– Дорогой, мне кажется, что твой проект относительно эмбарго Японии пора представлять в Сенате.

– А не рано? – усомнился двадцать седьмой президент САСШ Тафт.

– Не думаю. Ведь нужно, чтобы не только они успели прореагировать и сделать что-либо противоречащее международному праву, но и нам оставалось время для усиления нашего присутствия на Филиппинах. Мы же демократическая страна, и избиратели не поймут, если это будет сделано без видимых причин.

– Хелен, но ты ведь читала доклад Олриджа, – возразил супруге президент. – А там вроде доказано, что мы все равно не успеем сконцентрировать достаточно сил для убедительной победы.

– Уильям, постарайся, пожалуйста, меня понять. Вспомни войну с Испанией – ведь в обществе имелось определенное противодействие! Некоторые даже выражали сомнения относительно того, кто именно устроил взрыв в Гаване. Но ведь сейчас у нас гораздо более серьезный противник, и для победы необходима полная поддержка обществом действий правительства. Мы – демократическое государство, и мы не можем позволить себе нападать на кого-то по незначительному поводу. Но наш противник по сути тирания, агрессивность у японцев в крови. И они просто не смогут пропустить такого удобного случая напасть на нашу еще недостаточно подготовленную к боевым действиям группировку… Причем наверняка нападут внезапно, практически без объявления войны, как они это семь лет назад сделали с Россией.

– Но ведь после разгрома его вменят в вину именно нам?

– Почему же? Еще раз повторяю: мы – мирная, демократическая и ни с кем не собирающаяся воевать страна. Но в силу осложнения международной обстановки мы вынуждены увеличивать наше военное присутствие на Филиппинах, чтобы иметь возможность защищать жизни и собственность находящихся там американских граждан. А когда японская военщина вероломно, без объявления войны нападет на них и уничтожит, это сплотит народ Америки лучше любых речей. Однако тебе придется аккуратно проследить за тем, чтобы туда не попали действительно ценные корабли и части.

– Мишель, поздравляю вас с рождением третьего сына, – сказал я его высочеству великому князю Михаилу Александровичу, главкому нашей авиации. – И разрешаю вам задержаться в Питере на день. Больше, увы, не могу.

– Понимаю, Георгий Андреевич, спасибо.

Я положил трубку. Ну наконец-то принцесса Масако, то есть уже шесть лет как великая княгиня Марина Владимировна, родила младшему брату императора очередного сына! А то даже неудобно было отправлять его в Ставку под Смоленском, при жене-то на сносях. Ну, с этим вроде все, можно вернуться к текущим делам. А текли они явно к войне, это было видно уже совершенно невооруженным глазом.

– Как появится японец, сразу запускайте, – велел я дежурному и задумался. Похоже, визитер прибыл ко мне в связи с какими-то не очень понятными тенденциями в Корее.

Эта страна находилась под японским протекторатом, чему, естественно, нашлось много недовольных. И они, что тоже естественно, вскоре почувствовали потребность сбиться в кучу, то есть в партию, и начать бороться за свободу. Вот если бы они это раньше сделали, когда мы с японцами воевали! Так ведь нет, даже при поддержке шестого отдела никакого выступления против оккупации своей страны у них не получилось. А сейчас, значит, зашевелились… Увы, слишком поздно, помогать им теперь у нас не было ни малейшего желания. Правда, пара агентов среди них у нас все-таки имелась, так что я был более или менее в курсе.

Так вот, то, что корейское сопротивление существовало на американские деньги, выяснилось довольно быстро. Кроме того, агенты предполагали и наличие в данной партии своих коллег из Страны восходящего солнца, но ни по персоналиям, ни даже по количеству завербованных сведений у них не было. И еще в последнее время там обострились экстремистские тенденции. В частности, один из наших агентов, изображавший из себя беглого эсера-бомбиста, недавно получил задание организовать подпольную лабораторию и весьма приличные деньги на это.

– Господин Есукэ Мацуока! – сообщил мне селектор.

– Запускайте.

Интересно, это тот самый или просто однофамилец? – подумал я, здороваясь с гостем. – По возрасту вроде подходит… Впрочем, неважно.

– Я вас внимательно слушаю.

– Один наш общий знакомый просил передать вам, что он по-прежнему в восторге от анимэ, – поклонился японец.

– Вот даже как? Тогда садитесь, и я слушаю вас еще более внимательно.

Услышанная мной фраза была нашим с премьер-министром Ито паролем, означавшим, что произнесший ее является личным посланцем с каким-то важным сообщением.

Гость начал. Ну, в общем, чего-то примерно такого я и опасался… В вашей реальности князь Ито был убит каким-то корейцем в девятом году, а у нас одной из причин внедрения мной агентов в Корею было желание не допустить такого. Ну и самого Ито я предупредил, понятно, и был рад, когда девятый, потом десятый год кончился, а премьер оставался живехонек. Причем, по словам его посланца, он знал о готовящемся покушении, но принял меры всего лишь для его отсрочки. Чтобы, во-первых, данное действие произошло в наиболее подходящее для Японии время, а во-вторых, отсрочка была использована для сбора дополнительных доказательств причастности штатовцев к этому делу.

Нет, у них там никто не рехнулся настолько, чтобы накануне войны заказывать японского премьера. Американцы просто спонсировали корейскую, скажем так, оппозицию. Но вот мозгов подумать, насколько в той Корее не любят именно Ито, штатовцам не хватило. А японцы через своих агентов еще и потихоньку направляли умонастроения подпольщиков в нужную сторону. Позавчера же события вышли на финишную прямую – борцам за свободу были слиты сведения о распорядке дня и ближайших маршрутах премьера.

– Мой господин почтительно просит вас не вмешиваться, – закончил посланник.

Да уж… Вопрос типа «а что, помельче фигуры не нашлось?» можно не задавать, только зря людей обижу. Вот, значит, как они решили вопрос с поводом для вступления Японии в войну…

– Я уважаю выбор господина Ито и не буду препятствовать его планам, – кивнул я. – Кроме того, сегодня вечером вам будут переданы все наши материалы по действиям американцев в Корее. В свете только что изложенного можете использовать их по своему усмотрению.

За ужином я рассказал об услышанном Гоше.

– И почему это я микадо не завидую? – флегматично осведомился он, ковыряя вилкой тушеную капусту. – Мне ведь никто ничего подобного предлагать не собирается. И слава богу, если серьезно. Не так уж много в мире людей масштаба господина Ито, чтобы ими так разбрасываться. У нас-то с поводом на всякий случай все нормально, а то я как-то до сих пор не удосужился проверить?

– Величество, ну совсем-то за раздолбая ты меня не держи. Не то что нормально – практически идеально! Доказательства что по первому, что по второму эпизоду железные.

По первому они были не только железными, но и стопроцентно правдивыми – по результатам допросов Рейли-настоящего была проведена большая работа, и теперь мы могли аргументированно объявить, кто и как организовывал покушения на Мари и Гошу, вылившиеся в убийство Николая Второго.

А вот второй эпизод, хоть и был снабжен не менее железными доказательствами, все же не являлся примером скрупулезного следования истине. Да, три с лишним года назад англичане профинансировали анархистов и даже намекнули, что на эти деньги неплохо было бы устроить что-нибудь вроде покушения на какого-нибудь чиновника покрупнее – об этом те самые анархисты уже на следующий день наперебой рассказывали в седьмом отделе. Так что им доверили украсть пушку и оснастить ею катер, после чего отправили по камерам зубрить свои показания, а мои люди поплыли стрелять по окнам Зимнего. Кстати, не только получив при этом задуманные политические результаты, но и поспособствовав развитию искусства – написанная по мотивам тех событий картина Сурикова «Покушение» получилась очень даже ничего.

В общем, поводов для вступления в войну первыми, если вдруг такое понадобится, у нас было достаточно. Правда, будь моя воля, я бы в нее вообще вступал на год-полтора позднее, потому как степень нашей готовности была довольно далека от полной. Так что наш план ведения боевых действий предусматривал в основном оборону. Наступать должны были немцы, ну и экспедиционный корпус Богаевского вместе с ними.

Но насчет приближающейся войны у меня имелось и еще одно соображение, которое пора было, кажется, донести до Гоши, что я и сделал:

– Вот только, величество, ты уж извини, но главнокомандующим придется стать именно тебе.

– Да, – согласился император, – была мысль и это на кого-нибудь свалить, но по некоторому размышлению от нее пришлось отказаться. Ну а ты будешь моим первым замом и на данной должности – это, надеюсь, понятно? И когда, кстати, японцы собираются начать передислокацию армии Ноги?

– Да в общем уже начали помаленьку, вроде за месяц должны управиться, мы им как раз сейчас готовим летние лагеря под Брестом.

Под словом «мы» я подразумевал трест «Спецстрой», образованный из пленных китайцев. За работу на наших западных границах им было обещано увеличение платы аж до тридцати копеек в день, причем десять из них должны были выдаваться на руки, так что недостатка в добровольцах не ощущалось.

Минут через пять, когда я пожрал, а император закончил с приемом пищи, он предложил:

– Ладно, давай пока маленько отвлечемся. Я тут потихоньку и про после войны думать начал – на тему о том, как бы нам организовать у себя в верхних эшелонах власти какую-нибудь элиту. Потому как то, что там сейчас имеется, этим словом трудно назвать даже из вежливости. Какая-то она не такая должна быть, как мне кажется… Чего молчишь?

– Готовлюсь родить афоризм. Вот, вроде созрело, слушай. Элита должна быть элитной!

– Что? – не понял Гоша.

– Это краткий пересказ твоих прошлых и будущих размышлений на данную тему. А по делу: ты, по-моему, допускаешь системную ошибку. Считаешь, что раз есть элитные щенки, то, чуть поднапрягшись, можно вывести и элитных чиновников. Например, сейчас градоначальник – должность, а будет породой. Так?

– Если отвлечься от твоей манеры все сначала до предела упростить, а потом опошлить, то в общем мне как-то так оно и представляется. Ведь не зря же дворянство было придумано! Это, по-моему, первая попытка искусственного отбора с целью закрепления положительных качеств.

– И что, они закрепились? – ехидно осведомился я. – А ведь времени уже о-го-го сколько прошло. Да если у нашей империи хоть полстолько будет, то она по длительности существования переплюнет любые известные нам. Тут ведь вот в чем дело: определяющими качествами чиновника является вовсе не цвет волос, форма носа и ширина пятой точки – мозги у него должны быть! А желательно – еще и вполне определенные моральные принципы. Я, конечно, не такой уж специалист, но на примере кошек могу сказать. Все эти породистые твари ничуть не умнее своих дворовых собратьев, а уж характер и вовсе от цвета шерсти практически не зависит.

– Сам же говорил, что нам нужен механизм воспроизводства элиты!

– То-то и оно, что именно механизм – нечто по отношению к этой элите внешнее и ей чужеродное. Потому как сама она может развиваться только по законам вида, то есть в направлении расширения своей кормовой базы и уменьшения зависимости от окружающей среды. Поэтому любой средний элитчик пусть даже и незаметно для себя, но будет пытаться подгрести под седалище как можно больше благ и при этом как можно меньше зависеть от государства, ибо окружающей средой для него является именно оно.

– Ага, и передо мной сейчас сидит прямо-таки классическое подтверждение этих тезисов? Можешь обижаться, но ни малейшего сходства с нарисованной тобой картиной я не вижу.

– Так ведь я – исключение. Не потому, что такой уж высокоморальный и умный, а по трем другим причинам. Первая – во власть я попал уже полностью сформировавшимся человеком с определенной и совершенно не свойственной элите системой ценностей. Вторая – в эту самую власть я, собственно говоря, и пришел-то не сам, а был притащен тобой на буксире. А если бы сам шел, то наверняка по дороге или сдох бы, или оскотинился до уровня наших слуг народа. И третье, самое главное – государство для меня не окружающая среда! Оно, возвышенно говоря, мое в какой-то мере творение. Чуть ли не дитё, блин. И для тебя тоже, и для Михаила… Но вот бездумно увеличивать количество людей, которые имеют право говорить про государство «мое», нельзя. Вон, в тутошней России попробовали, родственничков твоих, которые страну своей вотчиной считали, развели черт знает сколько. И если бы мы их не того, так ничего бы приличного у нас не получилось…

В общем, простого и однозначного решения проблема воспроизводства элиты не имеет. Но вот механизм ее избавления от лишних – он прост, однозначен и, будучи запущен, уже дает неплохие результаты. Помнишь, как у нас в самом начале обстояли дела с подшипниками для моторов? Закупали в десять раз больше, чем нужно, потом отбирали лучшие, да и то в дальнейшем периодически приходилось движки половинить до срока, чтобы вынуть оттуда оказавшиеся скрытым браком. Так что и систему воспроизводства элиты я себе представляю примерно так, а конкретно – пока неплохо работает институт комиссаров. Совершенствовать, понятно, мы его еще будем, он не идеален, но в качестве первого шага получилось неплохо, как мне кажется. А твои евгенические идеи… Знаешь, давай-ка мы их нашим наметившимся партнерам из Федерации предложим! Мол, отправляете нам материал. Мы его – в закрытый питомник, и начинаем селекцию. Потом у вас проходит пять лет, у нас – двести пятьдесят, и вы получаете первый помет неворующих чиновников.

Правда, тут просматриваются некоторые трудности, я в свое время читал про такой вот опыт над крысами. Суть его в том, что одну крысу начинали мучить на глазах других, и те по поведению четко делились на две группы. Первой мучения несчастной товарки были глубоко по фигу. Во второй крысы очень переживали, сочувствовали мучимой. Потом подождали потомства, следя, чтобы случки происходили только внутри групп, и, когда оно подросло, повторили опыт уже на нем. Так вот, среди потомков и черствых, и душевных крыс распределение по этому параметру было практически одинаковым и таким же, как до отбора. То есть моральные качества по наследству не передаются. И интеллект тоже.

Попытки вывести породу особо умных крыс кончились неудачей. Но, что интересно, потомки особо дурных особей оказались несколько глупее среднего уровня! Я, честно говоря, тоже думаю, что идиотизм передается по наследству, потому как в молодости имел счастье поработать под руководством сына того самого, многократно мной поминаемого Хрущева. Ну точно такой же недоумок, как и его папаша! Наш институт находился, как я уже говорил, напротив Нескучного сада, и как-то раз возникла необходимость в переезде лаборатории, где я работал, из одной комнаты в две другие, соседние. Руководил этим процессом как раз сыночек, и получилось один в один как у папаши, хорошо хоть не в масштабах страны. Переезд был организован через другое здание, на Воробьевых горах! То есть сначала он решил, что, раз в Союзе объявлена перестройка, нам надо не в соседние комнаты, а туда. Только успели перевезти аппаратуру, урод передумал. Мол, езжайте обратно, куда и было поначалу задумано. Пока ехали, у него и вовсе возникли мысли насчет закинуть нас на другой конец Москвы, но тут директор из отпуска вернулся[1]. Так что процесс выведения новых пород чиновников обещает быть весьма нелегким…

Гоша улыбнулся.

– Но вообще-то нам сейчас этим заниматься недосуг, – решил сменить тему я, – или, раз уж речь зашла о чиновниках как классе, то и не до сук. Лучше скажи, по вашим с Машей каналам откликов на твою недельной давности речь не поступало? Потому что по моим – молчок, даже газеты и то практически проигнорировали это дело, кроме самых желтых.

– Нет, а почему должна быть реакция? Я же не привел никакой конкретики, так что напрямую не придерешься. А придираться к сказанному намеками они начнут не раньше, чем это им будет выгодно, так что это я тебя должен спросить, когда мне начнут выражать возмущение… плавно переходящее в мобилизацию.

– Думаю, что в середине июля, во всяком случае, в Лондоне считают именно так. А в Париже вообще хоть завтра готовы начать. Зря, что ли, Пуанкаре дали пролезть в премьеры. Позавчера вон Жореса грохнула какая-то сволочь, совсем лягушатники озверели. Однако мозгов не нападать на Германию в одиночку у них, к сожалению, хватит. И раз уж речь зашла о французах, давай-ка я у тебя насчет одного финансового дельца проконсультируюсь, в смысле ты уточнишь, государственное оно будет или мое личное.

Это я намекал на недавнюю историю, когда на свои деньги начал организовывать музей истории авиации. В частности, выкупил у Израиля уворованный ихними специалистами английский тяжелый бомбардировщик «либерейтор». Величество тогда заявило, что я, понимаешь, его этим обижаю, и взяло дальнейшее финансирование музея на себя. Ну а сейчас я заинтересовался последним шедевром французского танкостроения, который был выпущен серией аж в одиннадцать экземпляров. Казалось бы, один вес говорит об этом изделии все – сверхтяжелый танк «Даву» тянул на восемьдесят пять тонн! Но инженерные находки этим отнюдь не исчерпывались. Трансмиссия была с электроприводом, в результате чего запас хода на одной заправке с трудом удалось довести до сорока километров. Пушка имелась всего одна, но зато это была морская шестидюймовка. По-моему, ее вместе с башней взяли от какого-то небольшого дредноута. Перевозился этот шедевр на трех специальных платформах. На одной собственно танк, на другой его башня, на третьей кран для снятия этой башни и постановки ее обратно. Надеяться, что такие монстры уцелеют в процессе боевых действий, было бы идеализмом, и я поинтересовался у своих израильских друзей, сильно ли процесс неправедного заимствования танка отличается от такового для самолета.

– Разумеется, это государственное дело, – с энтузиазмом подтвердил Гоша, – пусть тащат, мы его где-нибудь на площади поставим. Причем хорошо бы успеть до войны, чтобы установить его прямо к ее началу. Мол, смотрите, какие чудовища на нас прут.

– И какие у нас союзники, – дополнил я, – что даже такое сумели… хм… ну, мелкие подробности мы опустим.

– Ну вот, – отложил я бумагу, – опять величество на меня бочку покатит. Заранее, что ли, позвонить и сказать, что я тут ни при чем?

Документ представлял собой план-график оснащения радарами кораблей нашего флота. Но так как слову «радар» в этом мире просто неоткуда было взяться, то поначалу они назывались радиолокационными измерителями. Однако когда дело приблизилось к принятию их на вооружение, мой секретный отдел потребовал заменить раскрывающее принцип работы изделия название на какое-нибудь нейтральное, под каковым они теперь и фигурировали во флотских документах. Все бы ничего, но это нейтральное название было образовано из трех первых букв фамилии главного конструктора с добавкой «скоп» после них. А если кто забыл, то напоминаю: конструктора звали Кристиан Хуельсмайер.

– Зато вышло полное нераскрытие принципа работы прибора вкупе с не менее полным описанием его свойств, – усмехнулся Боря Фишман. – Действительно, довольно-таки фиговатый «скоп» получился. Так что я тут в порядке инициативы сделал еще одну разработку, может, и успеем кому поставить к началу войны. Сантиметровый радар ближнего действия, пригодный для артиллерийских расчетов, на базе магнетрона от микроволновки из того мира, у нас они пока для подобных целей не годятся. Это не замена комментируемого тобой метрового, который Крис кое-как домучил, а его дополнение. Дальность всего километров двадцать, в хорошую погоду до тридцати, но зато не так боится тряски и позволяет довольно точно мерить расстояние. И, раз уж тебя почему-то взволновало название, то ему и другое можно придумать, чуть поприличней.

– Тогда тебе, как автору, и карты в руки.

– В наших внутренних бумагах он фигурировал как «криптовизор».

– Сойдет, пусть им останется, а когда первые экземпляры будут?

– Три комплекта уже сделаны и едут в Питер, а дальше мы можем делать по две-три штуки в месяц, пока магнетроны не кончатся.

– Ладно, – сделал пометку я, – диктуй наиболее подходящую для тебя марку, озадачу народ.

– И еще СВЧ-транзисторы, они у меня тоже потусторонние. В общем, вот тебе спецификация. Можешь не пороть горячку, на десять комплектов у нас пока все есть. Кстати, мой прибор и самолеты видит, правда, только металлические. «Тузики», например, в упор заметить не может… Но это ладно, а вот что ты тут с моей Алечкой сделал? Отказывается в Георгиевск ехать!

– Да мы с ней и не виделись почти, – удивился я, – а чем мотивирует-то?

– Дескать, скоро начнется война, и она будет нужна здесь, а там ей просто нечем заняться. И еще говорит, что все величества не только сами никуда не убегают, но и семьи оставляют в Питере, стало быть, ей сейчас покидать столицу никак нельзя.

– В общем-то она права, – пожал плечами я, – так что пока придется сохранить все как есть.

Надо заметить, что женитьба заметно повлияла на Борю. Нет, разумеется, не в том смысле, что он перестал бегать налево – просто теперь он делал это несколько реже и с соблюдением прямо-таки выдающихся мер конспирации. Причем это просек не только я, но и глава русского отдела МИ-6 Пакс, который начал разработку операции по сбору компромата на Борю с целью последующего шантажа. Естественно, допустить такого я не мог. Но и до столь выдающейся жестокости, как приказное склонение Бори к моногамии, я тоже доходить не собирался, так что пришлось немножко поработать.

– Тут еще вот какая тонкость имеется, – сказал я и вкратце посвятил Борю в коварные планы английской разведки.

– Алечка выше подобных пошлостей! – отреагировал Боря, но как-то не очень уверенно.

– Выше так выше, но зачем ей вообще зря напрягаться на эту тему? Вот, познакомься с интересным человеком, по данному направлению вы будете работать вместе.

Открылась дверь, и в кабинет, сверкая сапогами и серебряными цацками на черном мундире, вошел гауптш… то есть, тьфу, генеральный комиссар Фишман.

– Тоже Борис, – представился Боре вошедший, – ну а вас мне представлять не надо, сами понимаете. Работаю у Алафузова, а на ближайшее обозримое время прикомандирован к вам в качестве двойника. Буду замещать вас на публичных мероприятиях, ну и постараюсь взять на себя общение с английской разведкой, если потребуется. Наконец, если кому-то вздумается шантажировать вас компроматом, всегда можно будет сказать, что на самом деле это компромат на меня.

– О… очень приятно… – Обалдевший Боря пожал руку своему двойнику. Картина была интересная, так и хотелось посмотреть, где же тут зеркало… Впрочем, я заметил, что мундир на двойнике сидит как-то более естественно, хотя является точной копией Бориного. И отглажен получше, если присмотреться.

– Борис Николаевич, – обратился я к двойнику, – вы, кажется, тоже обратили внимание на некоторые тонкости?

– Да, Георгий Андреевич, обратил, уже думаю, что поправить. Вот для этого как раз и нужны регулярные личные контакты.

– Борис Николаевич в Георгиевске будет жить у тебя, – пояснил я Боре.

– Да на здоровье, у меня в доме твоими стараниями еще человек двадцать поселить можно.

Действительно, когда Боря начал строить себе коттедж, я настоял примерно на трехкратном увеличении его размеров, имея в виду как раз ситуации наподобие этой.

– И, кстати, – продолжил я, – ты же после меня в Зимний, к своей Алечке? Так имей в виду, что ты туда прибыл как раз после литургии в Исаакиевском. А то уже кое-кто по углам шепчется о недостаточном твоем рвении в православии, что ни к чему. С меня пример бери – почти что ни единой праздничной службы не пропустил! Мой двойник, я имею в виду. У меня даже записано, где эти службы были, когда и по какому поводу, во избежание…

В конце мая я обновил свое недавнее приобретение – личную «Пчелку», пришедшую на смену заслуженной «Кошке». На этом самолетике дорога до Георгиевска заняла два с половиной часа, то есть практически как у персон соответствующего ранга в том мире, если сравнивать с перемещением из Москвы в Питер. Правда, летел я все-таки дольше, но зато от кабинета в Гатчинском дворце до аэродрома я добрался за семь минут, а в Георгиевске от самолета до своей тамошней резиденции – за четыре. Встретивший меня управляющий первым делом показал мне новых обитателей дома – двух полугодовалых котят, только что присланных из недавно образовавшегося Каспийского филиала второй летной школы. В филиале имелась кошка, которая, к удивлению тамошнего народа, однажды вдруг взяла и забеременела – и это при полном отсутствии котов в радиусе по крайней мере ста километров от места дислокации филиала. Узнав об этом, я предположил, что она где-то пообщалась с местным донжуаном из камышовых котов, которые человеку на глаза просто так не показываются, и попросил прислать пару котят, как только подрастут. Насколько я помнил, потомство камышового кота и обычной кошки сочетает в себе мощь и размеры папы с одомашненностью мамы, а то ведь камышовые плохо приручаются.

