, а в основном слушать, ограничиваясь междометиями. Три дня этот змей вешал императрице лапшу на уши, а потом направился в Москву. Тут, вырядившись мелким клерком, он отправился прямиком в Нескучный сад, во дворец Сергея.

К сожалению, здесь микрофонов еще не было, поэтому моя информация ограничилась только тем, что встреча была короткой, а вылетел интриган с нее как ошпаренный. Скорее всего, это означало полную неудачу его поползновений, но могло быть и результатом игры на публику, дабы показать, что ничего у него, бедного, не получилось… Ну на то и есть плотное наблюдение, чтобы прояснять такие моменты.

Естественно, с Гошей мы связывались каждый день, так что он был вполне в курсе происходящего. И у императора появилась интересная мысль, во исполнение которой он направил опальному Сергею письмо, где в завуалированных выражениях предлагал считать, что на вечернем послекоронационном приеме погорячились оба, и больше к этому не возвращаться. Я же послал Елизавете записку, где в вежливых выражениях набивался в гости. Так что в один прекрасный августовский вечер я пешочком прошелся по Нескучному саду от пруда до дома, где в Москве будущего располагался президиум Академии наук. «И в этом мире он тут же должен находиться, — думал я, — место хорошее, а Сергей все равно будет жить либо в Питере, либо у себя в Ильинском».

Да, просьбу его величества можно считать выполненной. Ведь что мне Гоша сказал? «Посмотри документы и выработай свое мнение». Посмотрел. Мнение даже вырабатывать не пришлось, оно само образовалось, причем однозначное — бардак! И довольно опасный.

Меня и раньше несколько удивляло, что в России была академия Генштаба, но самого этого Генштаба не было. Я по умолчанию считал, что это как-то исторически сложилось — ну, был одно время Генштаб, потом при нем образовалась академия, потом Генштаб почему-то переименовали в Главный, а про академию забыли — бывает…

Действительность оказалась хуже. Не было давно уже Генштаба как конторы! Он всегда был кастой и именно в этом качестве существовал сейчас. Меня сбило с толку само слово, и я еще подумал: не поработал ли тут кто-то вроде меня — любитель давать похожие на правду, но на самом деле предназначенные скрывать суть названия?.. Генштабисты — вот как правильно называется это явление! И академия называлась правильно, ибо представляла собой не только учебное заведение для подготовки высших офицеров, но и единственный путь, по которому офицер мог пролезть в данную касту. В свете чего недавняя инициатива Николая Николаевича (младшего) об образовании не подчиненного военному министру Императорского Генерального штаба становилась простой и понятной. Каста разрослась и сорганизовалась настолько, что захотела иметь не только теневое, но и официальное представительство при императоре!

Первая мысль была: а вот хрен вам, господа, перебьетесь. Но, как часто бывает, в процессе размышления пришла другая. Что мы имеем? Грубо говоря, неформальное объединение, желающее стать формальным. Так оно и хорошо, присматривать проще будет! Как, однако, вовремя я попросил Танечку расширить отдел «Джи-пи», который расшифровывался как «генеральские подруги»… А вот что Беня очутился в стороне от этого явления — недоработка, но пока еще вполне исправимая.

С утра я отправился на автомобильный завод, где недавно созданное КБ бронетехники мучилось вопросом: а на что же вообще будет похоже их первое изделие? Поначалу в документах его именовали «бронеходом», но я это быстро пресек, указав, что название, в достаточной мере раскрывающее суть изделия, для военной техники является неприемлемым. Поэтому все изделия, имеющие броню, гусеницы и пушку, предлагалось называть танком, от английского «tank» — пусть непосвященные считают их самоходными цистернами.

Послушав их доводы про желательность смягчения ТЗ, с некоторыми я согласился. Например, с четырехцилиндровым движком вместо поначалу намеченной шестерки. Попытки поставить катки на рессоры я отмел — только торсионы. Но в целом общая концепция мне чем-то не нравилась…

Вникнув в эскизы, я начал потихоньку понимать чем. Чтобы мои мысли стали более доступными, не помешает небольшая экскурсия в прошлое — ну или в будущее, это смотря как считать…

За пару лет до знакомства с Гошей моя племянница выступила в скутерных гонках, в классе семьдесят кубиков. Да уж, класс был тот еще… Моторчик объемом с треть стакана развивал двадцать сил! Табуретка весом шестьдесят килограмм за несколько секунд разгонялась до сотни, а максималка была в районе ста двадцати — таковы были обычные параметры гоночных скутеров. Естественно, что столь дикая форсировка весьма отрицательно сказывалась на ресурсе… Так вот, я все же чуть уменьшил ей мощность и утяжелил раму, вварив более массивные, чем у остальных, распорки. В результате Маша заняла первое место в гонке, ни разу не поднимаясь выше третьего на этапах! Просто потому, что ее агрегат не ломался прямо на трассе.

Так вот, представленное на мое рассмотрение изделие навевало воспоминания как раз об этой ситуации.

Для скорости в тридцать километров движок должен был крутиться на максимальных оборотах. Пальцы для гусениц были рассчитаны впритык. Коробка от грузовика с максимальным полным весом в семь тонн должна была передавать момент для движения пятнадцатитонной махины… В общем, по допускам и запасам получалось нечто вроде Т-34 первых выпусков, когда моторесурс в сто часов являлся малодостижимой мечтой. А ДТ-54 моего деда-тракториста протарахтел пятнадцать лет!

В общем, я занялся решительным урезанием. Лобовую броню с тридцати миллиметров пришлось сократить до двадцати, остальную до десяти-пятнадцати. Башня на первых выпусках становилась-таки, к радости конструкторов, невращающейся. Вместо обычной трехдюймовки туда предполагалось ставить ее горную модификацию или вообще сорокасемимиллиметровку Гочкиса, просто потому, что на флоте их было около тысячи, а прошедшая война показала полную непригодность такого калибра для решения любых задач на море.

Зато легкий броневик вопросов не вызывал. На «Оку» вместо двухтактника поставили оппозитный четырехтактный мотор, в результате чего она конструктивно еще более приблизилась к «Кюбельвагену», слегка забронировали и увенчали пулеметной башенкой, а точнее, вращающимся колпаком для головы и плеч пулеметчика. Эту коробку уже начинали строить, и я предполагал довольно большую массовость производства, ибо девайс предназначался в основном на экспорт. Чертежи и данные броневичка вторую неделю обсуждались с немецкой делегацией, которая при виде этих бумаг впала в энтузиазм. Кстати, немцам бронеока предлагалась под именем Pz-1 — это я, не думая, черкнул на титульном листе такие буквы. Потом, когда гансы поинтересовались, что сие означает, пришлось сочинять, будто это сокращение от русского слова «Pizdetc», которое на английский можно перевести примерно как «Utter annihilation of all surrounding»,[4] а как это будет по-немецки, я сказать не берусь, поскольку я не сведущ в немецком.

В самолетах я разбирался по определению лучше, чем в бронетехнике, поэтому и участие в разработке будущих машин мог принимать более серьезное.

Определяя модельный ряд нашей авиации, следует исходить из возможностей производства, считал я. Возможности же были умеренные.

Первый авиазавод в Георгиевске по сути представлял собой опытное производство и за четыре года своего существования выпустил около трех сотен самолетов, правда, очень разных.

Завод в Иркутске был крупнее и лучше приспособлен для серийного производства, но опыт показал, что одновременно на нем могут создаваться не более двух моделей, и те со сходными технологиями. Поэтому было решено строить небольшие самолеты смешанной конструкции. Для цельнометаллических уже начали готовить площадку под будущий завод, который должен был образоваться на краю Москвы, примерно там, где сейчас метро «Сокол».

Самолетов смешанной конструкции я предполагал иметь два — истребитель и штурмовик, настала пора разделять эти типы. По конструкции они предполагались похожими, но штурмовик должен был иметь неубирающиеся колеса, побольше брони и оружия. Истребитель же мне представлялся типичным самолетиком по поликарповской схеме, нечто вроде И-16, но не такой толстомордый из-за меньшего диаметра двухрядной звезды. И попроще в пилотировании, ибо в основном это должна быть именно учебная машина, а к началу войны, если не напортачим со сроками, она все равно уже устареет.

Для московского завода потихоньку начали прорабатываться эскизы фронтового бомбардировщика, сына «кошки», с названием, естественно, «котенок». От мамы он отличался несколько большими размерами и вдвое увеличенной мощностью движков, а также тем, что ему предстояло стать первым в мире цельнометаллическим самолетом. Благо нам наконец-то удалось запустить один большой пресс, а второй был на грани этого события.

Со стратегическими бомберами я решил пока не связываться — рано.

В качестве первоначально-учебного, связного и народнохозяйственного самолета мы собирались оставить «тузика», только заменив ему двухтактник на трехцилиндровую звезду.

Но отдохнуть душой удалось только один день, а потом снова предстояло возвращение в Питер, где Максим Исаев (по фамилии Рюмин) должен был доложить, что он готов к жизни в шкуре Сиднея Рейли (по фамилии Розенблюм).

«Куда уехал цирк, уехал он куда? Да в общем-то, не очень далеко, в Москву, на Старую площадь», — думал я в канун нового года, улицы имени которого в той же Москве еще не было. Собор закончился, изрядно повеселив народ, так что Гошин вердикт о том, что в существующем виде этот орган принимать государственные решения практически неспособен, был встречен с пониманием. Депутаты разъехались, оставив небольшую учредительную комиссию, которая должна была озаботиться вопросами созыва и регламента Второго Всероссийского Собора. Я написал статейку по результатам работы уже состоявшегося большого сборища и предполагаемым — малого. Получилось неплохо, отдельные выражения из нее потом неоднократно цитировали… Но образовалась небольшая тонкость. Дело в том, что председателем этой комиссии был назначен Гучков. И сейчас его брат не поленился приехать в Питер, чтобы лично вручить мне вызов на дуэль.

Я еще раз прочитал красиво оформленную бумажку и поднял глаза на собеседника.

— Жаль, жаль, — вздохнул я, — мне так хотелось надеяться, что в лице вашего брата я получу лидера нормальной конструктивной оппозиции. Между нами, Милюков на эту должность совершенно не тянет, противный он какой-то… Может, ну ее, эту дуэль, тогда и убивать никого не придется?

— Вы собираетесь извиняться?

— Не собираюсь сам и не жду ничего подобного от Александра Ивановича.

— Тогда о чем идет речь? Или, как говорили нам некоторые, вы поручите дело своим подручным? Александра этим не запугаешь.

— Не буду, — покладисто согласился я. — И потом, какие еще к чертям подручные? Он же лично меня вызывает! Не скажу, что собственноручно урыть его является мечтой всей моей жизни, но перепоручение этого дела заместителям отрицательно скажется на моем имидже, так что придется самому. Я же, как лицо вызванное, вроде имею право на выбор оружия?

Гучков-старший кивнул.

— Тогда мой выбор — истребители российского ИВВФ «бобики» первой серии. — У собеседника вытянулось лицо. Я же продолжил: — Вы не откажетесь передать несколько советов Александру Ивановичу? То, что у него есть пилотское удостоверение с Ходынки, это ерунда. Вот разрешение, по нему ваш брат может являться хоть в Гатчину, хоть в Георгиевск и тренироваться по двести пятьдесят рублей за час. Инструкции по пилотированию и наставление по воздушному бою ему выдадут. Да, на всякий случай — пусть наденет в полет нормальные очки! А то с пенсне на носу он и без моей помощи гробанется. Ну и перед дуэлью настоятельно рекомендую пару раз прыгнуть с парашютом, всего-то по шестьдесят рублей. Сроки — как Александр Иванович будет готов, пусть согласует с моим секретариатом. Все? Спасибо за приятное общество!

Следующим посетителем был еще один делегат, Павел Рябушинский.

«Ну, этот вряд ли по аналогичному поводу», — подумал я и оказался прав. Человек хотел организовать автозавод и пришел ко мне насчет лицензий на производство машин и мотоциклов.

— Перед вами два пути, — объяснил я ему. — Один — обратиться в секретариат ее величества Марии (блин, чуть не ляпнул Машки!) Первой.

По лицу собеседника было заметно, что безудержного восторга эта идея у него не вызывает.

— Ага, значит, порядок сумм вы себе представляете, — хмыкнул я, — а также то, что вряд ли получится производить в обход наших патентов хоть что-то способное ездить. Но есть и несколько иной путь — сотрудничество со мной. Тонкость тут в том, что я не предприниматель, а инженер и политик. А это означает, что прибыль от производства вы будете получать в той мере, в которой это не противоречит моим инженерным и политическим целям.

— Это интересно, — оживился Рябушинский. — Можно подробнее?

— Пожалуйста. Чертежи основной модели и оборудование для производства ее двигателя, сварочные агрегаты, плюс разработка конвейера — это мое и оценивается в сорок девять процентов. Объемы производства — как минимум, десятки тысяч в год. Основная модель — предельно дешевое авто, попроще «Оки», с ценой не более пятисот рублей. И легкий грузовичок примерно на полтонны на ее базе. Это, так сказать, инженерная часть. Политическая же состоит в том, что этот завод должен стать одним из первых частных предприятий, уровень оплаты труда и социальных гарантий на котором не будет уступать георгиевским заводам. Если мои условия вас устраивают, можете рассчитывать на мою полную поддержку. Ах да, чуть не забыл! Этот автомобиль должен называться «Чайка».

Любой человек, смотревший кино «Операция „Ы“», без проблем сказал бы, на базе какого прототипа будет делаться эта птичка…

Двадцать седьмое апреля 1905 года выдалось весьма насыщенным. С утра я приехал в Зимний, где поймал на минутку вышедшее от Маши величество и поздравил его с тридцать четвертым днем рождения. Гоша отмахнулся, что было неудивительно, ибо императрица собиралась начать рожать. Потом в честь тезоименитства начали бабахать пушки на кораблях, что не понравилось Маше, и Гоша велел обеспечить прекращение звуковых эффектов. Я сходил на узел связи и, лично позвонив Макарову, попросил временно прекратить пальбу… Наконец к обеду мне родили внучатого племянника. Я еще раз поздравил Гошу, с еще меньшим успехом, чем в предыдущий раз. Попросил его узнать у супруги: а теперь-то пострелять можно? Он сходил и с виноватым видом — мол, понимаю, что каприз, но ведь имеет же она на это право! — передал решение императрицы: пусть бабахнут разок, она посмотрит на маленького, если ему не помешает — тогда ладно, нехай развлекаются.

В результате в открытое окно уже довольно давно доносилась стрельба. Впрочем, это было неплохо, потому как повышало возможность не зевать от монотонного жужжания собеседника. Кстати, до чего он уже успел добраться?

Гость бубнил:

— …Возвращаюсь, однако, к вопросу о мелкой земской единице. Из произведенного мною в течение предшествующего лета ознакомления с деятельностью волостных правлений в нескольких уездах трех различных по их особенностям губерний я пришел к убеждению, что местные хозяйственные интересы еще вовсе не будут обеспечены одним включением в состав волостных обществ всех проживающих в пределах волости и владеющих в них недвижимой собственностью лиц других сословий, хотя бы это и сопровождалось объединением мелких волостей в одну более крупную. Дело в том, что значительное уменьшение числа волостных центров с соответственным увеличением территории отдельных волостей было бы сопряжено, в особенности при нашем бездорожье, со значительными неудобствами для населения, имевшего постоянную надобность обращаться по самым различным вопросам в волостные управления…

«Он что, в детстве пономарем работал? — с некоторым даже уважением подумал я. — Ведь второй час нудит, и не то что не охрип, но даже и не сбился ни разу! Даже жалко, что у нас КПСС нету, вот кому бы на съездах отчетные доклады зачитывать!»

Чтобы отвлечься, я попробовал на слух определить калибр стрелявших орудий. Но не удалось — не так уж много стрельбы из морских орудий я слышал в Порт-Артуре, а тут еще небось и холостыми палили. В общем, стало ясно: мой первоначальный план дождаться, пока оратор устанет, с треском провалился.

То, что Столыпин в общем согласился с моей идеей насчет отлова нелояльных с пополнением бюджета (путем конфискации их имущества), меня не удивило. Зато удивило другое. Он считал это частной акцией, предназначенной в основном для превентивного устрашения тех, кто еще не занялся подобными делами! Это вызывало большие сомнения в его информированности — раз, и способности правильно осмыслить текущее положение дел — два. Дело в том, что к концу правления Ники пошла мода на оппозиционность. И если крестьяне возмущались малым количеством земли, рабочие — тяжелым трудом за копейки, то имущий класс был поражен фрондерством просто потому, что в определенных кругах это считалось престижным.

Наши списки лиц, финансировавших всяких революционеров, перевалили за две тысячи рыл! А общий капитал, контролируемый этими рылами, вплотную приближался к четыремстам миллионам. В этой ситуации попытки всего лишь пугать были бы откровенной дуростью. Во-первых, напуганные могли просто разбежаться — естественно, с деньгами. Но главное — почувствовав опасность, они могли объединиться и начать бороться с властью уже всерьез! Так что устрашать я никого не собирался. Поначалу операция должна была казаться отдельными частными случаями, правда, произошедшими с самыми денежными клиентами. Потом планировалось проведение в кратчайшие сроки крупной акции по отлову остальных. Так как накрыть всех сразу было нереально, у нас имелось две прикормленные группы настоящих эсеров, задачей которых было учинить отстрел недоотловленных, и две группы зачистки, у Танечки и у Бени, которым предстояло разобраться с эсерами по завершении их работы.

