В то время я была наивной и легкомысленной, какой в свои девятнадцать лет может быть неискушенная в жизни девушка. Работала конторщицей и жила с нелюбимым мужем. Вернее, я тогда еще не знала, что не люблю его, верила, что люблю, и страдала. Страдания эти были больше воображаемыми, чем реальными, и сейчас, спустя много лет, вспоминая о них, я не могу удержаться от улыбки. Но что поделаешь, воображение для молодой девушки многое значит, так что я не могу обойти его, должна примириться с ним, как с неизбежным злом. Поэтому в своем повествовании я не избежала доли сентиментальности, которая сейчас мне самой не по душе. Я говорю не о моем теперешнем душевном состоянии, а о том, что уже ушло в прошлое, — там же я не хочу, да и не смею ничего менять или приукрашивать. Решила чистосердечно рассказать историю своей жизни, и пусть это будет так.

Хорошо помню те три ночи (именно ночи играют важную роль в жизни молодой девушки), которые с такой остротой поставили передо мной вопрос: идти ли прежним путем или ступить на другую дорогу? Первой была ночь сразу же после того дня, как мне исполнилось девятнадцать, а в таких случаях, сами знаете, сердце девушки особенно чувствительно и склоняется к жалостливости. Был поздний час, на городских улицах царила тишина. В полном одиночестве сидела я дома, керосиновая лампа тускло освещала холодную пустоту тесной комнатки. Голова была тяжелая, правая рука ныла — дном я работала на пишущей машинке. Но надо было еще писать: на столе уже несколько дней лежало неоконченное письмо к матери, — она давно ждала от меня весточки. Но как закончишь письмо, если голова полна самых грустных мыслей? Хотелось избавиться от них, кому-нибудь поведать — стало бы легче на сердце. Матери я не могла рассказать всего, что мучило, она не поняла бы меня; и я не находила слов, которые принесли бы облегчение. Письмо снова осталось незаконченным, и по-прежнему лихорадочно горела голова.

Я много думала о своей прежней жизни, думала и впервые обнаружила (в самом деле: раньше я и не задумывалась об этом), что шла она тогда вкось и вкривь. Смерть отца где-то на польской границе в первую мировую войну, странствия сиротой по России, знакомство с ловеласом, первое увлечение — все это грызло меня, как дурной сон. Горят деревни по ту сторону Двинска, тянутся бесчисленные обозы раненых, а я мыкаюсь в битком набитых телячьих вагонах, бесцельно блуждаю по улицам Петрограда — всюду голод и холод… Все, конечно, уже позади! Сижу в комнатке, которую могу называть своей, она даже кажется немножечко уютной, и, слава богу, сыта!

Несчастной я не была, но была ли я тогда счастливой? Моя любовь — была ли она такой, о которой я мечтала, которую представляла себе, как единственное, неповторимое переживание? Я должна была — да, должна! — благодарить Ханнеса Мальтса, что он не оставил без ответа мое письмо, что он помнил меня и вызвал из этого постылого, чужого города. Но я не могу позабыть и слез той женщины, которую я застала в постели Ханнеса. Зачем он позвал меня к себе, если у него была другая? А я — почему я сразу же не ушла, когда увидела это?

Ясно помню первую ночь, которую я провела в одиночестве, — перед глазами упорно вставал образ соперницы. Я отгоняла его. Она стояла передо мной с кротким лицом страдалицы, и глаза ее беспомощно умоляли. «Я не хочу осуждать вас, но вы не будете счастливы с Ханнесом», — сказала она.

Слова эти глубоко запали в сознание. Как я все же добилась, что Ханнес стал моим, этого я потом не могла объяснить себе. В школьные годы мы были с ним хорошими друзьями, и в своих письмах Ханнес так красиво описывал наши тайные встречи, прогулки за город, первые поцелуи. Мне было жаль Ханнеса, когда он рассказал, как его обманывала жена.

Но в ту ночь, с которой начинается мой рассказ, я уже не знала, верить ему или нет. В голове засел вопрос: где он провел весь долгий день, где проводит ночи, оставляя меня одну? Он как-то сказал, что страдает из-за моего «прошлого», но ведь у него самого было «прошлое». Почему осуждают женщину за случайную ошибку, а мужчине позволяется все? По-моему, я делала Ханнесу только хорошее, и мне казалось несправедливым, что он оставил меня теперь одну. Чувствовала, что дальше так жить я не могу, я должна добиться ясности, — как он собирается поступить со мной. Терпит ли он меня лишь до того, пока найдет себе лучшую, или я стану его законной женой? Я была еще столь наивной, что видела идеал в «законном браке», не спрашивая, годится ли это таким, как мы, несхожим натурам. Я связала свою судьбу с первым попавшимся мужчиной, и у меня еще не возникало никакой мысли, что я могла бы расстаться с ним. Совсем напротив: когда он отсутствовал одну ночь, — возможно, по служебным делам, — я оказалась во власти грустных раздумий и отчаяния.

На самом деле я не была такой уж несчастной, но одиночество и бессонная ночь делают девушку несчастной. И тогда мужчина, которого она, по ее мнению, любит, кажется ей несправедливым и бессердечным, а другой, которого она еще не любит, но который уже стоит на ее дороге, представляется ей особенно искренним и участливым. Вспоминая теперь об этом, я должна признаться, что у меня уже был тогда этот другой молодой человек: Конрад Раудвере. Ведь это он сказал накануне вечером: «Несчастен тот, у кого уже нет никакой надежды, а у вас она есть. Представьте, что вся жизнь у вас впереди, жизнь и любовь, и вы уже не почувствуете одиночества». Да, Конрад Раудвере! У него были такие глубокие печальные глаза, и он всегда смотрел на меня с таким сочувствием, что хотелось чем-нибудь отблагодарить его, утешить. Думалось, что он много в жизни перенес и что такие люди понимают страдания других. Дружба его казалась мне достойной того, чтобы завоевать ее.

О любви, конечно, я еще не помышляла, но у меня было какое-то необъяснимое желание поставить Ханнеса Мальтса и Конрада Раудвере рядом, отдавая предпочтение последнему. Из головы не выходил вопрос: где сейчас Ханнес, когда вернется и вернется ли вообще? Думает ли он о том, что его Лилли одной жутко и холодно, что она страшится этой ночи? Придя наконец к убеждению, что Ханнес ничего такого не спросит, что ему и на ум не придет его «маленькая женушка» (помню, именно так я и подумала: «маленькая женушка»), я почувствовала, что голова моя склонилась на руки, из глаз потекли слезы. И вновь передо мной встал образ соперницы, но только уже с жестким и упрямым взглядом. Некоторое время я видела ее совершенно отчетливо, будто наяву, потом ее постепенно начала заволакивать пелена, прядь волос, спадающая со лба, закрыла лицо, и она отступила в темноту, лишь ясно виднелся ее красный рот — как открытая рана.

Испуганная, я легла в постель и с головой закуталась в одеяло. Насилу уснула в ту ночь; утром у меня было такое чувство, будто во мне что-то ломается, происходит какая-то непонятная перемена. На работу пошла утомленная и с Ханнесом, который явился спросить, как я провела ночь, обошлась холодно. «Хорошо», — прозвучал мой короткий ответ. Но мысленно я заверила себя, что еще две такие ночи — и конец нашим отношениям с Ханнесом.

Мне, как всем впечатлительным девушкам, было свойственно заново переживать то, что произошло накануне. Каждую ночь — и нередко даже сильней, чем это было на самом деле, — во мне оживало все, случившееся за минувший день, все до мельчайших подробностей. В переживаниях можно было ступить за черту, к которой тебя привела жизнь, можно было до конца развить мысли и чувства, которых не давали выразить будни.

По правде говоря, мне бы следовало благодарить Ханнеса за то, что он оставил меня на несколько ночей одну. Но так как мои переживания были не осознанными, а подсознательными, являлись не действенной попыткой найти выход, а отголосками смутных ощущений влюбленной девушки, — я не умела быть благодарной и, скорее, была неблагодарной. Мои надежды светлели, когда я связывала их с неясной возможностью встречи в будущем с Конрадом Раудвере, — и мрачнели, когда я возвращалась к реальности — к Ханнесу Мальтсу.

Я подумала: снова ночь, и снова я одна, — и эти мысли сами собой толкнули меня к упрекам и обвинениям. Ханнес по каким-то профсоюзным делам уехал в деревню. Но дела эти не казались мне важными, я о них даже не думала. Голова была забита подозрениями: может, Ханнес уже вернулся, может быть, он сейчас у Леа — я не знаю и не верю ему. Вначале он и впрямь убедительно поведал мне о своих отношениях с ней. Он заверил: «С этим теперь покончено!» И я стала жить с ним, была счастлива. Но сейчас вдруг обнаружила, что счастье это какое-то неполное. Чувствовала, что в нем чего-то не хватает. Словно тень легла между нами, она останавливала меня и мешала.

Теперь Ханнес в дороге, быть может, он уже вернулся. Я спросила себя: «Как он встретит меня после разлуки? — И решила: — Должна же я наконец поговорить с ним, поговорить серьезно. Потребую твердого и прямого ответа: женится он на мне или нет? Что он ответит? Опять что-нибудь неопределенное? Как это страшно!»

А я сама? Я не назвала бы свое чувство любовью, скорее это был женский эгоизм и привычка. Я ревновала к каждому существу, на которое Ханнес мог только посмотреть. Я хотела, чтобы он принадлежал мне полностью, а не так, как это было до сих пор.

Во вторую ночь, проведенную в одиночестве, я впервые спросила себя: а разве я уже не нарушила верность Ханнесу? В самом деле, что произошло в прошлую ночь? В хаотическом беспорядке, с головокружительной быстротой перед глазами пролетели события той ночи. Я дрожала. Не оттого ли, что Конрад поцеловал меня? Он мне казался таким несчастным. И говорил, что любит меня? Невероятно! Почему же он не пришел ко мне сегодня? Ах да, он же сказал: «Не знаю, что будет с нами, с троими. Я люблю вас, но вы любите Ханнеса Мальтса, и я больше не могу жить так, уеду, чтобы не видеть вас с ним».

«Любимый, хороший, несчастный человек!» — наверное, не раз я вздохнула в ту ночь. В тот момент мне было жалко его, невыносимо жалко. По-моему, я поцеловала его, только чтобы утешить, и сейчас думала, что поступила нехорошо. Моя любовь к нему должна быть сильной, очень сильной, чтобы он смог забыть свое прошлое.