Но прилетел я все-таки посмотреть не на котят, а на прибавление в семействе «Выхухолей» – дальний высотный разведчик «Страхухоль». Действительно, этот самолет, хоть и с небольшой натяжкой, уже можно было считать стратосферным. Он мог подниматься на двенадцать километров, причем не на пике горки, а в горизонтальном полете. Предваряя вопрос: неужели в Российской империи освоили выпуск высотных турбокомпрессоров, сразу скажу, что нет, не освоили, хотя и пытались. В данном случае мы поступили так, как Петляков в вашем мире – то есть просто установили в фюзеляже еще один мотор, который и крутил компрессор, обеспечивающий воздухом все три движка и гермокабину, а заодно и обогревал ее. У Петлякова такое решение привело к тому, что самолет перестал быть бомбардировщиком, потому что дополнительный мотор и запас бензина для него съели почти весь запас грузоподъемности. У нас в общем-то тоже, но зачем нужна грузоподъемность разведчику? Цейссовская фотоаппаратура весит немного, несмотря на высочайшее качество. Еще у самолета имелась возможность быстрой установки двух авиационных двадцатитрехмиллиметровых пушек. Правда, при этом уже нельзя было брать полный запас бензина. Это давало возможность при необходимости использовать их как высотные истребители – мало ли, а вдруг у противника появятся настоящие стратегические бомбардировщики? Да и дирижабли, способные преодолеть девятикилометровый рубеж высоты, имелись и у англичан, и у американцев.

Так что я сел изучать документацию. После обеда – два вывозных полета, а завтра слетаю вторым пилотом на предельную высоту. И не говорите мне, что второму лицу империи такие вещи не положены! Потому как я живой человек, а значит, могу невзначай переутомиться, если время от времени не отвлекаться от текучки и не воспарять в горние выси. А от переутомления недолго и озвереть, что при моей должности, да плюс еще с недавно полученными дополнительными полномочиями, может иметь весьма нехорошие последствия.

Первого числа каждого месяца я представлял императору краткий обзор международной обстановки, какой она виделась с моей колокольни. Вот и теперь, тридцать первого мая одиннадцатого года, передо мной лежала очередная бумага, которую следовало в последний раз просмотреть перед отправкой в Зимний. Вообще-то Гошу сейчас интересовало не столько ее содержание, сколько характер: то есть она последняя, предпоследняя или предпредпоследняя из мирных. Но это было уже предметом отдельного доклада, а в данном описывалось примерно такое положение дел.

Признаков внутренних противоречий в Четверке нет, даже Никола Черногорский на время прекратил свои хулиганские наезды на Сербию, Турцию и Австрию. Болгария тоже, потому как ее испытательный срок подходил к концу, и вскоре в Большой Четверке мог появиться пятый член.

Турция желала лишь одного – чтобы ее не трогали. Лично мне речи ее посла представлялись просто вариациями на тему: «Господа, ну дайте же помереть спокойно!» Суть заключалась в том, что Антанта могла в любой момент устроить туркам нешуточные финансовые неприятности, а мы – чисто физические, с бомбардировками городов и вводом войск. И турки склонялись к тому, что, кажется, финансовые проблемы на таком фоне все же предпочтительней.

Италия уже не первый раз заявляла о своем нейтралитете в грядущей войне, но делала это настолько неуверенно, что я рискнул утверждать: действительно, до полного прояснения вопроса «кто кого» в свару макаронники не полезут. Впрочем, только у меня лежало три неофициальных письма ихнего короля, где он умолял не обращать внимания на возможное вступление Италии в войну – мол, оно будет чисто формальным. С Испанией дело обстояло почти аналогично, только несколько наоборот, то есть, будучи вроде как нашим союзником, она всячески убеждала Англию, что это так и останется на бумаге.

Сербия вроде тоже позиционировала себя как нейтрала, но сопровождала это столь наглыми финансовыми просьбами, что даже привыкший ко всему Гоша разводил руками. По сути же вопроса мы решили, что такой союзник нам не то что за деньги – даром не нужен, разве только с доплатой, и по неофициальным каналам познакомили с этим мнением сербское руководство. А англичане вроде бы собирались им что-то подкинуть, так что пока Сербия могла считаться союзником Антанты.

Скандинавы действительно собирались оставаться нейтральными, и Бельгия тоже, но у последней могли возникнуть чисто технические трудности: не так просто сохранить нейтралитет, если на твоей территории воюют, а именно это и планировалось как французским, так и немецким Генштабами.

Румыния потихоньку стала верным союзником Антанты, которой этот союз обошелся в семь с чем-то миллионов фунтов, причем расходы продолжались.

Еще одной не до конца определившейся страной была Эфиопия. Антанта слала ей деньги, Четверка – оружие, и негус, похоже, склонялся к мысли деньги взять, а оружие использовать для оттяпывания у англичан Египта.

Сама Антанта представляла собой нерушимый союз Англии, Австрии и Франции. Америка официально в него не входила, но никаких сомнений относительно ее позиции ни у кого уже не было. Причем мало им показалось закулисной дележки Франции – недавно в Канаде прошли неофициальные переговоры с англами, на которых штатовцы подняли вопрос и о послевоенном разделе Австро-Венгрии. Смысл же заключался в понимании Тафтом того простого факта, что предложенные англичанами кайзеру лакомые куски в виде французских колоний совершенно недостаточны для того, чтобы Вильгельм хотя бы задумался о сепаратном мире. И, значит, рассчитывал скормить ему еще и Австрию, а прочие осколки империи использовать как санитарный кордон против России. Но это пока не встретило должного понимания с английской стороны, потому как для них такая Германская империя получалась ничуть не лучше Российской. Ну а нам оставалось надеяться, что у Вилли хватит мозгов прибрать эту Австрию по итогам боевых действий в составе Четверки, а не в результате дурно пахнущей сделки с Антантой.

В этой картине несколько особняком стояла Дания. Честно говоря, нас в принципе устроила бы и ее проанглийская позиция, но надо было учитывать все еще имеющиеся патриотические чувства моей супруги. Ну и пользу кое-какую при желании можно было извлечь из союза с этой страной… В общем, она заявила о своем нейтралитете, а Гоша подтвердил, что Россия готова выступить его гарантом, причем задаром, из врожденной симпатии к таким хорошим людям. На самом деле, разумеется, мы предполагали поиметь с этого определенные выгоды, в том числе и финансовые. Я же высказался в том духе, что ежели кто вздумает напасть на родину моей жены – у зачинщиков лично пообрываю с организмов все лишнее, а исполнителей законопачу строить дамбу через Берингов пролив и не отпущу, пока не построят. Дочитав до этого места, я вздохнул, снял трубку и велел:

– Передайте этому, забыл, как его… махеру, чтобы тащил ко мне свои сосиски.

Мое распоряжение, как всегда, было быстро исполнено, и в кабинет вошел господин Грейсмахер, директор совместного российско-израильского предприятия «Деликатес».

Внимательный читатель наверняка помнит географическое положение Социалистической Республики Израиль – как раз между Маньчжурией и Россией, вдоль КВЖД. А Маньчжурия, если кто не в курсе, – это лучший в мире регион для произрастания соевых культур. Вот они там и произрастали, а евреи ухитрились практически монополизировать поставки этой самой сои для кормежки китайских военнопленных. Однако деловая активность не стоит на месте, и вскоре под Ярославлем начал строиться тот самый завод, который должен был производить сосиски, котлеты и прочие мясные изделия из сои и картона с добавлением небольшого количества коровьих хвостов для запаха. Потому как в преддверии войны надо было озаботиться питанием новых пленных, которые наверняка появятся даже при чисто оборонительной стратегии. Ну а если дела пойдут совсем плохо – придется и самим жрать эту дрянь, потому как она все-таки лучше, чем вообще ничего.

Однако давайте вернемся в мой кабинет, где гость достал из портфеля небольшой судок, в каких мне в кабинет обычно носили второе, и открыл крышку. Моему взору предстали две сосиски неестественного красно-серого цвета. Явственно запахло казеиновым клеем.

– Уберите эту мерзость, – брезгливо отодвинул судок я, – и кому, скажите на милость, мой референт полчаса распинался про ароматизаторы? Судя по запаху вашей продукции, его старания пропали даром. В общем, это не годится. Что у вас там еще?

– Колбасы: краковская, полтавская и фирменная деликатесная! – объявил Грейсмахер, разворачивая из фольги три небольших огрызка. Краковская и полтавская на вид ничем друг от друга не отличались, на запах тоже, то есть просто ничем не пахли. Деликатесная же была потолще, потемнее и пахла чесноком. Решив, что риск, хоть он и есть, все же находится в допустимых пределах, я отгрыз кусочек и задумчиво пожевал его. На вкус это действительно отдаленно напоминало полукопченую колбасу – но не которую иногда подавали мне здесь, а которую в дешевых магазинчиках того мира продавали по сто рублей за кило.

– Сойдет, – вернул я огрызок хозяину. – И что вам сказала госприемка?

– Что сосиски вообще не приняты, краковская и полтавская по третьей категории, деликатесная по второй, – потупился гость.

– А вы смелый человек, – покачал головой я. – Что, если бы мне пришло в голову попробовать ваши сосиски, а вы не успели бы воспрепятствовать?

– Да я их сам готов съесть прямо перед вашим высочеством! – воскликнул Грейсмахер.

– Однако это уже не просто смелость, а, я бы сказал, переходящая в самоотверженность. Ладно, кушайте, но учтите: наша беседа может продлиться еще минут пятнадцать. И если в процессе нее вы вдруг без разрешения, издавая по дороге неприличные звуки, опрометью кинетесь в туалет, это будет рассматриваться по статье «оскорбление величества». Ну как, рискнете? В случае положительного исхода дегустации я готов поинтересоваться в госприемке, нельзя ли и сосиски принять по третьей категории.

– Георгий Андреевич, – осторожно сказал директор, – мы все с большим уважением относимся к вашему мнению. И раз вы говорите – доработать, то, конечно, мы так и сделаем. Я же просто хотел показать вам, что даже и в таком виде наша продукция при желании может быть употреблена в пищу… Вы же изволили желать ознакомиться еще и с производственным, а также финансовым отчетами завода за первый квартал? Пожалуйста, вот вам бумаги, окажите честь посмотреть.

Гость снова полез в портфель, причем ухитрился сначала убрать туда судок с сосисками, а только потом достать документы.

Я, не глядя, отложил их в папку и пояснил:

– Референты разберутся. Но вы говорили, что у вас есть и впечатления потребителей, записанные по свежим следам?

– Ну конечно!

Через пять секунд у меня на столе появились несколько листков бумаги, исписанных иероглифами.

– Если ваше высочество желает, у меня есть заверенный перевод, – пояснил Грейсмахер, вроде бы даже чуть улыбаясь. В ответ я тоже улыбнулся, причем не чуть, а широко и дружелюбно:

– Ну зачем такое беспокойство? Я уж как-нибудь. Вон, видите, на табло под цифрой триста пятнадцать светится зеленый огонек? Это означает, что обитатель данного кабинета не занят ничем неотложным. Нажимаем кнопочку… Господин Ли? Будьте так добры, зайдите ко мне, прямо сейчас. Как-то мне привычнее слушать перевод от знакомого человека, – пояснил я малость побледневшему директору, – а то вдруг у вас там слегка напутали, китайский язык, он же такой сложный. Не хотите, пока мой переводчик идет, кофе выпить или пива?

Директор, поблагодарив, отказался. Судя по всему, он неплохо представлял, на чем, кроме переводов с китайского, специализируется господин Ли.

Старший следователь прибыл через четыре минуты.

– Переведите и вообще выскажите свое мнение по этим бумагам, – предложил я ему.

– Так… Первый документ – текст написан малограмотным жителем южной провинции. Содержание – «очень хорошая еда», повторено три раза. Второй… автор чуть более образован. Пишет, что вся их бригада довольна переходом на новый рацион, потому что теперь дают больше и не бывает задержек. Третий… писал недоучка. Можно перевести как пожелание долгих лет жизни придумавшему эту пищу большому русскому начальнику, но только… только если это действительно писал недоучка. Однако некоторые детали наводят на мысль, что на самом деле автор куда образованней, чем хочет казаться. И тогда это можно прочитать как пожелание тому, кто придумал такую еду, только ею и питаться до самой смерти.

– Очень интересно, – хмыкнул я, – а ваши, господин Грейсмахер, переводы – они совпадают с тем, что нам рассказал господин Ли? Прекрасно. Да, господин старший следователь, я вас больше не задерживаю, спасибо за консультацию. Ну а вы все-таки возьмите кофе, а то мне что-то пива захотелось, и то, что я тут буду пить, а вы смотреть, в принципе можно квалифицировать и как неуважение к вам, а это ни к чему. И не появилось ли у вас каких-нибудь мыслей на тему: а зачем я вообще устроил тут вам этот небольшой спектакль?

– Георгий Андреевич, да мало отчего вам вдруг захотелось слегка развлечься, – осторожно ответил гость. – Разве только вы каким-то образом уже узнали содержание просьбы, которую наше предприятие собирается на днях отправить в ваш секретариат.

– И это тоже, – кивнул я, – но в основном – вот, читайте.

Я протянул ему донесение, где говорилось, что на ярославском рынке уже не первый раз появляются деликатесовские колбасы, причем под видом настоящих. Признаков того, что в этом замешана администрация, не замечено, уточнялось там.

– Прочитали? Вот только потому, что не замечено, господин Ли и пришел в гости к нам, а не мы с вами к нему. Но то, что с вашего завода тащат колбасу, нисколько не украшает его руководство. Неужели трудно принять меры?

– Ваше высочество, мы принимаем! Но все равно нет-нет да и сподобится кто-нибудь… Ну не может народ без воровства! Про это даже один известный поэт писал…

– Какой и что именно?

– Имени не помню, я давно в гимназии учился, да и не отличался особым тщанием к искусству… А писал он про народ что-то такое: «Вынесет все, что Господь ни пошлет!» Там дальше еще про железную дорогу было.

Некоторое время я офигевал от такой трактовки Некрасова, а потом прихлопнул кулаком по столу:

– Вы мне тут национализма не разводите! Еще неизвестно, кто там вынес, наши или ваши. И не так уж важно, кстати. А важно, чтобы это больше не повторялось. В общем, я надеюсь, что вы найдете виновных и объясните им, что так поступать нехорошо. Впрочем, если вам это покажется затруднительным, то виновных найду я, а всю глубину их заблуждений им объяснят господа Ли. Относительно вашей же просьбы разрешить свободную торговлю сверхконтрактной продукцией – присылайте, и побыстрее, а то у меня уже со вчерашнего утра лежит готовый ответ на нее, как бы не потерялся.

Увы, отдохнуть в партизанах мне удалось только чуть больше суток – прилетел в субботу утром, улетел в воскресенье вечером, уже на «Пчелке». «Тузик» номер 362 остался под Псковом и сейчас ждал очереди на перекраску. За выходные я полетал как днем, так и ночью и познакомился с уровнем подготовки пилотов-любителей. В общем она оказалась ничего, можно было ожидать худшего. Правда, в псковском лагере были собраны лучшие, но зато остальным достанется больше времени на подготовку, ибо они будут отправлены на фронт не сразу. Ну а по прибытии в Гатчину пришлось заняться грядущим переездом сюда части величеств. Двадцать два часа – это, по моим понятиям, не только не ночь, но и не так чтобы вечер.

В связи с приближающейся войной был усилен режим охраны. Взрослым-то оно и ничего, но вот детям сидеть в Зимнем, имея возможность погулять только во внутреннем дворе, – это тюрьма, хоть и ослабленного режима. Так что Алиса со своими малышами и Мари с моими переезжали в Гатчину, где вокруг дворца имелось три квадратных километра строжайше охраняемой территории с прудом и даже выходом к озеру, и еще примерно пятнадцать, которые тоже охранялись весьма неплохо. Кроме того, сюда же собирались задвинуть и наследника престола Вовочку. Костик, в силу младости, оставался с королевой-мамой в Зимнем.

Вернувшись с учений, я проследовал прямо в свой кабинет. Собрался было разложить бумаги, но прислушался – вроде под диваном что-то зашуршало… Взяв фонарик и встав на четвереньки, я осмотрел поддиванное пространство. Так и есть – сидит, паразитка, вон как глазами сверкает. Вздохнув, я вызвал дежурного по этажу с помощниками и швабрами, чтобы вытащить засевшую в засаде тварюшку из-под дивана.

Присланные мне с каспийского берега котята, а точнее кошечки, прилетели в Георгиевск просто потому, что не было прямой оказии из Михаилова в Питер. Но вскоре они оказались в Гатчине, и началось… Вообще-то кошки мне симпатичны тем, что они обычно не такие шкоды, как коты. Но это обычно, а иногда… Конкретно тут получилось такое «иногда», что дальше просто некуда. Не знаю, в силу родословной или еще чего, но кошки ни минуты не сидели спокойно, а находились в непрерывном поиске – и чего бы еще учудить?

Они были самой плебейской масти, то есть серо-полосатые. Одна чуть потемнее, другая посветлее. Их так и назвали – Темная и Светлая. У каждой были свои любимые пакости. И если Темная отличалась сравнительно безобидным хобби – драть когтями кожу с кресел в моей приемной, то Светлая на такие мелочи почти не разменивалась. Ее любимым развлечением было тайно пробраться в мой кабинет, где затаиться и дождаться, пока я разложу бумаги, а потом отойду хотя бы на несколько шагов. Тогда зараза молнией выскакивала из своего убежища и одним прыжком взлетала на стол, где в темпе гадила на лежащие там документы. Совершив же это деяние, она, задрав хвост, улепетывала с победным мявом. А ночью кошечки сбивались в стаю и носились по дворцу, оглашая его коридоры топотом и истошными воплями.

Ничего, подумал я, глядя, как шипящую и отбивающуюся Светлую вытаскивают из-под дивана. Скоро сюда Рекс с Рыжиком прибудут! Вот они вам, собаки страшные, и покажут, что такое приличное поведение.

Когда животину уволокли, я выслушал доклады о ходе подготовки переезда части величеств, утвердил график и наконец смог заняться бумагами, относящимися к моим американским вложениям. Именно к моим, так как деньги в совместные с Фордом предприятия вкладывала не Российская империя, а один ее подданный, некто Георгий Найденов. И сейчас, как всякая уважающая себя акула капитала, он был обеспокоен возможными финансовыми потерями в связи с грядущей войной. То есть меня волновало, а не слишком ли они будут малы, особенно после Машиных коррекций, уменьшивших итоговую сумму почти в три раза.

Понятно, что после начала войны собственность вражеских подданных будет конфискована, причем как у нас, так и у них. Так что еще месяц назад министр финансов Коковцев был вызван к их величествам и озадачен созданием специального органа, который заранее должен был составить списки подлежащих конфискации счетов и фирм и очередность работы по ним. Судя по всему, министр собирался поначалу что-то вякнуть про то, что такое больше подходит финансовому департаменту ее величества, но глянул на Машу и заткнулся на полуслове. Попыток же свалить хоть часть работы на мои службы он даже и не предпринимал, потому как я тоже присутствовал – в мундире, зеркальных очках и со значительным выражением на лице. Так что вскоре была создана Особая комиссия при министерстве финансов, а так как насчет режима секретности там было еще не очень, то к настоящему моменту о ее существовании и назначении знали все заинтересованные лица. Вообще-то именно так оно и было задумано, потому что дело о разглашении гостайны расследуется гораздо проще, когда заранее известно, что, когда, кому и кто собирается разглашать. Так что материалы на болтунов у меня уже были, и вскоре предстояло, согласовав с величеством – кого на Вилюй, кого под конфискацию, а кого и простить при условии крупного пожертвования, – озадачивать специалистов написанием сценариев судебных заседаний. Ну не импровизировать же, в самом деле, в первый-второй день войны!

Затем предстоял второй этап этой же самой операции – отлов уже не болтунов, а замешанных во взятках. Здесь меня интересовали не столько те, что будут брать, их в принципе можно будет прищучить и по любому другому поводу. Нет, наибольший интерес представляли собой именно потенциальные даватели, причем не исполнители, а ключевые лица. Потому что американскую долю завода «Зингер», например, мы все равно конфискуем, но если в процессе удастся еще и поймать на взятке кого-нибудь из американцев побогаче, он ведь вряд ли откажется компенсировать свое нехорошее поведение. Жизнь-то всего одна, да и ученики господ Ли уже почти вышли на уровень своих педагогов…

А в Штатах некто Альперович тоже озаботился подобной проблемой и сейчас усиленно спонсировал создание сенатской комиссии с аналогичными задачами. Получалось неплохо: судя по всему, его ставленниками там будут как минимум две трети. Поэтому денег мне было не жалко – за Мосей не пропадет, уже были случаи в этом убедиться. Ну и имелось еще одно соображеньице…

Сценарии развития событий у нас имелись самые разные, от предельно пессимистических до с точностью до наоборот. И в самом оптимистическом из них предусматривалось мое выступление перед американцами примерно с такой речью:

«Господа, в начале войны ваша страна позволила себе нагло зажилить целых пять долларов из моих личных средств. И где, я вас спрашиваю, мои пять миллиардов компенсации?»

Я встал и собрался было пройтись по кабинету, но глянул на диван, превозмог желание посмотреть, что под ним, а вместо этого убрал бумаги в сейф. Нет, пожалуй, Светлая все-таки права – что-то я последнее время многовато документов оставляю на столе, это не дело. Надо будет сказать, чтобы ей дали что-нибудь вкусненькое. Мисочку черной икры, например. А потом просто так, без бумаг, подумать, что все-таки делать с Георгиевской киностудией.

Сейчас она представляла собой натуральный гадючник – вроде Голливуда, Мосфильма или даже ЦТ в том мире. А находилась, между прочим, в режимном городе. Специальная комплексная группа от Танечки и Алафузова только тем и занималась, что ограждала тамошних инженеров и ученых от домогательства всяких звездушек. Причем, несмотря на то что я проводил твердую линию: не может киноартист получать больше, скажем, летчика. Да, среди них теоретически могут быть гении, ну и что? Полозов сейчас со всеми надбавками имел оклад около пяти тысяч в месяц, вот это и было установлено в качестве абсолютного потолка для творческих личностей. Создание же частных киностудий не приветствовалось. Нет, не думайте, никаких запретов, но нашу аппаратуру они могли купить только с дикой наценкой, а импортную – с трехсотпроцентной пошлиной. Опять же рискнуть создать такое предприятие мог далеко не всякий, а только от рождения кристально чистый перед законом человек. Потому как уж чем-чем, а его биографией органы обязательно поинтересуются, причем очень вдумчиво. Может, когда-нибудь в отдаленном светлом будущем такой порядок и отомрет, но пока я не собирался выпускать из рук государства столь мощное средство воздействия на массовое сознание, как кинематограф.

Однако, несмотря на свой не такой уж высокий социальный статус (а может, и благодаря ему), звезды, звездочки и просто примазавшиеся к кино девицы так и норовили окрутить кого-нибудь из занятых серьезным делом людей. Поэтому в ближайшее время киношников, занятых в производстве художественных лент, ждал переезд в Москву, а в Георгиевске должна была остаться только студия учебных и документальных фильмов. Но тут я вспомнил, что вроде Танечка недавно что-то такое говорила и даже дала письменное изложение своего мнения. Немного порывшись в сейфе, я действительно нашел искомую бумажку. И в ней говорилось, что в последнее время матримониальные планы актрисулек и ассистенток начали потихоньку сами собой сворачивать в более конструктивное русло. То есть дамы быстро поняли, что пытаться охмурить летчика, инженера или даже рабочего с оборонного предприятия – это чревато. Русского рабочего и инженера, уточняла Татьяна. Потому как в Георгиевске было еще и довольно много иностранцев. И не только немцев, но и американцев, ибо наши с Фордом обменные операции строились по следующей схеме: я ему – лицензии, опытные образцы и поставки тех деталей, производство которых еще не было налажено в Америке, он мне – станки и квалифицированных рабочих. Причем они не только трудились сами, но параллельно и учили наших, так как за это весьма весомо доплачивалось. Но скоро начнется война, и мы получим кучу подданных враждебного государства в самом центре своей оборонки… Так что американцы потихоньку переселялись в Екатеринбург и Иркутск. Вот Татьяна и предлагала киностудию разделить на две части и отправить туда же, чтобы штатовцам было не так тоскливо ждать конца войны во глубине сибирских руд. Опять же, имея подруг, а то и жен с сильно повышенными запросами, они и работать станут лучше.

Вот тут я был полностью согласен с Танечкой – ну не будет толку от квалифицированного рабочего, делающего что-то из-под палки. Мне, конечно, могут возразить: а как же чехи, например, во время гитлеровской оккупации? Ведь их же заставили работать на своих поработителей! Но на самом деле этот пример показывает только то, что немцы смогли-таки создать достаточные стимулы для того, чтобы люди работали не из-под палки. Ну и национальный, так сказать, характер тут тоже сыграл не последнюю роль… Потому что действительно квалифицированный рабочий трудится вдохновенно! Убери вдохновение – и получится обычная халтура. А высочайшее качество чешских пушек и танков отмечалось неоднократно, то есть делали их явно с душой.