Итак, выждав неделю после вступления в законную силу УК Российской империи, 1 июня 1905 года мы начали первый этап операции «День защиты детей».

— Даже как-то грустно немного, — призналась мне Татьяна.

Я же просто плюнул вниз с балкона, примыкающего к моему кабинету, где мы с ней разговаривали. Мне было не то что грустно, а досадно. Я вообще-то с самого начала предполагал, что начальников моих спецслужб будут пытаться перевербовать, перекупить и так далее, потому и сделал их сразу две, а потом добавил еще одну небольшую, третью. Но вот конкретно этому уроду — ну чего ему не хватало?

Полчаса назад Беня и его ординарец получили по пуле в затылок. Еще один замешанный в деле был признан потенциально пригодным для развития контроперации и потому пока оставлен в живых. По докладу сотрудника, контролировавшего приведение приговора в исполнение, перед смертью Беня крикнул: «Жалко, не увижу, как дождется старый хрен, что эта сучка и его сожрет!»

Официально начальник шестого отдела скончался прямо на рабочем месте от инфаркта. При столь нервной и ответственной работе это не должно было никого удивить…

Оценили Беню в десять миллионов франков, плюс предложение — создать Ротшильдам службу, аналогичную моему шестому отделу. Это, кстати, была правильная мысль, и тут я собирался пойти навстречу нашим опекаемым.

— До конца не верил, что он такой дурак, — еще раз сплюнул я.

— Может, и не дурак, — покачала головой Татьяна. — Я вот не могла понять, как он так живет — ни семьи, ни друзей, ни дома… Ладно бы был борец за идею, так ведь нет! А раз не идея, то только власть или честолюбие. Понял, что не только единственным, но даже и первым после вас ему не стать, вот и пустился во все тяжкие.

— Ладно, — встряхнулся я, — это дела прошлые, а нам надо смотреть в светлое будущее. Что нас в нем ожидает?

— Нам придется удивиться, а может даже, и возмутиться тем, что финансово пострадавшая от последних действий наших клиентов партия социал-бонапартистов решится на неадекватный шаг — взорвет к чертям их парижскую штаб-квартиру. Скорее всего, у нее получится сделать это во время заседания, посвященного вашей персоне.

— Надеюсь, не тротилом?

— Шеф, вся эта история плохо на вас повлияла. Разумеется, динамитом!

— Ох, — вздохнул я, — действительно, что-то я как-то того, вот про важное дело чуть не забыл… Кажется, ваши девочки хорошо освоили пневматики? Идите сюда, это им — уже не учебные, а настоящие коллоидные иглы. Хранятся в контейнере-холодильнике в течение месяца, в обойме — до десяти часов. При попадании за пять минут растворяются без остатка, летальный исход через двадцать минут. Пробивают одежду средней толщины. Например, пиджак плюс сорочку.

— Отлично, — просияла Танечка, — а то Густав Ротшильд на заседании присутствовать не будет, он собирается в Австрию… Очень ко времени.

Маленький домик на окраине Тифлиса не отличался ничем особенным от своих соседей справа и слева, да и всей улочки тоже. Номера или еще чего-нибудь аналогичного на нем не было, но шедшая по улице девушка, хоть и была явно не местной, точно знала, куда ей нужно.

Она подошла и постучала.

— Кто там? — спросили из-за двери.

— Вам письмо, — сообщила девушка.

— Кому это «нам»? — захотел ясности невидимый собеседник.

— Иосифу Виссарионовичу и Симону Аршаковичу. Давайте хотя бы фамилии я не буду на всю улицу орать. Видите же, что я одна и в какой-то мере без оружия.

Пару минут собеседники девушки совещались, но наконец, дверь открылась. За ней оказались двое молодых мужчин.

— Заходите, — сказал тот, который пониже.

— Спасибо, но вы сначала письмо прочитайте, а там и решим, заходить мне или как, — покачала головой девушка и протянула конверт.

— Хорошо, ждите.

Дверь снова закрылась.

— Нет, Коба, не нравится мне это, — возбужденно сказал тот, что повыше. — Прямо перед акцией…

— Давай не будем спешить, — с заметным кавказским акцентом буркнул второй, — сначала прочитаем письмо, оно совсем короткое.

Действительно, там было всего треть страницы — правда, страница эта представляла собой официальный бланк. А написано на нем было следующее:

В конце августа я занялся делом, живо напомнившим мне юность. А именно то, как я, студент-первокурсник МАИ, готовился к экзамену по предмету, на лекциях по которому в основном читал художественные книжки, а на семинарах спал с открытыми глазами — то есть «Истории КПСС». И вот, спустя сорок лет, мне вновь предстояло внимательно изучить материалы Третьего съезда РСДРП — гораздо вдумчивей, чем во времена студенчества.

Данное действо происходило на три месяца позже, чем в нашей истории, и не в Лондоне, а в Амстердаме — это было связано с тем, что там моим службам было существенно проще работать. Двухэтажный дом в конце Царпетерстраат был снят заранее, потому как оборудование помещений микрофонами и прочим требовало определенного времени. Заседания съезда проходили в большом холле, а жили делегаты тут же, в комнатах второго этажа. Первый занимали апартаменты домовладельца, в данный момент за наш счет отдыхающего в Ницце, и комнаты обслуги.

— Знаешь, я все больше склоняюсь к мысли, что это авантюра, — сообщил мне Гоша одним прекрасным вечером.

Понятно, они с Макаровым уже месяц регулярно играли в кораблики, пытаясь смоделировать ход будущей войны на море. И ничего особо оптимистичного у них пока не получалось…

— Даже в самом лучшем случае, — продолжило величество, — флота просто взаимоуничтожаются! И что тогда помешает американцам вступить в войну? И на чем мы выйдем против их «Мичиганов»?

— Сначала отвечаю на первый вопрос, — полез в ящик стола я. — На, смотри — что это?

— Судя по трем ногам — транзистор, — пожал плечами Гоша.

— Ну ты у нас прямо натуральный Холмс! Действительно транзистор, которого ни у кого нет и в ближайшее время не будет. Но это так, мелочь. Главное — он кремниевый и произведен в Георгиевске.

Никакого впечатления это на Гошу не произвело.

— Ладно, а слова «система самонаведения» тебе что-нибудь говорят?

— Неужели?! — вскочил Гоша.

— Почти. На столе работает, в воздухе пока нет. Но это, сам понимаешь, дело временное. Так вот, я надеюсь, что штатовцев действительно ничего не удержит от вступления в войну, потому как против англичан мы эти штучки будем применять только в тех случаях, когда будет возможно стопроцентное сохранение тайны — то есть утонул, и с концами.

— То-то ты Поморцева аж в Иркутск загнал…

— Вот именно. Кстати, вот материалы — это старший брат одного из погибших испытателей, он недавно окончил Казанский университет. Парень способный, но не к технике, так что пристройте его где-нибудь у вас с Машей.

— А ведь если бы ты сначала дождался этих транзисторов, а только потом начал испытания ракетопланов, все летчики остались бы живы…

— Значит, так, величество, — я привстал, — еще раз ляпнешь что-нибудь подобное, сам полечу очередной экземпляр испытывать! Я серьезно.

— Ладно, забыли, — кивнул Гоша. — Но ты и на второй вопрос вроде обещал ответить?

— В смысле, на чем поплывем воевать? На том, что ты обозвал «недоавианосцем».

Крылов уже получил задание на проектирование такого кораблика — пять тысяч тонн, брони нет, вооружение минимальное, зато автономность десять киломиль и скорость тридцать пять узлов. Он должен был нести всего три самолета, но они должны быть «котятами». Или, как вариант, ни одного боевого самолета, зато полсотни крылатых ракет.

— Так ведь если ракеты хорошо засветить в боях с англичанами, американцы, скорее всего, не полезут, — предположил император, — вернутся к своему изоляционизму.

— Лет десять назад вернулись бы, а теперь поздно. Получим мы гонку вооружений лет на пятнадцать, а после нее еще одну войну. Ты уверен, что мы выиграем и то, и то? А вот с утопшим флотом идеи про невмешательство в европейские дела вполне могут овладеть массами. То есть наверняка овладеют, если идеям помочь, а массы придержать, чтоб не вырывались.

— Интересно, — усмехнулся Гоша, — все считают корабли этой серии рейдерами.

— В какой-то мере так и есть, на восемь посудин у нас ракет точно не хватит. Тут, правда, намечается интересненькое такое обстоятельство… К нам едет Токигава.

— Ведущий японский авиаконструктор, которого ты вроде даже ставил выше де Хэвиленда?

— Не одного его, а их дуэт с Ниномией, этот — генератор идей и аэродинамик, Токигава — прочнист и эксплуатационщик. И что-то у меня сильное подозрение относительно цели его поездки. Токигава возглавлял комиссию по оценке результатов применения наших самолетов-снарядов. Так что, подозреваю, наши новые друзья собираются заняться разведением камикадзей. То есть пока Токигава едет, нам не помешает решить, как мы будем относиться к таким порывам их самурайской души.

— Хорошо будем относиться, — без особых сомнений заявило величество, — потому что ты наверняка что-нибудь придумаешь на тему обезопасить нас на случай внезапной ссоры с Токио. Дистанционный радиовзрыватель, например…

— Нельзя так с союзниками, — не согласился я.

— А с Одуванчиком почему было можно?

— Потому что в первой фазе операции он был не союзником, а наемником. Ладно, на взрывателях свет клином не сошелся, еще что-нибудь сочиним. Лучше скажи, насколько нам повредили последние инициативы Лондона насчет фрахта в Черном море.

— Не только фрахта, — усмехнулся Гоша, — наши корабли теперь еще и в Суэц с очень большим скрипом пускают. К пожарной безопасности цепляются в основном. Так что хлебный экспорт в этом году сократится примерно на треть.

— И?

— В этом году во многих губерниях был неурожай, и зерно скупается государством по программе помощи голодающим. Финансовые резервы у нас есть, этот год переживем спокойно, но вот дальше… Свято место пусто не бывает, американцы влезут.

— Та-ак… а если у них вдруг у самих образуется мощный потребитель зерна, это поможет?

— В общем, да, а откуда он там возьмется?

— Уже есть, РХ называется. Что, не знал? «Райт-Хренов», авиационная фирма, делает самолеты и моторы по украденным у нас образцам — зря, что ли, я через шестой отдел туда два чемодана документации отправил, а Одуванчик еще добавил пароход с реквизированными у англов движками. Так я им скажу, чтоб переводили моторы на спирт — и мощность повысится, и ресурс. Они же еще и автомобилями собираются заняться, а мотоциклами так уже начали. Построим там несколько могучих самогонных комбинатов, и вперед.

Гоша внимательно смотрел куда-то в потолок, и у него потихоньку разгорались глазенки.

— Сухой закон! — выдал наконец он. — Партия его сторонников там есть давно, но пока правительство, хоть и с трудом, ухитряется спускать их инициативы на тормозах… Поможем делу сохранения здоровья великого американского народа, ну чего им ждать еще два десятка лет?

— Обязательно, — согласился я, делая пометку в блокноте, — и что ты там еще говорил про Суэц? Это я к тому, что египетский народ — он тоже великий, и грех выделять на его освободительную борьбу такие копейки — надо посильнее проявлять широту души.

— Ну и напоследок у меня к тебе предложение, — сообщило величество. — По твоему плану в эту пятилетку предполагается только протянуть железку до будущего Мурманска, а город и порт строить потом. Однако мы с Машей нашли средства на форсированное строительство всего сразу. Понимаешь, страшновато мне складывать все яйца в одну корзину… Пойди что-нибудь не так — и Россия вовсе без морской торговли с западным полушарием останется. Дальний — это пока все-таки больше для красоты.

«Ага, — подумал я, — вот тут самое время давно свербившую идейку подсунуть».

— Хорошая новость, — согласился я, — а то мне тоже без Мурманска было как-то не очень. Но тут само собой напрашивается продолжение — понимаю, что вам с Макаровым интересно по вечерам кораблики на столе гонять, потому как картами не интересуетесь, а в шахматы толком не умеете. Однако придется малость отвлечься, потому как где Мурманск, там и Северный морской путь. Начал было Макаров его открывать, да пришлось отвлекаться на японцев, зато теперь самое время. Не экономьте, потому что иначе ценность Японии как союзника заметно падает. Вдруг на Тихом океане будет сравнительно спокойно, Панамского канала нет, так что Штаты вообще в войну могут не полезть или ограничиться с той стороны обороной побережья… А тут можно будет устроить сюрприз — японский флот в Атлантике! Так что озадачь, пожалуйста, Степана Осиповича. Сам он может и не плыть, все-таки старый уже и неоднократно раненный, но руководить этим делом, кроме него, некому. А я четвертый и пятый «Кондоры» выдам в полярном варианте, для этого машина вполне подходит.

— И полюс заодно откроем! — впал в неуместный энтузиазм Гоша.

— Лавры Винни-Пуха покоя не дают? — поморщился я. — Нехай его Пири с Куком открывают, там аборигенов нет, так что этого Кука точно не сожрут. Хотя, блин, там медведи… В общем, ну его в зад, если уж так подопрет, лучше возьмем да и откроем западный полюс.

«Все-таки на женщин сильно действует появление внуков, — думал я дождливым октябрьским вечером 1905 года. — Причем именно внуков, внучки на них так не влияют!»

Вот в том мире жили мы с супругой не сказать что в такой уж безумной любви, но в полном согласии. И что? Как только дочь разродилась потомством, жена тут же сбежала то потомство нянчить. Но там ладно, все-таки это себя так повела законная жена. Но тут-то — любовница! И то же самое — дочек Ники по полтора раза в год видела и не страдала от этого, а как родился у Николая сын Алеша, так она готова была все свободное время проводить вокруг него. Правда, у Алисы это не встретило ни малейшего понимания, так что в тот раз все быстро вернулось в исходное состояние. Но теперь, с рождением Вовочки, да еще при полном попустительстве Маши, моя ненаглядная безвылазно торчала в Зимнем, заявив мне, что если я хочу ее видеть, то пусть сам и приезжаю. Будучи, в общем, человеком довольно занятым, я совмещал визиты к даме сердца со служебными надобностями, по которым мне иногда требовалось посетить императорскую резиденцию. Дело в том, что Гоша выразил пожелание, чтобы аресты лиц, начиная от третьего класса табели о рангах и выше, я производил лично. А то, мол, империя все-таки сословная, и неудобно, когда его сиятельство какого-нибудь министра берут под белые ручки простые сержанты… Так что в последний раз, когда я приезжал за Бирюлевым, уловивший закономерность народ впал в панику и попрятался. «И чего, спрашивается, так пугаться, если не воруешь? — грустно думал я, идя по мгновенно опустевшим коридорам. — Ведь сегодня я приехал не по служебной надобности — всех подлежащих этому уже взяли, — а по зову сердца, в кой-то веки раз повидать любимую… Я вам виноват, что желающих грохнуть меня можно выстроить в очередь длиной с горбачевскую водочную, и поэтому ездить приходится с охраной? Ну вот, опять кто-то бегом ломанулся, вон как копытами стучит… Что там за „шлеп“? А, занесло болезного в повороте, полы-то скользкие».

Мари уже ждала меня. На столике — кофе, пиво, вобла и печенье.

— Дорогой, — поинтересовалась она после того, как ознакомила меня с последними новостями про Вовочку, — ты как-то будешь готовиться к свадьбе?

— Это к какой еще? — поперхнулся пивом я.

— О господи! — вздохнула дама. — И за что мне такое наказание? Не пугайся, не к нашей! Его высочество и твой генерал, между прочим, Михаил собирается сочетаться браком с японской принцессой, в православии принявшей имя Марина Владимировна.

— Хорошее имя, — согласился я, — и когда они двинут под венец?

— Сразу после Рождества.

— Три месяца же еще осталось!

— Вот я и спрашиваю заранее, а то скажешь тебе за две недели, а в ответ — занят!

— Спасибо, придется, конечно, готовиться — там же все августейшие персоны будут, с одной охраной возни сколько… Или ты имела в виду что-нибудь другое?

— Я вообще-то имела в виду, что не надо туда приходить в этой черной форме, а то половина гостей разбежится. И в своем синем дранье, которое ты называешь «джинсой», тоже не стоит. Сшей, наконец, себе нормальный костюм, а?

«И откуда у нас столько людей, подверженных стадному инстинкту?» — сокрушенно думал я, читая доклад Танечкиной службы. Он был о том, что наблюдается заметный рост популярности курортов Черногории…

Многие из калединских ветеранов и наиболее отличившиеся в боях казаки получили оплачиваемый отпуск. Дело это, вообще-то, в Российской империи новое, но вполне оправданное — чай, служат-то по четыре года. Еще одним новшеством были бесплатные путевки с оплаченной дорогой к местам отдыха, о чем (по моему недосмотру) уже вышла пара восторженно-недоуменных статеек. И вот на тебе — начали появляться желающие отдохнуть в этом, судя по наплыву публики, перспективном месте. Татьяна поначалу думала, что это «засланцы» наших «друзей», но проверка показала — обычные идиоты, возжелавшие экзотики. Даже если не знать, что там скоро начнется, то можно же было сообразить: в конце февраля лучше отдыхать где-нибудь в более теплых краях! Очередная сводка погоды гласила, что дождь там кончился. Начался снегопад…

Среди отдыхающих были и довольно колоритные фигуры. Полковник Токигава проконсультировался сначала в японском посольстве, потом со мной, и в ИВВФ появился новый капитан, чукча по национальности, которого звали Агабек Худайбердыев. Сейчас он тренировался говорить с акцентом своей родины, то есть добавляя в конце каждого предложения слово «однако» — полковнику очень хотелось испытать «ишака» в настоящих боях.