Я еще не смела думать об этом, но какой-то голос словно нашептывал, что с Конрадом я была бы счастливее, чем с Ханнесом. По характеру Конрад казался мне более стойким, чем Ханнес, и я лелеяла надежду: если бы такой человек полюбил, он бы никогда не оставил меня. Почему он не пришел сегодня? Наверное, подумал, что Ханнес дома, и не захотел видеть нас вместе.

А может быть, он уже уехал? Нет, нет, нет! Меня снова пробрал озноб, я была совсем как больная. Казалось, что-то кричало во мне: я должна увидеть его, поговорить с ним. Только пожать ему руку, взглянуть в его печальные глаза — и уйти! Боже милостивый, дай мне силы!

Хотя я была не бог весть какая богобоязненная, но в минуту отчаяния и горя поневоле обратилась к всевышнему. Настроение в эту ночь было у меня на редкость мрачное, — и стоит ли удивляться, что я искала и ждала божьей помощи…

Но помощи я не нашла, такова уж, видно, наша женская доля: не находить помощи. Было страшно подумать о том, что еще ожидает меня в жизни. Мне казалось, что я много страдала, и теперь искала покоя — покоя рядом с верным и любимым человеком. Но ни Ханнес, ни Конрад не были мне близки. Появилась мысль отправиться к матери и облегчить душу, но я не решилась. Написать ей письмо… но ведь оно уже несколько дней лежит на столе незаконченное. Я предчувствовала, мать первая осудит меня. Она была хорошей, нежной матерью, однако не запретила дочери уехать на чужбину. Мало того, даже прогнала, оттолкнула от себя. А ведь ничего не случилось бы, останься я дома. И теперь я потеряла душевный покой, — быть может, навсегда. И эта мысль — «навсегда» — показалась мне такой тяжелой, такой пугающей, что слезы текли и текли у меня из глаз…

Меня знобило, а впереди была долгая ночь. Третья одинокая ночь за неделю. В комнате было мрачно и пусто, с улицы доносились завывание ветра и треск выстрелов. Где-то, видимо, действовала Красная гвардия, выслеживала врагов революции и искала припрятанное продовольствие. Но какое отношение ко мне все это имело в тот момент?

Ханнеса нет, я снова как бы в оцепенении. Я ждала, я чувствовала, будто чего-то не хватает и я не могу так жить. А он, Конрад? Я не могла поверить тому, что он сказал недавно. Какое счастье было провести с ним те короткие часы! Они промелькнули, как мгновение, и хотелось только молчать, прислонив голову к его груди.

«Но разве я люблю его? — в который раз спрашивала я себя. — Почему я хочу видеть его, почему допускаю к себе? Приди же, Ханнес, и положи этому конец, скажи сам, что делать, — сердце мое ноет и ноет».

«Нет, нет, — размышляла я, — я все же люблю Ханнеса и должна избрать его себе навсегда. Двух любить невозможно, мне нужно остаться с одним, или я потеряю обоих. Но мне жаль Конрада, он так хорошо относится ко мне. Бедный Конрад! Ему в самом дело больно видеть, что его любимая живет с другим».

Не знаю, каким образом, но эта мысль напомнила мне о моем «первом». «Что он сейчас делает и жив ли вообще? И какое счастье ему доставляет жить сегодня с одной, завтра с другой, менять женщин, как перчатки?» Я не хотела о нем думать, но что-то, видимо, еще оставалось от него и оживляло его облик в моей памяти. Наверное, ни одна женщина не может забыть своего «первого».

Конечно, я была легкомысленной девчонкой, но, вспомнив, что так меня называл Ханнес — именно он, — я почувствовала себя оскорбленной. «Нет, тысячу раз нет, — протестовала я, — я не хочу быть легкомысленной». И в своем уязвленном самолюбии я заверила себя, что, хотя я еще молода и глупа, существо мое жаждет знаний, ума, простора. Я обнаружила, что хотела бы научиться судить обо всем самостоятельно, сама разрешать жизненные проблемы, сама определять свою судьбу. Мне хотелось стать мужу товарищем, действовать рядом с ним. Приписывать себе эти и другие добродетели меня, конечно, подмывал задор молодости, но сейчас все же я знаю, что воля к труду и целеустремленность у меня в натуре. Я пришла из бедного мира, где хватало лишений и голода, и меня совсем не баловали с самых малых лет.

«Но стану ли я свободным человеком, живя с Ханнесом? — вновь спросила я себя. — Не будет ли он всегда обращаться со мной, как с легкомысленной женщиной, хотя он и большевик и должен, вроде, бороться за права женщины? Конрад — да, он-то мог бы считать меня товарищем!»

И, не находя ответа на свои многочисленные вопросы, я продолжала размышлять о будущем. Шел уже шестой час нового дня, когда я наконец заснула. А когда проснулась утром, первой мыслью моей было: «Конрад». И это решило мою судьбу.

Минуло еще несколько дней, и я порвала свои отношения с Ханнесом. Сама не пойму, как это произошло, — я решила оставить Ханнеса и стать женой Конрада. Все казалось каким-то непонятным сном. «Я ведь очень любила Ханнеса, — убеждала я себя, — а теперь так спокойно ухожу от него?! Возможно ли это?» Но верно было и то, что теперь я любила Конрада, что с ним мне хорошо. Хотелось смотреть и смотреть в серьезное, задумчивое лицо, в грустные глаза Конрада, хотелось, чтобы он не был хмурым и встречал меня с улыбкой. Хотелось делать ему только хорошее, с первого взгляда читать каждое его желание. Было даже трудно представить себе счастье, которое меня ожидало.

Мысли мои, конечно, были окрашены романтикой молодости, и вскоре время стерло эти поэтические краски. Сейчас я уже знаю довольно прозаическую причину, почему совместная жизнь с Ханнесом не давала мне воображаемого удовлетворения и не продлилась дольше. Как к мужу, я относилась к нему довольно безразлично, часто никакое чувство к Ханнесу во мне и не просыпалось. И уже возникало сильное влечение к Конраду. Теперь я знаю, почему оно возникло, и все же не считаю его менее прекрасным, чем когда оно было окутано поэтической пеленой.

«Боже милостивый, — снова взывала я, — помоги, дай мне силы, чтобы я опять могла вселить ему веру в счастье, сделай меня и его счастливыми! Он мне сам сказал однажды, что я могу вернуть ему веру в людей, могу вернуть силу воли и способность созидания. Если бы так оно и было, как бы я гордилась собой! Но что, если это не сбудется? Неужели смерть, неужели гибель в безбрежном море жизни, падение в бездонную пропасть? И нет никакого выхода из ее страшной пасти? Я не верю в воскрешение, не верю в перевоплощение через тысячелетия, для моего сознания это неприемлемо».

«Я не ищу бурь, — пыталась я тут же убедить себя, — мне хотелось бы спокойно жить и работать рядом с любимым человеком. И если Конрад на самом деле полюбит меня, то ничего большего себе пожелать я и не хочу. Цель моей жизни будет достигнута, я буду счастлива. Прошлое останется далеко позади, я не смогу забыть того, что было, но я не хочу снова переживать его, думать о нем. Светлым пятном сохранятся в памяти лишь мои отношения с Ханнесом. Бедный Ханнес, он хотел, чтобы я вернула ему веру, надежду, любовь; я не в силах была сделать этого, пусть не огорчается, пусть ищет и найдет другую. Он молодой, сильный, приятный человек. Однажды он сам заявил, что жизнь перед ним открыта, что он достигнет любви, славы, почета. Что ж, пусть ищет, может, и найдет».

Все эти пожелания вертелись в моей голове, мне хотелось поведать их Ханнесу и как-то утешить его, но я не нашла подходящего случая. Был вечер накануне того самого дня, когда мы расстались. Мы оказались на берегу моря возле «Русалки», куда я пошла с Ханнесом. Таинственный полумрак окутывал небо и землю, поодаль шумело открытое море. Время от времени в парке поскрипывали голые деревья, под ними призрачно передвигались лунные тени. Я ощущала загадочность природы, и сама себе казалась пылинкой в мире. Но Ханнес говорил с таким безразличием, что мне было больно слушать его, и я не смогла открыть ему своего сердца.

Однако на следующий день, когда я сказала ему, расставаясь, что вижусь с ним в последний раз, — не было ли слез на его глазах? Мы свыклись друг с другом, даже больше того… Но, по-моему, все же хорошо, что мы разошлись. Ханнес должен был уехать, и я надеялась, что успокоюсь и вскоре все забудется.

В душе я все же была очень благодарна Ханнесу. Он научил меня смотреть на жизнь другими глазами, я страдала, но это было мне наукой.

«Прощай, друг!» — мысленно воскликнула я.

Мне нужно было привести себя в порядок, прибраться в комнате, чтобы встретить дорогого гостя. Вечер мы отпраздновали с Конрадом, и я была совершенно пьяна от вина и любви. Так я выбрала свою судьбу.

И затем последовали дни, — я назвала бы их счастливейшими в своей жизни, хотя, кроме ощущения счастья, в них было что-то жуткое. Они словно подняли меня на вершину, с которой открывался прекрасный вид, а под ногами зияла пропасть. Голова кружилась от страха, какого-то страха, временами меня бросало в жар, будто проснувшегося — весть о пожаре. И может быть, это пробудило во мне ту злость, которая впоследствии стала всеобъемлющей и безвозвратно привела меня к «бунтарям».

События развивались так, что мечта моя сбылась: я оказалась наедине с Конрадом. Мы нашли себе уютную комнатку в отдельном домике с участком и поселились там. Если бы жизнь шла по-прежнему, нам бы нечего было и желать. Но наутро все изменилось: немцы оккупировали город. Еще в субботу я была на службе, все казалось нормальным. Ходили только слухи: одни говорили, что приближается белая гвардия, другие — что идут немцы. Внешне ничего тревожного не замечалось. Но на сердце было беспокойно. В тот день оно ныло, особенно когда я глядела на Конрада. Однако на работе я веселилась, смеялась, пела, танцевала. Да, я была там последний раз. В понедельник в городе уже хозяйничали немцы.

Мы остались без денег. С помощью Конрада я надеялась как-то протянуть, пока удастся покинуть Таллин. На первых порах я хотела остановиться у матери, а там видно будет.