В общем, мне оставалось надеяться, что национальный характер американцев не будет так уж отличаться от чешского. Ну а работницы искусства в этом помогут, тут Танечка права.

Глянув на часы и увидев, что сейчас полпервого, я решил, что еще успею просмотреть обзорный материал по номенклатуре боевой техники, которую готовилась выставить против нас Антанта. До количественного анализа дело дойдет чуть позже, а пока можно просто посмотреть сведенные в один документ данные, чем нас будут пытаться убивать на земле и в воздухе. Про флот была отдельная бумага, но она как застряла неделю назад в «Трех жопах», так посейчас там и находится – в нее все вносили и вносили очередные дополнения.

Итак, начнем с авиации. Наиболее многочисленная – явно штатовская. Правда, сколько это «много» в цифрах, мы пока могли сказать только с точностью до тысячи самолетов. А вот номенклатура отличалась крайней убогостью – всего три модели.

Самой распространенной из них был истребитель– штурмовик «мустанг» – несмотря на архаичность своей конструкции, достаточно серьезная машина. Таковой ее делала огромная по нынешним временам тяговооруженность – даже чуть выше, чем у нашего «Стрижа». И мощное вооружение, состоящее из двух двадцатимиллиметровых пушек и двух двенадцатимиллиметровых пулеметов. Недостаток был всего один, но радикальный: этот дикий скакун жрал, как в прорву, бака ему хватало всего на полчаса. И было у него еще одно свойство, которое, насколько я знал, обслуживающий персонал считал огромным достоинством. «Мустанг» потреблял не бензин, а спирт, что было очень к месту в Америке, где в преддверии войны начали тихой сапой вводить сухой закон.

Следующей моделью был «Боинг-17» – нечто вроде нашей «Выхухоли», только побольше, самую малость погрузоподъемнее и не способное пикировать, что якобы компенсировалось введением в экипаж штурмана-бомбардира с механическим вычислителем упреждения наподобие «железного Феликса». Хорошая мысль, нехай пилот под огнем зениток летит строго прямо, пока там штурман будет нажимать рычажки и крутить ручку. Кроме того, этот «боинг» отличался отвратительными взлетно-посадочными качествами. Ну а еще у амеров было довольно много сделанных по нашей лицензии «Тузиков».

Основным самолетом королевских ВВС являлся истребитель-штурмовик «Фантом-5» – машина и внешне, и конструктивно очень похожая на английский же, но из другой реальности истребитель «харрикейн». Но тут у англов «харрикейном» назывался иной самолет. Биплан с водяным мотором в восемьсот сил являлся не очень удачной попыткой переделать в штурмовик их первый истребитель «спитфайр». Помимо того, они уже пробовали использовать этот «ураган» в качестве торпедоносца, и вроде даже что-то получилось. Такой тип самолета, как фронтовой бомбардировщик, в Англии почему-то вообще не производился. Наверное, надеялись на поставки «боингов». Зато имелось как минимум полтораста тяжелых четырехмоторных «либерейторов» Один такой самолет стоял в моем музее и сильно напоминал мне туполевский ТБ-3. Все свое старье, от «спитфайров» до «Голиафа», уцелевшего на черногорской войне по нашему недосмотру, англичане сплавили в Австрию.

Отдельной песней была французская авиация. Вообще-то бардак всегда являлся национальной особенностью родины шампанского и коньяка, но именно в авиации он достиг совершенно невообразимых высот. В восьмом году была принята программа по созданию военно-воздушного флота, и десятки фирм, фирмочек и просто одиночек, нахватав грантов от правительства, ломанулись производить самолеты. И теперь их там было довольно много, тысячи полторы, но как минимум сотни разновидностей. Причем встречались самые дикие конструкции типа бесхвостого истребителя с мотором сзади или ночного бомбардировщика с паровыми двигателями – для бесшумности. И весь этот зверинец имел очень интересную организационную структуру: он был сведен в странные образования, которые лягушатники почему-то именовали полками.

Каждый «полк» состоял из трех батальонов – истребительного, штурмового и бомбардировочного. И, как будто всего сделанного было мало, эти полки были приданы дивизиям. Обычным стрелковым дивизиям, в качестве средства усиления… Повздыхав о горькой судьбе французских летчиков, которым придется все это расхлебывать, я отложил авиационные бумаги и взялся за танковые.

Там было гораздо меньше текста, потому как танки наши противники начали производить совсем недавно и наклепать их успели немного, да и то в этом отметились только Англия и Франция. Источником вдохновения для обеих стран послужил «Борис Фишман», но использовалось это вдохновение по-разному. Французы решили, что для уверенного прорыва долговременных укреплений нужна машина побольше. Мол, «Фишман» даже против китайцев поимел какие-то неприятности… И сделали сверхтяжелый танк. Ну про него – это отдельная эпопея, время ее исполнения придет чуть позже. Англичане же сделали прямо противоположный вывод, и, кажется, в этом им помог как-то раздобытый доклад Гудериана. Во всяком случае, их «Виккерс-медиум» представлял собой «Фишмана» без боковых спонсонов и оттого весом был всего в тридцать шесть тонн. И, в отличие от лягушатников, которые производили своих гигантов в единичных количествах, англичане уже успели наклепать не менее полутора сотен «медиумов», причем фирма «Виккерс» продолжала выпускать их по две-три штуки в день.

Состояние дел в области артиллерии практически не отличалось от того, что было в том мире перед Первой мировой. Наши минометы и ракеты были посчитаны суррогатом нормальных пушек. Типа русские от бедности наклепали этих жестяных труб, и на вооружении Антанты ничего подобного не было. Ну и про стрелковку, тут совсем немного… Пистолеты-пулеметы у врага имелись, но в мизерных количествах и у специальных частей типа горных егерей и фельджандармов. Вот насчет пулеметов – да, наш пример был принят во внимание. Но почему-то их посчитали сугубо оборонительным оружием, в результате чего ручных Антанта делала мало, а до единого не додумалась вовсе. Основным типом стал станковый пулемет, причем во Франции и Австрии винтовочного калибра, а в Англии – двенадцать и семь десятых миллиметра. Вся эта техника была сведена в пулеметные полки и предназначалась для усиления обороны там, где оно будет необходимо. В обычной же пехоте имелось по два-три пулемета на батальон.

Времени было уже без пяти два – пора идти спать. Или сожрать что-нибудь, потому как поужинать сегодня не удалось?

Заказывать и ждать, пока принесут, мне не хотелось, поэтому я достал из сейфа бутылку пива, воблу и пошел в свои апартаменты, состоящие из прихожей, совмещенного санузла и спальни. И успел перед сном самую малость почитать…

Боря прислал мне первые экземпляры художественного творчества своей негритянской бригады, причем уже переведенные на английский. Так что я открыл крутой боевик про Джонни Смуглого – первый из планировавшейся многосоттомной эпопеи. И после первой страницы с удивлением убедился, что почему-то хочется посмотреть, что на второй! Но я превозмог это неуместное желание и сел анализировать прочитанное. Итак, на странице две драки, четыре грамматических ошибки, три стилистических и две смысловых. Беспорядочно разбросанные по тексту запятые я не учитывал. А что? Очень и очень неплохо! Ведь в чем ошибка того же, скажем, Драйзера? Да в том, что он пишет так, как будто его средний читатель после Кембриджа окончил еще что-нибудь! А на самом деле этот читатель говорит по-английски даже хуже меня. И он, бедняга, продирается сквозь незнакомые слова, к середине книги начиная подозревать, что над ним издеваются. Ну не любит читатель чувствовать себя глупее автора! А вот наоборот он очень даже не против. И «Джонни» должен был пролиться бальзамом на исстрадавшуюся по простым и знакомым словам душу американского пипла.

После детектива я потянулся было ко второй книге, «Полуденная луна», которая предназначалась для женской половины Америки, но вовремя отдернул руку. Нет, лучше довериться Бориным уверениям, что тут тоже все хорошо… Ибо Боря всегда отличался феноменальной устойчивостью к художественному слову. Он даже дамские романы мог читать, не надевая акваланга! Вот уж чего бы я никогда не рискнул – из опасения утонуть в розовых соплях, кроме которых, по-моему, в этих книжках никогда ничего и не было.

Среди всего прочего имелся один вопрос, довольно сильно интересовавший нас с императором, но я не мог найти ответ на него, как ни напрягал свою разведку. Дело было в том, что в Штатах явно наблюдались признаки подготовки к крупной переброске войск и техники. Причем на атлантическом побережье, а не на тихоокеанском! В принципе правильно, это лучше делать до начала войны, а то после него как бы мы не перетопили половину по дороге… Но под каким соусом они собираются это провернуть? Опять, как с Китаем, озаботятся усилением демократии где-нибудь в Испании, например? Не дураки, должны понимать, что король тут же обратится за помощью к нам и мгновенно ее получит. Так вот, второго июля моя агентура все-таки дала мне ответ на этот вопрос. Правда, она взяла его из американских газет. Оказывается, неделю назад в Эфиопии были убиты и ограблены два каких-то американских ученых, изучавших там не то слонов, не то тушканчиков. Не успела высохнуть краска на буквах возмущенных статей, как толпа патриотов непонятным образом нашла в Вашингтоне эфиопское консульство и разгромила его с учинением человеческих жертв. К обеду этого же дня Эфиопия объявила войну Штатам и арестовала всех находящихся на ее территории американских граждан, коих оказалось ровно четыре штуки – то есть остатки злополучной экспедиции.

Красиво они нас, мрачно думал я. И ведь ничего не возразишь – Штаты действительно подверглись неспровоцированной агрессии. То, что она наверняка проплаченная, пока докажешь – война кончится…

Зазвонил телефон – прямая линия из Зимнего, из императорского кабинета. Я взял трубку и услышал несколько даже растерянное Гошино:

– Слышал? Вот ведь папуасы хитрозадые, эфиоп ихнюю мать! В общем, жди, выезжаю, ужинать сегодня будем у тебя.

Надо сказать, что новость, хоть и не самая приятная, все же не испортила Гоше аппетита. Или он просто пользовался случаем поесть хоть и без изысков, но зато и без ограничения в количестве, как практиковалось в Зимнем? В общем, он быстро умял карасей в сметане и поделился подробностями:

– Ко мне в шесть вечера эфиопский посланник заявился. И сказал, между прочим, что его страна не будет возражать, если мы ей предложим купить некоторое количество самолетов, боевых кораблей и подводных лодок. С беспроцентной рассрочкой платежа на десять лет и с экипажами вдобавок.

– Слушай, а можно я его арестую?

– Нельзя, – покачал головой император, – потому что этого эфиопа уже арестовал я. Кстати, его скоро сюда должны привезти, в Зимнем он мне не нужен. То есть, судя по всему, разногласий у нас тут нет – никаких нападений на транспорты под чьим угодно флагом устраивать не надо.

– Не знаю насчет чьих угодно, но под эфиопским точно нельзя. Мало того что эти дети природы хотят на халяву разжиться флотом и авиацией, так ведь еще и растрезвонят об условиях сделки на следующий же день. Это уж тогда лучше прямо сразу Штатам войну объявлять, и все. Но нельзя – мы же миролюбивые, вот ведь напасть какая. В общем, я еще подумаю, но скорее всего помешать переброске первой партии войск мы не сможем. Только ты не волнуйся, это не так много, у них же армия в мирное время – меньше полумиллиона, да и отправят ее в Европу далеко не всю. Ну а ты лучше побыстрее проведи через Машу покупку японцами эскортного авианосца и легкого крейсера, а то бумаги уже третий день как в ее департаменте увязли. И неважно, что японцам сейчас платить нечем, – перебьемся. Зато, глядишь, и сподобятся утопить кого-нибудь, потому как вряд ли американцы успеют переправить все и всех до начала войны с Японией.

– А когда они ее объявят, не знаешь?

– Покушение на Ито будет послезавтра. Потом пару недель на поднятие волны народного гнева и мобилизацию… В общем, где-то в середине июля. Кстати, пора тебе речь писать, какого искреннего друга потеряла Россия в лице злодейски убитого японского премьера. Прямых наездов на амеров не надо, но вот вопрос: а какие силы вложили в руку убийцы оружие и отправили на черное дело – он точно не помешает.

– Да, если сейчас писать, то это только самому, – вздохнул Гоша. – Жалко, что нельзя поручить это Коковцеву, он только что из Токио вернулся. Весь под впечатлением от встреч с Ито.

– Так пусть и изложит их на бумаге, а траурную речь ты по его тезисам за полчаса сочинишь.

Император помолчал и грустно заметил:

– Как все-таки политика уродует людей. Сидим мы тут с тобой и обсуждаем, чего бы еще извлечь полезного из планирующейся смерти симпатичного нам обоим человека.

– Да не политика, – возразил я, – а власть. Точнее, ответственность… Были бы мы просто частными лицами – так ты бы мог спокойно пойти Маше в жилетку поплакаться, а я – сесть и нажраться до полной анестезии. Потому что отговорить его не получится, сам видел – скала, а не человек.

– Ладно, я понимаю. Интересно, кто вместо него будет?

– Генерал Кацура, так что никакой смены курса вроде произойти не должно. Кроме того, Ито уже успел представить Токигаву императору, на предмет введения его в Тайный Совет, и просил Кацуру не оставлять без поддержки этого молодого, но многообещающего политика. Вот и посмотрим, насколько хорошо новым премьером будут исполняться заветы предшественника.

– Кстати, – усмехнулся император, – мне Коковцев рассказывал, что в японских правительственных кругах стало модно использовать в речи русские непечатные выражения и что привнес это туда именно твой Токигава. Зачем ты, старый грубиян, научил этого искренне восхищающегося тобой неискушенного молодого человека ругаться матом?

– Затем, что иначе потери в грядущих воздушных боях были бы выше. Впрочем, Иочиро сам после первых же полетов на радиофицированном истребителе заметил, что японские слова больно уж длинные, а ведь далеко не всегда можно обойтись одним, иногда приходится говорить и несколько слов подряд. Так пока дойдешь до середины, тебя раза два сбить успеют. А в русском устном слова короткие, и их требуется немного. В общем, мы прикинули, что матерный радиообмен повышает плотность передачи информации. По сравнению с русским литературным в два раза, а с японским и вовсе в четыре с половиной. Так что теперь это официальный язык военно-воздушного радиообмена в России, Черногории и Японии. У немцев, правда, свой сленг – вот тут я не уследил, каюсь, недоработка вышла.

– М-да… Кстати, про немцев. Мне Вилли в последнем телефонном разговоре сказал, что французы стали зажимать уже оплаченные грузы. Ну не крохоборы ли? Там же в основном фураж и немного зерна.

– Да слушал я эту запись. И ничего они не крохоборы, а вовсе даже исходят военной хитростью. Сейчас копят эшелоны, а перед началом войны отправят все разом, чтобы забить немцам железку на направлении подвоза подкреплений. Там такие вагоны и паровозы – закачаешься! Со всей Франции старье собирали. Так что, кроме ихнего танка «Даву», который поедет под видом двух платформ с сеном, я получу еще и паровоз образца тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года. Наверняка бардак будет, и перевозимый через границу танк, скорее всего, не заметят. Но все же прикинь, как я могу не называть избирателей твоей жены жидами? Требуют доплату за антикварный паровоз! И ведь придется согласиться, никуда не денешься.

– Вроде же «Даву» перевозится на трех платформах, – усомнился император.

– Третья везет кран, он нам не нужен. И вот что я еще думаю, возвращаясь к японским делам: а напиши-ка ты все-таки траурную речь всю сам, и не откладывая. Может, это и суеверие, но я неоднократно замечал такую вещь. Если ситуация неоднозначная, а у меня есть готовые наработки только по одному варианту ее развития, то почти наверняка она будет развиваться по другому, на который наработок нет. Вот ты и накорябай именно про убийство, а не про покушение вообще! Может, и обойдется.

Гоша встал и прошелся по кабинету.

– Напишу, – сказал он, отойдя от окна. – Действительно, мало ли что… В общем, напишу. Но тебе не кажется, что назревает и еще одно покушение? В том мире был сараевский выстрел, а в нашем, как мне почему-то кажется, грохнет софийский. Вот только не уговаривай меня еще и про эту сволочь заранее речь писать!

– А, вон ты про что… Не стану я тебя уговаривать, потому как это только австрийская разведка да кое-кто в Сербии считают, что там будет выстрел, но они ошибаются. Вместо выстрела произойдет операция «Анус».

В субботу второго июля император завтракал у меня. На сей раз ему явно не лез кусок в горло. Впрочем, и я тоже не жаловался на излишний аппетит. Мы ждали вестей из Сеула, куда сегодня в порядке подготовки к визиту в Корею наследного принца Ёсихито прибыл премьер-министр Ито. Причем нам нельзя было сидеть на узле связи или еще каким-либо образом показывать, что мы ожидаем чего-то экстраординарного! О том, что на премьера готовится покушение, документов вообще не было, а знали об этом в России всего несколько человек, включая нас с Гошей. В Японии дела обстояли примерно так же.

– Срочно, секретно из Владивостока! – ожил динамик на терминале узла связи.

Гриф «секретно» допускал передачу по внутренним защищенным линиям, так что я приказал:

– Читайте.

– Из нашего посольства в Корее. В семнадцать сорок по местному времени произошло покушение на Хиробуми Ито. Премьер ранен, состояние крайне тяжелое, находится в японском посольстве. Стрелявший задержан охраной, других сведений нет.

– Срочно докладывать любые новости на эту тему, – велел я и обратился к Гоше: – Видал? Пока еще жив, так что, может, и не помрет.

– Дай-то Бог, – кивнул Гоша и, сняв трубку прямой связи с Зимним, распорядился послать в Токио телеграмму от своего имени. С выражением возмущения, соболезнования и просьбой держать его в курсе.

– Ждем, – повернулся он ко мне. – Не знаешь, там хоть есть приличные врачи?

– Самые лучшие. Микадо ведь тоже не такой уж бесчувственный пень, вот и послал неделю назад в Корею своих лучших лейб-медиков подлечить тамошнего императора Сунджона, который в очередной раз слег не пойми с чем. Аппаратура и медикаменты у них наши, так что с этой стороны все в порядке, нам можно не дергаться. И вообще, пора, пожалуй, об этом сообщить в Брест.

В Брест-Литовске находился штаб армии генерала Ноги, недавно закончившей свою передислокацию из Маньчжурии. И уж японцы-то явно имели право получить оперативные и точные сведения о покушении на своего премьера.

– Надеюсь, корейцев в Польше нет? – усмехнулся Гоша.

– Откуда, там и евреев-то меньше половины осталось. И русских мы по возможности эвакуируем, под предлогом неспокойной внутренней обстановки.

Минут через сорок пришла еще одна радиограмма из Владика, где описывалось состояние раненого премьера. Оно характеризовалось как тяжелое, но стабильное. Террорист выпустил в Ито две пули – в грудь и в живот. Стрелял он из российского ПФ, только благодаря чему пули и прошли навылет.

– Хорошо, что парабеллум дорогой, – пояснил я. – Вот после двух таких ран из него Ито бы точно не выжил. А пули от браунинга остались бы внутри, тоже не подарок.

– Ладно, – засобирался Гоша, – я к себе, если что – звони.

Наверное, мне еще доведется почитать исследования на тему: «когда же все-таки началась мировая война», размышлял я восьмого июля. Хорошо бы она так и осталась просто мировой, без слова «Первая»… Ну а официальной датой ее начала будет вечер десятого июля, когда японцы объявят, что считают себя в состоянии войны со Штатами. Потом, правда, некоторые скажут, что считать надо со дня выхода в море Первой боевой эскадры под командованием адмирала Того, то есть объявят фактическим началом войны шестое число. Однако это будет только самое начало. Далее пытливая исследовательская мысль обратит внимание на то, что эскадре не так-то просто внезапно выйти в море – нужна кропотливая подготовка. И начнут отсчет с мая этого года, когда была принята программа летних учений японского флота. Но им возразят. Мол, начинать надо с создания базы на Окинаве, а это вообще ноябрь прошлого года…

Все это будут попытки разобраться с датами на тактическом уровне. Но скоро явятся исследователи, которые попытаются взглянуть на проблему с геополитических позиций. И первый из них заявит, что война стала неизбежной после провала первого наступления китайцев в Маньчжурии, потому что именно тогда все заинтересованные лица поняли: стратегия непрямых действий себя исчерпала. Правда, вскоре последует откровение, что это вообще-то было понятно и после черногорской войны… Затем некоторое время будет идти полемика, в середине или в конце Русско-японской стала неизбежной Первая мировая, но тут подоспеют еще более широко мыслящие комментаторы с вопросом: а почему в четвертом году события пошли именно так? А потому, ответят эти гиганты мысли, что уже тогда наследник русского престола Георгий со своим прихлебателем Найденовым вынашивали агрессивные планы по захвату всего мира! Далее последует пара первых попавшихся цитат из Гошиных и моих статей, выдаваемых за подтверждение озвученных измышлений. Но и это будет еще не конец. Такие, как Найденов, возразит следующий историк, идут к цели прямо с момента появления на свет! И датой начала войны станет мой день рождения. Правда, потом потихоньку возникнет гипотеза, что Найденовы просто так не рождаются, и дата начала войны будет потеряна где-то между четырнадцатым и шестнадцатым веками. Во всяком случае, в покинутом мной мире что-то подобное я читал и про Первую, и про Вторую мировые войны.

Ну а я, как человек простой и не искушенный в высоких материях, буду считать, что война начнется с первым ее выстрелом, а все остальное определю как словоблудие. А произойдет этот выстрел рано утром тринадцатого числа, когда эскадра Того подойдет к Гавайям. В это время практически весь оставшийся японский флот будет совершать эволюции неподалеку от Филиппин, изображая подготовку к их захвату.

Японский план войны в этом мире предусматривал не только бомбардировку базы американского флота в Пирл-Харборе, но и захват Гавайских островов, с целью лишить амеров операционной базы в Тихом океане. Ну и свою приобрести, что тоже лишним не будет. Правда, оставалась часть английского флота, которой Гавайи не очень помешают, но вряд ли англы вмешаются в дальневосточную свару в первые же дни. Кроме того, с целью недопущения отправки подкреплений на Сингапур японцы оставили все свои недавно купленные в России и Германии корабли на Балтике для участия в попытке организовать морскую блокаду британских островов.

Вечером в среду тринадцатого июля, или двадцать шестого по европейскому календарю, его величество Георгий Первый изволили пребывать в некотором разочаровании. Ну примерно как болельщик, чья любимая команда неожиданно попала в высшую лигу, но никто этого почему-то не заметил…

– Неужели до сих пор нигде никаких сведений? – не то во второй, не то в третий раз удивился он.

– Откуда же им взяться? – задал я встречный вопрос. – Узел связи был уничтожен сразу. Рации кораблей на такое расстояние, как от Оаху до Штатов, устойчивой связи обеспечить не могут, тем более что исправной там оказалась всего одна.

– Да, все правильно… Однако согласись, что у японцев получилось захватить Гавайи ну просто с удивительно низкими потерями. Может, объяснишь, почему?

– Потому что у американцев нет армии в нашем понимании. И главное не в том, что у них солдаты ходят в ковбойских шляпах и вооружены винчестерами, как какие-нибудь Индианы Джонсы, а в том, что понятие «дисциплина» им вообще незнакомо. Ты сводки их потерь в испанской войне читал? Против едва ли не самой слабой армии Европы? Ладно, что они в официальной истории объявили это блестящей победой, пропаганду пока никто не отменял. Но ведь и в неофициальной, для армейской элиты, написано то же самое! Вот у нас сейчас еще не война, а просто повышенная боеготовность. И что будет с часовым, которого проверяющий застукает спящим на посту? А у амеров – ничего не будет. В первую очередь потому, что нет проверяющих. Ну и традиции демократии никак не позволят без суда загнать урода, каким-то образом пойманного на таком безобразии, в дисбат.

Думаю, многим приходилось читать или слышать фразы типа «кредитные дефолтные свопы часто используются для хеджирования деривативных рисков» или что-то вроде этого. Причем взявшие на себя труд подумать о смысле подобных откровений вполне могут прийти к выводу, что это есть маскировка того простого факта, что кому-то хочется обуть лоха. Ибо для передачи информации обычно используются общеупотребительные слова, даже там, где речь идет о специфических вещах. Например, в физике полупроводников весьма сложное образование, характеризуемое отсутствием электрона на его месте в решетке, называется дыркой. И ничего, престиж науки не страдает… А сколько заумных синонимов придумано финансистами для слов «отъем денег», «воровство» или «грабеж»? Или почитайте, например, обзорные материалы по квантовой физике. А потом сравните с таковыми же по сравнительной астрологии, исторической антропологии или вирулентной алхимии! То есть я для себя уже давно сделал вывод: если в тексте избыток специфичных терминов, без которых прекрасно можно обойтись, то это исключительно для запудривания мозгов.