Англичане (тоже, видать, к курортному сезону) лихорадочно достраивали «Дредноут». Никаких изменений в проект не вносилось — он так и вышел в свет практически без установок ПВО и с каким-то суррогатом вместо противоторпедного пояса. Но все равно кораблик был серьезный, и меня мучил вопрос: неужели такого мастодонта в спешке готовят против Черногории? Скорее уж можно было предположить, что против нас…

Из заложенных двух подлодок новой серии (проект «Килька») только одна имела шансы быть достроенной до начала событий, и сейчас работы на ней велись в три смены. Через неделю Налетов обещал мне спустить ее на воду.

Паша Одуванчик, получив новости о грядущих событиях, встретил их с энтузиазмом и отправил дополнительный контингент своих сотрудников в Гонконг; у него и раньше там были неплохие связи — профессия обязывала, но теперь требовалась конкретная информация: где что лежит, насколько плохо, какие средства нужны для вывоза и так далее. Видимо, полученные им данные внушали оптимизм, потому как он уже задал осторожный вопрос: «А обязательно ли по окончании заварушки продавать нам обратно всю эскадру? Может, господин канцлер согласится с тем, что верный союзник России всерьез купит крейсер-другой? Можно с наценкой — вплоть до десяти процентов к балансовой стоимости! А за „Аскольда“ не жалко и тринадцать добавить», — раскатывал губы его светлейшее высочество лорд-протектор.

Каледин, изучив место предстоящего отдыха, заявил, что черногорская столица — Цетин — расположена крайне неудачно и оборонять ее бессмысленно. Вот если столицу перенести куда-нибудь в центр страны, а то ведь эту англичане смогут обстреливать даже с кораблей! Так что императору Николе Первому было обещано, что Цетин мы ему потом поможем отстроить краше прежнего, а пока ему неплохо бы озаботиться переездом в Никшич, например. А Маша вообще предлагала после войны на пустом месте создать город будущего — для императора великой Черногорской империи — с учреждениями и обслугой, министерствами и центром международной торговли.

До приезда Вилли Татьяна успела в темпе слетать на Адриатику, где сфотографировалась с Николой и получила неофициальное письмо, в котором он признавал Танечку своей побочной дочерью. Так что теперь Татьяна, посмотрев, как выглядит место ее рождения, и наспех заучив несколько сербских слов, плакалась Вилли о смертельной опасности, нависшей над ее прекрасной родиной. Кайзер, уже до этого обиженный поведением Вены, которая явно выходила из-под его влияния, воинственно топорщил усы и заявлял, что божественная Таня может не беспокоиться, ибо рыцари еще не перевелись и всегда найдется кому защитить слабую женщину. Смех смехом, но он уже поручил своему послу неофициально намекнуть, что появление австрийских войск в Сербии будет встречено им без всякого понимания, а в Черногории — так и вовсе с неудовольствием. В разговоре же со мной кайзер попросил уточнить, что я понимаю под словом «аншлюс»…

Я сказал, что лично мне непонятно, почему процесс объединения Германии застрял на половине пути. Имеется здоровый кусок территории, на котором живет население, говорящее по-немецки. Но правит там почему-то не кайзер, а вовсе даже не пойми кто! В то время как население наверняка хочет кайзера, однако его просто никто не спрашивал. Если же правильно, не экономя на подготовке, спросить, так наверняка больше трех четвертей будет «за»! Правда, это не вопрос ближайших дней, но начинать думать на эту тему можно уже сейчас, чтобы потом не импровизировать в спешке.

Кайзер, подумав, выразил сомнение насчет Венгрии.

— Они же вроде хотели независимости, даже восстание поднимали? — уточнил я. — Ну так и давайте подарим им свободу! Но не на халяву, пусть сначала возместят нам с вами расходы по своему освобождению, а до этого там будет временная немецкая администрация, например. И с Чехией, наверное, надо будет сделать так же, чтобы венгры не обиделись.

Противник действовал примерно так, как мы и предполагали — то есть сразу организовал блокаду Черногории с трех сторон. С севера австрийские войска в Боснии подошли к самой границе. С запада имелась Сербия, и до того относившаяся к соседу не лучшим образом, а после австрийского ультиматума и вовсе закрывшая границу. С моря никого не пускали английская эскадра и немного уступающий ей по численности австрийский флот. Пока оставался южный участок, и именно тут мы ждали активности противника. Как только оный высадит войска в Албании, Черногория будет окружена полностью. То, что при этом придется нарушить чей-то там нейтралитет, Англию не волновало вовсе, а Австрию настолько мало, что этого можно было не принимать во внимание.

Эта война началась так же, как Русско-японская в нашей реальности — то есть с подвига крейсера «Варяг». Он отважно выскочил навстречу противнику и открыл суматошную пальбу в сторону английских кораблей. Получив в ответ не то два, не то три попадания, «Варяг» развернулся и на всех парах кинулся в Бар. При попытке его догнать на минах подорвались легкий крейсер и миноносец, причем последний сразу утонул. Несмотря на плач капитана «Варяга» Руднева о том, что его старая посудина не способна развить больше двенадцати узлов, на завершающей фазе боя она ухитрилась разогнаться чуть ли не до двадцати… Потом все было очень трогательно — играл оркестр, экипаж стоял с непокрытыми головами, «Варяг» красиво тонул у пирса. Англичане тем временем начали пытаться тралить минное заграждение. Однако, несмотря на гадостную погоду, Михаил все же поднял эскадрилью «бобиков», которая быстро внесла коррективы в планы противника — потеряв два тральщика, враг решил повременить. Английская же авиация по такой погоде не могла летать вовсе.

Я пробыл в Черногории десять дней.

После первого столкновения в воздухе, когда мы потеряли пять машин и трех летчиков, а противник — раз в десять больше, англичане больше не устраивали массированных атак ни в небе, ни на море.

Ночью к минам подкрадывался тральщик и успевал подорвать две-три штуки, пока его обнаруживали и отгоняли (а пару раз и топили). «Варриоры» после разгрома, учиненного им японским оленеводом, вообще перестали появляться в воздухе. В основном летали одиночные «фантомы»-разведчики. С одной стороны, это было правильно, потому что у нас не было самолетов, способных догнать удирающего на полном газу «глиста», так что полеты обходились без потерь. Но и почти без результатов, обзор вниз у «глиста» был практически никакой…

В общем, через неделю после начала боевых действий мы отошли от берега километров на пять. Английская корабельная артиллерия начала методично разносить порт Бар в мелкий щебень… Жалко, я все-таки надеялся, что они будут использовать его в качестве операционной базы. Но, видно, дошедшие до них слухи о том, что где-то тут находится наша база подводных лодок, да к тому же, возможно, и летающих, были восприняты серьезно.

На сухопутной границе с Боснией было тихо, австрийцы наращивали силы. Правда, с их применением явно должны были возникнуть трудности. Вглубь Черногории вело всего три пути, и только один из них с очень большой натяжкой можно было назвать дорогой. А к нам наконец-то прилетел немецкий цеппелин (с маленькой буквы, то есть без графа на борту) и привез пять тонн маузеровских патронов. Его экипаж обещал повторить рейс через пару-тройку дней, так что мы начали смотреть в будущее с оптимизмом — пулемет в горах, он и есть пулемет в горах.

Английской пехоты в пределах радиуса действия нашей авиаразведки пока не наблюдалось, но, по данным агентуры, к месту конфликта было направлено два полка из метрополии и колониальная дивизия. Кроме того, по Албании, которая была под турецким протекторатом, шныряли какие-то подозрительные личности и вербовали наемников. Такие же личности, только от нас, занимались тем же самым в Македонии, причем с большим успехом — просто потому, что обстановка была более подходящей. В Македонии шла непрерывная грызня всех со всеми — недаром пороховые бомбы, столь любимые анархистами, назывались «македонками», да и термин «стрельба по-македонски» появился именно в этих местах и примерно в это же время.

По данным нашей агентуры, все это время англичане пытались сподвигнуть австрийцев на высадку в Албании, но пока безрезультатно, хотя предварительная договоренность вроде была. Однако тут сыграло свою роль своеобразное устройство власти в двуединой империи… Казалось бы, конституционная монархия — это когда имеется монарх, парламент и четкий документ, регламентирующий взаимоотношения между ними. Так вот, в Австрии все было не так. Франц-Иосиф на монарха не тянул совершенно, ибо не имел своего мнения вообще ни по какому вопросу. Зато парламентов было сразу два — австрийский и венгерский! В данный момент они увлеченно собачились между собой, а англичане помаленьку зверели.

Кстати, еще толком не зная о хитросплетениях австрийских ветвей власти, я обратил внимание на герб этой державы. М-да… Такого количества мелких деталей, фигур и фигурок, орлов с яйцами и без таковых, корон с крестами, без крестов и даже с одним покосившимся, как там, нормальным странам хватило бы на полсотни гербов. А этот лучше было бы рассматривать не на листочке бумаги, а в виде панорамы наподобие Бородинской…

Наконец англы прекратили пальбу и высадили в развалинах Бара что-то вроде десанта. Тут же налетели «бобики» и показали, что операция имеет элементы преждевременности… Цели им указывали наши разведчики ракетами (для англичан, понятно, на самом же деле — по радио). После чего разведчики отошли, а англичане еще день утюжили берег из всех калибров. Блин, заставить бы их так пострелять хотя бы год — сами сдадутся в результате финансового кризиса! Но все равно, на ветер уже было выкинуто больше сотни тысяч ихних фунтов.

Реакция Турции была для нас неожиданной. В основном-то мы ждали новостей из Вены, Парижа и Лондона. Вариантов было не так уж много…

В принципе, не так уж и невозможен был вариант большой войны. Обиженная Австрия могла, в случае заверений Англии о союзе, решиться на войну с Россией. Вообще-то у нее были перспективы, удар на север отрезал бы от нас Польшу, причем мы даже не собирались поначалу особенно противиться такому развитию событий. Но, учитывая двухпарламентную систему двуединой империи, поспешных действий от нее ждать не приходилось. То есть вряд ли австрияки попрут на нас до того, как в эту войну ввяжутся англичане.

Во Франции сейчас стоял вопль, поднятый проплаченными нами газетами, но поддерживаемый и некоторым количеством бескорыстных энтузиастов. Суть его была в том, что наступил исторический момент — кто поможет России в трудную минуту? И пока Вильгельм телится, у Парижа есть шанс! А потом, когда союз с русскими друзьями вновь вернется в исходное состояние безоблачности, можно будет спокойно решить вопрос об Эльзасе и Лотарингии.

Причем происходило это словоизвержение на фоне усилившегося антисемитизма — мол, с Россией нас ссорят исключительно эти поганые сыны Израилевы…

Короче говоря, мы надеялись на невмешательство Франции в этот конфликт. Более того, на всякий случай? типа расширения боевых действий, уже готовились ноты, в которых спрашивалось: а когда Франция начнет выполнять свой союзнический долг и объявит войну напавшей на Россию Австрии? И Англии, кстати, тоже, потому как в договоре хоть и мелкими буквами, но упоминаются «а также их союзники».

Наиболее же вероятным считалось развитие событий, при котором России не только не объявят войну, но и не введут против нее официальных экономических санкций — при том, что гадить неофициально начнут на порядок больше и всеми силами постараются как можно быстрее стереть с карт само название «Черногория». Видимо, противник решил действовать именно так, потому что английские войска высадились наконец, несмотря на неуверенное вяканье Турции, в Албании, перешли границу и начали наступление. Каледин, огрызаясь, отходил на заранее подготовленные позиции в глубь страны, хотя при размерах этой самой страны «в глубь» означало всего на десять-двенадцать километров.

Авиация же готовилась к главной операции этой войны. В Черногории был собран весь цвет наших летных кадров: все ведущие — с опытом японской войны, ведомые — лучшие из тех, кто не имел такого опыта. Так что перед отъездом я поставил Михаилу задачу.

Предстояла атака и на английский флот. Но если с австрийским все было просто — и задача одноуровневая, то есть топить всех, и исполнение несложное, из-за полного отсутствия ПВО у противника, — то англичане представляли орешек покрепче. Их малокалиберные пушки имели переделанные для стрельбы вверх станки и шрапнель в качестве боеприпасов. Кроме того, на кораблях имелось от двух спаренных до десяти счетверенных (на «Дредноуте», к примеру) пулеметов «максим». Ну и авиация у англов была. Вряд ли она будет равнодушно смотреть, как обижают флот…

Подкрепление из России — полтора десятка «кошек» и десяток «бобиков»-штурмовиков, то есть способных нести по максимуму всего сто кило бомб, но зато вооруженных двумя четырехлинейными пулеметами и двумя авиапушками, — завтра должно было вылететь из Софии в Никшич. Ну а послезавтра, помолясь, начнем…

Требовалось утопить все три имеющихся против нас старых броненосца: «Энсон», «Родней» и «Кампердаун». На суда типа «Лондона», коих имелось еще три, предлагалось не обращать внимания, а все силы сосредоточить на «Дредноуте». Но ни в коем случае не топить, в этом-то и была сложность задачи! Линкор следовало изуродовать, но оставить на плаву, причем так, чтобы англы решили, будто бы весь наш воздушный флот хотел отправить на дно гордость их кораблестроения, но не получилось у этих русских!

Сэр Джордж Бьюкенен встретил меня прямо на аэродроме. «И чего это ему так неймется?!», — подумал я. Он пригласил меня на переговоры в свою резиденцию, но я ему сообщил, что по условиям обеспечения безопасности это не проходит. Сэр посмотрел на мою внушительную охрану и попытался съязвить что-то насчет чрезмерной осторожности.

— Ой, да не сыпьте мне соль на рану, — стал сокрушаться я, — это все его величество! Шагу не дает ступить без взвода за спиной. Впрочем, его можно понять. Россия страна не очень богатая — грохнут канцлера, это какой же расход будет нового искать и воспитывать! А английскому королю посланником больше, посланником меньше — он и не заметит. В общем, как найдут мне подходящее место, так и побеседуем.

— Но имейте в виду, что обстановка требует срочного урегулирования, — предупредил посланник.

— А что, разве еще что-то случилось? — удивился я.

— Не надо делать вид, что вы не знаете о последней выходке вашего пирата!

«У-у, — подумал я, — так это до вас только сейчас дошло? Вот что значит пару кабелей в нужном месте перерезать и, главное, не забыть утащить с собой образовавшиеся излишки провода». Собеседника же я успокоил:

— Ну какая же это выходка? Так, мелкая шалость в порядке репетиции. А вот в Сиднее, где у вас сейчас скопилась и ждет вывоза девятимесячная продукция золотых приисков Австралии, вот там действительно Маслачак-паша сможет развернуться во всю ширь своей и без того не узкой натуры.

— Просьба немедленно сообщить мне, как только вы будете готовы к переговорам! — процедил сэр и смылся — видать, на телеграф, поделиться новостями. Все правильно, Паша уходил от Гонконга курсом как раз на Австралию.

Переговоры начались на следующий день в снятом для этой цели особняке между Софией и аэродромом. Для начала сэр Бьюкенен долго перечислял мне, чего не может терпеть правительство его величества.

— А я, например, терпеть не могу шампанского, — зевнул я, — и что теперь? Мы же не официальные переговоры ведем на высшем уровне, а проводим рабочую встречу. Предварительные условия мира у вас есть?

Они были. Впрочем, ничего неожиданного там не обнаружилось. Черногорию предполагалось лишить права иметь флот, авиацию и размещать на своей территории войска третьих стран. Ну и контрибуция, размер которой еще подлежит обсуждению.

— На первые два пункта — однозначно нет. Насчет контрибуции — с самим фактом таковой я согласен, а детали пошлите кого-нибудь утрясти с ее величеством Марией Первой.

— Ладно, — начал отступать на заранее подготовленные позиции Бьюкенен, — флот можно сохранить, но с ограничением по общему тоннажу, максимальному водоизмещению и калибру орудий. Великобритания готова рассмотреть цифры: пятнадцать тысяч тонн всего, тысяча тонн для корабля и три дюйма для орудий.

— Умножьте все цифры на двадцать, и по рукам, — предложил я. — Или мне таки сразу пойти вам навстречу? Ладно, калибр можно умножить всего на пять.

— Вы отдаете себе отчет, что эти требования неприемлемы? — возмутился Бьюкенен.

— Ну, возможно, что-то этакое в них при желании действительно можно найти… Тогда давайте ваши цифры, только реальные, а не как пять минут назад.