Я бывала счастлива, но только до тех пор, пока Конрад оставался со мной. Если ему надо было уйти куда-нибудь надолго — в душе моей словно воцарялись сумерки. Было тяжело торчать в комнате без дела, хотелось действовать, работать, употребить куда-то избыток сил, чем-то занять время. Но разве можно было найти работу при таких обстоятельствах? С ума сойдешь, находясь без дела.

Я ходила по улицам, и было противно смотреть на немцев. «Чего они хотят? Набросились, как псы, на трудовую республику, на страну, до которой им не должно быть никакого дела». В воскресенье, двадцать первого февраля они намеревались провозгласить «независимую демократическую республику», но что-то помешало этому.

Уже на следующий день на всех уличных фонарях красовалось немецкое: «Ich befehle»[1]. Крупная буржуазия торжествовала. «Посмотрим! — со злостью подумала я. — Это же бессмысленно, так не может остаться. Бароны и их подручные не удержатся, падут с позором и унижением».

Хотелось бежать от всего этого. Опомниться, оглядеться и броситься в водоворот революционной деятельности. Возвестить снова: «Рабочие! Труженики всей планеты, — объединяйтесь!»

«Придет время, — думала я, и это мне хорошо запомнилось, — когда и немецкий рабочий освободится от полицейского кулака. Но до того придется покинуть Эстонию». Да, уже тогда почему-то меня тянуло в Россию. Быть может, я подсознательно угадывала свою судьбу.

«А Ханнес?» — спросила я себя. Решила, что он поступил правильно, скрывшись. Ходили слухи, что немцы будут преследовать оставшихся деятелей. Что еще было делать, как не уйти от несправедливости или даже от смертной казни. Я пришла к выводу, что и нам с Конрадом не остается ничего другого, как скрыться. Я боялась больше за него, чем за себя.

Все изменилось. Вокруг царила какая-то пустота. Не было работы. Не было и места, куда пойти, не с кем было перемолвиться словом. Всюду надо было страшиться предательства. В Рабочем доме пировала буржуазия. Большевистская партия была разрознена. Провели несколько подпольных собраний. Мне очень хотелось принять в них участие (с детских лет у меня было стремление ко всему таинственному и запрещенному), но Конрад не разрешил. Он сказал, что не хочет подвергать меня опасности. Но когда он уходил один, на меня наползал страх и я не знала, что делать со временем. «Нужно поскорее скрыться, — снова и снова повторяла я себе. — Будь что будет — мы с Конрадом не останемся здесь. Туда — к свободе!»

А что там, где свобода? Там нас должны были ожидать желанная весна, солнце, цветы, любовь. Неплохо бы поселиться на морском берегу (где-нибудь на юге, в Крыму) и жить в отдельном домике с любимым человеком. Об этом было так хорошо мечтать, так сладко билось сердце! И опять все мои мысли тянулись к Конраду, к его любви. Конрад полностью завладел моими чувствами, и, когда он возвращался, снова все было хорошо и исчезали последние крупицы сомнения и страха. С ним я чувствовала себя от всего защищенной, спокойной, обеспеченной.

Я думала: «Пусть у меня возьмут все, — ах, да! я же бедная, — но пусть оставят мне мое солнце, мое счастье, мою единственную радость — Конрада! Я люблю его больше всего на свете. Но счастье и в жизни, счастье в здоровье. Дай же бог здоровья Конраду, и пусть доживет он — о чем я мечтаю — до седых волос, дан бог ему силы и счастья».

Счастья!

Однако за этими днями последовали другие, когда мои чувства оказались во власти уныний и сомнений. В один из таких дней — это было восьмого марта, помню очень хорошо, — я сидела под вечер неподвижно у окна, склонив голову на руки и с напряженным ожиданием и тревогой в глазах смотрела на улицу. Сердце разрывалось, когда я думала, сколь тяжела такая жизнь. А она действительно была тяжелой, и не только в моем представлении. Не было работы, не было хлеба. Трудовой народ был терроризирован. Революционеры, оставшиеся в городе, ушли в подполье. Казалось, что и Конрада всюду выслеживали. По ночам не удавалось спокойно поспать. Было страшно.

В тот день Конрад опять ушел на тайное собрание. Схватил шапку и пошел, ни слова не сказав, когда вернется. Возник подпольный комитет, и составлялись планы дальнейших действий. Значит, были и другие, кто не собирался опускать руки. Я не останавливала Конрада: думала, пусть он немного развеется. А у самой сжималось сердце, что Конрад ушел, что он не остался дома. Почему он рвется напролом к опасностям, почему не спрашивает, что станет со мной, если его больше не будет? Я не хотела напоминать ему об этом, думала и надеялась, что он сам поймет. Но он не понял, и я ждала его со страхом и дрожью.

«Вернется ли он сегодня? — повторяла я про себя. — Чего выслеживает у нашего дома этот незнакомый человек? Сможет ли Конрад прийти? О господи, только бы не случилось с ним несчастья! Если он не вернется, я не знаю, что мне делать. Всю ночь не засну, а в бессонье в голову лезут самые страшные мысли». Хотелось кричать, буйствовать, ломать. Хотелось кричать в лицо всем немцам, что они твари, убийцы, грабители. «Что они ищут на нашей земле? Разве мы в чем-то виноваты?»

«Виноваты? — рассмеялась я со злости. — О какой вине может быть речь вообще? Виновны ли дети, которые кричат, потому что они хотят есть? И виновны ли матери, которые хотят накормить их? Виновны рабочие, которые поднимают голос, потому что их жены и дети просят хлеба? А разве виновны рабочие руководители, которые стараются, чтобы голодающие семьи были обеспечены хлебом? Нет, виноваты те немногие, которые принуждают массы трудящихся производить для них несметные ценности, не давая за это рабочим даже приличного куска хлеба. Виновны немногие, которые прибирают к рукам богатства всего мира и хладнокровно наблюдают, как умирают голодные. Виновны те, кто лишает народ хлеба. Виновна власть, которая не утоляет голода масс. Виноваты убийцы, а не их жертвы».

Такие порывы злости успокаивали меня, и в эти минуты я ощущала удовлетворение, что Конрад связан с рабочими. Пожалуй, я даже немножко гордилась, что он не испугался работать среди них и сейчас, когда вокруг царили слежка и террор. Даже задумывалась о том, не лучше ли нам было бы разойтись. «Конрад освободился бы от лишней заботы, которую я причиняю ему, и мог бы полностью отдаться своему делу — борьбе за лучшее будущее трудового народа. Возможно, и победа уже не за горами, и тогда мы бы снова могли быть вместе». Я заверяла себя, что на время я должна отказаться от своего счастья ради счастья других. Но меня тут же охватывал страх: что будет, если Конрад погибнет? «Да, если он падет в бою, — клялась я себе, — я больше не хочу знать ни одного мужчины. Он для меня — все, после него уже ничего не может быть».

Но сердце мое противилось мысли о худшем, я надеялась, что он придет, придет еще сегодня. «Если не сегодня, то завтра, и я всю ночь буду думать о нем. Буду думать о его грустных глазах, о его милой улыбке (почему он так редко смеется?), обо всем, что напоминает про нашу короткую совместную жизнь. С такими мыслями легче пройдет ночь».

Мне было жаль Конрада, тяготило его прошлое и его страдания. Но свою боль приходилось подавлять, ведь страданий вокруг в миллионы раз больше. «Какой же я товарищ своему мужу, если не могу побороть бессмысленной ревности?» — упрекнула я себя и поклялась «исправиться»: учиться, работать, помогать Конраду, — при доброй воле ничего невозможного нет.

«Только прочь отсюда, — ожило во мне какое-то беспокойство, — здесь, когда я остаюсь одна, меня не покидает страх. Поеду к матери, там все забуду. И Конрад поедет, мы отправимся в деревню, и все будет хорошо». Однако тут же возник вопрос: как же Конрад вырвется из Таллина? «Здесь он живет без прописки (домик находится в отдаленном месте, и хозяйка очень хорошая женщина), а для выезда требуется разрешение. Видимо, ему придется бежать тайно, на лошадях или даже пешком, либо опять подделывать удостоверение. Но что, если его схватят?» Нет, об этом я не хотела и думать, не хотела думать ни о чем больше.

Я лишь тосковала, ожидая Конрада. С ним я чувствовала себя смелой и уверенной.

«Только бы пришел! Только бы не случилось с ним какого-нибудь несчастья!»

«Да, он придет… Кто там? Только показалось, пожалуй. Никто там за дверями, наверное, не высматривает».

Он пришел.

Однажды хозяйка квартиры предупредила, что какой-то злой сосед грозился донести на меня и Конрада. Мы, мол, «большевистские заправилы» и наше «настоящее место» — в тюрьме, если не в петле. Я так перепугалась, что стала упрашивать Конрада немедленно бежать со мной. Но Конрад решил иначе. «Тот сосед, может, и не осуществит свою угрозу, — объяснил он, — а если и осуществит, то жалоба навряд ли дойдет до высшего начальства сегодня, скорее уж завтра. А разрешение на выезд дает высшее начальство. Нам, стало быть, надо действовать быстрее, чтобы опередить этого недоброжелательного соседа. Ты пойдешь и запасешься для себя пропуском, а я останусь здесь. Да и вряд ли я могу сунуться к этому начальству. Обойдусь и без пропуска. А ты не бойся: никакого греха на твоей душе нет. Совсем невинных людей немцы уже не убивают». Так рассудил Конрад, и через несколько дней я получила разрешение на выезд.

Помню: в моей жизни это были первые тяжелые дни. Я колебалась, боролась с собой, сомневалась, взвешивала. Хотела ехать, чтобы избежать возможных осложнений и успокоить свою старую мать, но никак не могла расстаться с Конрадом. Лежала утром в кровати и смотрела, как он долго-долго приводил себя в порядок перед зеркалом, и меня невольно кольнула мысль: для кого? зачем? Я боялась чего-то — чего-то страшного. «Вот я уеду, — и Конрад останется здесь. Хорошо, не будем говорить о мужской неверности — может произойти и что-то пострашнее. И я не узнаю, куда он денется. Что делать? Как быть?» Голова раскалывалась от дум. Но ехать было необходимо. Придут, заберут… по доносу — и всему конец. Или подержат немного в тюрьме — как я тогда появлюсь на глаза старой матери? Преступницей? Несмотря ни на что, я была все еще в плену обывательских взглядов. Думала, что мой отъезд принесет покой и Конраду. Он ведь уже немало натерпелся со мной. Всячески старался поддержать меня. Никогда не забуду день, когда Конрад занял где-то денег и послал меня обедать. Сердце мое так и замерло.