Так вот, во второй половине июля одиннадцатого года в Гибралтарском проливе стало не протолкнуться от спешащих во все стороны кораблей. Наплевав на международные приличия, французы судорожно довооружали свою алжирскую группировку. Англичане гнали суда с припасами в Дарданеллы и на Крит, американцы им помогали, у нас с немцами тоже имелось полно вовремя не доставленных грузов… В общем, толчея была как на Садовом в час пик. А долго она может обходиться без ДТП? И оно не замедлило последовать. Французский сухогруз столкнулся с немецким легким крейсером «Эмден». Естественно, лягушатники тут же объявили виноватыми немцев, причем их претензии содержали столько специфических морских, финансовых и еще черт знает каких терминов, что немцы даже малость подрастерялись. Видя такое дело, я выступил с публичным заявлением. Где произошло столкновение, вопросил я и сам же ответил: в пяти километрах от африканского берега и в десяти – от европейского. «Эмден» шел в Средиземное море, француз – из него. И в Германии, и во Франции принято правостороннее движение. То есть француз тупо выскочил на встречку и вмазался в мирно идущего по своей полосе немца! Спешил, блин, как депутат в баню с девками. То есть виноваты лягушатники, ущерб уже оценен, давайте платите, и нечего тут нам забивать баки.

Кстати, в сумму ущерба я включил и недополученную выгоду. Ведь «Эмден» спешил проскочить к Суэцу до начала войны! А теперь ему придется ползти в Индийский океан вокруг Африки. Это на сколько же меньше вражеских судов он захватит или потопит? Даже расстройство берет, как подсчитаешь с карандашом в руках. Разумеется, никому из нас и в голову не приходило, что французы заплатят – мой демарш предназначался в основном для внутреннего употребления, слегка поднять настроение народу перед войной.

Однако то ли у французов и без того кончился запас терпения, то ли их так уж проняло мое красноречие, но они нагло потребовали от Гоши, чтобы Россия извинилась за безобразное поведение своего канцлера, а его самого немедленно отстранили от должности и лишили всякого официального статуса. Его величество вежливо ответил, что данные требования явно выходят за рамки допустимого, в силу чего он, Георгий Первый, вынужден ответить отказом по всем пунктам. В случае же если господа будут продолжать настаивать, канцлеру будет официально разрешено послать их не только на хрен, но и существенно дальше. В ответ Париж объявил мобилизацию.

– Они что, собираются воевать с нами, начхав на Германию? – не понял всей тонкости ситуации Гоша.

– Да им без разницы, под каким предлогом, лишь бы побыстрее. Найдут к чему прицепиться, ты уж не сомневайся… Просто Тафт просил, чтобы такие действия начинались не раньше середины августа, а его, значит, слегка поправили. Скажут небось, что оно само так получилось, типа непроизвольно. Это вообще-то хорошо, что они там меж собой толком договориться не могут.

Понятно, что Вилли не стал спокойно смотреть, как мобилизуется находящаяся у него под боком Франция, и объявил мобилизацию у себя. Мы же пока ничего подобного не объявляли по очень простой причине: авторитарному государству вовсе не обязательно писать о призыве сотен тысяч резервистов во всех газетах, наши призывники уже второй месяц потихоньку получали свои повестки и непрерывным потоком вливались под знамена. Однако Австрия вдруг потребовала, чтобы мы убрали свои, а в особенности японские войска от ее границ. Мол, это угрожает безопасности двуединой империи. Гоша, как истинный образец кротости и миролюбия, ответил и этим, причем тоже вежливо. Он объяснил, что подданные микадо находятся в Польше по программе культурного обмена, в данный момент они изучают архитектурные памятники города Бреста и творчество Адама Мицкевича. Вторая же армия находилась тут всегда, а пополнение ее призывниками связано с отвлечением части постоянного состава на помощь в уборке урожая. Вена, задумчиво помолчав два дня, тоже объявила мобилизацию. А потом какая-то местная венская сволочь взяла и стрельнула в эрцгерцога Франца-Фердинанда! Правда, его всего лишь ранили, да и то не очень тяжело, но было совершенно непонятно, зачем это вообще делалось.

Наконец двадцать седьмого июля, или, если по-европейски, то девятого августа, в шесть часов утра Франция объявила войну Германии. А в шесть тридцать на приграничных аэродромах загудели прогреваемые моторы… Причем по обе стороны границы практически одновременно. Великая война перекинулась и на Европу.

В этот день я встал в десять, что говорило об отсутствии каких-то непредвиденных неприятностей. Если бы они были, то меня разбудили бы раньше. Так что я сделал зарядку, умылся и пошел в кабинет, где меня уже ждал дежурный секретарь с докладом о ходе боевых действий, ну и кофе с бутербродами. Кофе был ничего, бутерброды – так себе, новости тоже. Все-таки немцы допустили многовато потерь, даже с учетом того, что на подвергшемся нападению участке было мало пилотов с боевым опытом. Но все-таки потеря семидесяти машин и почти полусотни пилотов за утро – это перебор. Правда, Вилли был в восторге. Еще бы, противник потерял не менее двухсот пятидесяти самолетов! И его попытка нанести хоть какой-то урон изготовившейся к атаке на Бельгию армии Людендорфа полностью провалилась. Конно-механизированную группу Богаевского, сосредотачивающуюся перед броском через Арденны, французы почему-то не тронули вовсе. Скорее всего, посчитали, что тратить силы на войска, предназначенные для отвлекающей операции, неразумно.

Самое интересное, что немцы тоже считали южную операцию отвлекающей. Каледину с Богаевским так и не удалось убедить их Генштаб перенести туда основные усилия. Но зато практически все танки были сосредоточены именно там – а это сотня «крыс» и сто двадцать «троек», не считая полусотни «двоек» и двух десятков «тигров». Плюс немецкая мотопехотная дивизия, их же кавалерийская бригада и наша конная армия Богаевского. Он же осуществлял общее командование, но при нем имелся представитель немецкого Генштаба генерал-полковник Гаузен с довольно широкими полномочиями, чуть ли не как у комиссара в гражданскую. Так что активные действия немецкой стороны должны были начаться атакой именно этой группы. Ну а на следующий день основные силы кайзера ударят через Бельгию. Я улыбнулся, вспомнив, как Деникин докладывал императору о немецких планах.

– Итак, – водил указкой по карте Антон Иванович, – на второй день наступления Льеж блокируется Второй армией, после чего она ждет прибытия крепостной артиллерии и установок залпового огня. Первая же армия в это время, совершив обходной маневр, развивает наступление в направлении на…

– Куда-куда? – изумился император, при этом почему-то с возмущением покосившись на меня. Мне пришлось встать и ткнуть пальцем в городок километрах в тридцати юго-западнее Льежа, который совершенно независимо от меня имел название «Huy».

– С шестнадцатого века, – на всякий случай уточнил я.

Но пока еще немцы никуда не наступали. Вообще идея в первый же день войны вводить в дело основную массу войск еще не встретила должного понимания среди высшего командования… Зато некоторые не обремененные погонами индивиды ее приняли интуитивно.

Еще пару дней назад Татьяна сообщила, что в Данциге вроде мелькнул Пилсудский.

– Двойник или просто недостреленыш? – поинтересовался я. Ибо три месяца назад в этого типа стрельнули коллоидной иглой из пневматика, отчего он вроде бы помер. Но детально уточнить результаты выстрела было затруднительно, ибо дело происходило на немецкой территории, и обозначать там нашу активность было ни к чему.

– Выясняем, – вздохнула Танечка.

Но, пожалуй, сейчас выяснять уже поздно. Ибо если человек становится во главе восстания, то уже неважно, настоящий он Пилсудский или поддельный. Народ пошел именно за ним, так что теперь именно его и придется принимать как вождя, а кто он там на самом деле, представит интерес не раньше суда после войны.

Полыхнуло здорово и сразу по всей российской части Польши. Армия Самсонова еще до войны оказалась практически в окружении. У японцев охваченные восстанием районы были с севера, с юга и с запада, восток оставался под нашим контролем. И, в отличие от Александра Васильевича, Ноги сразу отдал приказ стрелять по нападающим из всего, за исключением «катюш», которые подлежали рассекречиванию только после официального начала войны. Кстати, тяжелые реактивные минометы получили такое название, чтобы сохранить один из ведущих эпизодов фильма «Небесный тихоход». Так что пока по восставшим работали пулеметы, простые минометы и артиллерия вплоть до дивизионной, и им вроде вполне хватило.

Наконец двадцать девятого июля Австрия объявила войну России, якобы с целью помочь подвергаемым геноциду на ее территории единоверным братьям-полякам. Обрадованный Ноги тут же издал приказ, по которому лица, обнаруженные с оружием в руках, но не в военной форме стран-комбатантов, являются бандитами и подлежат расстрелу по месту обнаружения. А его дивизионная артиллерия и «катюши», подтянутые к самой границе, начали методичный обстрел разведанных мест сосредоточения австрийских войск. Авиация пока массовых ударов по территории противника не предпринимала, ибо задача нанесения максимального вреда его приграничным аэродромам была возложена на диверсионные группы.

Немцы же, будто только сейчас обнаружив на территории Бельгии три аэродрома, с которых взлетали английские и французские истребители, объявили Бельгии войну и тут же перешли в наступление. В общем, к вечеру тридцатого июля Германия, Россия, Черногория и Япония уже официально находились в состоянии войны с Англией, Францией, Австрией и Румынией. Тридцать первого июля в войну вступили Маньчжурия и Монголия. Израиль пока оставался нейтральным – из финансовых соображений. Испания, Италия и Турция – тоже, но по невнятным причинам и, судя по всему, ненадолго. До первых явных успехов какой-нибудь стороны.

Льеж был блокирован даже чуть раньше срока, но вот около города с непечатным названием немцы неожиданно наткнулись на ожесточенное сопротивление.

– Одно твое присутствие выворачивает историю черт знает каким образом, – развел руками Гоша. – Ко мне уже главный цензор приходил, интересовался, как же теперь описывать битву под этим городком? Причем в печати еще ладно, можно троеточие поставить, а по радио как?

– Пусть говорят «мужской половой орган», – предложил я.

– Да иди ты в выпуклую часть спины! – пожелал мне император. – Я уже дал разрешение произносить и писать это название в его оригинальном виде, с упоминанием, что это город. Но вообще-то в планах, насколько я помню, никакой задержки около этого самого не было.

– Там вообще все было очень красиво, – подтвердил я, – а на практике еще и Богаевский в Арденнах уже почти на сутки отстает от графика.

На пятый день войны Брест оказался в окружении. Танковые колонны противника, широкой дугой обойдя его с севера, по охваченной восстанием территории, перерезали железную дорогу, связывающую город с Гродно, а еще через день – ветку Брест – Орел. Причем этих самых танков, то есть английских «Виккерс-медиумов», было на удивление много! По данным авиаразведки, больше двух сотен. И остановился этот прорыв не столько из-за сопротивления наших войск, сколько по организационно-техническим причинам. Англичане скопировали соотношение количества танков и сопровождающих их автомобилей со структуры Первой танковой группы Гудериана, осуществившей прорыв во фланг наступающим китайцам во время Маньчжурской войны. Там, если кто забыл, на пять танков имелось пять автомобилей, и для рывка на тридцать восемь километров этого оказалось достаточно. Здесь же англичане явно планировали удар на глубину порядка двухсот километров, но смогли пройти только сто двадцать. И встали. Ремонтных машин катастрофически не хватало, расход бензина по нашим дорогам превысил все мыслимые нормы, да и не поспевали заправщики за танками, несмотря на их максимальную скорость двадцать пять километров в час. У англичан вообще не было трехосных полноприводных грузовиков. Имелось два десятка с двумя ведущими задними осями, а остальные были обычными полуторками с одной ведущей осью. Да и расход бензина…

По техническим характеристикам «Виккерс-медиум» на одной заправке мог пройти сто двадцать километров, но в этом рейде они уже через семьдесят оказывались с пустыми баками. В общем, английская танковая группа, растеряв по дороге более двух третей техники, дошла только до железки Гродно – Орел, где и встала окончательно. Но и этим она натворила немало.

Деморализованная тем, что в нее стреляют со всех сторон, армия Самсонова при виде танков просто побежала. И если северная ее часть еще имела слабое подобие управляемости и отступала в Прибалтику с сохранением хоть какого-то порядка, то оказавшаяся к югу от направления танкового удара просто перестала существовать как организованная сила. Правда, с одним исключением…

Второй отдельный самоходно-артиллерийский дивизион состоял из двадцати четырех «диарей» и дислоцировался как раз на направлении главного удара. Несмотря на потерю связи с командованием, исчезновение приданной дивизиону пехоты и ночное нападение поляков, при отражении которого погибла почти половина личного состава, командир сумел сохранить свою часть как боевую единицу. Подорвав неисправные и неукомплектованные экипажами самоходки, на оставшихся десяти дивизион занял позицию в километре с небольшим от дороги, по которой двигались «медиумы». Причем позиция эта была отделена от дороги оврагом, кое-где с заболоченным дном, а на ней самой рос довольно густой кустарник. И почти на сутки, пока не кончились снаряды, дивизион прекратил всякое движение противника по обстреливаемому участку.

Два ствола позволяли «диарее» вести прицельный огонь с больших дистанций: первый выстрел пристрелочный, второй в борт. При таком попадании «Виккерс» загорался гарантированно, а иногда и взрывался. Развернувшиеся же лобовой броней к самоходкам танки этим начисто перегораживали дорогу, превращая находившиеся там машины в идеальные мишени. Впрочем, при удачном попадании трехдюймовый бронебойный снаряд брал «медиума» и в лоб.

Через сутки, слив солярку в четыре остававшиеся исправными машины, остатки дивизиона уже почти без снарядов произвели сорокакилометровый рейд по тылам противника и прорвались в удерживаемый японцами Брест.

«Срочно в печать», – сделал я пометку на донесении о боевом пути второго дивизиона.

В кают-компании «Вампира», вспомогательного крейсера Курильского флота, было душно и явственно пованивало гальюнными ароматами. А чего еще можно ожидать от подводной лодки, бывшего «Комара», в которую вместо пятидесяти человек экипажа набилась чуть ли не сотня? Тем более что уже пятый час она шла в полностью погруженном состоянии, опустившись ниже перископной глубины. Примерно в миле за ней аналогичным образом следовала еще одна субмарина, бывший «Мангуст», а ныне «Хомяк». Впрочем, наверное, в его нутре было все-таки получше, потому как «Хомяк» в основном вез груз, а людей там имелось почти вдвое меньше.

Начальник отряда бразильских волонтеров дон Хуан Мартинес, он же командир второй отдельной десантной роты капитан Мартынов, с сочувствием смотрел на приткнувшихся в уголке трех маленьких хрупких девушек. Ладно, он и его люди – солдаты, а им-то каково, в этой духоте, да еще под толщей воды, из-под которой в случае чего будет не так просто выбраться… Капитан не знал, что, в отличие от него, для девушек это был далеко не первый рейс в Ирландию на подлодках. И сейчас тут было по крайней мере не холодно, в отличие от позапрошлого похода. Ну а вонь… Когда после разгрома штаб-квартиры социал-бонапартистов девушки уходили по канализации, причем две по очереди тащили на себе раненую третью, амбре вокруг было куда омерзительней. И ничего, обошлось, все живы и прекрасно себя чувствуют.

Старшей среди них была Фрося Вилкина, она же в недавнем прошлом Жозефина де Вилье, а ныне – Диана Кеннеди. И если ее первое имя не знал никто, кроме четырех человек в ДОМе и канцлера, то второе было не столь секретным. Четверть «Шинн Фейн» и чуть ли не половина «Ирландских волонтеров» были в курсе, что их Неистовая Ди – это на самом деле бонапартистка и известный борец за права угнетенных во всем мире мадемуазель де Вилье. А двух ее подруг в настоящий момент звали Сигрид Бертнер и Герда Паульсен. В этот раз пополнение для интербригад, готовящихся помогать борьбе ирландского народа за свободу, было бразильским и датским, пятьдесят на пятьдесят.

Диана прислушалась к чуть изменившемуся звуку ходовых электромоторов и взглянула на часы. Все правильно, к бухте подошли минута в минуту, сейчас лодка всплывет на перископную глубину. Хорошо, а то на капитана уже смотреть жалко – весь серый, лоб в поту, дышит как паровоз… Да, это тебе не тамошних обезьян гонять по бразильским джунглям.

Нынешний рейс готовился в спешке из-за самопроизвольно начавшегося восстания в Дублине. Ведь предупреждала же она Роджера Кейсмента, что нельзя заранее раздавать винтовки! Больно уж тут народ горячий, да еще и озлобленный в связи с действиями правительства по случаю начавшейся войны. И вот, пожалуйста, в Дублине полыхнуло почти на две недели раньше срока. Понятно, что неподготовленное выступление привело к большим потерям. Если бы не находящиеся вблизи и вовремя пришедшие на помощь ребята из Первой голландской интербригады, все было бы уже кончено. Но пока восставший Дублин держался, и грозный боевой клич голландцев – …tvojiu mat!!! – пользовался все возрастающей популярностью среди повстанцев.

Послышался шум вентиляторов, и в кают-компании образовался слабенький сквознячок свежего воздуха. Диана встала, протиснулась к двери-переборке и, пройдя узким коридором, оказалась в закутке центрального поста. Командир лодки, капитан второго ранга как Курильского, так и Российского флотов, русский князь и итурупский барон Трубецкой уступил девушке место у перископа. Привычным движением она взялась за рукоятки и прильнула к окуляру. Так, вот холм справа от входа в бухту, у его подножия приметно искривленное дерево… Среди ветвей замигали вспышки. Диана внимательно всматривалась в них.

– Порядок, – сообщила она минуты через три, – пароль соответствует, почерк тоже, скрытых сигналов тревоги нет. Радиосвязь есть?

Командир протянул ей шипящую гарнитуру. Сказав в микрофон несколько слов на неизвестном Трубецкому языке и, видимо, получив ответ, девушка коротко сообщила князю: «Ждут, место старое», – и вышла из тесного помещения поста, где и без нее было не повернуться.

Через полчаса «Вампир» уже стоял у провонявшего рыбой дощатого пирса, а девушка обнималась с командиром встречающих, высоким рыжебородым человеком лет сорока.

– Вовремя вы, – сказал он ей, – английское командование явно планирует на днях решающий штурм Дублина, с земли и с моря.

– Роджер, разгружайте быстрее, – улыбнулась Диана, – потому что сегодня кроме «Вампира» и «Хомяка» будет и еще один гость – грузовая «Килька». Привезет самолеты.

– Самолеты – на подводной лодке? – удивился Кейсмент. – «Тузики»?

– Да, и такой там тоже есть, но всего один. Но кроме него – пять «Зеро». Про них ты слышать не мог, это новейшие истребители-штурмовики японской разработки.

Ох уж эти мне горячие ирландские парни, думал я, пытаясь по имеющимся у меня сведениям представить себе картину в целом. Сколько планов полетело кувырком из-за их преждевременного восстания! А все остальные, не полетевшие, требовали корректировки. Причем ладно у противника, это я бы пережил сравнительно спокойно, но ведь и у нас тоже… В общем, судите сами. Одним из ключевых узлов напряженности, вокруг которого должны были развертываться основные действия на море, задумывался Гибралтарский пролив. Танжер пребывал у Вилли, крепость Гибралтар – у англичан, и такая ситуация являлась откровенно патовой. Разве что с небольшим перевесом в нашу сторону, потому как нам был гораздо меньше нужен этот пролив как транспортный путь. Главное, чтобы по нему англы не плавали. Но сами по себе береговые батареи, что танжерские, что гибралтарские, перекрыть пролив не могли и существовали как опорные пункты для выполняющих эту задачу кораблей.

Так что и немцы, и англичане еще до войны держали там заметные силы своих флотов, а с ее началом ринулись их наращивать. И наш красивый план предусматривал, что буквально за день до генерального сражения англы вдруг получают у себя в тылу восставшую Ирландию, в которую морем тут же устремятся караваны транспортов с военными грузами, что сделает весьма вероятным быструю победу восставших со всеми вытекающими из этого неприятностями. Так что англам в темпе пришлось бы решать весьма заковыристую задачу… А вместо этого восстание началось, когда основные силы англов только вышли из Скапа-Флоу. Немецкий Хохзеефлотте в это время готовился выдвигаться к Танжеру. И теперь англичане вынуждены были малость подзадержаться в дороге и подумать, какие силы выделить на обеспечение морской блокады Ирландии и хватит ли оставшихся для одержания победы у Гибралтара. Соответственно по результатам этого решения немцам предстояло принимать свое, так что они тоже малость призадумались.

А пока транспорты в Дублин шли без особых проблем. Причем один прибыл аж из Америки, весьма оригинальным способом и с большим скандалом. Трансатлантический лайнер «Лузитания» вез якобы в Эфиопию американскую дивизию, почти целиком укомплектованную ирландскими эмигрантами и их потомками. Так уж получилось, что среди них нашлись и наши агенты, поэтому о восстании они узнали на следующий день. Ну и, понятно, поделились новостью с окружающими… В общем, дивизия взбунтовалась. Немногочисленные упертые члены экипажа во главе с капитаном полетели за борт, а оставшиеся повели судно в Дублин. На его охрану мы тут же выделили три находящихся в Атлантике легких крейсера: ракетный «Коршун», на котором я плавал в отпуск, и два однотипных с ним артиллерийских, «Сапсан» и «Филин».

В стандартное оборудование легкого крейсера входила радарная установка, разработанная Борей на основе магнетрона от микроволновки, это называлось криптовизором. Кроме этого «Филин» имел и метровый радар, то есть икс-скоп. Такое странное название являлось следствием безуспешной борьбы его величества со своим канцлером за чистоту русского языка. Увидев первоначальное наименование метрового радара, император схватился за голову, но быстро опомнился и нашел лазейку для вмешательства. Как же так, вопросил он в адресованной мне бумаге, в названии раскрывается фамилия разработчика? Это непорядок. И повелел заменить первые три буквы латинской «Х» с черточкой после нее, чтобы исправления не вылились в переписывание множества документов. Как будто треть нашего флота и пятая часть немецкого к тому времени не знали, кто такой Крис Хуельсмайер! Но нашим морякам эта буква показалась более похожей на русскую «херь», так что Гоша добился только того, что теперь метровый радар все называли хероскопом. Ну а когда он работал не должным образом, то есть довольно часто, в сердцах употреблялось и старое название. Однако в этот раз он повел себя как положено, и спешащая на перехват «Лузитании» тройка английских крейсеров была замечена за семьдесят километров, несмотря на нелетную погоду. И утоплена, потому как для крылатых ракет понятие «нелетная погода» имеет несколько иное значение, чем для гидропланов-разведчиков.

Это переполнило чашу терпения англичан, и они в ультимативной форме потребовали от Тафта вступления в общую войну. Так что с пятнадцатого августа в число наших противников вошли еще и Штаты…

Ну а «Лузитания» благополучно прибыла в Дублин, где ее пассажиры были восторженно встречены восставшими. Никто ей не мешал, потому как порядок в порту и в радиусе ста километров от него обеспечивали три подводные лодки типа «Килька»: «Перебор», «Зазноба» и «Ахерон». Вообще-то «Кильки» у нас поначалу шли под номерами, ибо попробуйте-ка найти сто десять наименований маленьких морских рыбок! А ведь лодки продолжали строиться. Но сухие цифры, видимо, не очень импонировали нашим подводникам, и лодки быстро обзавелись неофициальными кличками, которые потом решено было легализовать. Думаю, понятно, почему лодка с номером 22 получила имя «Перебор». Про «Зазнобу» я ничего сказать не мог, как-то это прошло мимо меня, а вот третья лодка… Ее командир смог пробить для своего судна это звучное мифологическое название. Но личный состав подплава, хоть и отличался от средней массы флотских чуть более высоким образовательным уровнем, все же знал древнегреческие язык и мифологию отнюдь не поголовно. В результате некоторые от недостатка образования называли лодку «Охерон», а кое-кто от его избытка – и вовсе «Афедрон».