Наши предварительные переговоры закончились быстро — практически сразу по получении Бьюкененом сведений о налете на аэродром под Бари. Было подписано перемирие и выработан трехсторонний меморандум к конференции четырех держав, назначенной на середину мая в Берлине. Трехсторонним же этот меморандум назвали потому, что перед отправкой его дали почитать и австрийскому послу — а про Николу Бьюкенен даже не вспомнил. Впрочем, возможно, он просто хотел таким образом указать этому императору его место, но, если так, цели он не достиг. Николе было не до какой-то ерунды — они с Фердинандом второй день оживленно обсуждали Трансбалканскую железную дорогу. Причем, судя по активному участию в этих посиделках личного представителя Одуванчика, явно замышлялась какая-то афера…

Через неделю Петербург прощался с трагически погибшим великим князем Сергеем Михайловичем. Как и положено выдающемуся генералу и не менее выдающемуся коррупционеру, он погиб одновременно и на посту, и в процессе отрабатывания взятки…

Фирма «Шнейдер» наконец-то представила своего конкурента давно уже волокитимой на полигоне, действительно отличной по тем временам крупповской гаубице. На первых стрельбах присутствовал и великий князь. И пренебрег техникой безопасности, вот ведь жалость какая! Ибо французское орудие разорвало при первом же выстреле. Результат: три легкораненых и один покойник — по несчастливой случайности осколок попал точно в великокняжеский висок.

Проводив взглядом медленно поднимающийся дирижабль с отбывающим домой Вильгельмом, я пошел к «Кондору», который тоже был готов к взлету. Мой путь лежал в Георгиевск, а то, чем я там собирался заняться, по сути представляло отдых. С этими, блин, канцлерскими заботами — с утра кипу бумаг подпиши, потом срочно этого ликвидируй, потом тому пообещай Марокко — я уже забыл, когда последний раз держал в руках напильник или гаечный ключ! Да и что-то давно инженер Найденов не потрясал мир очередной невероятной хреновиной, народ может и отвыкнуть, а это ни к чему.

Эскизы заготовок я отправил еще вчера, и вчера же вечером мне сообщили, что все готово — действительно, чего там было делать-то, два прямых отрезка трубы, один гнутый, камера и раструб. Теперь мне предстояло эффектным движением собрать все это и… Интересно, хоть кто-нибудь догадается заранее, на что именно я их пригласил посмотреть?

Случившийся прямо на моих глазах финиш автопробега заставил меня несколько изменить свои планы: «Кондор» полетел не в Гатчину, а в Тушино. А от дома в Нескучном туда же двинулся катер — ему на дорогу нужно было те же самые двадцать минут, так что он подплыл к пристани одновременно с моей посадкой. Еще с борта самолета я набился в гости к Рябушинскому, но перед поездкой на возникающий вместо ЗИЛа АРН — то есть автозавод Рябушинского — Найденова — мне надо было нанести еще один визит.

Великий князь Сергей Александрович, как мне доложили, в настоящий момент пребывал в своем московском дворце, то есть в полукилометре по парковой дорожке от меня. Вот я и заехал туда по пути.

Хозяин встретил меня с на редкость неприветливой мордой. «Неужели все еще из-за тезки переживает? — подумал я. — Хотя вряд ли, его душевные терзания, скорее всего, связаны с внезапно открывшимся ему фактом, что новый государь ни в грош не ставит якобы неприкосновенность членов царской семьи, а канцлер готов выполнять пожелания императора чуть ли не мгновенно…»

Я улыбнулся великому князю как можно приветливей.

— Сергей Александрович, — начал я, — помните, как у вас неудачно получилось на обсуждении судьбы Сергея Михайловича? А ведь это потому, что вы пренебрегли подготовкой. У вас же почти три дня было, за это время столько смягчающих обстоятельств можно было найти! Вот, например, что же вы мне не сказали, что покойный любил кошек? Если бы я это тогда знал, так ведь совсем бы иначе обсуждение шло… Правда, кончилось бы все равно тем же самым, но это уже другой вопрос. Поэтому я сейчас и у вас. Тут ведь еще один персонаж имеется, Сандро его зовут. В общем, через неделю мы с вами будем иметь честь полемизировать перед императором по поводу его будущего. Великому князю Александру Михайловичу инкриминируется корыстное участие в развязывании Русско-японской войны, это два миллиона. Спекуляция земельными участками на Кавказе, с использованием служебного положения, — мелочь, всего восемьсот тысяч. Ну и, наконец, крайне невосторженное отношение к пребыванию на троне его величества Георгия Первого. Ладно бы он это про себя думал, но ведь делится своими мыслями с кем ни попадя, в том числе и с вами! Первый и последний пункты, с моей точки зрения, тянут на высшую меру каждый. Не согласны? А зря. Какой-нибудь работяга по пьяни может и обматерить величество, максимум ему за это в участке настучат по рылу и по печени, да и то не обязательно. А великий князь кроме весьма немалых получаемых из казны денег имеет и массу привилегий… Думаете, задаром? Увы, ни в коей мере. Он обязан быть образцом лояльности, и спрос с него особый. Хочется в ряды оппозиции, откажись от жалованья, подай заявление о выходе из великих князей — и вперед! Так что подготовьтесь, пожалуйста.

Двадцатого мая 1906 года ИВВФ понес последнюю в черногорской войне потерю: при перелете к месту постоянного базирования разбился выдающийся чукотский пилот капитан Худайбердыев. А через день к канцлеру зашел попрощаться перед отъездом на родину полковник Иочиро Токигава. В честь этого события канцлер устроил торжественный ужин — то есть не стал потчевать гостя тем, что обычно ел сам, а напряг своих поваров по части японского меню. Правда, на всякий случай велел держать наготове пельмени.

Мы выпили саке (гость из чашки, хозяин из стакана), после чего я попытался закусить какой-то дрянью наподобие сырой рыбы, но не преуспел. Так что пришлось извиниться перед полковником — мол, мой гайдзинский организм не дозрел до пищи истинных самураев — и распорядиться принести дополнительно пельменей, водки с огурчиками и пива на десерт.

В качестве подарка на дорогу я показал полковнику акт о списании по причине разбития вдребезги истребителя «ишак» под заводским номером четыре и вручил документы на провоз в Дальний трех ящиков с приобретенными им в Питере «мебелью» и «посудой» (отдельно фюзеляж, мотор и крылья). Правда, рацию мы сняли, тут уж ничего не поделаешь — мне даже пришлось извиниться, — зато пушки оставили!

Токигава поделился со мной своим мнением по поводу работы авиации против флота.

— Бомбы с реактивным ускорителем показали свою эффективность, — заметил он, — но и недостатки тоже. Да, всего одна утопила «Родней». Но ведь это была единственная из пяти сброшенных, которая вообще попала! Значит, имеем повышение убойного действия в обмен на снижение точности. И, — продолжил полковник, — вспомним о подвиге экипажа «кошки» номер сто двадцать два… Попасть бомбой точно в уязвимое место корабля невозможно. Зато управляемым до последнего момента самолетом — вполне. Но это должен быть не обычный самолет, а что-то более похожее на очень большую бомбу с тем самым реактивным ускорителем.

— Да, — согласился я, — такая машина уже делается. Взлет с катапульты, посадка не предусмотрена. Дальность небольшая, какая точно — еще неясно. Нагрузка — триста кило тротила. Скорость на завершающем отрезке более семисот километров в час. Пожалуй, вашей стороне пора определиться с участием в этой программе.

— Летчики? — уточнил Токигава.

— Да, но не тэйсинтай, а испытатели. Риск, конечно, очень велик, но от них потребуется не только слетать, но и выжить — по радио много не расскажешь. То есть нужны настоящие пилоты, а не суррогат. Сможете подготовить человек десять? Они понадобятся осенью. Если среди них будут не владеющие английским либо русским, то и пару хороших переводчиков. Да, и еще парашюты… Придется вам с собой еще один контейнер барахла везти, потому как эти пилоты должны иметь как минимум пару десятков прыжков каждый. Ну а теперь давайте выпьем за то, чтобы в дальнейшем наши летчики висели друг у друга на хвостах только с целью прикрыть, а не наоборот. Огурчик к саке не хотите попробовать?

Дальше беседа плавно перетекла на гастрономические темы. Полковник похвалил гатчинскую стряпню, но сказал, трижды извинившись, что до настоящей японской кухни ей далеко. Он, Токигава, это может сказать точно, потому как его отец имеет ресторан. Правда, последнее время дела пошли чуть хуже, после войны стало меньше клиентов, так что его папа сейчас пытается готовить и для европейцев.

— Слушайте, — осенило меня, — а он не хочет открыть свое дело в России? Бояться незнакомой обстановки не следует, я помогу акклиматизироваться. В Питере успех точно будет, да и в Москве, скорее всего, тоже. Кстати, не исключено, что и русский трактир в Токио окажется к месту, особенно при соответствующей поддержке. Давайте попробуем устроить такой обмен?

Спустя пару стопок мы решили не ограничиваться только общепитом, ибо не хлебом единым жив человек! И не рисом. Нам предстояло отправить в далекое турне труппу Мариинки и какой-нибудь бело-сине-краснознаменный ансамбль песни и пляски, а Япония должна была прислать на гастроли театр кабуки и симфонический оркестр, причем состоящий исключительно из барабанов. Как культурные люди, мы не стали уточнять, сколько именно среди этих поваров и плясунов будет любознательных людей в офицерских погонах, но договорились о взаимной лояльности по отношению к ним.

На момент перехода к пиву было решено, что, кроме всего ранее обсужденного, в Токио будет очень неплохо смотреться универмаг «Москва», а в Питере — «Токио». Ну и еще я напомнил Токигаве, что по договоренности с Ито на смену авиационной делегации к нам должна приехать радиотехническая — кое-что уже можно было рассекречивать. Форест в Америке, несмотря на отвлекающие действия нашей агентуры, таки изобрел ламповый триод. Каково же было его изумление, когда при подаче заявки на патент он узнал, что русские буквально неделю назад уже оформили аналогичную бумагу! Он вроде собирался подать в суд, но вряд ли ему что-то светило, потому как у нас были готовые к предъявлению железные доказательства применения нами триодов аж с японской войны, да и наши возможности поощрения коррупции среди американских судей существенно превосходили таковые у оппонента.

Я же решил основным поставщиком радиоламп сделать Японию — это производство хорошо подходило к их условиям, а самому сосредоточиться на транзисторах.

Под конец беседы я сообщил о своем желании приобрести оборудование для производства стволов калибра шесть с половиной миллиметров, потому что в Японии, мол, их все равно снимают с вооружения, а нам они могут пригодиться. Только что казавшийся в сисю пьяным полковник вдруг мгновенно протрезвел и предложил вместо продажи организовать его совместное использование — тем самым образом, какой явно придумал господин канцлер. Ладно, согласился я, можно и так. Действительно, вряд ли от того, что японцы познакомятся с концепцией промежуточного патрона, нам сильно поплохеет.

— Да, господин канцлер, — продолжил тем временем полковник, — разрешите воспользоваться вашим любезным согласием помочь мне в уяснении некоторых тонкостей русского языка? Вот, сейчас… — Экс-чукча достал записную книжку. — Совершенно непонятный мне момент. Я правильно понимаю, что «пи…то» — это хорошо, а «х…во» — плохо?

— Вы абсолютно правы, — кивнул я.

— Но почему же тогда «ох…но» — это лучше, чем «пи…то», а «п…ц» — много хуже, чем «х…во»?

— Это вы наткнулись на иллюстрацию того, что русский народ владеет философией чуть ли не с рождения, — пояснил я, — и ваш первый пример — это результат осмысления им закона отрицания отрицания, а второй — перехода количественных изменений в качественные. В общем, если вы попытаетесь это понять, приготовьтесь потратить несколько лет жизни. Лучше, по-моему, просто запомнить.

Я отложил распечатанные эскизы и описания Босфорского моста в соответствующую папку на предмет отдать перерисовать картинки и переписать текст перед вручением Вилли. Это был вроде как небольшой подарок к началу строительства турецкого участка его любимой железной дороги Берлин — Багдад. А то неприлично как-то, мы и то закончили Кругобайкальский участок, а тут Германия будет поезда на пароме возить. Опять же в процессе постройки моста нам будет куда удобней перегораживать пролив на предмет материального вспомоществования, как было договорено с турками. Торговались они, правда, отчаянно, сбили нашу долю с шестидесяти до пятидесяти шести процентов. Жмоты и халявщики, а не великая империя, право слово.

Отложив бумажки, я сообщил охране, что мы едем в Зимний — пора было обратить Гошино внимание на одну интересную бумагу. Она называлась «Всеподданнейший доклад Его Величеству по военному ведомству» и содержала полторы сотни листов. Вообще-то у меня была копия, а сам доклад в виде коллекционного тома с картинками и золотым тиснением на кожаной обложке был отправлен по адресу, то есть его величеству.

Доклад представлял собой просто редкостный образец верноподданнического подхалимажа. Все его содержание сводилось к тому, что почти во всей армии у нас все замечательно. Почти — это потому, что, по мнению постеснявшихся поставить свои подписи авторов сего творения, были места, где дела обстояли не замечательно, а восхитительно и даже более того. Во всем тексте, я специально посчитал, содержалось ровно четырнадцать цифр, две из которых являлись годами подотчетного периода. Причем изложено все это было на таком уровне, будто предназначалось дебилам младшего дошкольного возраста.

— Господа, — объявил собравшимся император, — я пригласил вас, чтобы сообщить… э-э… известие. Пренеприятнейшее оно или как, сами разберетесь. Надеюсь, ни для кого не секрет, что наша армия давно нуждается в серьезнейшем реформировании, но ни одна из существующих структур для этого совершенно не годится. Поэтому, как вы наверняка догадались, образуется соответствующий временный орган. Если у вас нет возражений против названия Государственный комитет обороны, то вот с таким наименованием. Мишель, не надо облегченно вздыхать, косясь на канцлера, он будет просто курировать работу ГКО, в основном в смысле оказания необходимой помощи. А вытащить этот воз предлагается вам троим… Антон Иванович, у вас вопрос?

— Да. Кто будет председателем этого комитета?

— Знаете, тут мы решили несколько отойти от принципа единоличной персональной ответственности. В данном случае она будет делиться на троих. Канцлер утверждает, что в хорошем коллективе на троих проходит очень эффективно. Ну а если переругаетесь, тогда придется в этот комитет и Георгию Андреевичу вступить.

— Каковы полномочия комитета? — подал голос Каледин.

— Формально это совещательный орган при моей особе. А по факту — вот, держите. — Гоша подал Каледину тонкую папку. — Там десяток пустых бланков с моей подписью и два десятка — с канцлерской. Ну и, естественно, в любой момент можете обращаться за помощью к нему или ко мне. У меня все, дальнейшее вы уточняйте с Георгием Андреевичем.

Когда император вышел, новообразованный ГКО в полном составе уставился на меня. Прошла минута.

— Господа, вы меня что, в первый раз видите? — не выдержал я.

— Как-то это несколько неожиданно, — объяснил Деникин.

— А в армии вообще часто всякие неожиданности происходят. Так что начинайте, не откладывайте… Мы с его величеством предполагали, что Алексей Максимович возьмет на себя строевые задачи, Антон Иванович — штабные, а Михаил Александрович — технические. Естественно, разобраться, где кончается одно и начинается другое, по определению невозможно, так что вам придется постоянно общаться друг с другом. Да, и еще один вопрос, которым, пожалуй, надо будет заняться в числе первых — это военно-учебные заведения. Кто у нас ими командует, великий князь Константин Константинович? Сами решайте, что с ним дальше делать. Вроде отзывы о нем ничего, особенно от юнкеров, но на меня он почему-то волком смотрит. Странно, мы с ним не конфликтовали…

Михаил хрюкнул.

— Мишель, у вас есть какая-то информация по этому поводу?

— Есть, — справилось со смехом высочество. — Помните, на моей свадьбе вы сидели недалеко от него?

— И что, мало ли рядом с кем я сидел?

— Честно говоря, я уже забыл, по какому поводу ваша светлость изволили произнести слово «жопа». Но Константин Константинович был потрясен до глубины души… Он же поэт-романтик.

— Странно… Я вообще-то общался с поэтами, так у меня сложилось впечатление, что они других слов и вовсе не знают. Но тогда с такими убеждениями, как у Константина, воспитывать подрастающее поколение военных решительно невозможно! Ладно, это пусть величество думает, куда его деть.

Теплым летним днем ко входу в Гайд-парк подошла молодая пара. Он — высокий, широкоплечий блондин, которого лет через тридцать безусловно обозвали бы чистокровным арийцем. Она — невысокая, черноволосая и, на взгляд тамошней публики, слишком худенькая. Впрочем, своему спутнику она казалась в самый раз, как и он ей, а чье-то там еще мнение ни его, ни ее не интересовало.

Народу было немного — все-таки большая часть лондонцев в это время работает, — и пара, в одиночестве пройдя под аркой входа, неспешно направилась вглубь парка.

— Скорей бы они приехали, — вздохнул блондин, — надоел мне Лондон хуже горькой редьки. Ну вот это — разве это парк? Даже хуже Булонского леса, прости господи. Эх, вернемся в Питер, пройдемся по Александровскому саду…

— Милый, не ворчи, — улыбнулась девушка, — хотя, честно говоря, от безделья мне тоже иногда хочется покрыть все вокруг соответствующими выражениями. Так что… стоп!.. Да, наш отдых явно подходит к концу. Не может быть, чтобы вон те достойные джентльмены шли не по нашу душу!

Определить приближающуюся троицу как джентльменов можно было только из чисто английской вежливости — ну, может быть, еще и из одесской. То есть одежда-то была еще ничего, но вот назвать их рожи иначе как бандитскими не поворачивался язык. В полном соответствии с внешностью троица полуокружила пару, и главарь предложил:

— Господа, помогите голодающим уругвайским детям.