— Нет, я не пойду одна, и ты со мной! — сказала я ему.

Он обещал прийти после, но не пришел. Оказалось, у него не было больше денег. Он так и остался без обеда второй день.

Как я обозлилась на себя! Пошла обедать и не подумала, что на эти деньги можно было бы купить полфунта мяса, полфунта макарон и приготовить прекрасный ужин. Почему я такая плохая? Почему я доставляла Конраду огорчения? Ведь он любил меня и хорошо ко мне относился! Без него я бы давно умерла с голоду. Кто бы меня накормил? Никто. Все были для меня чужими, все заботились только о себе. А Конрад — добрый, он, если мог, помогал каждому.

Я не могла для него ничего сделать; близился час отъезда. «Как ты тут проживешь без денег? — спросила я его, расставаясь. — Я, кажется, скоро перестану голодать, а ты?» Он сказал, что есть хорошие друзья. «Будем надеяться», — утешила я себя. И странно, сразу настроилась на другой лад, в мыслях я была уже дома. Представила себе, как охают, встречая меня, родные, как радуется мать. Мне вспомнился услышанный где-то разговор о том, что в Тарту ходили слухи, будто в Таллине произошло страшное кровопролитие и весь город разрушен.

Да, моей жизни в Таллине пришел конец. Столько радости и горя перевидала я за эти несколько месяцев! Сколько счастья! Все теперь уходит в воспоминания.

Здесь этот дом — одинокий, заброшенный, — где вся в слезах я провела свои первые дни в Таллине, и здесь же другой, откуда теперь уезжаю. Цветы завяли, я взяла их с собой, на память. «Прощай, Таллин, прощай, Конрад, мой единственный друг!»

«До свидания!»

Я опять жила у своей старой матери. Минули дни постоянных тревог и голода. И все же приятно было вспоминать недавнее время, когда я была рядом с Конрадом. А тут, по-моему, все грозило обернуться бедой. Я опасалась, что здесь Конрада захватят воспоминания о прежней любви — эта женщина как будто еще жила тут, — и что я буду понемногу оттеснена на задний план. Опасалась даже, что Конрад вскоре порвет со мной, и мы расстанемся чужими. Было больно думать об этом. Меня охватывал ужас, когда я представляла себя покинутой. Едва вернувшись к матери, я без конца думала о Конраде, а в день, когда ожидала его, меня пробирала дрожь. Он приехал из Таллина и тотчас отправился в деревню, чтобы «подыскать пристанище на лето». Обещал вернуться на третий день, но почему-то не вернулся. Неужели ему не хватило двух дней, чтобы уладить свои дела? Почему он оставил меня одну, во власти тягостных раздумий? Он должен был знать, что я его жду, что его долгое отсутствие беспокоит меня. Ведь такое было время, я не могла не тревожиться о нем.

Может быть, его поездка была только предлогом? Не охладел ли он ко мне? Нет, я не верила. Могла ли я после всего, что было между нами, вдруг опротиветь ему? Нет, я не поверила бы, даже если бы он сам пришел и сказал, что больше не любит меня.

Однако бесенок сомнения продолжал меня искушать, я все глубже проникалась чувством жалости к себе. Сейчас мне противна женщина, неспособная куда-либо еще употребить свою энергию, кроме как ныть в ожидании мужа и упрекать его. Но тогда я всего этого не понимала, и в голове моей созревали самые невообразимые глупости. Я спрашивала себя: «А если он все же не любит меня?» И по наивности своей тут же решила, что уеду на чужбину, подальше от этих мест. Представляла себе, что там мое сердце успокоится, и я вернусь, когда уже все уляжется. Мне казалось, что тогда я смогу без волнения смотреть в глаза Конрада, встретить его как друга, и — ничего больше. «А вдруг я не найду его в живых, вдруг он почиет вечным сном? И почему сегодня мне в голову приходят такие мысли? А может, я увижу его рядом с другою — сильным и здоровым? Дал бы мне бог силы пережить это. Я еще молодая. Время, глядишь, залечит мои раны. Но смогу ли я забыть то великое счастье, которое дал мне Конрад? Чего люди ищут на земле, чего ищет каждый человек, если не своего счастья?»

Мать раскинула на меня карты: выходило, какой-то молодой мужчина торопится в наш дом. И, не краснея за свое суеверие, я тут же пожелала, чтобы им оказался Конрад. Пусть он придет и рассеет мои печали и сомнения. Как мне жить, если я дни и ночи терзаюсь мыслью, что Конрад меня не любит? А мне очень хотелось, чтобы он любил меня, я так хотела его осчастливить.

И еще говорили карты, что пришелец торопится с печальной вестью. «Что же произошло? — кольнуло меня. — Его ловят? Нет, это еще ничего. Освободят. Болен? Об этом страшно и подумать. Случилось какое-нибудь несчастье с его родными? Или он решил порвать со мною? Нет, тогда пусть лучше не приходит, достаточно письма». Мне думалось, что так мне будет легче все перенести.

И вновь мои мысли перенеслись к тому времени, когда мы жили в Таллине. С благоговением думала я о том, как Конрад заботился обо мне. Не выходил из памяти день, когда он послал меня обедать, а сам остался без еды. Как это было прекрасно с его стороны! А теперь он решил оставить меня? Или карты врут?

Так вот и перемежались мои дни: те, когда Конрад был со мной, и те, когда его не было. Первые я называла красными, другие — белыми. Первые проходили как мгновение: мы дурачились как дети, Конрад радовался, смеялся, я была счастлива, и в счастье не считала часов. Другие тянулись целую вечность, я ничем не могла их заполнить, и в цепи моих переживаний образовался ряд пробелов, пустых мест, не имевших никакой ценности. Но случалось, что и те, белые, дни бывали богаты впечатлениями. Одни гасли сразу, иные держались в памяти подольше.

Припоминаю один вечер в «Ванемуйне»[2], — я пошла туда с однокашницей Элли, которая приехала сдавать экзамен по латинскому языку. Пошла против желания, словно предчувствуя нечто недоброе. Но предчувствие это на самом деле не исполнилось. Вечер прошел спокойно, но приятно. Я познакомилась с молодым студентом, прогуливалась и танцевала с ним и не хочу скрывать: мне было весьма весело. У меня осталось впечатление о нем, как о вежливом, воспитанном, весьма начитанном молодом человеке. Сколько-нибудь значительного влияния на меня это знакомство не оказало. Но он был все же увлечен мною, по крайней мере, дал это понять. И тут я должна признаться, что с удовольствием слушала его комплименты: они приятно щекотали мое женское самолюбие. Убеждена, что молодой девушке иногда просто необходим такой невинный флирт. Тогда он, во всяком случае, помог отогнать мою тоску и дал моему воображению пищу и на следующие дни. Представился случай сравнить того молодого человека с Конрадом и прийти к выводу, что к Конраду я питаю все же серьезные чувства. Я убедилась, что Конрад для меня незаменим, что другого такого, как он, я уже не найду. С другими я могла провести в беспечной беседе час-другой — и все.

На второй вечер я пошла в кино. Мне там запомнилась фраза: «Новая любовь бесследно стирает прежнюю». Я думала об этом на следующий день и поклялась освободиться от ревности к бывшей жене Конрада. «Какое мне дело до его прошлого, если он дорог мне сейчас».

Я сидела на стуле, на котором часто сидел Конрад. «Где он сейчас? Чем занимается? Думает ли обо мне?» Как сильно он владел моими чувствами! Не проходило мгновения, чтобы я не думала о нем. Он стоял перед глазами. Мне вновь хотелось видеть его, обнимать, слушать его голос, смотреть ему в глаза. «Скорей бы он пришел!»

Хотелось поскорее уехать к нему в деревню. Но пришлось помогать матери, у нее оказалось много работы. И у Конрада еще не было определенного места и угла. Забот ему хватало — надо было подыскать какую-нибудь службу, которая позволила бы прожить в эти трудные времена. Он был очень внимателен и заботлив. Сам он как-нибудь прожил бы, но старался создать для меня уют, найти развлечение. Мне было и так хорошо, но провести лето в деревне я считала величайшим счастьем. На лоне природы я надеялась полностью вернуть себе радость жизни и душевный покой.

Уже кончались мои «белые» дни, но Конрад на этот раз медлил с возвращением. В последний вечер я не знала, что и делать: все наскучило и осточертело. Не могла читать, ни одна мысль не задерживалась в голове. И спать было рано: часы показывали только восемь.

Пойти бы погулять, но погода стояла прескверная. Холодная; повсюду расползся какой-то насупленный, таинственный сумрак. Сумрак, чем-то напоминающий библейский вечер, когда распяли Христа. В душу закрадывался страх.

Можно было пойти на концерт в парк, но одной не хотелось. Подумала: вернется Конрад, — тогда и сходим вместе. Хотелось жить с ним в любви и согласии. Я нагляделась, что за отношения были у моего брата, лавочника Харри, с Лидией: ссорились каждый день, хотя и собирались вскоре предстать перед алтарем. Если уж не понимают друг друга, лучше бы совсем не думали о браке. «Нужно уважать интересы и взгляда другого, понимать его душу, только тогда можно с ним жить». Постепенно я стала понимать Конрада.

Когда он бывал у нас, я ничего не хотела, ничего не желала. Конрад был для меня все. Что за радость, когда нет его? Хотя бы в тот вечер: все казалось скучным, чего-то словно не хватало.

Едва смеркалось, когда я легла в постель. И тут меня что-то кольнуло: какое-то предчувствие говорило, что идет Конрад. Я заранее радовалась, сердце взволнованно билось.

И Конрад пришел — пришел сквозь ночь и дождь, словно гонимый.

Через неделю я была уже законной женой Конрада. Мы жили в деревне, у его брата. Почти все дни проводили на вольном воздухе, в полях и лесах, спали на чердаке. Были счастливы, как дети, словно в каком-то волшебном сне, — лучшего нельзя было и желать. Остались позади пустые дни и мрачные ночи, теперь они казались светлыми, очаровательными. Но в память мою все же особенно врезался вечер в начале июня. Даже сейчас я думаю о нем, как будто он был только вчера.

Взявшись за руки, мы гуляли с Конрадом по шоссе, среди полей. Далеко на горизонте горел закат, окрашивая все в какие-то неописуемо чудесные тона. Множество лиловых цветов, которые в это время года цветут в нашем краю, обрели в отсвете зари прозрачный розовый оттенок. Замерли ветры, казалось, вся природа застыла в благоговейном молебне. Поодаль в таинственном сумраке размывались очертания леса. Они казались мне темной стеной, за которой находится замок со спящей красавицей.