В конце августа, когда были окончательно подведены итоги малоудачного для обеих сторон боя в Кельтском море, внимание мировой общественности переключилось на Тихий океан. Все ждали, когда же наконец Того решится на генеральное сражение? Мало кто понимал, что оно уже шло, мастерски проводимое умным и осторожным японским адмиралом. Да, думал я, в японскую войну этого мира ему не удалось совершить такого, чтобы навечно остаться в памяти потомков в качестве национального героя. Но, пожалуй, то, что он делает сейчас, по своим последствиям окажется уж никак не слабее Цусимы…

Того держался примерно на расстоянии двухсот пятидесяти километров от американской эскадры, постепенно смещаясь к югу от нее. Такое расстояние позволяло почти ежедневно устраивать налеты «Выхухолей», охраняемых истребителями. Вообще-то бомберы могли летать и на куда большее расстояние, но японцы не выпускали их в воздух без полноценного истребительного прикрытия. И уже вторую неделю подряд, обычно с утра, к американцам прилетали гости и начинали швыряться восьмисоткилограммовыми бомбами. Это был максимум, поднимаемый палубной «Выхухолью», сухопутные же тянули и тонну. В налете обычно участвовало от двенадцати до восемнадцати бомбардировщиков. Они бомбили с высокого пикирования, да им еще и мешали поднимаемые американцами «мустанги», так что в цель попадал примерно каждый десятый.

То есть каждый день один, а пару раз и два корабля принимали на себя удар падающей со скоростью за полтораста метров в секунду бомбы. Последствия были весьма неприятными даже для самых мощных кораблей эскадры, сверхдредноутов типа «Мичиган». Как правило, бомба не пробивала их бронепалубу, но взрыв, кроме того, что корежил все сверху, вызывал еще и смещение броневых плит. Так что, когда «Нью-Йорку» достался второй подарок подряд, палуба все-таки была пробита, и эскадра встала на два дня, за которые удалось хоть как-то реанимировать пострадавшего.

А ответных налетов американцы учинять не могли. Их «мустанги» имели горючего всего на полчаса полета. Правда, у них был и десяток Б-17, но эти машины без истребительного прикрытия были обречены. Впрочем, даже с ним и даже в отсутствие противника их ждала незавидная судьба, потому как из-за плохих взлетно-посадочных качеств данного самолета посадить его на палубу было очень непросто, и примерно каждая четвертая попытка кончалась аварией.

После объявления Штатами войны России наша Вторая тихоокеанская эскадра тоже совершила форсированный поход на Гавайи, а оттуда – к месту соединения с японскими силами. Прикрывать Японию, наш Дальний Восток и прилегающие к ним воды осталось старье времен японской войны – как наше, так и Страны восходящего солнца. Из двух дивизионов «Килек», базировавшихся в Находке, на месте остался один, а второй ушел к Гавайям еще до объявления войны. Ну и как оружие последнего шанса имелось два легких крейсера, на которых базировались ракетопланы-тэйсинтай, то есть камикадзе. Впрочем, амерам на Филиппинах было не до наступательных действий, они ждали подмогу в лице английской эскадры из Сингапура. Однако на конец августа эта эскадра еще телилась, регулярно перенося срок своего выхода с «послезавтра» на «послепослезавтра».

В начале второй декады сентября я написал статью по поводу операции в Тихом океане. И в самом ее конце обратил внимание на один момент, который пока не получил должного отклика. Но ведь получит, и совсем не тот, что нам нужен, если пустить дело на самотек! И я объявил, что блестящая операция японско-русского соединения была еще и ярким примером военного гуманизма. Ведь после потери авианосца у американцев оставалась одна-единственная альтернатива – или гибель, или сдача. Идти назад? Так ведь топлива если и хватит, то впритык и на самом экономичном ходу. И кто им это позволил бы? Но поначалу американцы этого еще не понимали. И тут адмирал Того, вместо самого простого решения – перетопить всех на хрен – применил вразумляющий прием, достойный внесения в анналы мирового военного искусства. Вы не обращали внимания, вопросил я далее своих читателей, насколько продуктивно думается в сортире? Причем тут есть и еще одна тонкость: попробуйте, тужась в позе горного орла, подумать о чем-нибудь самопожертвенном, о геройской гибели за какие-то там идеалы демократии…

Вряд ли получится, уверяю вас. Вот японский адмирал и изобрел способ сподвигнуть экипажи американских кораблей к взвешенным размышлениям. Они у него этим занимались большую часть суток! И ведь насколько деликатно он поступил – забрасывал американцев не своим дерьмом, а их родным. Щадил то есть национальную гордость противника. Так что теперь Америка не потеряла своих сынов, как могло бы случиться при ином развитии событий. Вылечим мы этих дристунов и после войны вернем на родину, на Гавайях они нам и даром не нужны.

В конце сентября на всех морских и почти на всех сухопутных театрах боевых действий установилось затишье. Активные бои шли только во Франции и в Ирландии. И если в последней до их победного окончания было еще далеко, несмотря на провозглашение независимости Ирландии и ее признание Большой Четверкой, а также Мексикой и Данией, то во Франции финал был виден невооруженным глазом. Несколько дней назад Богаевский вышел к Дюнкерку и теперь срочно оборудовал аэродромы на занятой территории. Еще месяц назад мы перебросили в его распоряжение Второй истребительный полк РГК, который уже успел обеспечить в этом районе полное наше господство в воздухе.

Естественно, практически окруженному противнику предложили сдаться. И если среди французов еще наблюдалось какое-то внимание к этому призыву, то английские войска его злобно игнорировали, надеясь все-таки эвакуироваться морем. Богаевский специально не стал штурмовать Дюнкерк, да и бомбили его хоть и регулярно, но не очень интенсивно. Потому как штурм неизбежно привел бы к потерям, которые мы в данной ситуации считали абсолютно лишними. Пусть себе эвакуируются, мы даже и мешать не будем… почти. Тут, правда, требовались точные разведданные, но они у нас были. И если в сторону Англии отплывала очередная порция колониальных войск, то, как правило, она успешно пересекала Ла-Манш. А вот посудины с войсками метрополии тонули, едва добравшись до середины пролива. Потому как при полном нашем господстве в воздухе никакой противолодочной обороны англичане организовать не смогли, и крупные транспорты беспрепятственно торпедировались, а с мелкими суденышками успешно разбирались «Выхухоли». Противник еще не заметил избирательности наших атак, но объяснение у нас уже было. Типа жалко нам всяких угнетаемых индийцев и непальцев, ну прямо рука не поднимается топить… На самом же деле все было куда прозаичней. В Англии уже имелись заметные продовольственные трудности, и почти полмиллиона вооруженных едоков из колоний будут там очень кстати, а помешать нам они ничем не смогут, ибо высадку на острова мы не планировали. Пусть посидят на диете, авось поближе к зиме и взбунтуются.

Впрочем, одним только этим наша забота об английском населении не исчерпывалась. Еще в шестом году Танечкины агенты нашли и профинансировали людей, выступающих за ограничения на продажу огнестрельного оружия. Те, конечно, прибавили активности… В результате «огнестрельный закон», вводящий разрешительный порядок приобретения стволов, да еще со многими ограничениями, был принят на одиннадцать лет раньше, чем в том мире, то есть в девятом году. Ибо я твердо знал, если из народа требуется сделать стадо, то первым делом его надо лишить права на самозащиту. Еще римляне установили, что раб, в отличие от свободного, оружия иметь не может. Американцы в свое время, до отмены рабства, писали в своих законах то же самое. И я лично видел, во что превращается некогда гордый и свободный народ, если его разоружить. Не сразу, а поколении во втором-третьем…

За несколько лет до начала своих межмировых приключений я ездил в Голландию на скутерные гонки. И как-то раз задержался в гараже, так что мой знакомый, живущий неподалеку от гостиницы, где я остановился, уехал, а обычно он подвозил меня на своей машине. Ерунда, подумал я, пешком дойду, тут и километра не будет, если идти через парк.

– Да вы что, там наркоманы! – просветили меня местные механики. – Они вас ограбят.

– У них будут пистолеты? – поинтересовался я, и, услышав уверенное «нет», выбрал отрезок цепи, взвесил его в руке и попросил разрешения чуток укоротить.

– Что вы собираетесь делать? – изумились голландцы.

– Как что? Возьму с собой на всякий случай. Вдруг действительно захотят пограбить?

– Вы же нанесете им вред, – ужаснулись местные, – и можете даже покалечить! Вас арестуют и посадят!

– Да? Интересно… А вообще-то что у вас принято делать при встрече с грабителями?

– Отдать им деньги, – объяснили мне. – Тогда, может, и не будут бить.

– Так ведь если я их цепью отоварю, тоже не будут, а деньги останутся при мне. Или у вас запрещено носить с собой не только игрушечные пистолеты, но и цепь?

По глазам моих собеседников я понял, что упал в их мнении ниже плинтуса, до уровня какого-то дикого зверя, и, как только я уйду, они тут же позвонят в полицию. Плюнув, я бросил цепь им под ноги и пошел искать трамвайную остановку. Потом я, кстати, узнал, что цепь носить действительно запрещено. Если человек заранее собирается применять какой-то предмет как оружие, то наличие у него этого предмета уже есть уголовно наказуемое преступление! То есть в Голландии и Англии к двадцать первому веку стало запрещено защищаться от грабителей и насильников. Ну а здесь я собирался малость подстегнуть этот процесс… С моей подачи уже развернулась кампания за полный запрет огнестрела. Мол, война, в тылу должен быть порядок, так что давайте уменьшим количество соблазнов. Хорошо бы они успели пораньше! Безоружный народ, вооруженные преступники и взбунтовавшиеся колониальные дивизии – просто замечательное сочетание.

Командир четвертой дивизии кайзерслюфтфлотте оберст Макс Прусс положил трубку и победно глянул на старшего штурмана дивизии майора Лоофа.

– Сегодня наконец-то вылетаем, Генрих, – сообщил он, – русские дали «добро». По всему маршруту на высотах от семи километров и выше – юго-восточный ветер, а ниже четырех – северо-западный. Такое бывает не часто, но нам, похоже, повезло.

– Сплюнь через левое плечо, – посоветовал своему начальнику майор, за полтора месяца совместной службы успевший нахвататься от русских всяких словечек и примет. Он даже место базирования дивизии иногда называл, как они, «klopownik». И утверждал, что это русский перевод названия городка Клоппенбурга, на окраине которого и находилась база новейших высотных цеппелинов серии LZ-33. Это была новейшая модификация гигантского воздушного лайнера LZ-30 «Дойчланд», но чуть побольше размером. Однако главное заключалось не в увеличении длины с двухсот десяти до двухсот сорока пяти метров, а в том, что новые цеппелины изначально строились как высотные бомбардировщики. «Дойчланд» мог поднять в воздух семьдесят тонн, а «драй-драй» всего двадцать, но зато на высоту восемь километров! Правда, почти без топлива, с полным запасом машина не поднималась выше шести.

И вот уже вторую неделю три русских «Страхухоли» утюжили воздух над Северным морем, фиксируя направление и силу ветра на разных высотах. Потому как основное орудие английской ПВО, трехдюймовая зенитка Армстронга, имела вертикальную дальность семь километров, и это означало, что к цели надо было подходить, имея высоту как минимум семь с половиной. То есть желательно лететь с минимальным запасом топлива. Правда, англичане перед войной закупили полтора десятка «Бофорсов», стреляющих на девять километров, но не факт, что эти пушки находились в Скапа-Флоу. Впрочем, даже если они и там, то что? Ночью дирижабль не так просто обнаружить. А обнаружив, в него надо еще и попасть.

– Берем по четыре тонны горючего, – принял решение Прусс, – вылет в девятнадцать тридцать. Построение стандартное, вы идете первым, берете две эфирные бомбы и пять тонн осветительных соток. Остальные – по три эфирных. Я иду замыкающим. Вперед, Генрих! Покажем русским, что не только они умеют воевать в небе.

Через два часа четыре гигантские сигары поднялись в воздух и, медленно набирая высоту, взяли курс на северо-запад.

А пятью часами позже с аэродрома под Бирмингемом один за другим начали подниматься «либерейторы», и вскоре, выстроившись в колонну из восьми треугольников-звеньев, двадцать четыре тяжелых бомбардировщика направились в сторону Франции, а точнее – города Руана.

Сразу после двойного налета на Скапа-Флоу Санкт-Петербург, Берлин, Токио и Цетин опубликовали документ о том, как Большая Четверка представляет себе правила поведения на море. Там говорилось, что любые военные грузы, не предназначенные Четверке, являются военной контрабандой. Потому как если они идут не к нам, то уж к нашим противникам точно. Или к будущим противникам, что несущественно. Например, Италия собралась закупить в Швеции сотню зенитных «Бофорсов». Даже если предположить, что они не окажутся в Англии, то вам-то они зачем? Пока вы нейтральные, никто вас бомбить не собирается. Вступите в войну на стороне Четверки – не нужны вам будут эти пушки, немецкие восьмидесятивосьмимиллиметровые пушки лучше. Значит, остается… В общем, не фиг, подождите до конца войны, а там покупайте что угодно.

Далее в документе уточнялся сам термин «военные грузы». К ним относилось все, что может быть использовано армией противника. Например, любые виды продовольствия. В первую очередь им станут снабжать солдат, потом – рабочих оборонных предприятий, и только оставшееся после этих групп, если оно будет, поступит остальному населению. С текстилем, топливом и сырьем дело обстоит аналогично. То есть вводился разрешительный порядок морской торговли, и все, что не входило в прилагаемый к документу перечень, объявлялось военной контрабандой в любой точке земного шара, за исключением территориальных вод стран-нейтралов. И, скажем, теперь для безопасной перевозки чего-нибудь из Бразилии в Португалию требовалось письменное разрешение от специального уполномоченного Четверки, офисы которых в ближайшие же дни будут открыты во всех не участвующих в войне странах. Список же товаров, которые можно было перевозить по морю без всякого разрешения, отнюдь не отличался запредельным объемом. В него входили концертные рояли и арфы, а также иные струнные музыкальные инструменты, но с числом струн не более трех. Из духовых абсолютно мирными признавались только пастушеские свирели. Список обуви ограничивался дамскими туфельками с высотой каблука не менее семи сантиметров, лаптями и резиновыми калошами. Далее шли луковицы голландских тюльпанов. Завершался же данный перечень попугаями весом до ста граммов, крокодилами и собаками породы тойтерьер.

Разумеется, пресса подняла жуткий вой. Но почему-то в основном не нейтральных стран, а воюющих! То, что началось в Англии, более всего напоминало истерику. А вот приличные державы вроде Люксембурга, например, отнеслись к нашей инициативе совершенно спокойно. В Швейцарии тоже не очень возмущались. Нейтральная Ирландия, которая ни с кем не воевала, а всего лишь боролась за свою свободу, вообще выступила с полным одобрением. Тем более что тамошние уполномоченные по морским перевозкам отличались несколько расширенными полномочиями.

Они имели право не только выдавать разрешение на перевоз чего-либо, причем за смешные деньги, а иногда и вовсе бесплатно, но и принимать добровольцев в Курильский флот. Последним же дозволялось поднять над своей посудиной флаг с попугаем, получить в кредит вооружение и плыть куда им вздумается, с целью поддержания нового порядка на море. Причем им неофициально объясняли, что правило дележа добычи «пятьдесят на пятьдесят» нужно строго соблюдать только в случае захвата корабля с оружием или большими ценностями на борту, а при отлове всякой мелочи делиться с курильскими властями не обязательно. Кроме того, им еще более неофициально, но куда более строго намекали, кого можно подвергать экспроприации, а кого – ни под каким видом. И в силу этих причин за последнюю неделю среди судовладельцев начал появляться определенный интерес к ирландскому флагу. Так что опасения Вилли – мол, после такой бумаги на нас ополчится весь мир – не оправдались.

Тем более что усилиями алафузовских ребят правительство Пуанкаре согласилось официально капитулировать. А то кайзер был в некоторой растерянности: и где, спрашивается, поверженный противник с ключами от городов и прочими изъявлениями покорности победителю? Распался на мелкие части и попрятался! Но, как выяснилось, это просто потому, что с ним не догадались душевно поговорить. Стоило только в зал заседаний зайти полусотне бойцов с автоматами, как министры тут же прекратили пустопорожнюю болтовню и превратились в олицетворенное внимание. А уж когда короткой очередью была сшиблена люстра и на освободившемся крюке начали крепить веревку с петлей, идея капитуляции мгновенно овладела широкими министерскими массами. И хотя Пуанкаре, собака, что-то вопил, а когда к нему двинулись трое бойцов, вообще застрелился, это не повлияло на общее настроение, так что через день была подписана безоговорочная капитуляция. Правда, в ней имелась в виду не вся Франция, а примерно две трети ее территории, юг и юго-восток. Северо-запад же со столицей в Париже остался под контролем Коммуны.

Фрося заранее получила материалы по Брестскому миру восемнадцатого года той реальности, включая и речи Ильича, и смогла-таки убедить руководство Коммуны подписать «похабный мир». Но, как говорится, уступи в одном, и дальше начнется путь вниз… Очень скоро коммунары убедились, что и немцы, и русские желают разговаривать именно с мадемуазель де Вилье, а вовсе не с ними. Пришлось изобрести для Фроси чисто декоративный, как они полагали, пост первого консула, в компетенцию которого были переданы всего лишь вопросы подбора и расстановки кадров. Ну а потом этот первый консул был назначен главой парижской делегации на переговорах с Россией и Германией. Тут уже не шла речь о капитуляции, говорили о подписании мирного договора. И его довольно быстро подписали, что характерно. Вилли галантно целовал Фросе ручку и даже, кажется, намекал на что-то этакое – потому как с чего бы ему при этом так воровато оглядываться? Хотя он прекрасно знал, что Танечки на переговорах нет, у нее и в Питере полно дел.

Теперь победившие коммунары увлеченно делили власть. Ну а что такое правильно подобранные и заранее расставленные на нужные места кадры, они увидят чуть попозже. Небось вопить начнут про новый термидор или еще что-нибудь подобное… Ничего страшного, они не первые, исторический опыт у нас есть.

Блин, думал я, и что же там в Российской Федерации теперь отмечается вместо октябрьских праздников седьмого и восьмого ноября? Вот ведь как прижился тут, про те реалии теперь сразу и не вспомнишь… Вроде поначалу был день примирения ограбленных с ограбившими, потом день согласия с тем, что на самом деле никто никого не того – это типа вам просто показалось, – а теперь, кажется, этот внеочередной выходной и вовсе переобозвали в день единства. Кого с кем – точно не помню, но, наверное, власти с народом, потому как больше некого и не с кем. Кажется, какая-то из этих дат совпадала с днем взятия Москвы поляками или, наоборот, освобождения от них – давно, еще в семнадцатом веке. Ну а у нас сегодня, в воскресенье двадцать второго октября, по здешнему стилю, был праздник Казанской иконы Божьей Матери – во всяком случае, так мне сообщил вернувшийся из Исаакиевского собора двойник. Я же в это время читал радиограммы про событие ну никак не меньшего масштаба.

Гарнизон торчащей у нас как кость в горле Гибралтарской крепости наконец-то капитулировал! А то ведь почти три месяца подряд на краю уже практически нашего пролива торчала эта скала, нашпигованная пушками, и всячески мешала нормальному судоходству. Более того, иногда под прикрытием ее огня через пролив ухитрялись проскакивать и английские корабли!

Поначалу крепость пытались прикрывать корабли английской средиземноморской эскадры, но, понеся потери от нашей авиации, несколько охладели к этому занятию. Когда же при неудачной попытке захватить французские линкоры в Тулоне английские «Дредноут» и «Беллерофон» были сильно повреждены, а «Принс оф Уэлс» вообще затонул из-за взрыва кормового погреба, крепость полностью лишилась поддержки с моря. С авиацией дело обстояло аналогично – поначалу английские и французские самолеты летали с аэродрома под Ораном на средиземноморском побережье Алжира, но не очень активно. А после капитуляции Франции англичане вынуждены были перебазировать свои самолеты и часть прихваченных французских аж в Александрию, потому как в Алжире началось что-то вроде борьбы за независимость. Правда, мне до сих пор так никто и не смог объяснить, кто с кем там боролся, но обстановка для дислокации самолетов стала, судя по всему, абсолютно неподходящей.

После этого две недели подряд русско-немецкая авиация выбивала очень сильную поначалу зенитную артиллерию крепости. И здесь очень неплохо показала себя специальная противозенитная эскадрилья лейтенанта Арцеулова. Помните, он предложил переоборудовать штурмовик «Похухоль» для стрельбы вбок? Это было сделано на трех машинах. Но кроме трех так называемых «косых похухолей», в эскадрилье было два нормальных штурмовика, четыре пикировщика «Выхухоль» и четыре «Стрижа». Работала эта группа следующим образом.

Сначала над целью появлялись истребители и занимали свое место на высоте, но чуть в стороне, за пределами досягаемости зениток. После чего, по возможности всякий раз с нового ракурса, цель атаковали нормальные штурмовики. Выпустив по шесть эрэсов и добавив из двадцатитрехмиллиметровых пушек, они отворачивали, а за это время их косые собратья успевали встать в круг. Воздушные стрелки спускались к батарее бортовых пулеметов, и начинался обстрел. Зениткам противника было почти невозможно стрелять по самолетам, летающим чуть ли не ниже их, а вот штурмовики наносили определенный урон почти незащищенным зениткам. В такой обстановке батарея уже не могла нормально отразить атаку сверху, и четверка пикировщиков сбрасывала на нее свои бомбы, обычно каждая машина по пять двухсоток. После чего от батареи мало что оставалось. Но на следующий день откуда-то из глубин скалы появлялась новая. В общем, за две недели такой работы, потеряв два пикировщика и один обычный штурмовик, эскадрилья добилась того, что скала перестала отвечать огнем на атаки наших самолетов. И началось…

Два немецких «Левиафана» каждый день делали по четыре, а то и по пять вылетов. Сбрасывали они в основном по две трехтонные фугаски зараз, но иногда день кончался и двумя эфирными бомбами. И так почти две недели подряд! Но когда под вроде бы переставшей огрызаться крепостью попытались высадить десант, он был отбит огнем крупнокалиберных пулеметов. И снова полетели «Левиафаны»…

Но все на свете имеет свой конец. У англов и кончилось все – боеприпасы, вода, люди… И вчера вечером защитники крепости вывесили белый флаг. Каково же было удивление приплывших принимать сдачу немцев, когда они увидели, кто им противостоял!

На ногах у англичан оставалось всего двадцать пять человек, причем практически все были или ранены, или контужены. И около пятидесяти тяжелораненых, еще не померших к этому дню.

Всех уцелевших англичан отправили в Танжерский госпиталь – здоровых среди них не было. Погибших похоронили с воинскими почестями, и с сегодняшнего дня на Скалу начал потихоньку прибывать новый гарнизон – русский.

С утра слегка подмораживало, день обещал быть ясным. Снег уже выпал, но какими-то пятнами, а на аэродроме, понятно, его и вовсе не было. Мы собирались взлететь еще затемно, и сейчас три «Пчелки», освещенные прожекторами, стояли на рулежной дорожке у начала полосы. Их кили были украшены не черными звездами ИВВФ, как у всех моих предыдущих самолетов, а аэрофлотовскими эмблемами, то есть крылатыми кошками. Раз уж у нас появился гражданский воздушный флот, то и первые лица государства, решили мы, должны летать на его машинах, в целях дополнительного подчеркивания миролюбия. Как их лично, так и всей Российской империи в целом.

Я вылез из автомобиля. Холодновато, однако, явно ниже пяти градусов. Но ничего, у «Пчелок», в отличие от «Кошек», фюзеляж без щелей и с нормальной системой отопления, не замерзну, проверено.

Забравшись в самолет, я выслушал доклад командира, что все готово, потом поздоровался с четверкой охранников, летящих в одной машине со мной, и спросил, что это за ящик в самом хвосте.

– Так гэкаэфы же, вы сами разрешили их взять, – напомнил мне старший группы.

А, вспомнил я, бедные сайгаки… Их на том острове оказалось довольно много. Как мне объяснили, они пришли туда прошлой зимой, по льду. Но Арал в южной части, где находится остров, замерзает не каждый год, и сейчас зима ожидалась достаточно теплая. То есть лед если и будет, то не раньше конца января, да к тому же непрочный. А прокормить такое количество сайгаков зимой остров не сможет. Так что надо или завозить для них корм, что нереально (и для стройки-то мы могли завезти далеко не все, что хотелось), или смириться с тем, что за зиму передохнет как минимум половина. Или заранее эту половину отстрелять, тогда хоть мясо для рабочих будет. В общем, Никонов таки сможет поохотиться на сайгаков. Для этого и были взяты ГКФы, то есть гражданские карабины Федорова.