— Фак офф, мердэ,[7] — вежливо ответила ему девушка.

Главарь, получив отзыв, кивнул и достал из-за пазухи средних размеров пакет.

— Птица? — уточнил он. — Мы поступаем в ваше распоряжение. Вот вам материалы для ознакомления и частоты связи. Мы остановились в Кройдоне, багаж при нас. У вас для Центра что-нибудь есть?

Девушка достала из сумочки кошелек и со вздохом вручила его «бандиту».

— До связи, — кивнул тот, и троица испарилась. Вот только что тут стояли — и вдруг пустота!

— А еще говорят, столица метрополии, — усмехнулся мужчина, — грабят среди бела дня в самом центре! Попробовал бы кто-нибудь на Дворцовой такое учинить. Ну что, последнее усилие — и домой?

— Типун тебе на язык с твоим «последним»! Милый, если задание присылают не по радио, а спецкурьером, да еще придают группу поддержки, то это… Видал, какие волки? Одного я знаю, он из группы захвата. Пошли, что ли, домой побыстрее, не читать же прямо на улице. Чует мое сердце, что еще одним микрофончиком на стекле тут не обойдется…

Встреча с Гошей, на которой я хотел познакомить его с выводами, сделанными о нас английской разведкой, началась с императорской отсебятины.

— Можно тебе личный вопрос задать? — поинтересовалось величество.

— И ты туда же? — удивился я. — Ай да Мари, ничего на случайности не оставляет… Да ладно, согласен я, согласен. Это твой вопрос?

— В общем, да, — с облегчением подтвердил Гоша, — только… это самое… ты крещеный?

— Да, я из деревни родом, там это было в порядке вещей.

— А в церкви венчаться приходилось?

— Чего нет, того нет. Постой, так вы меня что, еще и женить задумали?

— Было бы неплохо. А то освободится какой-нибудь трон, кого туда сажать будем?

— Меня, что ли? Величество, не вынуждай ругаться матом.

— При чем тут ты? Маман. А если она при этом будет матерью-одиночкой, возникнут лишние трудности.

— А в случае явно морганатического брака они, значит, не возникнут?

— Как раз на эту тему я уже озадачил пару специалистов. Суть в том, что механизм признания в мировом династическом праве не прописан. Например, чтобы брак стал морганатическим, его таковым кто-то должен объявить. Кто? Понятно, что глава династии. Во всяком случае, ему принадлежит решающее слово. А еще один спец роет летописи на предмет понять, светлейший князь, награжденный орденом Андрея Первозванного, он автоматически становится членом императорской фамилии или для этого нужен специальный высочайший указ?

— Ой, блин… Представляешь, какой вой все эти бестронные принцы с князьями поднимут?

— Цитирую инженера Найденова: «И хрен с ними, пусть поднимают».

— Однако тут все равно нужна будет подготовительная работа… — задумался я. — Давай прикинем — вот в мире образовалась еще одна царственная пара. Причем, учитывая, что они за люди, все подумают: это «ж-ж-ж» неспроста! И всякий мелкий, а то и средний троновладелец начнет чесать репу — наверняка ведь на мое посадочное место зарятся, хапуги! Так что надо поаккуратнее, чтобы кому не надо не испугались.

— А кто говорил, что это будет просто? Я вот уже начал работу, ты тоже давай, не отлынивай.

— Уже начал, не видишь? Значит, так: чтоб не произошло преждевременного беспокойства, просто не надо из свадьбы шоу устраивать. У тебя же тут в Зимнем небольшой храм есть? Вот там и учинить венчание. Лишних — никого, но заснять все и задокументировать. Потом у тебя в кабинете быстренько выпьем по стакану кислятины, тебе, из уважения к должности, так уж и быть, разрешу разок «горько» крикнуть — и по домам! Причем расходиться не толпой, а, как и положено, по одному.

В этот момент зазвонил телефон. Гоша снял трубку, послушал, поблагодарил и велел принести ему это в письменном виде.

— Вот так, — обернулся он ко мне, — согласно «Учреждению об императорской фамилии» в редакции одна тысяча восемьсот восемьдесят шестого года, ты имеешь право относиться к лицам, к ней принадлежащим в результате брака. Брак же поименованных лиц, состоявшийся с соизволения императора, признается равнородным. Правда, рожденные в нем дети не будут иметь прав на российский престол.

— Переживут, — буркнул я.

— Но зато будут иметь права на датский, например, а также на любой свободный.

— На свободный их и так кто хошь имеет, лишь бы за спиной побольше автоматчиков маячило, а уж если еще чуть позади флот дулами шевелит, то и тем более. Но в общем мысль понятна.

— Жалко все-таки, что ты праздник хочешь зажилить. Хотя, конечно, обстановка — она действительно…

— Почему зажилить? Очень даже отпразднуем, только в какую-нибудь круглую годовщину — ну там два года, два с половиной или три года и шестьдесят два дня. И хватит про свадьбу, она все равно не завтра. В оригинале английские бумаги будешь читать, в виде изложения или мои выводы послушаешь?

— Изложение оставь, а выводы давай прямо сейчас.

— Значит, главный вывод будет касаться Пакса. Он умный, зараза… Но все-таки дурак. То есть не может до него никак дойти, что часть своей техники мы делаем исключительно для показа ему. Про наши летающие подлодки он на двух страницах распинался… Мол, эти суда были сделаны для определенных условий, то есть когда у нас авиаторпед не было. То, что выпуск этих уродцев прекратился — а он, между нами, даже и не начинался, — Пакс считает признаком того, что теперь у нас эти торпеды есть… Оптимист, блин.

— А что, нет?

— Да так себе… Гироскопы удара не выдерживают, так что есть только старые, которые сами по себе плывут примерно туда, куда нос смотрит.

— Ладно, это частности, — мотнул головой Гоша, — война-то будет в ближайшее время или нет?

— Этого у них никто не знает. Но Пакс очень не советует… Я же говорю — умный. Он даже график нарисовал зависимости от времени технического превосходства наших новых вооружений над соответствующими ихними… По нему выходит, что к одиннадцатому году наше превосходство кончится. Не умеет он ситуацию в развитии рассматривать! Однако самый главный его вывод — что это произойдет при вложениях только в программу разработки новых образцов оружия не менее пятидесяти миллионов фунтов в год. Если меньше — мы их завоюем, бедолаг.

На Гошином лице появилось мечтательное выражение. Он явно прикидывал, с какой бы стороны и как присосаться к этому финансовому потоку…

— Да, про наш проект «Харакири», который «Ямато», он пишет, что это прикидочная попытка проектирования без оглядки на стоимость. Типа мы все замечательно нарисовали, но потом посчитали затраты и утерлись — не с нашим бюджетом строить такое. Потом якобы нарисовали вариант подешевле, но снова денег не хватило, так что мы его немцам передали… В общем, Пакс предлагает рассмотреть возможность запуска в серию, как он выразился, «сверхдредноутов». В области авиации он считает, что надо не пожалеть денег на две вещи: вернуть де Хэвиленда — а это хрен ему поперек всей морды, — и разобраться, что за реактивный двигатель последнее время воет в Георгиевске. Вот тут я согласен пойти ему навстречу — главное, чтобы ему деньги все-таки дали, которые он не будет жалеть. Ну и последний штрих — в Генштабе явно сидит крот. Как будто я без Пакса не знал, что Янушкевич и сам гад ползучий, и племянник у него шпион. Это, так сказать, о нас. А по поводу Вилли он предлагает срочно принять крайние меры… Хорошо хоть, что в немецком отделе не такой экстремист начальником. Но вообще-то тут явно надо что-то делать — а то ведь действительно грохнут, с них станется.

— Просто познакомить его с материалами. Думаешь, не поможет?

— В таком виде, без конкретики — нет. Но я попробую тут поглубже копнуть, авось получится… И на всякий случай прилично усилю берлинскую группу.

— А эта их программа перевооружения, ее текст у нас есть?

— Откуда, если его даже у них нет? Единственное, чего Пакс добился, и уже полгода как, — создано так называемое третье бюро при адмиралтействе. Ищет технических гениев на предмет предложить им работу, то есть прямо как я, по их мнению.

— Не знаешь, много уже нашли?

— Пока не знаю, но это временно. Потому что недавно они такого откопали… Современный Леонардо! Широчайший универсал, каких теперь уже нет. Еще до знакомства с ними изобрел схему Роера, железно-никелевый аккумулятор, дельтаплан и кубик Рубика. Работал у Эдисона, а сейчас его Пакс в Англию переманил на бешеный оклад, дав обещание построить лабораторию наподобие эдисоновской, но лучше. Да ты же его жену должен помнить, сам ей «Георгия» вручал после японской войны. Еще заглядывался при этом куда не надо, Маша тебе потом по шее дала.

— И чем он там собирается заняться?

— Как и положено гению, фонтанировать идеями будет. В первую очередь, конечно, про безоткатные пушки, особенно в морском варианте, калибром до полуметра, и авиационные, самую малость поменьше. Потом предложит управляемые по проводам танки-камикадзе… Да мало ли, только наследие Курчевского и Бекаури можно лет десять разрабатывать при полном напряжении бюджета. Да, чуть не забыл — они таки Сазонова вербанули! Давно пора, он там года полтора от нетерпения приплясывал — ну когда же наконец, когда…

— То-то он прошение прислал о переводе в Россию, — хмыкнул Гоша.

— Правильно, на что им свой агент в Лондоне? Только это самое… не надо ему тут тепличные условия создавать и сразу предлагать должность. Нет, можно, конечно, если у нас есть что-нибудь подходящее в районе полярного круга. Пусть нажмет на свои связи, а мы посмотрим, вдруг упустили кого по невнимательности?

Гоша сделал себе пару пометок и осведомился:

— По моим сведениям, положение кабинета министров там сейчас не очень прочное. Бальфур и так прошел с минимальным перевесом, а тут еще черногорская война, так что либералы во главе с Кэмбеллом подняли вполне оправданный визг. Может, помочь им сковырнуть ястреба?

— Слушай, это серьезно. Если тебе такие сведения по дурости поставляют, и то нехорошо, но я предпочитаю людей считать идиотами только тогда, когда они это железно докажут. Типа алиби предъявят, что мозгов нет и никогда не было. Можно, я этим твоим источником займусь? Потому как на самом деле все обстоит строго наоборот. Бальфур не врал в своей речи, что исход черногорской войны сплотил нацию перед лицом сильного и безжалостного врага, — не поддался ведь соблазну выдать итоги войны за победу! Так что либералам там сейчас не светит. Вот либерасты, то есть, тьфу, лейбористы, — это да, им надо помочь, насчет устроить бардак они в теме.

Утром 10 октября 1906 года я посмотрел за окно — как и ожидалось, снова дождь. Под влиянием творящейся на улице мерзости идея съездить в село Кесова Гора Тверской губернии умерла окончательно. А одно время хотелось, потому что там как раз в это время родился мой дед… Но точная дата неизвестна, дед говорил, что ее записали уже после революции и от балды, так что, приезжать и спрашивать, где тут родился Александр Блинов? Посылать агентов неудобно, им и поближе работы по уши, самому приехать — все село будоражить, а вдруг дед ошибся, и его родили не в октябре, например? Так и до выкидыша недалеко… «Ладно, весной слетаю», — решил я и приступил к разбору корреспонденции.

На это письмо я обратил внимание сразу. Во-первых, оно пришло из Германии, но было написано по-русски. Во-вторых, фамилия отправителя выделялась на фоне остальных, как броненосец среди эсминцев, — его звали Х. Хуельсмайер. Пометка из секретариата поясняла: «Радио». Ну-ка, что это у нас тут за радио такое интересное…

Письмо действительно оказалось любопытным. В нем несколько многословно, но вполне корректно описывался принцип работы радара и спрашивалось, не будет ли выходящей за рамки наглостью обратиться к господину Найденову за поддержкой в реализации этой идеи. Я напряг память — историю радиолокации нам читали на втором курсе, но не было там такого имени! Сначала Попов делал какие-то опыты с двумя кораблями, потом немец с точно не такой фамилией занимался чем-то похожим… А как его звали, ведь помню же, сам про него упоминал, когда сдавал предмет. Какая-то двойная фамилия… вроде Хюльс-Майер. Точно, он, это наши просто извратили благозвучное слово!

Я задумался. Понято, что радарами в Георгиевске занимались — тема была открыта полтора года назад, и уже появились первые результаты. Если немца не поддержать, практических результатов он не получит, это я помню точно. Если же пригласить сюда, то наш друг с третьего этажа торчащего посреди Лондона и недавно удостоенного посещения Птицы дома наверняка забеспокоится… С другой стороны, толковых инженеров нам остро не хватает. Значит, надо пригласить, но только нежно, незаметно для постороннего глаза. То есть отправить агента с предложением поработать у нас, но инкогнито. Значит, сначала выяснить вкусы этого Майера, чтобы приехавшая уговаривать агентесса соответствовала его представлениям о прекрасном. Условия — результаты работ будут нашими, но мы их обязуемся предоставить и германской стороне. Насчет того, за какие деньги, лучше вовсе не уточнять, однако… «В общем, вот оно — последнее Танечкино задание перед декретом», — подумал я, беря трубку телефона.

Позвонив, я вернулся к корреспонденции. Оставшиеся письма были рассортированы на две кучки: разное и доносы на Деникина. По моей просьбе секретариат ставил этим доносам оценки по пятибалльной системе — исключительно за художественные достоинства, содержание если и будут оценивать, то совсем другие люди.

Тройка реформаторов при поддержке некоторого числа офицеров, в основном из фронтовиков, решительно взялась за реформирование армии. При этом Каледин пребывал в тени, на публике работали Мишель с Антоном Ивановичем. Естественно, доносы писались именно на последнего… Особенную бурю вызвал проведенный им императорский указ о постоянной учебе высшего и среднего офицерства, где были такие слова: «Установить соответствующие занятия командного состава, начиная с командиров частей (полков) до командиров корпусов включительно, направленные к развитию военных познаний». Командный состав взвыл, императору косяком пошли письма, которые он с ходу переадресовывал мне.

Я выбрал одно из удостоившихся «пятерки» и прочитал. Какой-то полковник из-под Смоленска с детской обидой вопрошал, почему он, ветеран турецкой войны, должен на старости лет ломать голову над какой-то непонятной премудростью, в то время как его офицерам это в обязанность не вменено и они по-прежнему лоботрясничают за картами и ударяют по части женского пола?

Письма с единицами и двойками я даже смотреть не стал, и так ясно, что там косноязычные обвинения в педерастии. А вот насчет полковника… Не провести ли небольшой экспериментик? Я быстро написал ответ:

На этом работу с письмами я закончил и приступил к просмотру текущих материалов по Второму Собору. В общем, опыт Первого сказался положительно — теперь, читая материалы, можно было ржать не непрерывно, как в случае с Первым, а только в избранных местах.

В работе этого Собора приняли участие и большевики. Причем не только стремились использовать его как трибуну для агитации (хотя из трех их делегатов два были именно болтунами), а и с целью, если получится, принять участие в работе создаваемых этим Собором легальных органов народовластия. Ильич даже написал специальную брошюру, в которой указывал на обострение противоречий между основными империалистическими державами и делал вывод, что большевики этим не имеют права не воспользоваться. Во исполнение чего в Питер был командирован товарищ Коба, где он под фамилией Сталин устроился вагоновожатым в организующееся трамвайное депо — большое, но только что возникшее предприятие, где коллектив еще только складывался. Теперь в числе коллекционных документов у меня была не только кляуза Толстого, но и фотография товарища Сталина за штурвалом трамвая и с трубкой. Понятно, что в Собор он проскочил без особых трудностей. Там Иосиф Виссарионович ораторствовал в основном по национальному вопросу…

Я взял стенограмму его последнего выступления и начал читать:

Собор имел задачей избрать Конституционную комиссию и выработать наказы по ее работе. Делегаты еще не знали, что принято решение в порядке эксперимента предложить Собору избрать двух министров: одного — на давно существующий пост министра земледелия, другого — на вновь организуемый, министра по делам национальностей. Правда, так уж получилось, что товарищ Сталин это знал.

«Надо будет ему вторую жену подобрать получше, — подумал я, — а то сам он нашел какую-то… не очень уравновешенную, так скажем. Взяла и застрелилась… Наши девочки станут тебе стреляться, держи карман шире! Сами кого угодно пристрелят и скажут, что так и было! Или, может, лучше сделать так, чтобы первая не помирала, она же вроде еще жива?»

«Уточнить ситуацию», — сделал я пометку в своем блокноте.

Под занавес работы Собора Гоша собирался озвучить несколько указов, в том числе о снятии всех ограничений со старообрядцев и отмене черты оседлости. И если с первым все было просто, то второе предполагалось сделать поэтапно, под контролем того самого национального министерства и еще одной небольшой конторы — комитета по правам граждан. Потому как, пока эти граждане ими не научились пользоваться, не нанося ущерба России, их придется тонко и незаметно направлять, чем и должен был заняться этот комитет.