Мы шли и шли. Какой-то радостный дух вселился в нас. Прошли мимо мызы, вступили в сумеречный лес. Как раз начала куковать кукушка. Монотонно и грустно, точно поведала нам об одиночестве и бесцельном блужданье.

Пройдя дальше, я впервые увидела эту птицу своими глазами. Но ненадолго… она улетела. Мне стало грустно, слезы выступили на глазах. Кукушка почему-то напомнила мне о моей собственной судьбе. Я чувствовала, что исчезни Конрад, и я осталась бы совершенно одна на белом свете. «Даже мать не поняла бы меня… Почему она тогда выгнала меня из дому? Может быть, я и в самом деле была плохая, но тяжело, когда тебя отталкивает собственная мать».

Конрад успокоил меня, и мы ушли из лесу. На поля опустилась роса, стало сыро и прохладно. Поднялся туман, и в нем будто двигались какие-то тени — выпукло, медленно, как во сне. Двигались к реке, на берегу которой росли бесчисленные цветы.

В голове моей роились образы. Хотелось куда-то уйти, неведомо куда. Я верила в какое-то чудо, хотела прижаться к груди Конрада и исчезнуть, раствориться с ним в тумане.

Я часто вспоминала об этом вечере.

Свободное время я проводила, играя с племянником Антсом. Подолгу, обхватив ладонями голову малыша, я смотрела в его голубые глаза и открывала там целый мир: невинность, истину, детскую привязанность. Блаженные были мгновения, когда ребенок обнимал меня, целовал, гладил и лепетал своим тоненьким голоском: «Я люблю тетю». Тогда я забывала все, ощущала только это маленькое тело, в котором жизнь билась, как мотылек, ощущала его, как свою плоть и кровь, которую должна защищать и беречь. Что из того, что он чужой ребенок, в своем воображении я уже играла с собственным сыном, который будет таким же голубоглазым и курчавым.

После таких минут я бывала особенно ласкова к мужу. Он становился мне ближе, чем когда-либо раньше. Однажды вечером, когда муж разговаривал за стеной с братом Михкелем (и о чем это они так долго рассуждали?), я не выдержала: мне захотелось быть в его объятиях. Я пошла и вступила в разговор, была на редкость веселой, заразительно смеялась.

И все же мне было страшно за Конрада. В последнее время он совсем осунулся, но чтобы лечиться — об этом даже говорить не давал. Я смотрела на него и вдруг представила его мертвым. Пугающая бледность, покрывавшая его лицо, обрела какой-то неземной оттенок, глаза были прикрыты. Желтовато-белесые пряди спадали на мертвенно-белый лоб, как тоненькие язычки огня. А его гордый орлиный нос… Сердце мое судорожно забилась. Хорошо еще, что он не потерял присутствия духа. «Слезами горю не поможешь», — повторял он.

«В самом деле, — успокаивала я себя, — все люди терпят: одни больше, другие меньше. Терпение — это даже хорошо, оно, как говорит Конрад, воспитывает волю». И я обнаружила, что уже не столь чувствительна к превратностям жизни, как раньше, что теперь стала гораздо спокойнее. «Если еще будет ребенок, я совсем успокоюсь», — думала я.

И желание иметь ребенка стало во мне настолько сильным, что я решила сказать об этом мужу. Мысль, что Конрад умрет, и у меня не будет ребенка, будто острым ножом пронзила мое сознание. Я схватила на руки маленького Антса, отнесла его к мужу, хотела посадить ему на колени. Взгляды наши встретились, мы улыбнулись, и мне показалось, что мы поняли друг друга. По дороге через двор я шепнула ему о своем желании. Он задумался.

— Пока еще нельзя, — ответил он. — Не то время.

Я огорчилась, но Конрад нежно обнял меня, и я снова улыбнулась.

— Что ж, подожду, — произнесла я покорно.

Однако на следующий день мое настроение не было таким уж радужным. Будто назло, погода стояла пасмурная, часами, не переставая, шел дождь. В деревне я не любила такие дни, а в тот день на душе у меня было особенно муторно. Я пыталась поиграть с Антсом, но ребенок не захотел остаться со мной, то и дело рвался к отцу в лавку. С горечью я заметила, что не могу удержать его возле себя. И мне уже вроде бы и самой не хотелось иметь ребенка.

Конрад в тот день был на редкость неразговорчив, А разве я хотела, чтобы он говорил со мной весь день, но несколько слов все же можно было бы сказать. Долгое молчание действовало мне на нервы. Я чувствовала себя почти покинутой. Мне казалось, я здесь лишняя, чужая для этой семьи. Я и была чужой. Привыкла, что Конрад обходится со мной приветливо, а сейчас он холоден и безразличен. Я подумала, что ему надоело со мной. Казалось, что и мужнин брат, и его жена смотрят на меня косо, будто на какую-нибудь «нахлебницу».

Да, я представляла свою судьбу в трагическом свете. Мне ни разу не пришло в голову, что у мужа могут быть свои заботы, которые он пытается разрешить, и что, делая это, он думает, беспокоится и обо мне. И так я нервничала весь тот дождливый день. Лишь вечером в постели я снова успокоилась.

На другой день у Конрада были дела в какой-то деревне, и на душе у меня сразу поселилась непонятная досада. Одолевала тоска по далеким родным полям и лесам. Откуда пришли тоска и досада, почему они не давали мне покоя?

Хотелось стать легкокрылой бабочкой, летящей над землей. Хотелось взлететь над простором полей и покосов, опуститься на свежую траву и смотреть в небесную синеву, следить, как плывут облака, и слушать, слушать тишину. И так долго-долго, ни о чем не думая или разве что мечтая о счастье и покое.

«Пусть только просохнет от дождя, — думала я, — пусть солнце нагреет землю и воздух, пусть заснет маленький Антс — я уйду мечтать в этот ближний лес. Останусь там подольше, до вечерней зари, до первых звезд».

И я пошла.

Я шла по лесу. В первозданном беспорядке росли деревья, под ними кустарники, молодая поросль и вереск. Ввысь тянулись сосны и ели, и лес выглядел темным, вымокшим, угрюмым. Он словно скрывал какую-то древнюю тайну, которую мы, люди, не можем понять. «О чем шумит этот сумеречный зеленый лес, — спрашивала я, — о чем перекликаются на ветвях певчие птицы? Тайна?

А там… жалкие хижины… потом снова лес… и мой дом. Быть может, вернулся Конрад и сидит со своими тяжкими думами. Бедный, единственный мой! — шептала я. — Сколько печальных дум отягощает тебя, когда ты вспоминаешь свое прошлое. Та, другая, не исчезла из твоей памяти. Живя рядом с тобой, я все чувствую и переживаю».

Мне вспомнилось, что Конрад иногда будто стыдился меня или что-то в этом роде. Или он просто не хотел в такие минуты, когда погружался в раздумья о прошлом, чтобы я замечала его настроение. Однажды он чуть ли не плакал. И разве не вздыхал он накануне вечером, когда мы гуляли по лесу? Я его понимала. И ощущала в себе что-то странное, неприятное. До того, несмотря на сомнения, я была уверена, что моя любовь к Конраду может заменить ему все другое, но теперь стала замечать: в мыслях он удаляется от меня, стремится уйти, забыться. Это сильно действовало на меня. Мне хотелось быть пятнадцатилетней девчонкой, которая не знает превратностей жизни и все еще беззаботна.

«Стать матерью? Конрад любит детей. Когда есть время, он с удовольствием играет с племянником», — думала я, и желание стать матерью снова одолевало меня.

Я повернула домой.

В городе я задержалась дольше, чем думала. Мучительные боли и прочие симптомы, о которых я не хочу говорить, вынудили меня обратиться к врачу. Он решил, что мне необходимо лечь в клинику. И я стала дожидаться Конрада, чтобы посоветоваться с ним, что делать.

В тот ясный, жаркий день я через парк отправилась на луг у реки. Легла на свежую траву и стала читать роман Д’Аннунцио «Наслаждение». Хотела побыть тут до вечера, потом пойти к Хильде Мангус и уж оттуда — домой. Но едва часы на церковной башне стали отбивать шестой час, какое-то предчувствие кольнуло меня: приехал Конрад. С бьющимся сердцем я поспешила домой. На лестнице я встретила мать, она сообщила мне, что Конрад уже здесь. Оказывается, он пошел к реке искать меня. Я отправилась за ним и вскоре нашла его.

Он был в подавленном настроении, упрекнул меня, почему так долго задержалась в городе, но тут же смягчился и стал приветливым. Дома я объяснила ему все, и он согласился, чтобы я легла в клинику. В каждом его слове и движении была нежность. Он обещал съездить на день в деревню, занять там денег и потом уж все время моей болезни оставаться в городе. Я обрадовалась, и мы были счастливы, как в первые дни нашей любви.

Утром он уехал, и у меня оставалось время подумать о минувшем вечере и ночи. Я пришла к выводу, что Конрад любит меня, плохо только, что в последнее время в душу ему закрадывается ревность, раньше я этого у него не замечала.

Бедный Конрад! Я понимала, что он страдал, ожидая меня каждый день почти целую неделю. И я надеялась, что не останусь в городе долго. В деревне была прекрасная пора, и я очень тосковала по дому — по нашему дому! Город вдруг стал казаться мне скучным. И хотя Конрад бывал скуп на слова, погружался в свои мысли, это ничего не значило. Хотелось лишь знать, что он рядом, что он смотрит на тебя. А маленький Антс — я и его хотела бы видеть. Были бы у меня крылья — так и полетела бы туда.

Я была в отчаянии. Положение мое казалось безнадежным. Денег у Михкеля Конраду не удалось взять. Брат обещал приехать в город через несколько дней. Но я не верила, что он приедет, что он вообще побеспокоится о Конраде. Было такое время, что каждый думал только о себе.

Вместе с Хильдой я наведалась в клинику. Лечение там обошлось бы довольно дорого, — откуда возьмешь такие деньги? Что со мной будет, что будет — мне было страшно. Я уже перебрала все возможности: написать Элли, продать свое кольцо и пальто, обратиться к Харри, но ничто не давало уверенности. «Элли, если она и хотела бы помочь, ни сегодня, ни завтра приехать не сможет; за кольцо и пальто едва ли получишь столько, сколько нужно, а брат Харри — это же такой скряга, всегда извиняется, что сидит без денег».