И какое можно получить удовольствие, думал я, стреляя по беззащитным козлам с грустными еврейскими мордами? Ладно, англичане там в Африке на львов охотятся – лев, он в случае чего может и постоять за себя. Но нет, Никонов в Африку не хочет, хотя я бы без труда устроил ему командировку в Марокко. Даже на румынский фронт, зараза, не рвется, вот уж где настрелялся бы по самое дальше некуда! Ладно, пусть, раз уж так получилось, в свободное от выполнения служебных обязанностей время заготавливает мясо для рабочих.

С такими мыслями я занял место второго пилота и, повернувшись к первому, сказал:

– Командуйте, Саша.

Теперь до самого конца полета власть переходила к нему, я мог только выражать свое не обязательное к исполнению мнение.

Сколько я себя помнил, Львов всегда был русским городом. Туда после окончания МГУ уехала по распределению двоюродная сестра отца, тетя Маша, да так там и осталась, выйдя замуж. В первый раз я побывал в этом городе, когда мне стукнуло десять лет. А через четыре года, причем опять не без помощи сего города, я научился ругаться матом. Нет, соответствующие слова я, разумеется, выучил задолго до этого, но вот применять по делу, то есть чтобы они украшали речь, добавляя ей точности и эмоциональности, толком не умел. Но после седьмого класса я все лето трудился в деревне, где дед устроил меня пропалывать морковное поле, и заработал там в поте лица аж сорок пять рублей. Родители добавили еще примерно семьдесят, после чего должна была сбыться моя мечта купить мопед. Но вот ведь беда, как раз в то время прекрасные мопеды «Рига-3» в Москве исчезли, зато в магазины завезли довольно похожие на них львовские. Да, мне говорили, что качеством они малость похуже рижских, но ведь я к тому времени уже приобрел кое-какой опыт возни с моторами во Дворце пионеров и считал, что всякие мелкие недоделки смогу устранить своими руками, потому как сил ждать, когда в Москве снова появятся «Риги», совершенно не было. В общем, купил я это… ну не было у меня цензурных слов, чтобы описать все убожество данного продукта жизнедеятельности древней галичанской земли! Конструктивный дебилизм там гармонично сочетался с отвратным качеством материалов и комплектующих, и все это было помножено на просто фантастическую халтурность сборки. Даже если бы руки росли из задницы, сказал мне сосед дядя Миша, помогая перебирать развалившееся при первом же запуске движка сцепление, то так собрать все равно не получилось бы. После чего он добавил, чем, по его мнению, оперировали львовские рабочие вместо рук.

Ну а что после развала Союза Львов стал заграницей, причем весьма своеобразной, это уже другая история.

Однако пока у нас в Российской империи не было ни Союза, ни его развала, ни Львова. Черновцов, кстати, тоже не было, но про этот город я не мог сказать ничего плохого как раньше, так и сейчас. Но ведь наступать-то нашим войскам предстояло не на Черновцы, а на Львов! В свое время я даже поинтересовался у Гоши: может, обойдемся Черновцами, там живут вполне приличные евреи? Ну его на фиг, этот древний город Львов с его похабными мопедами и распоясавшимися бандеровцами. Но император возразил мне, что, пока во Львове не появилось ни того ни другого, его и надо взять, чтобы оно там так и не смогло появиться. И вот сегодня войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. Двигаясь вдоль железной дороги, они должны были занять Львов, а потом повернуть на Варшаву. Такое направление удара было выбрано по двум причинам. Первая – и поляки, и австрийцы ждали прямого удара на Варшаву от Бреста. А иначе, думали они, зачем мы его держим-то? И как могли укрепили это направление. Так что нам не хотелось гнать солдат на укрепленные позиции, тем более что около пятидесяти сохранившихся английских «медиумов» тоже были здесь. Так себе танки, конечно, но наступать все-таки лучше там, где нет вообще никаких. Вторая причина заключалась в том, что на этом пути нашим войскам не придется форсировать ни одной хоть сколько-нибудь заметной реки. Более того, они будут идти по междуречью Вислы и Западного Буга как по коридору, защищенные этими реками от фланговых ударов противника.

Надо сказать, что обстановка там в общем-то сложилась довольно для нас благоприятная. То, что во времена Союза в том мире было Западной Украиной, сейчас представляло собой дремучие задворки Австро– Венгрии. Мало того что уровень жизни был там едва ли не самым низким в империи, так австрийцы еще и проводили политику принудительного онемечивания украинцев, что никак не добавляло большинству населения верноподданнического энтузиазма. До войны австро-российская граница была довольно прозрачной, и народ потихоньку склонялся к мысли, что в соседней-то России живется лучше. А тут еще поляки… Те, что жили в российской Польше, теперь под руководством Пилсудского раскатывали губы в основном в сторону Балтики. Зато местные, галичанские, тоже хотели своего государства. В общем, ни украинцы, ни поляки Львовщины на австрийцев пока не задирались, но меж собой собачились уже всерьез, кое-где так даже с использованием пулеметов.

– Я тут недавно твоих любимых Стругацких перечитала, – сообщила мне ее величество Мария Первая, когда я заехал к ней утрясти один финансовый вопрос. – Действительно классики. Ладно, будущее кто только не предвидел, тут они не монополисты. Но вот предвидеть прошлое – это сильно! Помнишь, что Румата подумал про Вагу? «Кажется, он кошек любит. В берлоге у него, говорят, целое стадо, и специальный человек к ним приставлен. И он этому человеку даже платит, хотя скуп и мог бы просто пригрозить». Откуда они так точно все про тебя знали? Причем пусть там кошки, о них уже полмира в курсе, но вот как они о скупости-то твоей догадались? Вроде раньше в глаза не бросалось. Но тут…

Маша сделала трагическую паузу и продолжила:

– Приближается важнейшая операция, исход которой окажет сильное влияние на сроки окончания войны, а главное – станет одним из решающих факторов послевоенного мироустройства. Понимая это, мы с Гошей напрягаем все возможности моего департамента, прикидываем, что еще можно выжать из бюджета, оцениваем наши кредитные перспективы… И вот ко мне приходит твоя бумаженция, где ты объявляешь потребную тебе на эту операцию сумму. С душевным трепетом, мучаясь гамлетовским вопросом «хватит или не хватит», я ее открываю, и что, скажи мне на милость, я там вижу? Шесть с половиной миллионов! Ты издеваешься, да? Такую мелочь Гоша тебе и сам в любой момент даст, причем между делом и не спрашивая, на что она тебе понадобилась!

– У меня же там так прямо и написано, что сумма предварительная, и в процессе развития операции могут потребоваться дополнительные средства, – пожал плечами я.

– А могут, значит, и не потребоваться? Вот я и говорю – скряга. Надо было написать максимальную сумму, а в конце добавить, что при благоприятном стечении обстоятельств она может быть немного уменьшена. Или это у тебя опять моральные принципы разыгрались? Мол, свою же супругу на трон сажаю, не чужую, тут нужна особая щепетильность. Неужели угадала? Ну блин, до чего же людей борьба с коррупцией-то доводит… Надо будет тебе в жалованье ввести надбавку за вредность и в меню ваших с Гошей ужинов добавить специальный стакан молока для тебя. В общем, забирай чек на твои копейки, я своей властью округлила сумму до десяти лимонов. И в ближайшее время все-таки пришли мне настоящую цифру, исходя из только что высказанных тут соображений. Вот специально не скажу, сколько мы с Гошей на это надыбали, чтобы ты свою цифру под нашу не подгонял. И Гоша не скажет, я его уже предупредила.

Деньги нужны были мне для подготовки референдума, на первом этапе которого народ свободной Ирландии выберет государственное устройство своей страны: будет ли это республика, монархия конституционная или монархия самодержавная. После чего на втором этапе подавляющим большинством голосов изберет себе в королевы датскую принцессу Дагмару, то есть ее величество Марию Федоровну Найденову-Романову.

В преддверии занятия новой должности Мари выучила ирландский язык, причем как-то походя, без напряжения, и теперь помаленьку обучала Настю. Понятно, что когда свободно говоришь на пяти, то добавить к ним шестой уже не очень трудно, причем это относилось как к дочери, так и к жене. Мне же это было не обязательно, потому как стану я в той Ирландии всего лишь принцем-консортом. Да и вообще… Надо будет – они меня не только на английском поймут, но и на русском Тем более что найти в Ирландии человека, свободно говорящего по-ирландски, было не проще, чем, скажем, в двадцать первом веке отыскать в древнем украинском городе Ялте человека, владеющего языком Тараса Шевченко. Можно, конечно, но трудно, придется перебрать всех отдыхающих из Полтавы и Чернигова.

Черновик конституции был уже не только написан, но и показан Роджеру Кейсменту. Причем если поначалу он относился к идее посадить на трон Мари с некоторым предубеждением, то, почитав творение моего информбюро, стал горячим сторонником восшествия на престол королевы Дагмары Первой. Ибо при первом чтении казалось, что эта королева будет самым бесправным существом в Ирландии. Даже права Эдика по сравнению с предполагаемыми для Мари казались безграничными! Она не могла назначать премьера, объявлять или прекращать войну и не имела никаких рычагов воздействия на бюджет. Даже право вето у нее было каким-то игрушечным, то есть для его преодоления требовалось всего-то две трети голосов в верхней палате парламента. Ей оставили только право объявлять амнистию, помилование и, на что простодушный Кейсмент не обратил совершенно никакого внимания, право получать деньги, не отчитываясь об источниках, а также право тратить их по своему усмотрению. Ну и финансируемые на собственные средства королевы гвардия и секретариат…

Тут я вовсю использовал великое изобретение демократии – конституцию непрямого действия, то есть без вторичных законов и подзаконных актов не работающую. В такой бумаге можно писать все что угодно, вплоть до права гражданина на личную безопасность, например. Пока там не будет четко прописано, сколько лет давать за лишение этого гражданина возможности нормально защитить себя, и так по каждой статье, ничего работать не будет. То есть любая статья должна выглядеть так: народ имеет право на что-то. Воспрепятствование этому праву со стороны должностных лиц карается тюремным заключением на срок от и до. Видели вы где-нибудь такую конституцию? И не увидите, потому что их пишут не дураки. Даже подаваемая как образец американская, если к ней приглядеться, окажется из этого же непрямого ряда.

Так что проект ирландской конституции представлял собой просто красивую бумагу – даже, пожалуй, малость покрасивее российской.

Ну а размер средств на содержание королевы был установлен в две тысячи ирландских фунтов, что соответствовало примерно девяти тысячам рублей. Думаете, в месяц? Как же, держите карман шире. В год! Принц-консорт должен был получать пятьдесят фунтов в месяц, и на этом траты ирландцев на королевскую фамилию исчерпывались.

Думаю, понятно, почему мы решили сделать именно так. Ну на кой черт нам с Мари еще и заморочки с ирландским бюджетом? Там все равно ничего нет, и вряд ли в ближайшее время картина радикально изменится. Общая же ситуация очень располагала к вложениям, потому как дешевизна всего там просто потрясала. Создание общеирландской газеты обошлось всего в две с половиной тысячи рублей! И она уже начинала давать прибыль. Революционеры увлеченно собачились на тему своего будущего государственного устройства, совершенно не обращая внимания на то, что, например, сорок процентов акций судостроительного комплекса в Белфасте уже были в нужных руках. Причем процесс все еще продолжался, а суммы, которые приходилось тратить, я называть не буду во избежание сравнения с Абрамовичем и Потаниным. Так что предстояло еще подумать, куда бы приткнуть всученные мне курильской королевой дополнительные деньги. Наверное, лучше всего будет учредить университет, как это сделали в аналогичной ситуации Джефф Питерс с Энди Таккером. Ах да, и пару православных храмов не забыть, пропиарив их как символ примирения католиков с протестантами.

В середине своего января, то есть в начале нашего, американцы наконец договорились с англичанами относительно того, какая погода более всего подходит силам Антанты для успешных действий на море. Смысл же данной дискуссии был в том, что британцев уже основательно припекло. Каждый день они теряли корабли, а новые почти не вступали в строй. С топливом становилось все хуже и хуже. Даже те промышленные предприятия, которые не подвергались бомбардировкам, работали вполсилы из-за недостатка сырья. Ну и с продовольствием было не очень, нормы выдачи по карточкам урезались уже два раза. Поэтому английские военные теоретики считали, что наилучшей погодой является самая плохая, когда абсолютно невозможны действия авиации, главного козыря Четверки. То есть сражение надо давать прямо сейчас.

Американцы же разъясняли, что кроме авиации у противника есть и ракетные крейсера, которым годится любая погода. А во время нелетной они, никем не обнаруженные, могут подойти на дальность пуска и учинить такое, что мало не покажется. Эти настроения особенно усилились после того, как одной прекрасной декабрьской ночью «Коршун» незамеченным подошел на пятьдесят километров к Нью-Йорку и выпустил четыре ракеты по броненосцу «Миссисипи», который от этого эффектно взорвался прямо напротив статуи Свободы, а остальные одиннадцать – по порту. Горело там потом еще два дня, несмотря на дождь со снегом. Две страховые компании разорились в дым, и их бренные останки были по дешевке приобретены Альперовичем.

Англичане пытались возражать, что прекрасная погода почему-то никак не помешала противнику непонятным способом взорвать на рейде Кейптауна транспорт с боеприпасами для идущей в метрополию эскадры, но как-то вяло, потому что действительно та эскадра прямо сейчас продолжить путь не могла.

И вот наконец союзники пришли к выводу, что активные боевые действия лучше отложить до весны, тем более что американцы теперь выпускали по пятнадцать – восемнадцать самолетов в сутки и надеялись просто задавить нас числом. То, что воюют не самолеты, а летчики и для подготовки нормального пилота требуется не менее трех лет, в этом мире пока понимали только мы и японцы. А вот немцев в том полноценно убедить не удалось. Они не испытывали на собственной шкуре ничего, напоминающего последний воздушный бой Русско-японской войны, когда Полозов с ведомым встретили шестерку «хаябус», то есть истребителей, ничуть не уступающих их «Бобикам». Сбив пять машин и не обращая внимания на растратившую весь боезапас шестую, «Бобики» направились к оставшейся без прикрытия эскадрилье бомбардировщиков и вогнали их в землю Ляодунского перешейка.

В конце января почти одновременно произошли три события: капитуляция гарнизона Дарданелл, выход из войны Румынии и вступление в нее (понятное дело, на нашей стороне) Испании – как говорится, лучше поздно, чем никогда. Правда, Крит с военно-морской базой пока оставался в руках англичан, но немцы уже начали готовить десантную операцию по его захвату.

В результате нашего декабрьского наступления Польша оказалась отрезанной от Австрии, то есть в окружении. Но бросок на Варшаву пришлось отменить, потому как поляки успели-таки прилично укрепить и это направление. Зато удалось прорвать блокаду Бреста, и теперь он находился не в окружении, а на вершине выступа.

Примерно в таком положении обстановка продержалась весь февраль. Война шла только в небе, причем в основном над Англией, и на море, где продолжался отлов одиночных кораблей противника или что-то ему везущих нейтралов. Но прямо с первого марта начали приходить новости.

Как всегда, если не случалось ничего экстренного, я проснулся в девять, быстро выпил чая с бутербродом и отправился к себе в кабинет. На вопрос: «Есть ли новости?» секретарь не стал, как весь последний месяц, отвечать: «Интересных нет, обзор остальных в папке», а выпалил:

– По сообщениям из Бреста, в Варшаве восстание!

– Опять? – удивился я. – Сколько можно восставать, блин, на одном и том же месте… Сейчас-то там кто против кого?

– Восстание подняли евреи, – пояснил секретарь, – а вот против кого – ни в одной радиограмме не говорится. Надо думать, или против поляков, или против австрийцев, больше там вроде никого и нет.

Я взял тексты двух радиограмм и прошел в кабинет. Прочитал сам, отложил… Да, дело ясное, что дело темное. И, главное, ведь только вчера говорил по телефону с Немнихером, и тот ни полусловом не обмолвился ни о каких восстаниях! Это, конечно, могло означать, что данный господин ведет двойную игру, но подобное мне представлялось маловероятным. Вариант, что восстание готовилось в Израиле, а Арон Самуилович об этом не знал, я даже не стал рассматривать, потому как быть не в курсе таких вещей этот пройдоха ну никак не мог. Я уже совсем было собрался приказать дать прямую связь с израильским МИДом, но оттуда меня опередили. И вскоре я слушал взволнованный голос еврейского министра иностранных дел:

– Георгий Андреевич, вы, наверное, в курсе последних новостей из Варшавы…

– А как же, – буркнул я, – довольно интересные новости, между прочим. Как это вас угораздило?

Несмотря на то что разговор шел по телефону, я четко понял, что в данный момент собеседник прижал лапки к груди, причем ухитрился сделать это не отрывая трубки от уха.

– Ваше высочество, для нас это даже большая неожиданность, чем для вас! – клятвенно заверил меня Немнихер.

– Тогда мне не очень понятно, почему вы до сих пор находитесь в Тель-Авиве. Вы же министр иностранных дел, и какие такие иностранные дела могут быть в самом центре израильской территории, тогда как в Польше, которая, как ее ни считай, по отношению к Израилю самая что ни на есть иная страна, творятся столь интересные вещи?

В общем, мы договорились, что к вечеру Арон Самуилович на своей «Кошке» прибудет в Иркутск, где его уже будет ждать «Пчелка», на которой он тут же вылетит в Питер.

Ее величество Мария Первая не всегда присутствовала на наших с Гошей совместных ужинах, а после рождения Костика и вовсе стала делать это довольно редко, но сегодня было восьмое марта. И неважно, что по юлианскому календарю, все равно никто в мире еще толком не знал, когда и как надо отмечать Международный женский день. Клара Цеткин в этом мире как села за решетку в тысяча девятьсот седьмом году, так и находилась там по настоящее время, а год назад ее примеру последовала и Роза Люксембург. Правда, третья из компании, учинившей в том мире восьмое марта, то есть Сашенька Коллонтай, находилась на свободе и прекрасно себя чувствовала. Но так как она работала в ДОМе и дослужилась уже до ликтора, то ее как-то совершенно не тянуло начинать бороться за права женщин без специального на то распоряжения начальства.

Вообще-то королева-императрица старалась есть поменьше, считая, что у нее имеется склонность к ожирению. По-моему, тут она явно перестраховывалась. Подумаешь, в двадцать два она весила пятьдесят пять килограммов, а сейчас, двенадцать лет спустя и после рождения двоих детей – шестьдесят пять, и это при росте метр семьдесят два. Но у каждого в голове свои тараканы, так что мы с Гошей уже перестали обращать внимание на эту ее безобидную фобию. Правда, изредка случались обострения…

Так, месяц назад Маша влезла на весы и с ужасом пронаблюдала цифру шестьдесят семь. После чего она села на жесточайшую диету, месяц ходила, мучаясь голодом и питаясь мизерными количествами чего-то малосъедобного, но недавно это кончилось, причем точно так, как бывало много раз. То есть королева плюнула на диету и села жрать. В данный момент она приканчивала вторую порцию тушеного осетра, а Гоша на всякий случай уже велел приготовить третью.

– Если бы это видел Клаузевиц, то его афоризм наверняка звучал бы как «обжорство – это продолжение диеты иными средствами», – предположил я, глядя на ее величество.

– Нехорошо смеяться над чужими трудностями, – попенял мне император, но сам тоже не выдержал и поинтересовался: – Дорогая, а ты точно не лопнешь?

– Вам бы только поиздеваться над бедной женщиной, – с сожалением отодвинула пустой горшочек Маша. После чего она пару минут боролась с искушением потянуться за добавкой, но все-таки смогла превозмочь устремления голодного организма и мужественно взяла стакан с морсом, про который она точно знала, что от него не портится цвет лица.

– Ты, дядя Жора, лучше разъясни мне одну хоть и не очень важную, но все-таки вызывающую сомнения вещь, – обратилась она ко мне. – Почему в самом начале, когда мы здесь только появились, ты даже паршивые радиолампы, если они были нужны не конкретно нам, а вообще, принципиально не тащил из-за портала? Мол, сами сделаем, а не получится, так и без них обойдемся. А теперь – пожалуйста, ночные бинокли чуть ли не сотнями, еще два тепловизора заказал, телекамеры, аппаратуру радиоуправления… Нет, я не против. Но значит, у тебя с тех пор изменились взгляды?

– Нет, взгляды остались как были, просто обстановка поменялась. Вот ты себя, какой была в четырнадцать лет, хорошо помнишь? И представь себе, что четырнадцатилетней тебе кто-то подарил бы немного денег. Сущую мелочь, не сравнимую с теми суммами, которыми ты сейчас оперируешь. Всего-то какой-нибудь паршивый миллиард долларов, а то и вовсе полмиллиарда. Думаешь, это пошло бы тебе на пользу? Ой, сомневаюсь. А сейчас тебе хоть десять миллиардов дай, мигом найдешь, куда их пристроить, потому что сама ты все равно можешь заработать больше. Так и с техническими новинками. Тащить в Россию радиолампы или, например, автоматы в девятисотом году означало на корню загубить возможность когда-то научиться делать это самим и здесь. Но теперь-то мы это уже давно умеем! Опытный экземпляр здешнего тепловизора был готов еще два года назад. Правда, он весил триста кило и имел наработку на отказ в двадцать минут. Так что нынешние только вызывают понятливое кивание – ага, не зря дядя Жора тогда затребовал полный комплект документации, небось в какую-нибудь сверхсекретную лабораторию передал, и вон до чего они тот прибор довели! Так что сейчас нам уже помаленьку можно начинать позволять себе и более широкое использование технологий того мира.

– Кстати, – вступил в беседу покончивший с чаем Гоша, – не знаешь, с чего это сюзерен нашей Маши, император Никола, после своего визита в Россию уже третий день подряд выступает по радио с речами про демократию? А в черногорских газетах упоминаются даже права личности и чуть ли не общечеловеческие ценности.

– А, – махнул рукой я, – это я маленько расширил ему общеобразовательный уровень. Какая-то у него действительно была на эту тему неясность, ну я и начал, так сказать, с истоков. Не с Афин, понятно, хрен их знает, этих допотопных демократических рабовладельцев, как у них там все в действительности было, а с основоположника демократии в современном нам понимании. Ибо что сказал по этому поводу человек, стоявший у ее колыбели, портрет которого каждый культурный человек в том мире видел по нескольку раз на дню, то есть Бенджамен Франклин? Он так прямо и заявил, что демократия – это правила поведения, о которых договорились между собой хорошо вооруженные джентльмены. Ну а дальше я из этой формулировки вывел логическое продолжение насчет прав личности. То есть если из договаривающихся вооружен только один джентльмен, а второй – безоружная личность, то ее права – та линия поведения, которая позволит ей не разозлить джентльмена. Николе это очень понравилось, он даже в блокнот записал, чтоб не забыть.

Темой же своих выступлений он сделал это в преддверии решения Боснийского вопроса. Австрийцы с нашей помощью уже месяц как убрали оттуда свои войска, так что самое время создавать там еще одно независимое королевство в составе великой Черногорской империи. Вот в порядке подготовки к этому событию Никола и начал выступать про демократию и все остальное. А что, скажете, он не прав? Насчет вооружений у него, если считать с нашими находящимися там тремя бригадами, очень даже неплохо, в отличие от боснийцев. А джентльмен, больший, чем Никола, мне известен только один в мире – это Одуванчик. Заслуги черногорского императора признали даже в Одессе, присвоив ему звание почетного гражданина! Кому попало такую честь там не оказывают.

– А не наворотит ли чего-нибудь лишнего в Боснии этот новоявленный демократ? – счел нужным уточнить Гоша.

– Так ведь я ему объяснил еще относительность всех перечисленных понятий. Намекнул, что по сравнению с боснийцами он, конечно, охренеть какой джентльмен. Но есть люди, рядом с которыми ему лучше сразу ощутить себя личностью и скрупулезно соблюдать ее права, а то как бы чего не вышло. Впрочем, вот уж это он отлично понимал с самого начала нашего сотрудничества. Так что не волнуйся, под просвещенным управлением Николы боснийцы заживут лучше, чем до того в составе Австро-Венгрии, тем более что мы в ближайшее время отправим туда еще полсотни наблюдателей.

Потом, убедившись, что Маша покончила с морсом и вроде пока не собирается возобновить поглощение пищи, я обратился к ней:

– Машенька, ты уже насытилась? И не фыркай на меня, вопрос совершенно серьезный. Потому как бумаги, которые я тебе хочу подсунуть, никак нельзя было читать после месячной голодовки. Я даже не уверен, что и сейчас-то можно. Еще рыбки не хочешь, на всякий случай? Или вон отбивная какая красивая. Нет? Ну дело твое, держи.

Переданные мной документы касались гуманитарной помощи, которую ее величество Мария Федоровна должна была привезти в Ирландию, и продовольствие там занимало главенствующее место.