Дальше выступила делегатка от рабоче-крестьянской партии Елизавета Хрунова, среди питерской богемы более известная как мадам Луиза. Она много и горячо говорила о правах женщин, периодически вставляя в свою речь приветы Гучкову от персонала «Путаниума». Потому что следующим выступающим должен был стать этот тип, и надо было создать в зале соответствующую атмосферу… И таки создала, призывы Гучкова к резолюции о немедленном созыве парламента не встретили должного отклика. В общем, работа шла нормально, без эксцессов — ну не считать же таковым набитие морды Зиновьеву! Тем более что это произошло не в зале заседаний, а, так сказать, в кулуарах. Шел себе делегат от Почаевской епархии Труфанов, переживал потихоньку на национальные темы, а тут — Зиновьев! Ну, иеромонах и не стерпел. Но подоспели прогрессивные силы и быстро скрутили раба божия… Медицинское заключение о его повреждении рассудком на почве delirium tremens[8] было готово заранее, а недавно организованная специальная психбольница как раз сильно нуждалась в пациентах.

Потому как являлся этот Илиодор личностью скандальной и совершенно неуправляемой, но уже начинавшей приобретать популярность. «Вот и пусть себе как начал, так и закончит, ибо не фиг…» — подумал я, ставя утверждающую закорючку на соответствующий документ. Делегат — лицо неприкосновенное, это Гоша своей рукой подписал! Нельзя делегата по морде, даже по такой, как у Зиновьева, — по крайней мере, без предварительного согласования.

«Стоп, — сообразил я, — но неужели Герш Аронович, то есть, тьфу, Григорий Евсеевич все это молча снес?» Позвонив в секретариат, я узнал, что бумага от помянутого лица вот только что появилась, и через пару минут мне ее принесли. Там была пространная кляуза на Илиодора, завершавшаяся списком его сторонников в Соборе, гневная статья о терроре черносотенцев против социал-демократов (которых этим все равно не запугать) и наглая просьба о компенсации за полученные на службе увечья.

Собор же, закончив с наказами, перешел к персональному составу Конституционной комиссии — органа из тридцати человек, который должен будет ту самую конституцию и выработать. В том, что он это сделает, у меня особых сомнений не было… а чего бы и не выработать, если текст у меня уже давно написан и двойной (на всякий случай) комплект специалистов по продавливанию внесен в кандидатские списки? А счетная комиссия после неоднократных тренировок уже не вызывает сомнений в своем профессионализме.

«Решил я — и, значит, кому-то быть битым. Но надо ж узнать, кто такие семиты! А вдруг это очень приличные люди, а вдруг из-за них мне чего-нибудь будет…» — подумал я, дочитав творение информбюро до слов о тех самых семитах. Дело в том, что Вилли наконец-то заложил линкор «Бисмарк», причем под моим названием, то есть «Арий». Но захотел поточнее узнать, кто такие эти арии и чем знамениты… Так что мне пришлось срочно напрячь информбюро, чтобы они родили расовую теорию, пока еще кто-нибудь не подсуетился и не подсунул кайзеру что-нибудь свое. И вот теперь я читал плод, так сказать, «ума холодных наблюдений». По нему выходило, что цивилизация зародилась между Индией и Уралом. Достигла там охренительных высот, но тут какой-то очередной правитель начал бороться с коррупцией, ибо достала. И перестарался… Началось с того, что недоповешенные коррупционеры сбежали в Египет, где как раз пришлись ко двору первых фараонов. Правда, со временем фараоны тоже въехали в ситуацию и этих самых коррупционеров, по-древнеарийски семитов, шуганули и из Египта. Но это было сильно потом, а пока в арийской империи начался разброд. Часть пошла на запад. По дороге половина осталась отвоевывать себе земли у диких половцев, сейчас их потомки известны как русские. Половина же дошла до Рейна и, разогнав непонятно зачем обитавших там романцев, начала образовывать германское государство.

Другая часть пошла на восток. Им пришлось идти дольше, преодолевая по пути массу трудностей, но наконец они дошли до моря, переплыли его и обосновались на островах. Из-за тяжелых условий существования и продовольственных трудностей они малость измельчали и окосели, но все равно по-прежнему являлись потомками самых настоящих арийцев.

На месте остались самые ленивые и нерасторопные. Делать они ничего не желали, только размножались с утра до вечера и через некоторое время деградировали и одичали. В общем, вот так она и образовалась, Индия.

На границах же расселения ариев возникли вторичные народы. Так, англичане — это помесь ариев с дикими кельтами, южные славяне — русских с романцами, турки — индийцев с семитами, китайцы — островных ариев с индийцами. Говорят, что где-то в Гималаях есть и помесь индийцев с обезьянами, но это еще нуждается в проверке…

Вообще-то я еще в том мире перестал удивляться странному свойству человеческой натуры — какой бред ни напиши, все равно найдутся его горячие сторонники! А для первого варианта только прочитанной теории я и не заказывал ни особой логичности изложения, ни выдающегося правдоподобия. Но на всякий случай надо будет сказать авторам, чтобы подготовили список подтверждающих свои теории археологических находок, дабы потом специалисты не мучились изобретательством, а просто ваяли по описанию.

Никакой особой отсебятины я тут не придумал — достаточно вспомнить хотя бы синантропа, от которого якобы произошли перволюди, то есть китайцы. Его костей (найденных в единственном экземпляре!) вообще никто не видел, что не мешает студентам-археологам его уже пятьдесят лет как изучать. Правда, недавно в Грузии нашли что-то еще древнее, но, скорее всего, по недостатку финансирования, у них оно получилось как-то неубедительно. Ну а я жадничать не собирался… Назначение этого опуса заключалось в том, чтобы заранее сделать мыслящим людям прививку от уже лезущих помаленьку теорий расового превосходства. «Стоп, — подумал я, — а если человек мыслить не умеет, ну просто незнаком с этим процессом, или ему противно?» Нужны комментарии, где разжуют. То есть простыми словами объяснят, что происхождение еще ничего не решает. Вот уж на что арии были круты — и что получилось из тех, кто ударился во все тяжкие? Величие немцев, русских и японцев не в том, что они древнее всех остальных по происхождению, а том, что в тяжелейших условиях смогли сохранить и приумножить славные традиции предков. Если еще у кого-нибудь получится — мы не против. Даже поможем, ежели что… В общем, написал я резолюцию, нужен еще изложенный простым языком дайджест этого труда. Слов — совсем немного, а вот картинок побольше! Ну и изобразить некое неудовольствие властных структур этой теорией — пусть желающие фрондировать, коих вполне достаточно, получат еще одну точку приложения сил.

Вилли отстоял-таки проект от всяких желающих его упростить, и теперь «Арий — Бисмарк» строился почти один в один с прототипом. Мы должны были поставить для него зенитную артиллерию, палубную авиацию и радиоэлектронику. А также сварочные аппараты и специалистов для обучения работе с ними. В ответ немцы помогали нам строить станкостроительный завод в Таганроге. И «Ария» и завод предполагалось сделать за три года.

— Поучительная история, — усмехнулся Гоша, — надеюсь, ты сделаешь из нее соответствующие выводы. Мне, кстати, тоже не помешает вставить в свою новогоднюю речь пассаж о постигших нас в прошедшем году невосполнимых потерях…

Под Новый год мы собирались ввести — пока только в Москве и Питере — радиотрансляцию. Может, кто-нибудь еще помнит свое достаточно далекое детство, непременным атрибутом которого была висящая на стене черная говорящая тарелка? Вот что-то такое мы и собирались запустить. И заодно создать традицию новогоднего обращения императора к народу. Но чего поучительного Гоша нашел в том, что небезызвестный Гнида почил в бозе? Выжрал с вечера чуть больше обычного и просто не проснулся утром. Примерно так я и спросил.

— Ты лишил его перспективы, — пояснил его величество. — В системе седьмого отдела потолок — звание генерального следователя. Ни по какой другой линии Гнида расти не мог, а по этой стало дальше некуда, как только ты сделал его генеральным. Вот и ослаб внутренний стержень у человека, а с его наклонностями этого оказалось достаточно. Кстати, нечто похожее произошло и с Беней, помнишь? Как только он убедился в недостижимости своей мечты — стать третьим, а со временем вторым человеком в империи, он и пустился во все тяжкие. Кстати, ты бы к своей Танечке на эту тему присмотрелся.

— Уже. У нее, насколько я понял, мечта очень удобная, в смысле ее так просто не достигнешь. Во-первых, ей не очень важно, вторая она или четвертая, но чтоб первая среди тайных! А во-вторых, не в какой-то частной империи типа Черногорской или Российской, а мировой. Не обязательно она так должна называться, но суть должна быть именно такой. Так что до исполнения этой ее мечты еще дожить надо… Да и потом, у нее семья. А на тебя, как я посмотрю, беседы с Борей произвели сильное впечатление?

— А как же! Не помню, кто это кого обозвал глыбой и матерым человечищем, но он точно говорил про Фишмана!

Я расхохотался. Действительно, учитывая Борины габариты… Когда он летал на нашем с ним самодельном самолете, для сохранения центровки в нос приходилось крепить пудовую гирю. С возрастом Боря заматерел, но исключительно вширь и только в районе талии. Хотя, конечно, его убеждения… Боря искренне считал себя представителем, как любил говорить Леонид Ильич, новой исторической общности людей. Как я понимаю, именно из-за этого, а не из-за злостного нежелания учить иврит, он и пересобачился со всеми своими родственниками. Хотя мне он казался самым обычным великодержавником. Кстати, для должной весомости я произвел Борю в генеральные комиссары, так что сейчас в Георгиевске рулил радиозаводом и быстро набирал авторитет «советский человек» — маленький, толстый и лысый еврейчик в мундире гауптштурмфюрера.

Как в идеальном или близком к нему обществе решаются проблемы? Возьмем, например, коммунизм, описанный Стругацкими и многими, кроме них. Итак, в обществе может что-то стрястись. Наиболее прозорливые это понимают и поднимают тревогу. Вняв этому поднятию, наиболее сведущие именно в данном вопросе по велению души собираются в комиссию. Там они со всех сторон обсуждают грядущие трудности и, будучи специалистами высочайшего уровня, принимают опять же со всех сторон оптимальное решение. А так как они не только сверхквалифицированные, но и высокоморальные, обсуждение идет по делу, без отвлечений на склоки, или там… в рыло непонятливому…

Так вот, практика показала некоторую, мягко говоря, нежизнеспособность данной схемы. Это я не про Собор или оставшуюся после него Конституционную комиссию, которую некоторые местные остряки без всякого моего вмешательства уже вовсю именовали Какой, а про реформу правописания. Я решил поставить максимально чистый эксперимент. Телеграфные алфавит и правила существовали уже четыре года, в общих чертах повторяя нашу грамматику, но только без букв «ё» и «э». Последняя попала под ампутацию для того, чтобы не вводить в телеграфном коде пятисимвольную букву. Иными словами, если знаков пять, то это может быть только цифра. Я еще с армии помнил, что на слух отличить «э» от семерки, когда передает новичок, не всегда получается. Ничего, кстати, страшного не произошло, разве что телеграфистов стало легко отличить от всех остальных по тому, как они произносили слова «ето», «електричество» и «етанол». Кстати, в пику данной моде среди богемы родилась другая — произносить все непечатные слова, начинающиеся с «е» и «ё», через «э».

Так вот, Гоша обратился к обществу с просьбой: уважаемые, а попробуйте, пожалуйста, решить эту проблему в лучших традициях демократии! То есть придите к конкретному мнению, нужна ли нам реформа правописания, и если да, то какая. Обещаю, что власть самым внимательным образом прислушается к мнению народа.

И с нового, 1907 года был дан старт дискуссии, в которой мог участвовать каждый, имеющий «Права лингвиста». То есть сдавший экзамен по русскому языку на знание теории и умение применять ее на практике, а также заплативший пошлину в двадцать рублей. Результаты не замедлили последовать…

Во-первых, правами тут же начали торговать налево, и сейчас их цена колебалась от двухсот до двухсот пятидесяти рублей. Во-вторых, первые документы начавшейся дискуссии имели отнюдь не филологический характер. Там скупым и местами корявым языком протоколов было описано, кто, кого, когда, по какому поводу и с какими телесными повреждениями для обеих сторон убеждал в своей правоте.

В общем, с экономикой данного процесса все было в порядке — деньги от лицензирования были направлены на дополнительное финансирование комитета охраны короны, то есть бывшего шестого отдела, где образовалась группа, выявляющая лиц, причастных к левой торговле. Если у оных лиц было достойное внимания имущество, их быстро подводили под статью с конфискацией. Если же нет, то им предлагалось продолжать свою деятельность, но с отчислением девяноста процентов дохода. Или идти под суд и получить свои десять лет, потому как на Вилюе, например, ощущается большой дефицит рабочей силы. Но вот результатов по сути вопроса пока не наблюдалось…

Правда, Гоше пришло коллективное письмо, в котором его авторы просили защитить великую русскую письменность от нападок всяких бездуховных варваров. Ответ императора представлял собой встречный вопрос:

«А как, господа, вы себе конкретно эту защиту представляете?»

«Повелеть прекратить это поношение основ», — ответили господа.

«Насчет прекращения — это вам к канцлеру! — радостно отписал им Гоша. — Он у нас занимается прекращением, недопущением и так далее, вплоть до искоренения».

Так что теперь мне предстояло принять делегацию от русской интеллигенции, которая в данный момент толпилась в приемной. Состояла она из Соболевского, Ильина, Мережковского, Гиппиус и примкнувшего к ним Розанова. Вообще-то подписантов было раза в три больше, но ко мне пришли только эти.

«Ладно, — подумал я, — что спор идейных противников никакую, даже самую ублюдочную, истину родить не может, это давно ясно. Но вдруг единомышленники напрягутся и что-нибудь родят? Пусть даже мелкое и недоношенное…»

Единомышленники вошли, расселись, отведали растворимого кофе и предоставили слово Соболевскому. Некоторое время я слушал, а потом, уловив знакомое слово, прихлопнул ладонью по столу:

— Минутку, Алексей Иванович! Множества бывают разные, в том числе и с нулевым количеством элементов. Или, например, множество корней квадратных из отрицательных чисел. Ах, вы не это имели в виду? Странно, сами послушайте…

Я со своего пульта отмотал запись чуть назад и включил воспроизведение.

— Множество пословиц, поговорок, выражений и крылатых фраз с введением нового правописания станут бессмысленными, — объявили нам динамики голосом Соболевского.

— Или вы просто употребили слово «множество», имея в виду «много»? Тогда полный список мне, пожалуйста.

— Список чего?

— Пословиц, поговорок, крылатых фраз и особенно выражений, которые потеряют смысл при новой орфографии. Господин Ильин, вы что-то хотите сказать?

— Я хочу привести пример.[9] Во фразе «Я люблю ея собаку» эти реформаторы предлагают употребить «её», то есть…

— Понятно. Очень удачный пример, лично меня убеждающий в преимуществах именно новой орфографии. Ведь по ней я могу подумать, что вы любите её, собаку… Любя, так даму называете, бывает. То есть при желании у меня сохраняется лазейка для веры в человечество. А по старым правилам я вынужден представлять себе, как вы, значит, эту псину… Тьфу.

— Это демагогия! — пискнул Мережковский и замер, видимо, в ожидании репрессий.

— Она самая, — согласился я, — как и то, что вы мне тут говорили. Потому что когда в обсуждении государственных проблем оперируют словами «много», «невосполнимый» и так далее, это именно демагогия и есть. Не «много», а точную цифру! Не знаете точной — давайте с допуском, по его величине можно будет судить о компетенции. Не какие-то там невосполнимые пословицы и выражения, а полный перечень. Желательно с пометкой напротив каждого пункта, в чем его особая ценность. Не «лучшая часть российской интеллигенции», а пофамильный список! Вот в таком ключе я готов обсуждать поднятый вами вопрос, а как сейчас — нет.

— Господин канцлер, — поднял голову Розанов, — тем не менее вы в какой-то мере узнали нашу точку зрения по данному вопросу. Могу ли я попросить вас вкратце изложить вашу?

— Тут вот какая тонкость, — задумался я, — на военных советах ведь не зря сначала дают высказаться младшим. Чтобы, значит, на них начальственное мнение авторитетом не давило. Хотя, действительно, какой я для вас авторитет? Ладно, слушайте. — Я отхлебнул кофе и продолжил: — Вот тут говорилось о должном сохранении и преумножении духовного наследия. Ну так почитайте…

Я протянул Ильину полгода назад пришедшую Гоше кляузу на Мичурина. Там его безграмотно и косноязычно обвиняли в поощрении разнузданного полового разврата среди растений и просили принять меры… Гоша, кстати, меры действительно принял — послал Мичурину сто тысяч и императорского комиссара, чтобы Иван Владимирович не тратил свое драгоценное время на общение с местными властями.

— Или вы скажете, что эта бумага представляет собой нечто исключительное? — поинтересовался я.

— Нет, — вынужден был признать Ильин, — но надо ведь ориентироваться на лучшие образцы!

— Системная ошибка, — покачал головой я. — Массовый инструмент должен быть рассчитан именно на массового пользователя, а вовсе не на отдельных гениев или дебилов. Но это совсем не значит, что их надо оставлять без оного — просто он будет не массовый, вот и все. Мне кажется, что в качестве языка бесплатного обучения, официального делопроизводства и технической документации надо принять те упрощения, которые предлагаются господами, фамилия которых, кстати, не «варвары», а Корш, например. А в качестве литературного — на добровольной основе — оставить существующую грамматику. И пусть писатель сам решает, по каким правилам ему писать… Где-то вот так.