Если бы я только знала, нет — я лучше никогда не выходила бы замуж. Я не страшилась ни бедности, ни голода, но опасалась, что могу остаться калекой. А не позабочусь о своем здоровье, у меня не будет ребенка. Если вовремя начать лечение, — ведь так сказал доктор, — последствий никаких бояться нечего, но если запоздать — неизвестно… «Как ужасно, если бы я не смогла родить, стать матерью!»

Впервые в своей жизни я почувствовала тяжесть горя, ощутила, какое несчастье быть бедной и как страшно, что тот, кто тебе хочет помочь, не может этого сделать. Мне вспомнилось, какие ему пришлось пережить трудности, чтобы только остаться со мной, со своей женой. Он был вынужден тайно переходить с места на место, как вор, голод и неудачи преследовали его. Я не могла спокойно думать, слезы выступали на глазах.

Я видела, что Конрад тревожится обо мне. В тот день, когда я, уходя в клинику поговорить с медсестрой, оставила его дожидаться в парке, он не вытерпел и вскоре пришел узнать, что со мной. Хильда потом говорила, что она никогда не забудет выражения его лица, когда он вошел: страх, печаль и тревога были на нем. Подойдя ко мне, он дрожал, смотрел с беспокойством, пока не убедился, что я здорова и спокойна.

И вот он до сих пор еще не вернулся. Мне было очень жалко его. Наверно, он нигде не смог достать денег, а без них возвращаться не хотел. «Бедный, милый Конрад! Мне трудно с тобой, но я так люблю тебя, что все перенесу. Только я не могу жить по-прежнему, я хочу ребенка». Мне казалось величайшим горем не иметь ребенка от человека, которого люблю, в пору, когда я была счастлива. И я с нетерпением ожидала Конрада, чтобы решить, как же все-таки быть.

И снова я в деревне. Я так долго мечтала об этом, тосковала по маленькому Антсу, и вот — наконец! Мне было радостно и покойно.

Михкель и Милла встретили нас радушно. На обед подали свежий овощной суп и жареную баранину, а потом — яблоки. До чего все было вкусным! Откусывая первое в этом году яблоко, я пожелала в мыслях себе и Конраду счастливой жизни. После обеда мужчины стали беседовать (Михкель своими народными оборотами речи не раз вызывал смех), а мы, женщины, прислушивались к разговору или хлопотали на кухне. Время шло незаметно. Часов в шесть нас опять позвали к столу: среди прочей еды я заметила свежие, с золотистым отливом медовые соты. У меня так и потекли слюнки. Я уверена, посмотри кто-нибудь на меня со стороны, человек непременно подумал бы: она, наверное, давно не видела пищи. И я так наелась, что пришлось отпустить пояс. Такое уж было время, — приличный обед казался высшим благом. Немцы забирали все съестное, а бедный люд разве что во сне видел мясо, масло, яйца и прочую снедь.

Я снова прониклась уважением к Конраду — он все же создал мне сравнительно сносную жизнь. Мне было легко и радостно, я лишний раз убеждалась, что Конрад любит меня (это стало особенно ясно во время моей болезни). Счастье мое было прочнее, чем когда-либо раньше. Хотелось всегда видеть Конрада рядом с собой, но я уже готова была мириться с тем, что он время от времени куда-то уходит. Я знала, что он должен так поступать, что делает это и ради меня, ради нашего общего счастья. Не может же он сидеть со мной дни напролет, ему порой нужно побывать там и сям. Но вы же знаете, что у нас, женщин, одно дело — желания, другое — наши чувства.

Помню те два дня, которые Конрад провел опять где-то у Чудского озера. Он ушел рано утром, и удивительно, — я нашла себе занятие на весь день. Занималась рукоделием, рисовала узоры, стирала белье, играла с маленьким Антсом, и незаметно подошел вечер. Однако ночью мне уже не было покойно: постель казалась неудобной, одной в темноте было жутковато и холодно. А утром появилось чувство, что здесь я не дома. Оно еще не успело окрепнуть во мне, но уже беспокоило, возбуждало. И я опять не знала, что будет со мной дальше. Захотелось поступить на работу, войти в жизнь, вращаться в обществе.

Я наблюдала за молодой парочкой, которая каждый день в один и тот же час проходила мимо нашего дома. Молодые, видимо, жили где-то неподалеку на даче и ходили гулять. Шли они всегда, взявшись за руки и весело разговаривая, наверно, очень любили друг друга и были счастливы. Во мне возникло сочувствие к ним, но вместе с тем вроде появилась и жалость к себе. «Где сейчас Конрад? — спрашивала я. — Почему его нет со мной, почему мы не можем вот так же, взявшись за руки, пойти в поле и в лес?»

И кто знает, по какому сплетению мыслей мне захотелось поехать в родной город, а потом в деревню, к подруге Элли, хотя бы денька на два. Подумала, что долго я там не задержалась бы, меня потянуло бы к Конраду.

Но меня беспокоило, что я могу встретить там Теодора Веэма. «Этот гадкий человек осточертел бы своими визитами, мне не было бы от него спасения. Но, как и раньше, я не стану обращать на него никакого внимания, а если и это не поможет, пошлю его к черту, чтобы он и носа не посмел показать. Если он получил мое последнее письмо, которое я отослала перед приходом немцев, его наглость была бы непонятной. Ведь я написала ему, что принадлежу другому и прекращаю переписку. Всегда и всюду он преследует меня. Нашел бы себе женщину и выкинул бы меня из головы».

Так я думала о Теодоре Веэме, и это настолько возбудило меня, что я даже перестала тосковать по Конраду. Погода была ветреная, я забилась в комнату, чтобы остаться одной. Милла готовила на кухне обед, дверь в лавку была открыта. Михкель ушел куда-то в поселок, как видно, ненадолго. Вечером должен был вернуться Конрад. Теперь он не хотел надолго оставлять меня одну. Он очень берег меня, но иной раз был так резок в словах, что не хотелось и смотреть на него.

«Если Конрад не придет вечером, — размышляла я, — завтра же поеду в город, чтобы выяснить, как мне попасть в родные края. Для этого, конечно, требуется разрешение, а разве не опасно мне, жене Конрада, являться в комендатуру? Видно, придется предъявить девичье удостоверение, — впрочем, нового у меня и нет еще, — так что все вроде в порядке. Если бы Конрад достал где-нибудь денег, я поехала бы на целую неделю».

Но день клонился к вечеру, и мысли потекли в другом направлении. «А разрешит ли мне Конрад поехать? Ясно, он будет возражать, и, может быть, я не поеду. А если и поеду, то с тревогой в сердце. Ведь Конрад так странно выражает свою печаль и беспокойство, что все это надолго остается в моей памяти».

И все же я была счастлива, я гордилась, что у меня такой друг. Мне нравился его профиль: резкие линии, высокий лоб, нос с горбинкой… во всем какое-то благородство. Всякий раз, когда я смотрела на него, во мне возникало теплое чувство, легко и глубоко дышалось.

И в этот вечер я вышла встречать его в радостном возбуждении. Я не обманулась: он пришел.

Воздух в тот день был напоен чем-то праздничным. Чем именно, я не могу сказать. Солнце не показывалось, но сквозь облака просачивался какой-то удивительный свет. Словно вся природа готовилась к какому-то большому, таинственному событию. На душе у меня было на редкость радостно, хотелось петь, ликовать, лететь куда-нибудь вместе с Конрадом. День этот целиком принадлежал нам. Был один из тех радужных дней, которые врачевали мою душу. Дурачась и беспечно болтая, мы бродили по лесу, по полям, вдоль реки. Конрад будто заново родился, я чувствовала, что он для меня больше, чем муж. Я сказала Конраду, что исполнилась моя заветная мечта: он для меня — все. И увидела, что глаза его сияют от счастья.

На следующий день Конрад должен был ехать в город, и он пригласил меня с собой. Я была ему благодарна, но сказала, что не хотела бы уезжать, пока он не вернется, может быть, с деньгами. С собой мне взять было нечего, а я собиралась дать немного денег матери. Жить ей было тяжело. Она жаловалась Конраду, что нет дров и приходится самой таскать из лесу хворост. Месяца три назад она заказала где-то дрова, даже деньги заплатила, но до сих пор их не привезли. Мог бы ее выручить Харри, но он не очень-то заботился о матери, да и жена у него была скупая. Конрад согласился, надо помочь.

Я поведала Конраду и о своих планах. Разрисовала красками нашу жизнь в городе.

— Вдвоем в маленькой квартирке — комната и кухня. Простая, но уютная обстановка, удобно и тепло. Мы оба работаем. Я сама готовлю завтрак, обед и ужин. Встаю пораньше и готовлю все на весь день. Вечера мы проводим дома, ты читаешь, я рукодельничаю, или ходим на собрания, в театр, в кино. Иногда у нас бывают гости: едим, говорим, спорим. И так потекут дни, вечера, ночи. Я уже в мыслях живу там.

Конрад усмехнулся:

— Все это прекрасно, но ты, видно, забываешь, в каком необычном положении мы живем. Мы не можем позволить себе такую роскошь.

— На свете нет ничего невозможного, человек сам творит свою судьбу. Почему я не могу добиться того малого счастья, о котором мечтаю?

— Счастье наше в победе трудящихся, — произнес Конрад, он хотел что-то еще добавить, но умолк и увлек меня по лесной тропе.

Он был таким милым, таким хорошим, и мне расхотелось говорить. В тот день мы были свободны, этот день принадлежал нам.

Я не могла долго вынести одиночества. Предъявив «паспортку», полученную еще в девичьи годы, я запаслась в комендатуре пропуском на проезд в город, где родилась. Я решилась на это и осуществила свое намерение быстро, ни секунды не сомневаясь, будто в лихорадке, словно кем-то подгоняемая. Через два часа после получения пропуска я уехала. Конрада больше не видела, оставила ему письмо, мать проводила меня на вокзал одна. В тот день она была печальной и тихой; хотя я не сказала ей ни слова, казалось, она о чем-то догадывается. Расставалась она со слезами на глазах. Все-таки она хорошая мать, я ее ни в чем не виню.