Первым делом Маша посмотрела итоговую сумму, без возражений поставила там свою закорючку, а потом бегло пролистала список.

– Десять тонн волжской стерляди? – хмыкнула она, добравшись до соответствующего пункта. – А ничего, однако, патриоты там будут питаться, я бы тоже так не отказалась.

– Так ведь не всякие, а только те, кто за монархию и королеву Дагмару! – счел нужным уточнить я.

– Да? Но ведь я тоже и за монархию, и за королеву, – вздохнула племянница и потянулась за последней порцией осетра. После чего беседа прервалась минут на десять. Но потом Маша все-таки вернулась к моим бумагам.

– А это еще что за фокус? – удивилась она, дойдя до последнего листа. – Продукция ярославского завода «Деликатес» почти на полтора миллиона рублей! Кого ты собрался кормить этим дерьмом? И сколько это будет в натуральном выражении?

– Так это же вместе с доставкой, а вообще-то там не так уж много, чуть меньше трех тысяч тонн. А кого кормить – там найдется. Во-первых, есть английские пленные. Во-вторых, есть районы, где голосовать за Мари точно не будут, хоть их там завали черной икрой по самую маковку. Ну и часть этого… хм… продукта рассчитана на, так сказать, благотворительность. То есть какое-то количество будет переправлено в Англию как демонстрация того, что ирландский народ не воюет с английским, а наоборот, всячески готов помочь тем, кто не принимал участия в угнетении его родины.

Смысл планируемой гуманитарной акции был прост – ею будут заниматься местные контрабандисты, с которыми мы уже договорились по двум пунктам. За то, что они адресно раздадут, например, килограмм продукции «Деликатеса», им будет разрешено не только купить по льготной цене столько же, но главное – доплыть с купленным до берегов Англии, где его можно будет продать как минимум раз в двадцать дороже. Некоторые уже пытались провернуть что-то этакое, но без разрешения оно получалось в лучшем случае у одного из пяти, наши «Барракуды», «Выхухоли» и артиллерийские крейсера топили все, что видели на воде более чем в пяти километрах от ирландского берега, вплоть до рыбачьих лодок. Но помимо первого пункта имелся и второй – принять в свою среду новичков и познакомить их с особенностями местного неофициального мореплавания. Эти новички были представлены как люди Одуванчика, и среди них таки действительно имелось несколько человек из Одессы, но только работали они последнее время у Алафузова. Впрочем, были и вовсе не имевшие никакого отношения к лорду-протектору, то есть офицеры третьего отдельного батальона обеспечения КМГ Богаевского. Под таким названием фигурировало специальное армейское диверсионное подразделение, нечто вроде «Бранденбурга» у гитлеровцев. Приближался решающий момент войны, а значит, следовало серией одновременных диверсий и бомбовых ударов парализовать железнодорожную сеть противника.

К концу марта Польша вновь стала частью Российской империи. Разумеется, по лесам еще безобразили недобитые отряды, состоящие в основном из тех, кому Магадан не светил ни при каком раскладе, а светили только пуля или веревка. По слухам, одним из таких отрядов командовал сам Пилсудский. Вообще-то это было интересно, но не очень, потому как еще один Пилсудский к тому времени был не только пойман, но и отправлен в Питер – то есть фигурант для суда у нас уже имелся. Но на всякий случай я приказал принять усиленные меры и к поимке того, который пока скрывался, потому как запас карман не тянет. Два подсудимых по одному делу – это дополнительная гарантия того, что виновным не удастся уйти от ответственности. Кроме Пилсудского суда ждал и сербский генерал Дмитриевич, за которым пришлось посылать две воздушно-десантных роты, а то сам он почему-то явиться в Цетин, куда его вежливо пригласил Никола, не захотел.

В Ирландии прошел первый этап референдума, на котором ее народ подавляющим большинством голосов решил, что наилучшим государственным устройством наконец-то обретшей свободу страны будет конституционная монархия. Второй этап, где будет принято решение просить принцессу Дагмару принять ирландский трон, должен был состояться в середине мая.

Ну а я теплым вечером начала апреля стоял на балконе своего кабинета и размышлял о вечном, то есть о людской неблагодарности. И ладно бы приходилось думать только о ней, это не такое уж абсолютное понятие. Недаром же на востоке говорят, что уже оказанная услуга не стоит ничего… Но когда неблагодарность переходит в откровенную дурость, это уже утомляет. Сколько мы, помню, с султаном возились, без нас его уже третий год как низложили бы. Сколько писем с обещаниями всяческой поддержки этот велеречивый сын ишака слал нам перед войной! Но началась война – и он тут же стал изображать из себя целку. Правда, когда на него прикрикнули, быстро опомнился, – но зачем же было доводить до такого?

Вот и Виктор, блин, Эммануил Третий, король Италии, тоже вел себя как проститутка. Дело было в том, что сейчас у Австрии оставался единственный канал связи с внешним миром – через Италию. И он вовсю работал, особенно пока Суэц был еще в руках англичан! А король что-то там нагло вякал про нейтралитет, якобы не подозревая, что эшелоны с вооружением и даже солдатами один за другим идут в Австрию. Правда, сейчас это безобразие уже прекратилось, но зато наметились попытки движения в обратную сторону, ибо находящиеся в Австрии англичане и американцы, особенно в чинах повыше, вдруг как-то уж больно слаженно двинулись к итальянской границе. Узнав про такие дела, Гоша сказал мне, чтобы с Италией я разбирался сам, ему, мол, сейчас не до этих потомков цезарей, надо утрясать с кайзером подробности грядущего умиротворения Австрии.

И я размышлял: правильно ли, что я своей властью дал этому Эммануилу еще один шанс, вот только сегодня в обед написав письмо? В котором простым и понятным каждому культурному человеку русским языком, причем не особенно стесняясь в выражениях, напомнил королю, что он женат на дочери великого человека, императора крупнейшей в мире империи, то есть Николы Черногорского. И что лично я не очень понимаю, как у столь достойной женщины мог оказаться такой муж и как после войны сможет существовать какое-то там независимое Итальянское королевство, если сейчас оно вот так себя ведет. В общем, всех пересекших австро-итальянскую границу – немедленно в лагерь, писал далее я, специалисты, которые помогут его организовать, уже в пути. И попробуйте только не принять или, приняв, не должным образом исполнять их просьбы! Мне будет даже приятно поздравить Николу с вхождением в состав его империи еще одного королевства во главе с ее величеством Еленой Черногорской.

Впрочем, вздохнул я, возвращаясь в кабинет, прав я или не прав, но «Страхухоль» с курьером пролетела уже больше половины своего пути на Апеннинский полуостров. И даже если окажется, что я поступил слишком резко – ничего страшного, у Гоши остается возможность в случае чего заявить чистую правду, то есть что данное письмо является личной импровизацией канцлера и писалось без согласования с ним. Но почему-то интуиция подсказывала мне, что заниматься такими делами императору не придется.

А вообще-то план наших ближайших действий выглядел так. Русские войска из Боснии наносят удар на северо-запад, немецкие от Зальцбурга – на юго-восток. Встреча предполагалась в Триесте. После чего двуединая империя должна оказаться в плотной блокаде, где с помощью наших «Выхухолей» и немецких «Левиафанов» потихоньку будет дозревать до принятия правильного решения. Иными словами, собственно Австрия входит в состав Германии, а Венгрия с Чехией получают независимость, об условиях которой Гоша сейчас и договаривался с кайзером.

Через день меня известили, что итальянский король внял голосу рассудка и отдал необходимые распоряжения о всемерном способствовании интернациональному миротворческому отряду, прибывающему в Падую для оказания помощи по поддержанию нейтралитета. А десятое апреля началось с вылета почти пятисот бомбардировщиков, одновременно с чем заговорили мощные немецкие пушки и наши реактивные минометы, и только из-за их грохота и воя не слышно было рокота прогреваемых танковых двигателей.

Меня, конечно, могут спросить: неужели мне действительно так нравится Моэм как писатель, что я отряжаю на его поиски немалых шишек из ДОМа, а найдя, не просто отпускаю на все четыре стороны, но еще и помогаю вернуться в Англию – и это притом что он увезет туда довольно актуальные разведданные?

Да, отвечу я, писатель он неплохой. За месяц до этой операции мне случилось прочитать его обзор особенностей взаимодействия танков, авиации и мотопехоты на примере действий КМГ Богаевского во Франции. Очень даже грамотная оказалась бумага, самому было интересно читать. Ну а его художественное творчество… Скажем так – тоже неплохо. Правда, у меня довольно-таки плебейские литературные вкусы, так что моя оценка наверняка покажется кому-то неадекватной, но, повторяю – неплохо. Однако Моэм – это все-таки немного не Конан Дойль. А уж до Джека Лондона ему и вовсе как до Пекина раком.

Вообще-то Танины эмиссары искали по лагерям не одного Моэма, им был дан целый список. Ну и возвращаясь к Уильяму Сомерсету…

Вот, значит, вернется он в Англию. Приплыв в Ирландию, между прочим, на русском пароходе. Привезет в МИ-6 продолжение своего доклада, теперь уже на опыте Польши и в какой-то мере Словении. И что, Пакс его даже не станет проверять? При таком-то способе прибытия.

В общем, не только добавления, но и основной доклад на некоторое время окажутся под сомнением. Кроме того, неплохой агент не только не будет работать сам, но и отвлечет на свою проверку несколько других, не хуже его. Ну и нервы ему, конечно, помотают, без этого никак. А потом, глядишь, и еще кто-нибудь объявится с похожей биографией. В общем, когда мы, наконец, отправим Паксу кого-нибудь действительно перевербованного, ему уже будет проще.

Первое мая двенадцатого года ознаменовалось событием, о котором я узнал спустя сорок минут после его свершения, а весь остальной мир – спустя несколько часов. Президент Тафт собрался произвести нечто вроде смотра той части американской армады, что торчала в нью-йоркской гавани, сел на катер, но доплыть до линкора «Техас» не смог, ибо этот катер подорвался на мине. После чего было произведено траление, и в бухте обнаружились еще две мины, причем одну смогли обезвредить, не взрывая. Мина оказалась японской, времен войны четвертого года, каковое старье у наших дальневосточных союзников было уже пять лет как снято с вооружения, да и взрыв президентского катера не очень соответствовал ее характеристикам, но, естественно, заострять внимание на подобных мелочах никто не стал. В общем, Тафта элементарно грохнули, а миру выдали наспех состряпанную на живую нитку версию о его героической гибели. Даже если не принимать во внимание чисто технические неувязки, то вручение Гоше письма от занявшего президентское кресло вице-президента Теодора Рузвельта рассеивало все сомнения, ибо оно произошло утром следующего дня.

– У этого Рузвельта прямо хобби какое-то, – заметил Гоша, вскрывая конверт, – становиться президентом после насильственной смерти патрона. Уже второй раз такое вытворяет! Так, что он нам тут пишет… интересно, ничего не скажешь.

Послание было коротким, император прочел его за пару минут и протянул мне:

– На, почитай, любопытная бумага.

Я прочел. Новый президент выражал свое огорчение тем, что конфликт с Японией вылился в войну с Россией и Германией, которая по большому счету не нужна ни одной из сторон, ибо делить им нечего. Далее нам открывали глаза на то, что отход от политики изоляционизма был ошибочным шагом, предпринятым предыдущей администрацией без детального рассмотрения всех возможных последствий, и он, Рузвельт, теперь собирается предпринимать некоторые шаги по возвращению Штатов на путь, указанный им доктриной Монро. Более того, САСШ желает мира и с Японией, при условии, разумеется, возвращения к довоенному статус-кво.

– Вот наглец! – прокомментировал это место Гоша. – Он нас что, вообще за идиотов держит? Ведь сам же он окончательно похоронил их изоляционизм еще в девятьсот первом году! И ввел в оборот выражение «политика большой дубинки». И он что, всерьез думает, будто ему кто-то отдаст Гавайи? Тем более что там уже давно независимое государство. Да и Филиппины находятся гораздо ближе к Японии, чем к Штатам.

– Вот именно, придумал он про большую дубинку, а теперь, получив этим предметом по тыкве, первым сообразил, что второго удара лучше не дожидаться. А насчет изоляционизма… Рузвельт всегда был креатурой Рокфеллера, Гарримана и Флика, а Тафт – Морганов и Шиффов. Просто раньше эта кодла действовала совместно, а тут между ними забегали черные кошки. Кстати, Гарриман завтра встречается с Альперовичем, причем по своей инициативе. Вот и послушаем, чем вызваны такие резкие телодвижения. Вовсе не исключено, что в свете последних событий кому-то показалось выгодней вернуться к изоляционизму, а кому-то – нет, вот и поплыли мины по нью-йоркской гавани.

– К слову, в такой ситуации возможно и покушение на Альперовича, – заметил император.

– Безуспешное – запросто, а для успешного у них еще покушалка не выросла, у Моси охрана не хуже, чем у тебя. Так что послушаем, что там завтра скажет Гарриман, и начнем думать про ответ. И, пожалуй, тебе надо прямо сейчас связаться с кайзером, а я отправлю шифровку Ито, он позавчера вновь назначен председателем Тайного Совета. Возможно, смысл этого письма – всего лишь вбить клин между Японией и нами, так что затягивать с постановкой их в известность нельзя.

– Ладно. Да, а кто от японцев будет на Ялтинской конференции, не знаешь?

– Да скорее всего Ито и будет, он уже практически оправился от ранения.

Следующим вечером мы уже слушали запись беседы Альперовича с Гарриманом. Сразу выяснилось, что ситуация даже несколько интереснее, чем это мне представлялось поначалу – визитер говорил не только от своего имени, но и представлял Джона Пирпонта Моргана-младшего, которого, дабы не путать с папой, в Америке называли Джеком Морганом. И этот Джек, значит, решил резко сменить команду, то есть перекинуться к «новым американцам», официально возглавляемым Фордом, а не очень официально – Альперовичем. Да уж, подумал я, сынок – это не его папаша, тот бы дрался до последнего. В общем, Гарриман предложил Альперовичу объединить усилия по скорейшему выходу Штатов из войны. В ответ Мося сказал, что, по его сведениям, русские тоже не так уж рвутся воевать до победного конца, и вопрос только в том, какие условия им можно предложить. Далее Альперович поведал, что у него есть неплохие связи в Израиле, который, хоть вроде и является полностью зависимым от русских государством, тем не менее может оказывать заметное влияние на их политику.

– Главная проблема не в русских, а в японцах! – возразил Гарриман. – Ведь они ни за что не согласятся вернуть Гавайи и воздержаться от захвата Филиппин. Надеяться же на сепаратный мир с Россией глупо, Георгий, к сожалению, в политике часто опирается не на разум, а на чувства, и никогда не пойдет на то, что может показаться ему некорректным по отношению к союзникам. Иногда мне даже думается, что лучше бы уж Найденов действительно был первым лицом в этой стране, с ним и то проще договориться.

– Вы, как я погляжу, разделяете всеобщее заблуждение, – усмехнулся Альперович. – А на самом деле в России у власти отлично сработавшаяся команда без малейших внутренних противоречий, в которой – исключительно для публики! – Георгий олицетворяет собой силы добра, Найденов – зла, а императрицы работают на подхвате. Помните инцидент, который наши газеты называли «стрельнинской бойней»? Это когда новая власть впервые и почти не маскируясь показала, как она будет бороться с любой попыткой устроить хоть что-то, напоминающее заговор. То, что наши щелкоперы вопили о десятках жертв – это, разумеется, ерунда, было ликвидировано всего девять человек. Но ведь император настаивал на пятнадцати, а именно мировой злодей Найденов уменьшил количество жертв до девяти. Так что имейте это в виду. Однако разговаривать с русскими можно, но только нужно предлагать им действительно выгодные для них вещи, тогда сразу и рыцарственность Георгия, и бандитские замашки Найденова начнут, как это ни странно, работать в одном направлении.

– Да, но что вы хотите им предложить?

– А вот это и есть самый сложный вопрос, и ответ на него находится где-то между двух крайних точек. Первая из них – возврат к довоенному положению дел, и на то, чтобы уговорить русских хотя бы обсудить такое, не хватит годового бюджета Соединенных Штатов. Вторая – отдать японцам Филиппины, не вспоминать о Гавайях, подарить испанцам Кубу, а русским – Аляску. Вот такой вариант их наверняка устроит, скорее всего, они даже и приплатят, если понадобится. Ну а все промежуточные как раз и могут быть предметом обсуждения.

– У вас есть кандидатура человека, который сможет провести эти переговоры?

– Думаю, что Уоррен Гардинг неплохо справится.

– Да уж, судя по тому, с какой энергией он проталкивал через Сенат сухой закон, кандидатура неплохая.

Дальше пошел торг о том, на каких условиях Форд публично выскажется в поддержку новой администрации, и я выключил магнитофон.

– Ну вот, до прибытия Гардинга не меньше недели, так что нам предстоит решить, на каких условиях мы с ним согласимся.

– На тех, что Мося озвучил как вторую точку, – предложил я. – Только без Кубы, не заслужили ее испанцы. А поддержать тамошнее национально-освободительное движение можно будет в любой удобный для нас момент.

– Ну Аляску-то можно не отбирать, а выкупить обратно, – предположил его величество.

– У тебя так много лишних денег?

– Да зачем они тут? Штатовцы просрочили уже два платежа за Антарктиду! Это, между прочим, почти триста миллионов. Вот мы и купим Аляску за двести, потому как весь долг по Антарктиде они нам все равно не отдадут.

Гардинг приплыл в Питер девятого мая, но перед этим, седьмого, канцлер вылетел на Канары. Мне давно уже было жалко своего двойника – с начала войны он жил в Гатчинском дворце почти как в тюрьме, только изредка выбираясь на богослужения. И хотя он и уверял, что ему это не трудно, на предложение проветриться недельку на моей даче двойник откликнулся с энтузиазмом. Так что позавчера утром Гатчину покинули две «Страхухоли», в одной из которых находился канцлер при полном параде и с каким-то длинным деревянным ящиком. Ящик содержал в себе винтовку Бердана образца 1870 года и запас патронов к ней.

Ведь почему я попросил у Гоши индульгенцию на оборону своей дачи любым доступным мне способом? Сингапурская эскадра, следующая к островам, имела в своем составе кроме четырех броненосцев и десятка крейсеров еще и четыре транспорта с колониальными войсками. И если бы они были утоплены в процессе официальных боевых действий, то потом поднялся бы визг о русском зверстве. Мелочь, конечно, но зачем нам это? Если же удастся как-то пленить эти войска – тоже нехорошо. Корми их, дармоедов, да еще обустраивай. Но получится совсем другое дело, если сутью канарского конфликта станет защита дядей Жорой своей дачи от захотевших поживиться бандюков. Дачник, защищающий свои помидоры, это страшное существо. Если ему дать оружие да вдобавок снять ответственность за результаты его применения, он не то что утопит четыре транспорта с людьми – десять сожжет не моргнув глазом. А потом еще и выставит счет по возмещению убытков.

Всякие образные сравнения и прочие метафоры – они, конечно, сильно украшают рассказ или даже мемуары. Однако в процессе их применения все-таки надо иметь в виду и аудиторию, ради которой это делается. А то вот, помнится, читал я еще при СССР какой-то производственный роман, и там, значит, любовь накрыла героя с героиней, как цунами. А потом с той любовью я уж не помню, что случилось, и героиня, в отчаянии заламывая руки, тайфуном металась по комнате. Но ведь для советского человека «Тайфун» – это пылесос! А цунами девяносто процентов читателей не видели даже по телевизору. Так что, описывая обстановку в Венгрии к началу второй декады мая двенадцатого года, я употреблю сравнение, близкое и понятное всем русским людям. Ну разве что кроме самых отъявленных представителей поколения пепси, однако они в случае чего всегда смогут проконсультироваться у родителей.

Итак, Венгрия мне более всего напоминала поставленную бродить посудину с брагой. То есть в трехлитровую банку закладываются ингредиенты, все это заливается водой, иногда для большей пикантности добавляется немного куриного дерьма, на банку надевается медицинская резиновая перчатка, и все это ставится в теплое место, где, как правило, уже стоят точно такие же, но приготовленные раньше. Банку нельзя оставлять открытой, ибо тогда брага может прокиснуть или даже протухнуть, но не стоит и наглухо закупоривать, а то она может невзначай рвануть и изгадить половину кухни. А вот с перчаткой получается самое то, что надо. Многие, наверное, помнят времена горбачевского полусухого закона, когда у народа по дачам, гаражам и кухням стояли ряды трехлитровок с надетыми на них раздувшимися синевато-белыми пятернями. Лично мне эта картина напоминала лапы больных водянкой упырей, голосующих за трезвость, демократизацию и гласность.

Так вот, в преддверии капитуляции Вены в Будапеште забурлило, забродило и забулькало. Отовсюду неслись вопли «не допустим русских варваров!», народ вооружался… В общем, закваска там нашлась, да и дерьмо тоже, так что процесс шел по нарастающей. Разумеется, никакого желания вводить свои войска в этот гадючник ни мы, ни немцы не испытывали, поэтому просто усилили охрану границ. Ну а роль перчатки на венгерской банке с брагой выполняла Румыния.

Началось все это безобразие сразу после того, как стало известно о только что заключенном Америкой сепаратном перемирии с Четверкой. Бедного Франца-Иосифа чуть не хватил удар раньше времени! Дедушка даже собрался было отречься от престола, и Вилли пришлось почти час уговаривать его по телефону, чтобы тот не спешил и вообще не волновался. Мол он, Вильгельм Второй, на днях лично приедет в Вену, и все будет хорошо.

В Англии же при поступлении первых вестей о переговорах началась натуральная истерика. Буквально вся пресса, от желтых листков до «Таймс» и «Панч», вдруг заверещала о неслыханном предательстве, совершенном бывшими союзниками. Находящихся там американских военнослужащих арестовали, и только четыре Б-17 успели перелететь в Ирландию. Мне было даже удивительно читать про все это и хотелось обратиться к английскому народу с призывом: джентльмены, ну соблюдайте же приличия! Подумаешь, предали их. Сами, что ли, никого никогда не предавали? Да и вообще, если так исходить на сопли по поводу каждого предательства, то вам и о будущем задуматься будет некогда, а ведь уже пора.

Король Эдуард еще до начала газетной кампании сбежал из Лондона в свое шотландское поместье и теперь через новую пассию уже второй раз передавал нам его координаты, чтобы очередной ночной бомбардировщик случайно не кинул туда бомбу. Пассия же дополнила послания короля своими комментариями, из коих следовало, что Эдик жутко боится покушения. Правда, небольшая личная охрана у него была, и мне предстояло подумать – забросить в помощь ей десантную группу или пусть король так перебьется? Все-таки Англия – это не Дания или Голландия, где наши агенты могли открыто приветствовать друг друга по-русски, хоть на центральной площади столицы.

Переговоры с американцами прошли в общем нормально. Правда, на второй день до них дошла новость о захвате англичанами острова Грасиоса, и они воспрянули было духом, но потом в газетах появились более развернутые материалы с подробностями этого «захвата», причем некоторые были с фотографиями из числа тех, что мой двойник привез со своего отдыха. Наибольшим успехом пользовалась карточка, где он стоял на вершине какой-то скалы, с которой было хорошо видно оккупированный остров. В одной руке двойник держал бинокль, в другой – дымящуюся берданку, а километрах в полутора от берега догорал английский транспорт. Подпись под снимком гласила: «Он их не звал». Далее шел текст, представляющий собой фантазии редакции в чистом виде, им никто не говорил ничего подобного тому, чего они там насочиняли. Мол, Найденов изобрел еще одну разновидность эфирной бомбы, совсем маленькую, и летал на Канары именно с целью лично ее испытать. Выбор же оружия обуславливается тем, что пока все-таки эта бомба не лезет ни в калибр шесть с половиной, ни даже в семь девяносто два, вот канцлер и взял берданку. Американцы, прочитав такое, даже попытались что-то вякнуть насчет Гаагской конвенции, но им было сказано: обсуждать тут можно только что-нибудь одно. Мы вовсе не против поговорить о соответствии нашего оружия международным нормам, но тогда давайте будем считать, что переговоры о перемирии закончены полным согласием всех сторон с условиями Четверки. Естественно, про ту самую конвенцию американцы мгновенно забыли.