В общем, мы договорились встретиться через месяц, за который фанаты буквы «ять» подготовят фактический материал. Честно говоря, их аргументация мне действительно не показалась убедительной: подумаешь, сочетание «ели ели» будет звучать странно. Хотите описать этот процесс, так кто вам мешает написать «кушали елки»? А еще лучше — личным примером показать, как это делается. Тем более что и в их грамматике очень даже есть одинаково пишущиеся слова, обозначающие разные понятия. Например, какого хрена название буквы «херъ» неотличимо от синонима этого самого? Опять же творение бородатого графа уже в названии по новым правилам приобретает интригу, то есть «миръ» или «мiръ» он имел в виду? Глядишь, и станет на одного-двух читателей больше. Потом, правда, их начнет тошнить от вставленных там через одну страниц на французском, но это будет уже потом. Кстати, Лев Николаевич не внял-таки моей просьбе попробовать написать фэнтези, а под впечатлением японской войны сел сочинять роман о самураях. Блин, мне даже страшно подумать, как будут мучиться несчастные наборщики с японскими текстами… Как бы они его не грохнули, а то ведь общественность точно на меня все свалит.

Вообще-то вся эта возня с правописанием имела своей целью не только подготовить реформу в данной области и заодно дополнительно прояснить, как может развиваться демократия на российской почве, но и создать, как говорится, дымовую завесу. Дело в том, что с января начали происходить и более серьезные вещи, к которым мне не хотелось привлекать излишнего внимания…

На Рождество в Киеве был убит государственный (то есть мой) комиссар. Убит левыми эсерами, которые хоть и сильно сократились в числе, но все же еще продолжали существовать. Похоже, при содействии полиции. Ну, это уже наглость… Ладно там, пока они отстреливали старых чиновников — нехорошо, конечно, и это жестко каралось, — происходило это все-таки, если можно так сказать, в обычном порядке. Однако тут подняли руку на моего человека…

Немедленно к месту событий была выслана оперативная бригада от ДОМа, шестого и седьмого отделов под руководством полковника Алафузова. Все, хоть сколько-нибудь замеченные в контактах с эсерами, в первые же два дня были взяты и допрошены. Большинство потом отпустили с настоятельными рекомендациями не болтать, и почти все действительно не болтали, ибо труп идиота, не последовавшего доброму совету, очень способствовал сдержанности. Так вот, почти все были отпущены, за исключением троих — их препроводили к господам Ли. По результатам интенсивных бесед с этими тремя был взят еще десяток, а уже после допроса этих началась акция.

Двоих полицейских, причастных к убийству, оставили в живых для суда. Еще троих, которые знали о подготовке, но не приняли никаких мер, выгнали из полиции и намекнули местному криминальному элементу, что этих людей закон будет защищать без малейшего рвения. И, не особенно заботясь о маскировке, перестреляли всех известных к тому времени левых эсеров в Киеве и окрестностях. А потом операция была расширена и охватила как всю Россию, так и те зарубежные страны, куда мы могли дотянуться.

К февралю от партии эсеров-максималистов остался практически только Савинков, в процессе непрерывных допросов которого периодически всплывали новые имена. Но уже так, эпизодические, про них и сам-то он почти забыл, да вот только старший следователь господин Ли способствовал стимуляции памяти. Кстати, среди них оказались и Мережковский со своей женой Зинаидой Гиппиус. Жалко, конечно, с виду вроде как и ничего люди, и нельзя их прямо сейчас ликвидировать, но чуть позже, пожалуй, придется. Или обойтись воспитательной беседой? Да, действительно так будет лучше — чтобы не было всяких вопросов типа: почему это они только сейчас померли, времени-то вон сколько прошло? Но беседу надо будет подготовить, чтобы она получилась действительно воспитательной, причем не только для этой пары, но и для всех прочих родственников и знакомых. Ибо я хотел вбить в головы всяких борцов с режимом простую вещь: режим будет бороться с ними теми же методами, что и они с ним. Только у него эта борьба получится эффективней…

Газеты были неофициально предупреждены, что писать про такое не надо. Лучше уж букву «ять» защищайте, что ли! И большинство вняло. А редакция некоего «Русского вестника», почему-то не проявившего сознательности, была оптом подведена уж не помню под какую статью, и сейчас главред с двумя ближайшими помощниками находились на пути к вилюйским приискам, а остальные радовались, что так дешево отделались, и считали внезапно появившиеся в шевелюрах седые волосы.

Информбюро же вовсю распространяло слухи, объясняющие народу суть происходящего. Мол, это вам не забастовка, даже незаконная, и не пьяная болтовня про его величество, за что и побьют-то не всегда, — это на человека самого канцлера руку подняли, а канцлер своих в обиду не дает никогда, если они действительно свои, разумеется. И каждый знал, что, коли он ни в чем убийственном против власти не замешан, бояться человека в черном мундире ему не нужно.

Причем слухи начали распространяться заранее, еще когда первые подразделения неустановленных лиц только надевали камуфляж, маски и готовили снаряжение.

Флагман Черногорского флота Открытого моря, линкор «Црна Гора», подходил к столице Курильского королевства, городу Порт-Шикотан. Вот он зашел в пролив, ведущий в Дерибасовскую бухту, на берегах которой и стоял город, как писал один проезжий (из Гатчины в Питер) журналист, «красивейший и крупнейший город королевства». Писал он, кстати, чистую правду, ибо никаких других городов в королевстве просто не было.

Линкор прошел между расположенными у входа в бухту островами: слева был остров Дяди Жоры, справа — остров Его Кошки — и направился к пирсу. Благодаря малой осадке — менее трех метров — ему удалось подойти вплотную и пришвартоваться. На берег сошел его светлейшее высочество лорд-протектор Курильского королевства адмирал Пол Маслачак, он же Паша Божий Одуванчик. Окинув взором портовый район, где кроме палаток и сколоченных на скорую руку бараков уже имелось полтора кирпичных здания, а еще штук пять пребывали в разной степени недостроенности, Паша направился в Новый Город.

Исторически так получилось, что столица состояла из двух частей, разделенных ручьем Вонючкой. Если смотреть с моря, то по правую руку был порт — то место, куда три года назад высадилась первая партия черногорских моряков. Они разбили лагерь у ручья, и посланная на следующее утро картографическая экспедиция, которой пришлось форсировать эту водную артерию ниже лагеря, и дала ему такое название. Хотя от природы вода там была вполне чистая…

Адмирал подошел к мосту через ручей, представлявшему собой две доски, но не рядом, а примерно в двух метрах друг от друга, покосился на синюю табличку с белыми буквами «Река Благоухань» и совсем было собрался перейти на противоположный берег, но его внимание привлек подходящий с той стороны к мосту моряк. Он шел по математически строгой синусоиде, что не оставляло сомнений в том, какое именно из трех заведений Нового Города — церковь, банк или кабак — было им посещено. Подойдя к мосту, моряк собрался было привычным движением пасть на четвереньки, но тут обнаружил адмирала. Примерно с минуту он стоял, качаясь и прикрывая то один, то другой глаз, но наконец убедился, что адмирал ему не мерещится, собрал в кулак всю свою волю и решительно двинулся к мосту на двух ногах. Удача сопутствовала смелому — ему удалось пройти по доске, правда, как он не сверзился, адмиралу было решительно непонятно.

В порту действовал сухой закон, и желающие принять чего-нибудь горячительного вынуждены были ходить в Новый Город. Именно из соображений ограничить эффект потребления мост и имел такой вид, превысивший дозу его преодолеть не мог и автоматически принимал холодную ванну. Две же доски лежали потому, что движение через мост было односторонним, перед каждой имелась табличка; справа — «туда», слева — «обратно».

Адмирал прошел по правой доске и оказался на главной (других пока не было) улице Нового Города — Привозном проспекте. Он с удовольствием огляделся… Подумать только, год назад тут имелся всего один недостроенный кирпичный сарай и деревянный домик японского консульства, а сейчас уже двенадцать… нет, целых тринадцать домов! И каких! Нет, что ни говори, а рейд на Гонконг пришелся очень кстати. Пока моряки занимались перетаскиванием ценностей, местные китайцы разбирали понравившиеся Одуванчику дома. Поначалу они не понимали, почему это им вдруг надо заниматься таким делом, но русские дружелюбно объяснили, что вон тот корабль — это танкер, и в нем пять тысяч тонн керосина. Не хотите сами — мы разберем, но потом сожжем на хрен весь остров, от расстройства! Так что вы лучше потрудитесь, вам за это и денежку заплатят. Узнав, какую именно, китайцы рванулись работать с таким энтузиазмом, что лимитирующим фактором в операции оказалось не время, как поначалу думал Одуванчик, а грузоподъемность его кораблей.

Напротив кабака прямо посреди проспекта валялся мертвецки пьяный англичанин. «Однако, — поморщился Паша, — ведь ясно было приказано: выкушавшего свое относить к крыльцу британской миссии! Распустились тут без меня, лодыри…»

По условиям мирного договора между Черногорией и Великобританией последняя имела право направлять своих наблюдателей на главную базу военно-морского флота, то есть в Порт-Шикотан. И, хотя абсолютно ничего криминального эти наблюдатели тут не могли усмотреть по определению, ибо Паша вершил свои дела в Дальнем, Шанхае и Йокосуке, он все же издал распоряжение, по которому все выпитое в компании с англичанами немедленно компенсировалось в полуторном размере.

«Интересно, это тот, что был здесь в прошлый мой приезд, или Лондон прислал нового?» — подумал Паша. Но определить визуально не получилось, ибо великобританец лежал мурлом вниз.

Адмирал поправил мундир и зашел в кабак, то есть ресторан «Южная Пальмира». Там обнаружился еще один англичанин, уже в стадии полного остекленения, но еще почему-то за столом, а не под ним. Группа моряков подписывала у бармена чеки по программе «Дружба народов». «Ясно, — понял адмирал, — хотят тащить обоих разом, вот тот и лежит пока».

Старший в компании, торпедист с «Бара», подтвердил предположения Одуванчика и заодно объяснил, что вот этот — он новый, прибыл две недели назад, а вон тот — старый, его даже отзывать не стали…

Адмирал подошел к стойке, взял у бармена тетрадь и прочитал текущий отчет. По нему выходило, что англичане за сегодня откушали на двоих пять с половиной литров водки, а помогавшие им в этом лица общим количеством в пять рыл — еще четырнадцать. Приписки были на грани фола, но, видимо, сегодня лорд-протектор пребывал в хорошем настроении, потому что он, укоризненно покачав головой, просто пожелал бармену быть немного скромнее. И заказал в кабинет аншуад по-провансальски, а к нему двести грамм фишмановки. Моряки завистливо повздыхали — да, эликсир, конечно, но двадцать пять пиастров за стопку! Это притом, что обычная водка идет по двадцать динок за стакан, а китайская рисовая так и вовсе по десять. И, подхватив англичанина, двинулись к выходу.

Как и положено порядочной державе, Курильское королевство имело свою валюту — пиастры. Сотая часть пиастра называлась динарием, каковое невразумительное слово местный народ быстро сократил до «динки». Были попытки и покуситься на сам пиастр, но адмирал, как только услышал от кого-то азартный выкрик: «Пятнадцать писек!» — тут же дал оратору в ухо и предупредил остальных, что лично оторвет упомянутый предмет каждому, кто отныне вздумает искажать звучное название курильской денежной единицы. Правда, немного подумав, слово «динка» он к применению все-таки разрешил.

Проводив взглядом компанию, которая после оттаскивания англичан разделилась, двое двинулись в сторону веселого дома, а трое — к мосту, адмирал вздохнул и принял стопку для аппетита. Да, до такого международного престижа, при котором ДОМ прислал бы сюда своих сотрудниц, было еще далеко, здешний персонал состоял из китайских кикимор, мелких, тощих и страшных. Но Паша верил, что у его города все еще впереди…

До прилета самолета из Владика оставалось часа полтора, и лорд-протектор, закурив, откинулся на спинку стула в ожидании заказа.

После рождения дочери директриса ДОМа даже похорошела, хотя раньше мне казалось, что дальше хорошеть ей просто некуда. На службе она теперь проводила чуть меньше времени и не ездила в командировки, но на результативности ее работы это никак не сказалось. Как всегда все, что она делала, делалось хорошо.

— Шеф, анекдот хотите? — как-то спросила меня Татьяна после очередного доклада.

И, дождавшись моего кивка, положила передо мной небольшой документ, сложенный так, что видно было только шапку и последние две фразы с подписью. Ну шапка-то была обычной: «Директрисе ДОМа госпоже Т. В. Князевой от дежурного секретаря А. В. Тарасовой», то есть документ шел по каналам Танечкиной легальной конторы. А вот концовка представляла просто крик души: «Татьяна Викторовна, умоляю! Помогите мне! Я не знаю, что мне говорить этим людям и куда девать их деньги! Только побыстрее, пожалуйста…»

— Это не та Анечка, ваша машинистка, за которой еще адвокат увивался?

— Она самая. Решила тут в отпуск на родину съездить.

Я припомнил прошлогоднюю историю, когда за крыской из официальной детозащитной конторы решил приударить некий адвокат. Мы поначалу раскатали губы — а вдруг он от Пакса? — но оказалось, что он мало того что от Второго бюро,[11] так еще и дурак. В общем, ему подвели нормальный источник дезы, потому как Анечка на эту роль решительно не подходила, и дальше дело шло обычным порядком. Правда, секретарша очень расстраивалась, что ее бросили, но как-то оно там утряслось…

Я развернул документ, прочитал его весь.

Итак, Аня Тарасова решила провести очередной отпуск дома, в Кашине. Она там не была уже несколько лет — в войну и год после нее отпусков не предоставляли, потом она ездила в Крым со своим адвокатом. Но деньги присылала исправно, а теперь вот решила, значит, навестить родителей. Набрала гостинцев и явилась…

И сразу оказалась в центре внимания местного общества. Модные платья, независимое поведение, совершенно явное финансовое благополучие… Вокруг потихоньку начали увиваться женихи, Анечка уже помаленьку задумывалась, а не ответить ли кому-нибудь взаимностью, но тут, на свою беду, ею заинтересовался полицмейстер. Господин Парфенов был уверен, что молодая девушка в столице может зарабатывать такие деньги одним-единственным способом, и не придумал ничего умнее, кроме как поделиться этими мыслями с Анечкой. И намекнул, что мзду он, козел, может принять не только деньгами, но и натурой. Анечка обиделась. Полицмейстер — тоже, и велел предъявить документы. Ну, секретарша и предъявила свое служебное удостоверение, где было ясно написано, что она является сотрудником второго отдела Департамента охраны материнства. Почему-то это вызвало у полицмейстера совершенно неадекватную реакцию. Он покраснел, потом посинел и, наконец, продышавшись, с писком: «Не извольте гневаться, неотложные служебные дела!» — исчез. Анечка пожала плечами и отправилась домой, где с удивлением обнаружила, что женихи тоже куда-то испарились, как будто их никогда и не было. Зато начиная с обеда и вот уже два дня подряд непрерывной чередой пошли гости, от градоначальника и далее по нисходящей. Все они несли деньги, в зависимости от служебного положения, уверения в безграничном почтении к его светлости канцлеру и особенно к госпоже Князевой, а также доносы друг на друга. Анечка попыталась обратиться за консультацией к родителям, но получила ее от своего младшего брата-гимназиста. Он ей объяснил, что, оказывается, в Питере существует ДОМ, и если кто чего-нибудь против детей сделает, то в этом ДОМе его по головке не погладят. Но это так, мелочи… Главное — там есть еще и ДОМ-2.

Тут я не выдержал и заржал. Танечка несколько удивилась — почему именно в этом месте — но, естественно, промолчала. Я же продолжил увлекательное чтение.

Итак, там есть еще и ДОМ-2. И если кто, не дай бог, начнет умышлять против императора или канцлера, тут же приедут машины с людьми в черных масках, всех виновных расстреляют из автоматов («А ты правда умеешь стрелять из настоящего автомата?» — допытывался у старшей сестры гимназист), а тем, кто знал про черные замыслы, но ничего не сделал, устроят такую жизнь, что лучше бы уж сразу застрелили, что ли. Вот как в Киеве зимой было…

— А ведь правда, — усмехнулся я, — слухи-то мы распустили, а указать точное название занимающейся такой деятельностью конторы забыли. Вот народ и пустился в творчество… Ладно, пусть будет ДОМ-2, только тогда свой второй отдел вы уж, пожалуйста, во что-нибудь другое переименуйте. Девочке напишите, что деньги надо складывать в один чемодан, а доносы — в другой. На днях пошлю туда начинающего комиссара, пусть придумает, как эти пожертвования можно употребить с пользой для города. А по вечерам нехай доносы читает, пригодится.

Придя к себе после совещания, я по инерции еще продолжал прокручивать в голове некоторые его моменты. И обратил внимание на интересный факт, который уже и раньше вроде присутствовал, но в менее заметных количествах.

Гоша с Машей в моем присутствии старались употреблять специфические финансовые термины как можно реже! И не для того, чтобы облегчить мне понимание беседы — большую часть их я все-таки знал. А потому, что чувствовали: это язык профессиональных мошенников, если не грабителей! Кажется, им было несколько неудобно… Ведь практически любой финансовый термин, если к нему присмотреться повнимательней, описывает способ снятия процента с чужой работы. Ну вот, например, слово «фьючерс».