Когда поезд уже пошел, из окна вагона я увидела Кусту Убалехта. Он, казалось, пожирал меня своими похотливыми глазами, лицо его скривила отвратительная, злорадная усмешка. «Чего ему надо от меня? — пронеслось в голове. — Почему он преследует меня?» И какой-то внутренний голос сказал мне, что я еще когда-нибудь пострадаю из-за этого человека. Было жалко уезжать из Тарту, здесь можно было увидеть Конрада, но вместе с тем я радовалась, что хоть на время вырвалась отсюда. Мучило предчувствие: останься я здесь, и меня постигнет тяжелое несчастье. Какое и отчего — я не могла объяснить, но так или иначе связывала это с Кустой Убалехтом. Даже внешне он выглядел циничным, отталкивающим, — с первого же взгляда я поняла, что он способен на все.

Однако в родном городе меня ждала неожиданность. Уже на второй день я встретила Теодора Веэма, которого тоже не хотела видеть. Написав письмо Элли, я отнесла его на почту и, задумавшись (помню: я думала о Конраде), возвращалась к тете, у которой остановилась. По дороге меня и настиг Теодор Веэм.

Когда я теперь, умудренная житейским опытом и всего навидавшаяся, вспоминаю о нем, не могу не признаться, что я была совершенно равнодушна к этому рыжеволосому, широколицему парню с крупным носом и маленькими сероватыми глазами-щелками. Я познакомилась с ним, когда мне было четырнадцать лет, и с тех пор он повсюду преследовал меня. Помню: он мне никогда не нравился, я убегала от него, по-моему, я просто ненавидела его. Но, несмотря ни на что, какая-то сила всегда тянула меня к нему. Он глубоко уважал и любил меня, считал своей святыней, богатством, идеалом. Я всегда оставалась для него гордой, неприступной, но сам он вел себя со мной, как раб. Любое слово, каждый мой взгляд он принимал как подарок; все, что я говорила, он считал истиной. Будучи еще учеником, он приносил на мой суд свои рисунки, я видела: все они посвящены мне. Те, которые я находила слабыми, он забирал со стыдливым и неловким чувством, другие, которые я хвалила, он с радостью дарил мне. Он часто заставал меня сидящей на берегу озера, когда я всматривалась в даль, проникаясь жалостью к себе и благоговением перед величием природы. Тогда он восторгался моей «глубокой любовью к природе» и расхваливал мою «мечтательную натуру». Позднее, когда я уже уехала из родного города, он посылал мне письма с клятвами в «вечной верности» и порой неожиданно навещал меня и в Тарту и в Петрограде. Посещения эти злили меня (в Тарту я познакомилась с Ханнесом, а в Петрограде — с моим «первым»), но он об этом не спрашивал, ему было все равно. Он всегда говорил, что живет и работает лишь ради меня, что хочет завоевать меня. У него была железная воля, но меня он все же не завоевал. Появился Конрад, и я оборвала переписку с ним.

Теперь, повстречав его снова, я чувствовала и неприязнь и радость. В душе мне не хотелось его видеть, но с ним было все же приятно говорить и вспоминать старые времена. Он, конечно, не упустил случая опять выразить свои чувства. Хотя я не давала повода, он завел разговор о моем замужестве. Мне казалось, он хочет, чтобы я пожаловалась на свою судьбу, и тогда он мог бы предстать передо мной как «избавитель». Он даже сделал попытку взять меня за руку, чего раньше никогда не позволял себе.

— Нет, нет, — отстранилась я, — я люблю и уважаю своего мужа, не говорите мне о своих чувствах.

Он продолжал с какой-то затаенной усмешкой:

— Я все-таки повторяю — на будущее… Если вы останетесь одна, я — ваш.

— Если что-то такое случится, — возразила я, — нет мне жизни на свете. Я слишком привязана к своему мужу, чтобы жить одной и страдать.

Глаза его стали странно печальными, будто он раскаивался в чем-то.

— Да, теперь я вижу, что был недостоин вас, — произнес он. — Вы необыкновенная, вы моя мечта и принадлежите мне только в мечтах. Я давно должен был бы уступить вас другому.

Бедный парень, мне было жаль его, но я ничего не могла поделать. Я не находила в нем ничего привлекательного и никогда бы не влюбилась в него, я не хотела его.

— Желаю вам всего хорошего, — попыталась я утешить его, — и хочу, чтобы вы забыли про свою «симпатию». Женитесь, на ком хотите, как вам сердце подскажет, и будьте счастливы. Вы же молодой, сильный и здоровый, отчего бы кому-нибудь не полюбить вас? И вы излечитесь…

Он ничего не ответил, лишь попросил, чтобы я писала ему хотя бы раз в месяц. Ему, мол, доставляет большую радость читать мои письма.

— Глупость, — ответила я резко, — о радости тут не может быть и речи. Я принадлежу другому, мы любим друг друга, счастливы, к чему тут третий? Мой муж еще подумает невесть что, зачем же писать? Нет, я не хочу губить свою жизнь.

И он ушел, печальный, какой-то съежившийся, этот смелый и сильный человек.

Теперь я знаю, он любил меня рабски, и я терпела его, потому что это приятно щекотало мое женское самолюбие, его хвалебные слова возбуждали во мне чувство собственного достоинства. Какая женщина не хочет, чтобы ее считали идеалом, драгоценностью, за которую мужчина готов отдать все — жизнь, богатство, положение? Это была рабская любовь, и я относилась к нему, как к рабу. Но при всем этом разве мне не было приятно, что он страдает — страдает из-за меня? И не было ли это жертвой моей женской самовлюбленности? Нечто подобное я уже однажды испытала по отношению к Кусте Убалехту.

Мать встретила меня слезами. Рассказала, что приходили солдаты или полицейские, она не очень-то разбирается, в этом, перерыли всю квартиру и допытывались, где Конрад. Но мать ничего не могла ответить: она давно не видела Конрада. «И стоило тебе связываться с человеком, которого ищет полиция?» — сказала она.

Мне было больно слышать это от матери, я ответила резко:

— Ты, мама, ничего в этом не смыслишь. Это политическое дело. Конрад — хороший человек, он желает добра всем бедным, в том числе нам, потому что и мы не богатеи. Он борется и страдает ради нас. Ты не должна быть к нему несправедливой. И я не хочу, чтобы ты вообще с кем-нибудь говорила об этом, если не знаешь, в чем дело.

На этом разговор наш закончился.

Я стала искать Конрада, но никаких его следов не находила. Целыми днями бродила по улицам, надеясь случайно встретить его, но напрасно. По вечерам сидела дома, выставив, как мы условились, цветок на окно: однако он ничем не давал о себе знать. Расспрашивала у знакомых: никто не знал. Он уехал. Его не было.

Что мне оставалось делать?

Сердце разрывалось на части. Я была одинока, покинута всеми. Куда девалась моя спокойная жизнь, мое счастье, любовь, дружба? Не было никого, к кому пойти, с кем перемолвиться словом. Мать меня не понимала, брат и его жена думали только о торговле (сейчас, мол, для этого подходящее время) — ничто другое их не интересовало. Было противно бывать с ними. Конрада нет. «Может, умер? Может, немцы убили?» С детства повидавшая много горя, я наконец нашла человека, который стал мне другом, — и теперь его у меня отняли? Я не могла поверить. Но не верила и тому, что все обойдется хорошо. Страшнее всего неизвестность: она словно грань между жизнью и смертью. Я плакала дни и ночи, пока уже и слез не стало.

Какой-то внутренний голос кричал во мне: прочь, прочь отсюда, все равно куда. «Если я и погибну, как до меня погибли тысячи и тысячи, все равно не могу больше оставаться здесь. Мое сердце истекает кровью и ноет, как открытая рана. Не знаю, что я совершила, почему должна так тяжко страдать. И в чем виноват Конрад, за что его преследуют, как зверя, отнимают у него домашний очаг, семью — все, в чем нуждается человек, и даже, может быть, жизнь?» Злость, безумная злость поднималась в моей душе против всех, кто сеет на земле несправедливость и насилие.

Однако были минуты, когда я упрекала про себя и Конрада. Думала: если он еще жив, почему не даст о себе знать, почему повергает меня в отчаяние? «Может, он больше не любит и нарочно скрывается от меня? — пронеслось в голове. — Надоело со мной и не хочет этого прямо сказать?» Но такие мысли возникали только на мгновение, и я потом стыдилась их.

Всеми покинутая, безутешная, прожив так несколько недель, я наконец почувствовала, что становлюсь равнодушной, что во мне поселяется какое-то грубое, «животное» отупение. Одиночество, словно яд, действовало на мою душу, в ней будто скоплялось какое-то постороннее вещество, которое хотя и усыпляло боль, но вместе с тем «портило кровь», уничтожало жизнеспособность, парализовало волю. И сейчас я могу сказать определенно: оно понемногу, но неизбежно вконец подкосило бы меня, быть может, привело бы меня в число тех женщин, которых с презрением называют «падшими». Не хватало лишь случая, лишь обольстителя — и было бы уже поздно. Однако судьба на сей раз оказалась ко мне милостивой. Удивительным образом сбылась поговорка: «Где беда сильней, там и помощь ближе».

Стоял хмурый осенний день в конце октября (или начале ноября), когда какой-то незнакомый мужчина (внешность его была отнюдь не привлекательной) принес мне письмо от Конрада. Послано оно было из России и состояло из нескольких очень лаконичных фраз. Он писал, что, расставшись со мной, болел испанкой, с нетерпением ждал меня. Однако преследования проклятых немцев и срочное задание вынудили его уйти за Чудское озеро. Но пусть я не беспокоюсь, он скоро вернется вместе с правительством трудового народа. Дни немцев сочтены.

Я почему-то не поверила последним словам, но все же радовалась, как маленький ребенок. «Конрад жив! Он не забыл меня! Он вернется ко мне!» Я смеялась и танцевала.

А через несколько дней получила другое письмо. В нем тетя извещала, что ее дочь Ильзе, тридцати восьми лет от роду, умерла в Зеевальде. «Бедная Ильзе, она отмучилась в этой трудной, многострадальной жизни. Она была еще молодая, но именно молодость и красота привели ее к гибели». Мне было ее очень жалко, и я плакала. Мне казалось, и в моей судьбе есть что-то общее с судьбой Ильзе.

Соедините эти два письма, и вы поймете мое состояние, вам станет ясно, какую спасительную роль они для меня сыграли. Столько в нашей женской — и не только нашей, но и в вашей, мужской, — жизни зависит от случая, от счастливого или несчастливого стечения внешних обстоятельств и душевного состояния, и мы называем это судьбой. До тех пор, конечно, пока мы еще не умеем или уже не в состоянии влиять на собственную жизнь, сами ковать свою судьбу. Я тогда была не способна на это и без конца страдала из-за вещей, которые сейчас вызывали бы лишь смех.