Кстати, комендант моей дачи сообщил, что он позволил себе выполнять мои приказы не очень дословно. Во-первых, у него просто не поднялась рука выливать фишмановку в океан, а иначе получить десять пустых бутылок было невозможно, потому как с двойником они общими усилиями уговорили только две. Так что оккупантам, с целью развития среди них тонкого вкуса, было сброшено десять полных бутылок. Кстати, разбомбили только два транспорта из четырех, ибо они стояли так, что все равно при любом ракурсе съемки в кадр больше двух не попадало. Один, севший на мель не очень глубоко, был с нее сдернут и отбуксирован в Лас-Пальмас, а разгрузке второго комендант пока не мешал, так как англичане тащили на берег не оружие, а в основном палатки и шанцевый инструмент. Далее комендант спрашивал, что ему делать с тремя механиками и одним индийским солдатом, которые были обнаружены на борту уже после того, как транспорт потащили от острова Грасиоса. Они не имели при себе оружия и не оказали сопротивления при задержании, уточнил комендант.

Я задумался. Брать их в плен охрана моей дачи не имела права, ибо была всего лишь частной охранной структурой, и в ее составе не было ни одного военнослужащего. Более того, и представителей испанской армии на Канарах не было! Ближайший испанский солдат находился в Мелилье. Русского или немецкого, правда, можно было найти чуть поближе, в Танжере. Так что я велел предложить гостям выбор. Или они хотят стать военнопленными, тогда пусть сами как угодно добираются до Танжера и там сдаются. Или они считают себя моими гостями, которым надоела война и захотелось вернуться к мирной жизни. Тогда пусть подтверждают это письменно, но имеют в виду, что русские относятся к гостям очень хорошо до тех пор, пока те ведут себя прилично. Если же нет – возможны варианты, но они все как один для охамевших гостей на редкость неприятные.

Еще одной новостью было то, что мы наконец назначили дату начала суда над Пилсудским. Ибо поначалу этому мешало то, что бывших панов президентов у нас имелось две штуки, поэтому определить, является ли кто-нибудь из них настоящим, однозначно не получалось. Полицейские архивы с его описанием за время войны были утеряны. Для выяснения каких-то тонкостей этого вопроса в Польшу была командирована бригада от Алафузова, но она вместо внесения ясности вдруг неожиданно поймала там еще одного Пилсудского. В общем, мне надоела эта волынка, и я распорядился начинать суд, просто указав в документах, что подсудимый присутствует в трех экземплярах. Кстати, такое решение почему-то до глубины души потрясло в очередной раз гостящего на селигерском острове Никонова. В этот раз он решил с толком провести очередные две недели между порталами и захватил с собой армейский всеволновый приемник. Причем не наш, а американский! Ну совсем нет в человеке патриотизма, ей-богу. Ведь наш Р-250, пожалуй, даже получше будет! Правда, и заметно потяжелее, но ведь от портала до домика, где Петр Сергеевич поселился, было всего метров сто. В общем, теперь он по ночам в основном слушал радио и, по словам находящихся при нем наших сотрудников, был буквально потрясен последними новостями. Мы же не очень-то говорили с ним на внешнеполитические темы, и, видимо, он по умолчанию считал, что у нас тут все примерно соответствует началу Первой мировой в их мире.

Кроме Пилсудских, от краткого периода существования независимой Польши осталось еще и так называемое правительство в изгнании – то есть несколько не пойманных нами второстепенных чиновников сбежали в Швейцарию и там объявили себя этим самым. Наш МИД чисто формально, для галочки, поинтересовался, как это следует понимать, но Швейцария в ответ на это вдруг ни с того ни с сего заявила, что готова нам это самозваное правительство выдать. Да на кой хрен оно нам сто раз упало, в конце-то концов! Однако перепуганное «правительство» где-то раздобыло рацию и обратилось к мировому сообществу с мольбой о спасении. Я позвонил дону Феде, и вскоре Испания заявила, что готова принять гонимых и даже выделить им остров в Канарском архипелаге площадью почти в десять квадратных километров, рядом с временно оккупированным англичанами Грасиосой. Испания гарантировала, что там изгнанников никто не тронет.

Пока Шерлок Холмс и доктор Ватсон в одном лице летели на восток, в Англии началась заварушка, чем-то напоминающая детектив. В три часа дня по питерскому времени король Эдик во главе двух гвардейских полков объявился в Лондоне и заявил, что в силу чрезвычайной ситуации, с которой нынешние властные структуры справиться не способны, он, Эдуард Седьмой, принимает на себя всю полноту власти. Премьер-министр Черчилль отправляется в отставку, а парламент – на каникулы до конца войны. В четыре пришла радиограмма от нашего лондонского резидента, что, по проверяемым в настоящее время сведениям, король отдал приказ об аресте Черчилля, но тот, не дожидаясь, пока его возьмут, застрелился. Наверное, подумалось мне, двумя выстрелами в затылок или еще каким-нибудь аналогичным способом. Увы, Уинстон Рэндольфович слишком много знал, и, скорее всего, не об Эдике, что вряд ли могло привести к такому финалу, а о Паксе. Даже жалко как-то немного стало, вот честное слово…

В семь вечера появились дополнительные сведения из Лондона: подтверждалась смерть Черчилля и сообщалось о множественных арестах, в том числе и Робертсона, бывшего начальника Пакса. Ну с этим-то как раз понятно, его никак нельзя было оставить на свободе, хоть он и не отличался особым умом. А без пятнадцати десять в Гатчине села «Выхухоль» с английским гостем.

Гоша, узнав о скором прилете Конан Дойля, сказал, что сам он ко мне сегодня не поедет, потому как переговоры предполагаются неофициальные, так что я распорядился подать в свой кабинет ужин на двоих. Причем в расширенном ассортименте и обязательно с овсянкой, дабы гостю было из чего выбрать. Потом напомнил, чтобы в приемной были настороже и по возможности воспрепятствовали попыткам Светлой проникнуть в кабинет, но мне ответили, что сейчас она гуляет у пруда с Рексом, поэтому можно не волноваться. И хорошо, потому как она, видимо, под влиянием своего идеала, перестала запрыгивать ко мне на стол и гадить на бумаги, но зато изобрела куда более интеллектуальное развлечение. Когда я завтракал, обедал или ужинал с гостями, она подходила к ним и начинала чрезвычайно жалобно мяукать – ну прямо как будто ее месяц вообще не кормили. И это притом что она была весьма крупной кошкой, не с Рыжика, разумеется, но уж мелкой и тощей ее назвать никак не получалось. Как она ухитрялась изобразить на своей обожравшейся морде голодное выражение, мне было совершенно непонятно, но у нее это получалось мастерски. Одновременно тварюшка бросала на меня испуганные взгляды, якобы страшась последующего наказания, но не в силах справиться с голодом. В общем, подрывала авторитет канцлера как могла.

Итак, во вторник 14 августа 1912 года в Ялте открылась конференция стран Четверки, посвященная итогам практически завершившейся мировой войны.

Германию на ней представляли кайзер Вильгельм Второй и его сын кронпринц Вильгельм, Японию – председатель Тайного Совета Ито, как личный представитель императора, и премьер-министр Кацура, Россию – император Георгий Первый с канцлером Найденовым, а Черногорию – Никола и Маша, которая вспомнила, что она, кроме всего прочего, еще и курильская королева. За время войны ей до смерти надоело практически безвылазно сидеть в Зимнем, а тут очень кстати подвернулась возможность провести бархатный сезон в Ялте.

Историческая конференция началась с того, что была сделана официальная парадная фотография ее участников. В самом центре важно стоял Никола Черногорский как обладатель самого яркого мундира, самого объемистого брюха и наибольшего среди присутствующих количества орденов на нем. По правую руку императора были запечатлены два Вильгельма и Ито с Кацурой, а по левую – ее величество королева Мария Первая, Гоша и скромно приткнувшийся с самого краешку я.

Потом было торжественное открытие мероприятия, на котором его участники обменялись речами о том, что раз уж они тут собрались, то надо приложить все силы к созданию справедливого мироустройства, затем состоялся ужин. Собственно работа должна была начаться на следующий день.

Она прошла достаточно скучно, что говорило о хорошей подготовке конференции, и закончилась в пятницу вечером. Главным итогом было то, что вместо расплывчатого понятия «зоны влияния» были документально зафиксированы зоны интересов входящих в Четверку держав. Главной характеристикой зоны интереса было то, что всякая деятельность там остальных стран Четверки допускалась только с согласия державы-интересанта. А что она сама там будет творить – это ее дело, при условии соблюдения в общих чертах прав местного населения. Причем зона интересов вовсе не обязательно становилась колонией. Например, японская включала в себя и Австралию, которую решено было оставить в составе Британской империи, а немецкая – аналогично Южную Африку. Наши интересы были признаны в Маньчжурии, Монголии, Израиле, Персии и на Аляске.

Что касается Южной Америки, то было принято решение, что ни у кого из Четверки она особого интереса не вызывает и останется в состоянии как до войны. То есть там можно творить что угодно, сообразуясь лишь с правилами международных приличий и даже с законодательствами тамошних стран, если, разумеется, это будет не трудно зачем-то обратившей туда свой взор державе. Практически такой же статус приобретала Индия. Кроме того, по личной просьбе Одуванчика было принято отдельное решение по зоне интересов Курильского королевства, куда вошли французская Полинезия и архипелаг Питкэрн, который лорд-протектор собирался официально аннексировать у Англии.

Разумеется, объектом самого пристального внимания стал Ближний Восток, потому как в этом мире народ уже очень хорошо понимал значение нефти. Правда, только мы с Гошей более или менее ясно представляли себе, где она там находится и, главное, в каких количествах. Остальные до бесед со мной знали только про Кувейт. Так что пятница началась с углубленного изучения карты, на которой я понаставил крестиков, с последующим дележом помеченных мест.

Саудовскую Аравию приписали японцам. Но прежде чем начинать добывать черное золото, там нужно было как минимум прекратить бардак со стрельбой. Потому что власть в этой стране уже скоро сто лет как с переменным успехом делили между собой две семьи – тех самых Саудов, от коих пошло название страны, и Рашиди, которым такое положение дел не нравилось. В данный момент имелся небольшой перевес в сторону Саудов, однако теперь пусть японцы разбираются, кто из противоборствующих более прогрессивен или ну их к фигам обоих. Но крестиков я на этом участке карты наставил много, заявив, что в молодости был там и поэтому знаю, о чем говорю.

Вилли же я взахлеб расписывал прелести и красоты Ливии, так что он быстро проникся желанием помочь этой стране наконец-то обрести собственную государственность. Правда, в настоящее время такое представлялось несколько затруднительным, ибо даже сказать, кому она сейчас принадлежит, было очень непросто. Турки неуверенно заикались, что вроде бы это их территория, но ни малейших признаков власти османов там уже лет десять не наблюдалось. Италия перед самой войной заявила, что считает наведение порядка в данном регионе своим долгом, но теперь, после войны, ни у кого не возникало желания воспринимать эти слова всерьез. Помимо того, внутри страны действовали не то два, не то три повстанческих движения, так что в ближайшее время скучать кайзеру точно не придется. Помимо Ливии Германии доставался еще и Алжир, но это, так сказать, было святое и поэтому даже не обсуждалось.

Кувейт было решено оставить англичанам при условии его демилитаризации.

Вечером в пятницу я приватно побеседовал с Ито по поводу острова, который пока еще назывался Ниихау. Ведь почему мы решили, что этот кусок земли мне лучше прибрать частным порядком? Японцы все еще помнили подлянку с Ляодунским полуостровом, которую им после их победы над Китаем устроила Россия. Штурмовали Порт-Артур они, а забрали его себе русские! Обида по этому поводу сыграла определенную роль в принятии решения о войне с Россией.

Ито оказался не против, заявив, что мои заслуги перед Страной восходящего солнца достойны и большего. После чего поинтересовался, собираюсь ли я там строить еще одну дачу. Я ответил, что нет, мне и канарской более чем достаточно, а там предполагаю организовать частную исследовательскую лабораторию трансцендентной направленности, ибо вытворять подобное на государственные средства и на российской территории мне неудобно, но и оставлять без внимания это направление нельзя, потому как я нутром чую, что тут что-то есть. Собеседник оживился и по секрету сообщил мне, что современный взгляд западной науки на мироустройство ему тоже кажется несколько однобоким, так что я всегда могу обратиться за приватной помощью к нему и его друзьям. Я, конечно, заверил Ито, что и он, и его друзья всегда будут желанными гостями на моем острове, после чего тема была исчерпана. В общем, даешь совместную русско-японскую лабораторию чародейства и волшебства на Гавайях, подумал я.

Закончилась же первая часть конференции декларацией с пожеланием образования Лиги Наций для недопущения в будущем ничего подобного только что закончившейся войне. Кстати, под ее контроль предполагалось передать Суэц, а пока он оставался английским, но обеспечение его безопасности брала на себя Четверка, для чего в ближайшее же время должен был образоваться соответствующий международный орган.

Во второй части было запланировано выработать основные положения мирного договора по итогам войны и назначить дату и место его окончательного подписания. Для этого за выходные в Ялту должны были прибыть представители Англии, Австрии, Турции и Испании, а также всех трех имеющихся на текущий момент Франций. Гардинг от американцев уже приплыл, делегаты Маньчжурии и Монголии тоже были наготове, но тут едва не случился конфуз. Выяснилось, что мы чуть не забыли про Румынию! Пришлось спешно сажать на «Кондоры» десантную роту и отправлять туда с приказом до понедельника доставить в Ялту хоть какого-нибудь представителя этой страны.

Виктор Калюжный возвращался из редакции не в лучшем настроении. Опять мизерный тираж в пять тысяч, снова художник намалевал черт знает что вместо обложки, но главное – его, Виктора, новую вещь завернули совершенно однозначно. Что там говорил редактор? Мол, кот-попаданец – это оригинально, да и написано-то очень неплохо. Но! Сами подумайте, что нам делать с вещью объемом в шесть авторских листов? Для межавторского сборника она явно велика, да и нет у нас его в ближайших планах. А для авторского, даже если вы напишете и еще что-нибудь не хуже, ваше имя, вы уж извините, пока не подходит. Не берут сейчас сборников от малоизвестных авторов! И вообще их берут не очень, даже у Чесноченко последний завис в опте. Так что увеличивайте объем этой вещицы листов как минимум до двенадцати, а лучше сразу до четырнадцати, тогда ее спокойно можно будет печатать. Если удержите качество текста на таком же уровне, то тиражом, пожалуй, тысяч семь. И с авторскими в десять процентов. Но без аванса – кризис, сами понимаете.

Тут Виктора отвлекло близкое взрыкивание сирены. Собственно, она и раньше периодически завывала, причем не как у «скорой», а как-то по-хамски, что однозначно говорило: едет немалая шишка. Но теперь вой раздался совсем рядом. Протолкались, значит, еще чуть вперед… Уроды.

Второй ряд, где стоял Калюжный, не двигался уже около пяти минут, а только что встал и третий. В четвертом же происходило какое-то шевеление, но оно кончилось тем, что кортеж из двух милицейских машин, мини-вэна с охраной и собственно «мерса» с шишкой, продвинувшись вперед еще метров на пятнадцать, тоже остановился, ибо дальше ехать было просто некуда. И стоял, иногда по инерции взревывая сиреной и выдавая в матюгальник идиотские в данной ситуации призывы: «Освободите левую полосу!»

Виктор опустил стекло. Рядом, в третьем ряду, стояла девятка с двумя парнями, откуда сейчас слышался раздраженный мат.

– Они же, твари, это все и устроили! – в сердцах обратился к Виктору парень с пассажирского места. – Впереди для этих… зеленый коридор делали, ну и доделались до ДТП! Точно говорю, у нас в бардачке радиосканер, мы сейчас как раз их волну слушаем. С-суки!

Тем временем милицейская машина вдруг сменила пластинку и вякнула:

– Скутерист, осторожней!

Виктор оглянулся. Впритык к кортежу в узкой щели между ним и третьим рядом протискивался скутер. Вот он поравнялся с мини-вэном, откуда донеслось раздраженное:

– Куда лезешь, тебе колесики твои мелкие пообрывать?!

Скутер проехал вперед еще метров двадцать и остановился как раз около «нексии» Виктора. Затем его водитель обернулся, оказавшись довольно красивой девушкой, которая звонко, на всю пробку ответила:

– Это вам, козлам, давно пора все подряд пообрывать, в первую очередь яйца. Холуи хреновы! Мы-то с подругой едем и никому не мешаем, а вы что тут устроили?

Действительно, в соседнем междурядье образовался еще один скутер. За рулем тоже была девушка, но, кажется, не такая красивая, как первая. Которая тем временем продолжала:

– Из-за вашего же барина, чего он рыло-то свое поганое народу не покажет, все тут и стоят! Мужики, это для них менты с перекрестка машины сгоняли, вот и загнали КамАЗ прямиком в троллейбус! Стойте теперь рядом с этой чиновной гнусью, слушайте, как она на говно исходит, что кто-то может двигаться, а ей никак. На у вас же отнятые и уворованные деньги такую задницу отрастила, что ей теперь и по пустой дороге без мигалки и трех машин с шестерками не проехать!

Виктор, сам не понимая, что с ним, смотрел не на выступающую красавицу, а на ее подругу, которая теперь оказалась прямо перед капотом его машины. Эта девушка была не в открытом шлеме, а в интеграле, правда, с поднятым щитком, так что из ее лица можно было увидеть только верхнюю половину, но почему-то молодому человеку это не мешало. Он достал было мобильник и только собрался сделать фото, как скутеристка повернулась к нему и погрозила пальцем.

– Не надо, – произнесла она чуть хрипловатым, но все равно показавшимся Виктору чрезвычайно мелодичным голосом. А какие у нее глаза!

Тем временем в мини-вэне охраны старший выговаривал водителю:

– Вот ведь черт, и кто тебя только за язык тянул! Это же совершенно явная провокация, девка толпу подогревает, причем довольно умело. На видеокамеру-то она попала?

– Только со спины, когда проезжала. А сейчас она, когда в нашу сторону поворачивается, всегда руку вытягивает, вроде как в жесте, а на самом деле закрывает лицо от камеры.

– Командир, может нам выйти? – раздался вопрос сзади. – Чего они нам сделают-то?

– Сиди тихо! – рявкнул старший. – Озверелой толпы никогда не видел? Так смотри, болван, как эта ведьма ее прямо на твоих глазах формирует из подручного материала. А потом, ты уверен, что у нее тут нет пары-тройки сообщников со стволами?

– Вторая – она как бы не оказалась снайпером, – подал голос самый пожилой в машине, полноватый и наполовину лысый дядька. – Взгляд у нее… В общем, встречался я с такими. Кстати, а откуда первая знает, что там впереди? В общем, дело, как я погляжу, серьезное.

Старший взял микрофон и, подав знак замолчать, сказал в него:

– Девушка, я, как старший группы охраны, приношу вам извинения за грубость нашего сотрудника.

– Товарищи, вы слышали? – обратилась скутеристка к уставившимся на нее со всех сторон зрителям. – Думаете, это они меня испугались? Да нет, вас! Их же всего шесть человек в машине! Плюс четыре мента, а пидора в «мерсе» и спьяну за человека не примешь. А вас сколько, прикиньте? Вот и думайте, а мы, пожалуй, поедем, у нас дела. Желаем вам всем приятно тут постоять в хорошей компании, а еще – повысить уровень терпеливости. Потому что мажоры чем дальше, тем больше наглеют, так что ждите, вас скоро при проезде этих «хозяев жизни» заставят из машин выходить и кланяться им в пояс.

Молчавшая скутеристка улыбнулась и подмигнула Виктору. Негромко фыркнули моторы, и два скутера, быстро просочившись меж автомобилей, скрылись в какой-то узкой примыкающей улочке.

Минут через пятнадцать затор начал помаленьку рассасываться, но до того Виктор, как и остальные его невольные коллеги по пробке, с глубоким удовлетворением понаблюдал, как машина гаишников, пытаясь сдать назад, чтобы можно было хотя бы открыть двери, задела шишкин мерс. Потом помаленьку началось движение, и в семь вечера Калюжный наконец-то оказался дома. Он покормил кота и попытался начать придумывать, чем бы таким разбавить написанную про этого хвостатого повесть, дабы придать ей требуемый издательством объем, но в голову лезли совсем другие мысли. Написать, что ли, авантюрное фэнтези про прекрасную… Тут Виктор задумался. Принцессу? Нет, что-то не тянет. Воительницу? Да, пожалуй, мельком увиденная незнакомка на скутере именно ее и напоминала.

Выходные прошли в непрерывных муках творчества. Пока Калюжный писал, текст вроде казался ему довольно неплохим, но стоило чуть отвлечься и вспомнить ту девушку, а потом глянуть на свою убогую писанину, как рука сама направляла мышь к кнопке «закрыть», после чего тыкала в «нет» всплывающего вопроса, нужно ли сохранять изменения в документе.

Наконец к вечеру воскресенья Виктор, решив временно прекратить безуспешные попытки что-то сотворить, вышел прогуляться по Москве. И когда он свернул на Ореховый проезд, уже собираясь возвращаться, вдруг увидел…

По противоположной стороне улицы шли они. Да, те самые девушки, только теперь они были без скутеров. Вот вторая мельком глянула в сторону Виктора. Кажется, она его узнала! Во всяком случае, что-то сказала своей спутнице. Та обернулась, рассмеялась, и подруги свернули направо, к стоящим прямо у края проезжей части гаражам. Плохо соображая, что он делает, Виктор, чуть не попав под автобус, перебежал дорогу и успел заметить, как подруги зашли в третий с краю бокс, дверь которого оставалась открытой. Чувствуя, что он явно творит какую-то глупость, Виктор шагнул в открытую дверь, за которой была темнота. И вдруг вспыхнул яркий свет, представив глазам потрясенного писателя картину, от которой тот на пару минут просто выпал из реальности.

Он находился вовсе не в стандартном железном гараже, а в существенно большем помещении, правда, без окон. Но самое главное – никакой двери за его спиной не было! Там имелась покрашенная в зеленый цвет стена, у которой стояли три неприветливого вида автоматчика в незнакомой форме. Из-за стола в центре комнаты поднялась дама средних лет.

– С возвращением, девочки, – улыбнулась она, – и объясните мне, пожалуйста, зачем вы притащили сюда филера, да еще такого зеленого?

– Это не филер, – фыркнула та, из-за которой Виктор тут и оказался, – это поклонник, они же липнут к мадемуазель Жозефине, как мухи. То герцоги, то премьеры.

– Не виноватая я, он сам пришел! – всплеснула руками красавица, которую, как оказалось, звали Жозефина. – И он явно не герцог, к сожалению. Потому как, дорогая моя Герда, сюда он прибежал не за мной, а за тобой!

– Да, – кивнула дама, – это так. Действительно, молодой человек не был завлечен к нам силой, угрозой или обманом, так что формально к вам, девочки, претензий нет.

– Скажите, – обратилась красавица к Виктору, – вы точно не герцог?

– Н-нет… – с трудом выдавил из себя Калюжный.

– То, что не премьер, это и так видно… Может, вы хотя бы барон? Ну или писатель?

– Д-да… – начал потихоньку приходить в себя Виктор.

– Что «да»? Вы действительно писатель?

– Да, я писатель, – наконец справился с заиканием молодой человек, – и довольно известный, между прочим. – Если бы он добавил «в узких кругах», это вообще было бы чистой правдой. – Пишу фэнтези. – Тут Виктор запнулся и неизвестно зачем добавил: – Последняя и самая лучшая моя книга – про кота-попаданца.

– Однако, – покачала головой дама, – хоть дело и на контроле у дяди Жоры, но о таких вещах следует доложить немедленно. Девочки, вам, кажется, опять повезло. Подождите меня минут пять.

С этими словами дама вышла.

Вот и подошла к концу последняя, пятая часть первой книги про дядю Жору. Ведь с самого начала это был один роман в пяти частях, просто достаточно длинный. Роман о том, как инженер Найденов захотел, чтобы история покинутого им мира не повторилась в новом, и ему удалось претворить свое желание в жизнь.

Но автор не прощается со своими героями и их миром, ведь осталась масса неоконченных дел и просто вопросов без ответа. Например, что такое портал и откуда он, вообще говоря, взялся? Будут ли развиваться отношения Российской империи с РФ, и если да, то в каком направлении? Скоро ли просторы космоса начнут бороздить магнитопланы? В общем, Найденов пока не собирается на пенсию, а ведь он, и выйдя на нее, может много чего учинить, характер у него довольно деятельный. Причем есть еще и император, он моложе, а пенсия ему вообще не предусмотрена. Так что, как мне представляется, вряд ли мы надолго расстаемся с дядей Жорой, его друзьями и подругами. И разумеется, с кошками.

Реальный случай (авт.).

Алексей Иванович Бутаков – российский военный моряк, контр-адмирал, один из первых исследователей Аральского моря.

ВНОС – пост воздушного наблюдения, оповещения и связи.

Персонаж повести А. Алексина «Очень страшная история».

Капитан принял возглас русского солдата за английскую фразу «Your bunny wrote».