Почему-то большинство не считает его синонимом слова «развод»…

Итак, пусть я что-то делаю — сварочные аппараты, например. Ко мне приходит мужик, которому они нужны — пусть даже с целью перепродать. У него есть магазин с соответствующим оборудованием. Мы договариваемся: он мне какой-то процент сейчас, а я ему через полгода столько-то аппаратов по такой-то цене. Оформили мы свое соглашение на бумаге или нет — на суть сделки это не влияет.

Теперь представим себе финансиста. Делать этот гад ничего не умеет и не хочет, сварочный аппарат не видел ни разу в жизни. Но сам факт — кто-то работает и не отстегивает ему — приводит его в состояние повышенной мозговой активности. Рождается мысль: главное — не быть, а казаться! За это тоже платят. И он добивается, чтобы правительство приняло решение, что договором между мной и владельцем магазина можно торговать. Нормальное правительство тут же законопатило бы его лет на десять, а подумав, добавило бы и конфискацию, чтоб другим неповадно. Но так как все правительства давно куплены его собратьями по духу, предложение гада проходит на «ура». Он тут же берет своего кореша, и они заключают между собой точно такой же договор, как мы с владельцем магазина. Разница только в том, что у одной стороны нет и не будет магазина, а у второй вообще ничего материального быть не может, ибо он гигант мысли. Все? Нет, не все. Надо пойти в газету и попросить, чтоб написали: этот Найденов со своим партнером работают по старинке, а вот мы! Приходите, и мы от доброты душевной не только сами заработаем, но и вам дадим.

Приходит еще один такой же, покупает бумагу и перепродает ее третьему. Думаете, выгода только в марже? Если бы! В результате этой «деятельности» возникает капитализация их фирмочек. Слово это означает, что финансовым паразитам удалось убедить народ, будто какое-то предприятие стоит не столько, сколько его активы (в нашем случае ноль), а совсем другую цифру. Так потом лохов доить удобнее. Все, процесс пошел…

И мне надо завтра же, не откладывая, навестить «Вольфшанце», посоветоваться со знающим человеком.

В городе Гелиболу, что находится на Галлиполийском полуострове, появились два странных господина. Они приплыли туда на маленькой зеленой яхте под названием «Пенелопа-Гну» и сразу же развернули кипучую деятельность. Старший из них, лицо с неясным гражданством и сын турецкоподданного Остап Ибрагимович Бендер, во всеуслышание объявил, что он является прямым потомком Одиссея, а здесь намерен отыскать запрятанные его хитромудрым предком сокровища, в свое время украденные тем у Лернейской гидры. Всем желающим он показывал самолично нарисованную Одиссеем карту с крестиком. Причем делал он это не из любви к искусству, а с целью основать акционерное общество — по его сведениям, сокровищ тут много и одному не унести.

Его младший двоюродный брат, Егор Тимур-оглы, тоже был чьим-то сыном и имел какое-то гражданство, а в данном тандеме занимался тем, что проводил разъяснительную работу с более или менее перспективными клиентами. Он объяснял им, что сокровища допотопной гидры — оно, конечно, неплохо, но мелковато. Действительная цель акционерного общества гораздо масштабней и прибыльней. Ведь посмотрите, что делается! Англичане, того и гляди, сцепятся с русскими, и начнется…

Босфор у России, и никого из союзников англичан туда в случае чего не пустят. А Дарданеллы — у англичан, значит, тут не светит уже русским и их друзьям. Нейтралов же вообще не пустят ни туда, ни сюда, и это значит что? Правильно, колоссальные убытки. И чтобы их избежать, многие будут готовы раскошелиться. А в процессе поиска сокровищ здесь нетрудно и прорыть канал в обход Дарданелл, всего-то шесть километров при низком рельефе. Остается Босфор. Тут младший брат делал значительное лицо и показывал цветную фотографию, на которой он был снят с Найденовым в Александровском саду, на фоне какой-то статуи, и объяснял, что с русским канцлером его связывает нежная дружба, в силу чего договориться с ним о преодолении Босфора будет не очень дорого, а для акционеров — так и вовсе почти бесплатно. Главное же (тут оратор прикладывал палец к губам) в том, что этот канал тому самому Найденову и нужен!

Для того чтобы его флот в любой момент мог оказаться в Средиземном море, минуя Дарданеллы и засевших там англичан. Но афишировать свое участие канцлер не хочет, поэтому на начальном этапе и нужны акционеры. Ближе к делу он выкупит их паи по десятикратной цене! Не верите? И зря, спросите, кого хотите — Найденов человек не бедный и не жадный. Вон немец Цеппелин до знакомства с Найденовым и на один-то дирижабль денег не имел, а сейчас богатейший человек Германии! Разве что Крупп богаче его, да и то потому, что недавно он тоже с русскими связался. В общем, уважаемые, не упустите свой шанс, такое бывает далеко не каждый день.

Я слушал кайзера, и меня помимо воли одолевали воспоминания ранней юности. Вы представляете себе, как организовывают день рождения ребенка в еврейских семьях? В общем, я тоже не очень, потому как могу судить только на примере одной семьи, а именно — моего соседа по коммуналке Бори Фишмана.

Боре, кажется, стукнуло семь лет. Были приглашены важные тети с маминой работы (а она трудилась замом главбуха на «Красном Октябре») и не менее важные дяди с папиной. Где трудился его папа, Боря мне тогда не говорил, и я был искренне убежден, что тот либо космонавт, либо разведчик — а иначе почему нельзя говорить про его работу, да и где его носит по два-три месяца каждый год? Правда, со временем выяснилось, что Боря просто не мог запомнить название папиного института — я, например, это и гораздо позже не смог. Гипро НИИ что-то там фармахим… Но вернемся к тому дню рождения.

Итак, дядей и тетей там было достаточно. Из детей же был один я, и то только потому, что жил в соседней комнате и не пригласить меня было ну никак нельзя.

Дяди с тетями откушали чего-то из бутылок и приступили к беседе. И тут я сделал страшное открытие, подорвавшее в моих глазах устои до того ясного, светлого и прекрасного мира. Потом я таких открытий делал много — когда сам, а когда и с чьей-то помощью — и в результате стал тем, кем стал, то есть старым циником. Но тот шок я запомнил, ибо он был первым.

Оказывается, коллектив фабрики «Красный Октябрь» работал вовсе не для того, чтобы обеспечить нас с Борей, ну и других детей Советского Союза, прекрасными конфетами! На вкус конфет персоналу фабрики было глубоко наплевать, они даже и в рот не собирались брать эту дрянь. А волновала их — вы только подумайте — какая-то… квартальная премия! И еще трудности с коньячным спиртом. Помнится, я потом две недели переживал, да еще год после этого не мог есть шоколадные конфеты…

Так вот, я слушал Вилли и вспоминал себя полвека назад. Во всяком случае, обида кайзера на несовершенство мира была почти столь же детской.

А случилось всего лишь то, что образованное с нашей подачи гестапо наконец-то представило ему развернутый доклад об источниках финансирования проанглийских и антироссийских настроений в германском обществе. С нашей, кстати, помощью представило, без нее они бы еще колупались не меньше года.

Нет, кайзер, конечно, знал об отдельных случаях принятия весьма крупных сумм его политиками. Но считал их именно единичными примерами моральной нечистоплотности конкретных людей. Представленные же ему материалы доказывали, что это система, причем давно налаженная и отлично работающая.

«Ну, раз уж Вилли до таких лет продолжает страдать идеализмом, — подумал я, — то будет просто грешно этим не воспользоваться — естественно, с пользой для обоих». Потому в ответ на его недоумение, как это вообще может быть, я пояснил:

— А в Англии очень удобное политическое устройство. Для контактов с республиками наподобие Франции или Штатов они демократы с вековыми традициями парламентаризма. А в общении с монархиями имеют полную возможность прикинуться точно такими же, хотя действительности это не соответствует. Я, например, уверен, что Эдуард вообще не в курсе всей этой мерзости…

Тут я беззастенчиво лакировал действительность. Точных сведений о том, что знал и чего не знал король Эдик, у меня не было в силу полного отсутствия интереса к данному вопросу. Но я видел его хитрую морду и даже имел с ним краткую беседу, так что теперь был убежден, что уж в чем в чем, а в идеализме его подозревать никак нельзя.

— Видите ли, дорогой Вилли, — продолжил я, — на троне в принципе может оказаться любой человек. Умный или глупый, смелый или не очень, честный, как вы, или проходимец, как не будем говорить кто. При демократии на самый верх тоже может пролезть и умный, и глупый, и смелый, и трус… Вот только честным человеком он не может оказаться никогда. Вы только послушайте, чего обещают политики в своих предвыборных речах! До такой степени идиотов, чтобы самим в такое верить, в природе быть не может. Или рассказ Марка Твена почитайте «Как меня выбирали в губернаторы»… Поэтому две монархии могут строить долговременные отношения, основываясь на доверии к друг другу. Если, конечно, во главе обеих стоят достойные люди. А вот верить демократиям — это… В общем, это ни к чему, все равно надуют, особенно если у них в этом вековые традиции. И не пойти ли нам им навстречу?

— Сделать вид, что между нами пробежала черная кошка?

— Вот именно. И еще я вас хотел попросить… Понимаете, они же все-таки профессионалы и все деньги на одну лошадку ставить не будут никогда. Мало ли, вдруг что сорвется? Поэтому надо подстраховаться. Вы не обращали внимания, что круг знакомств вашего старшего сына несколько расширился?

— Что?! — привстал кайзер.

— А вот то самое. Нет, вербовать его никто не вербует, и даже намекать про то, что с вами может случиться несчастный случай, никто не будет. Просто помаленьку направляют мысли в нужную сторону, и все.

— У вас что, есть материалы о готовящемся на меня покушении?

— Только косвенные. И, предваряя ваш вопрос, я готов вам их показать. Но только — поймите меня правильно! — они получены от действующего агента. И, если англичане догадаются, от кого именно, будет очень нехорошо. Поэтому вы уж, пожалуйста, постарайтесь ни с кем не делиться своим возмущением.

— И подробности покушения на вашу супругу, при котором погиб Ники, вы тоже не обнародуете по этой причине?

— Совершенно верно, — кивнул я.

Действительно, Рейли сидит давно и плодотворно, признаться готов где угодно и в чем угодно, а уж в действительно имевших место событиях тем более. Но еще один Рейли вдохновенно трудится на юге России, создал уже две партии и резидентуру в Николаеве, так что отвлекать его от этой деятельности на какие-то признания совершенно не хочется. Ничего, это все можно будет устаканить со временем…

Про подготовку же покушения на кайзера я, мягко говоря, слегка преувеличил, но почему-то мне шестое чувство говорило, что я действовал в правильном направлении. Судите сами — есть у нас в Генштабе некто Янушкевич. И у него есть племянник — дурак, завербованный англичанами, причем не Паксом, а Форин Офис. Ведет он себя так нагло, что не взять его — это значит навлечь на себя подозрения в какой-то игре. Ну, и взяли идиота. Никакой ценности он сам по себе не представлял, нам был на всякий случай нужен для подготовки дела его дяди, но на одном из допросов он вдруг упомянул, что ему предложили съездить в Берлин. Зачем, он не знал, и был тут же опущен этажом ниже, то есть в седьмой отдел. Еще когда его туда вели, он вопил, что сотрудничает со следствием от всей души и готов признаться во всем, так что к нему даже не пришлось применять физических мер. В общем, голубчик под диктовку накатал признание, что ему поручили съездить в Берлин и убить кайзера. Именно эти бумаги я Вилли и показал.

— Не факт, что у него получилось бы, — прокомментировал я, — но даже в случае неудачи выгода несомненная. Ведь русский же! А уж в случае удачи… Так что еще раз прошу обратить самое серьезное внимание на вашу охрану.

— Послать специалистов на стажировку к вам, разумеется, можно?

— Вне всякого сомнения, только лучше нелегально, как шпионов. Мы их тут арестуем, подучим и отправим к вам, в обмен на наших — я вам собираюсь пару человек выделить для инспекции и консультаций на месте. Тоже нелегально, и вы их тоже арестовывайте… А потом обменяем тех на этих. И значит, как договорились: визит сокращаете до двух дней, на аэродром вместо меня вас провожает Михаил, вы же всем видом демонстрируете раздражение. По рукам?

Мы пожали друг другу руки, и Вилли отправился к Танечке, а я — спать, потому что на встречу с кайзером мне пришлось идти чуть ли не прямо с самолета, я только утром вернулся с севера, куда меня занесло на предмет торжеств по случаю присвоения поселку Найденовка статуса города Найденовска. Вообще-то это был Мурманск, но поселок на его будущем месте так обозвали без всякого участия сверху, и Гоша решил, что не стоит разводить путаницу. Ну и вообще…

Назвать это городом пока было некоторым преувеличением, но вот морской порт, аэродром и железная дорога там уже имелись. Так что мне пришлось толкать речь о том, что отсель Россия будет прирастать богатствами Сибири на страх агрессору, в силу чего город ждет невиданное процветание. Потом ругаться с Макаровым, который опять плавал куда-то на «Ермаке» и вернулся совершенно больным. Ну пожилой же он и раненный японцами вдобавок, куда же его черти несут на старости лет! Молодые пусть плавают, тот же Вилькицкий-младший, который Борис Андреевич, например. Степан Осипович вяло отбрехивался, в том смысле, что некоторые, уж во всяком случае, не моложе и тоже раненые, тем не менее сюда не на поезде приехали, а прилетели на «кошке», причем не пассажирской, а армейской. Потом махнул рукой и познакомил меня с последним докладом Вилькицкого. Оказывается, в Ледовитом океане уже появились Земля Макарова, Георгиевская Земля и остров Маслачак. По его пометкам на карте я сделал вывод, что именем Макарова обозвали Северную Землю. Что из известного скрывалось под именами величества и светлейшего высочества, я так и не понял.

Пока это была разведка Севморпути, но уже достраивалась серия линейных ледоколов по типу «Сталин» — два в Питере и один в Японии, причем первый из питерских обещали спустить на воду этой осенью, а японцы свой — и вовсе на днях. Так что скоро нашим английским друзьям придется чесать в затылке на тему того, что японский флот при необходимости может оказаться в Атлантике, а наша Балтийская эскадра — на Тихом океане, причем без всякой возможности вмешательства с их стороны.

В конце июня в Москве открылся Крестьянский съезд, и мы с величеством слетали на эту премьеру. С аэродрома Гоша поехал в Кремль, а я на катере отправился к себе в Нескучный. Встретились мы на следующее утро, когда император произносил речь, я же наблюдал за общей обстановкой.

Уже само место проведения съезда — Александровский зал Большого Кремлевского дворца — должен был показать всему народу, какое значение придает император этому событию. Речь же величества только еще более подчеркнула это.

— Господа, — заявил он, — я рад приветствовать здесь достойнейших представителей русского крестьянства — сословия, веками являющегося становым хребтом России.

Я со своего балкона наблюдал, как достойнейшие представители были полностью деморализованы сложнейшим выбором: то ли им пялиться во все глаза на окружающую со всех сторон роскошь, то ли на императора в парадном мундире… Внимательно слушали немногие, и специально выделенные для этого сотрудники фиксировали их как наиболее перспективных.

Гоша тем временем продолжал:

— Вопреки традициям я начну не с пожеланий успеха, а с того, что еще раз обрисую стоящие перед вами проблемы. Первая из них состоит в том, что вам придется принять судьбоносные для страны решения. Ошибаться тут нельзя. И вовсе не потому, что я, не думая, буду утверждать любой принятый здесь документ. — Император помолчал, чтобы сконцентрировать внимание аудитории на сказанном далее: — На мне лежит ответственность за нашу страну, и я буду утверждать только те ваши решения, которые заведомо не нанесут ей вреда. Но конфронтация власти с людьми, которым крестьянство доверило стать выразителями его интересов, тоже нанесет России немалый ущерб… Подумайте об этом. Требования же власти просты. Съезд должен найти такие способы решения крестьянского вопроса, которые удовлетворяют следующим двум положениям. Первое — от их принятия товарность сельского хозяйства должна повыситься. Сейчас она находится на недопустимо низком уровне, который ставит под сомнение дальнейшее существование России как великой державы. Поэтому вариант отобрать землю у помещиков и просто распределить ее по общинам я прошу вас даже не рассматривать, ибо он обязательно приведет к снижению товарности. Второе — и, пожалуй, более трудное — не надо увеличивать нищету! Ее и так у нас более чем достаточно. То есть проекты реформ без социальной защиты лиц, оставшихся в результате них без средств к существованию, тоже рассматриваться не будут. А такие жертвы обязательно появятся, даже если дележ будет всего лишь между двумя деревнями… — Гоша сделал глоток воды из стакана и улыбнулся собравшимся. — А вот теперь позвольте мне пожелать вам успеха в вашей нелегкой работе. Поверьте, я буду с огромным вниманием следить за происходящим в этом зале… До встречи на заключительном заседании, господа.

Москва, 2010

Цилиндро-поршневая группа.

Батальон аэродромного обслуживания.

Пародия на фильм «Властелин Колец».

Совершенный истребитель всего вокруг (англ.)

А. и Б. Стругацкие. «Трудно быть богом».

США.

Непереводимое выражение на смеси английского и французского языков, произнесенное с одесским акцентом.

Белая горячка (лат.)

В реальной истории Ильин действительно приводил именно этот пример.

Взлетно-посадочная полоса.

Второе бюро Генштаба — французская военная разведка.