Получив то письмо, я, конечно, не успокоилась совсем (у меня была слишком горячая кровь). Но мысли мои приняли совершенно другое направление: я как бы стала смотреть на окружающее более ясными глазами. У меня снова появился аппетит, как у человека, выздоровевшего после долгой болезни. И я увидела, что нам, кроме каши и кислого молока, нечего есть: нет ни мяса, ни масла, ни картофеля. У матери денег не было, на какие гроши мы могли все это купить? Не было и дров, а на пороге стояла зима.

Политическое положение стало тревожным, нечего было и думать, что я найду где-нибудь работу. Я пыталась занять денег у брата, но он, как всегда, отговорился тем, что торговля идет плохо. «Чего ты ждешь, — добавил он, — выходи замуж за богатого, и все будет хорошо. Тот большевичок все равно не вернется. Их игра проиграна». Мне хотелось плюнуть ему в лицо, настолько он был противен. Выручила меня из беды Хильда Мангус. Хотя им самим было туго, она помогла мне. Многие бы умерли с голоду, если надеялись на богатых. Даже кровный брат не хотел помочь родной сестре.

Я ждала Конрада, чтобы вместе с ним отдаться великому делу, за которое до сих пор он стоял один. Я поклялась быть ему верным товарищем, ободрять и согревать своей любовью. У меня не было других дум, кроме как о Конраде, другой цели, кроме как действовать. Кусту Убалехта, который несколько раз подкатывался ко мне на улице с кисло-сладкой, виноватой улыбочкой, я тут же отшивала. Не желала его и видеть. Я словно угадывала, какую он сыграл роль в том, что Конрад вынужден был скрыться из Тарту. В душе кипела злость, злость против всех, кто препятствовал и мешал моей любви. Я ожидала Конрада, это стало содержанием моей жизни в те тревожные дни.

И действительно, следующий день принес мне добрую весть и деньги. Двадцать третьего ноября я прибыла в Таллин. Мне хорошо запомнился этот день, но я не стану его описывать, отнимать ваше время. Представьте сами: два месяца разлуки с любимым человеком, два месяца тревожного ожидания и тоски, — встреча после этого становится непередаваемым счастьем. Однако все это не столь важно по сравнению с теми событиями, которые происходили за стенами нашего дома.

Двадцать третьего ноября на восточных границах Эстонии раздались первые пушечные залпы, а двадцать восьмого ноября город Нарва перешел в руки красных. Трудовой люд Таллина был возбужден. Общее отношение к буржуазной власти было враждебным. Совет рабочих депутатов устраивал митинги, и на них принимались резолюции, в которых люди требовали немедленного ухода временного правительства и передачи власти в руки трудящихся. По своему тону резолюции были резкими и категорическими. Воздух был наэлектризован, словно перед грозой. Каждый день происходили события, которые держали нас в возбуждении, давали пищу недовольству, усиливали волнения. На западе красноармейские части продолжали успешное наступление, в в тысячах рабочих семей ждали их, как избавления. Приход красных должен был положить конец длившемуся девять месяцев голоду и нужде, принести с собой справедливый и человечный строй. «Хлеба и свободы!» — в сердце своем жаждал каждый бедняк. Ожидал этого, возможно, и мелкий буржуа, который вообще-то был равнодушен к Советской власти, но возможности которого были ограничены до предела во время оккупации. Богатые слои старались всячески держаться в стороне от войны, так как у них не было веры в победу. Мобилизация добровольцев не дала почти никаких результатов. Большинство народа не желало войны с красными. Судьба временного правительства висела на волоске.

По мысли Конрада, было вполне естественно, чтобы власть трудового народа, которая существовала в Эстонии до оккупации, теперь снова вступила в свои права. «Это историческая неизбежность, на которую нас толкает ход событий во всей Европе, — объяснял Конрад. — Старый порядок прогнил, его надо смести, чтобы приступить к созданию нового, лучшего строя. Стоит подойти красным войскам, и горсточка буржуа, которые сейчас властвуют на Тоомпеа[4], разбежится. И Конрад без устали работал в Совете рабочих депутатов и в профсоюзах, чтобы через них влиять на трудовые массы, просвещать их. С приближением красных рабочие и крестьяне активно помогали освобождать землю. Возле станции Юлемисте рабочие «Двигателя» разрушили железнодорожный мост, чтобы не дать выехать бронепоезду белых.

Но в один из дней на таллинском рейде появился английский флот. Хотя Совет рабочих депутатов и успел организовать в концертном зале «Эстония» большой митинг протеста против английской оккупации, а через несколько дней с той же целью стачку и уличную демонстрацию, было уже поздно. Демонстрация окончилась кровавым разгоном, «страх перед англичанами» не позволил ей перерасти в открытую борьбу, и рабочие руководители вновь ушли в подполье. Со всей суровостью стали применяться военные законы. Были запрещены всякие собрания, запретили собираться на улицах, проводить даже свадебные и похоронные процессии, без пропусков запрещалось ходить ночью и ездить по железным дорогам. Разговорам о демократических порядках был положен конец. Рабочие Таллина на своей шее почувствовали жесткую руку буржуазного правительства.

Но Конрад не терял надежды. Он не испытывал надобности скрываться, по-прежнему ходил на службу и говорил о скором освобождении трудового народа от капиталистического ига. Если бы он предчувствовал свой трагический конец, если бы знал, что в действительности установить Советскую власть гораздо труднее, чем это видится в мечтах, просто потому, что человеческая психика отравлена традициями буржуазного мира, боролся бы он тогда с той же преданностью и воодушевлением? Думаю, что да, ведь он был одержим. Надо было видеть его горящие глаза, его как бы налитые волей мускулы, когда он говорил о своем деле, и вы не отказали бы ему в признании. У меня часто возникало чувство, будто он не от мира сего, будто нет у него ничего от обычного человека, будто и есть и пить он не способен как простой человек. И все же он был проще простого, не считал себя лучше других, к каждому относился, как друг и товарищ.

Он был моей воплощенной мыслью, моей свершенной мечтой. Все я видела его глазами, ни о чем у меня не было своего мнения, без Конрада я не хотела ничего делать, никуда ходить. Хотелось совершенно слиться с ним, отдать ему всю себя без остатка, раствориться, исчезнуть в его существе. Были тревожные времена, и я переживала их, будто несомая какой-то бурной волной. Страх и отчаяние, неизвестность перед завтрашним днем господствовали в городе, но я еще не воспринимала этого. Вокруг действовали две враждебные силы: богатство и бедность, к последней принадлежала я сама, но я уже не относилась к этому осторожно, как раньше. Конрад заразил меня своим оптимизмом, каким-то необыкновенно жизнерадостным настроением.

Жили мы тогда в маленьком деревянном домике в бедняцкой части города. Комната наша была тесной, холодной. В углу стояла приземистая железная печка, которая грела, когда лишь топили. На ней же я варила и жарила, когда у нас было, что варить и жарить. Утром и вечером обходились несладким чаем и хлебом. Хотелось молока и сахара, но денег на это не хватало. «В нынешние времена молоко с сахаром — лакомство и для буржуев, — шутил Конрад. — Бедняки это могут увидеть только во сне. Но ничего, голод закаляет тело для решающей схватки».

И мы жили — любовью и надеждами. Между нами было единодушие, которое буржуа могут отыскать разве что в сентиментальных романах, но которое в рабочих семьях встречается и в самой суровой действительности. Я будто заново родилась, я не узнавала себя. Куда девались мои тоска и слабоволие? Ответ простой: я вновь попала в среду, которая жила, двигалась, трудилась. И, хотя у меня еще не было работы — Конрад обещал подыскать ее, — вокруг себя на каждом шагу я замечала постоянные хлопоты, напряжение, действие. Не было ни времени, ни желания опускать голову, пассивно созерцать и сетовать, копаться в психологии. Время выдвигало все новые задачи, — нужно было вовремя схватывать и разрешать их. Я убеждалась, что жизнь — борьба и вести ее нужно смело и настойчиво. Нытьем и сетованием ничего нигде не добьешься, ко всему требуется приложить свои силы и волю.

Подыскали новую квартирку: уютную и теплую комнатку, опять, конечно, на окраине. Жилье мне приглянулось. Сразу возникло какое-то спокойное ощущение уюта, и я со всем рвением принялась устраивать и украшать «свой уголок», насколько это было вообще в наших возможностях. Развешала по стенам кое-какие картины, повесила на окна новые занавески, на столе постелила чистую скатерть. Обзавелась кухонной посудой, и когда был готов мой первый обед — картошка с мясом, — у меня было такое радостное чувство, словно я добилась бог весть какой победы. Мое женское усердие нашло достойное признание: Конрад был доволен. Наша жизнь, жизнь простых женщин, слагается из мелочей, и нужно видеть их, чтобы понять нас.

На новой квартире меня посетила двоюродная сестра Ээва Хейдок с двумя своими детишками. То была обыкновенная женщина из состоятельной семьи, полная, неплохая по характеру, однако слишком легкомысленная. Муж ее — офицер — недурной, добродушный человек, но они не подходили друг к другу. Она хотела перебраться «из провинции» в Таллин, однако отец, богатый торговец, отказался поддержать ее, и теперь она не знала, что делать. Я ничего не смогла ей посоветовать. Но детей было жалко. Почему дети должны страдать из-за грехов родителей? Конраду Ээва не понравилась. «Глупая откормленная гусыня, — сказал он с презрением. — Только гоняется за мужчинами, нет ей дела ни до детей, ни до чего другого. Вот она, хваленая буржуазная «семейная святыня». Рабочие голодают, эта «святыня» купается в масле и обрастает жиром». Я не возражала ему, хотя мне было немножко неловко: Ээва все же моя родственница. Но трудовых людей связывают не родственные или дружеские узы, их объединяет великая идея.

Семейных отношений Конрад ни с кем не поддерживал. Изредка только к нам приходил металлист Кивистик со своей женой. Это была очень милая и, видимо, счастливая пара. Особенно мне правилась его жена с ее по-детски глядящими глубокими глазами и худым продолговатым лицом. В облике и во всем существе ее было что-то нежное, хрупкое, точно болезненное: она с первого же взгляда вызывала дружеское расположение. Муж, напротив, выглядел сильным, смуглым, здоровым, но угловатым и чуть-чуть неуклюжим. Говорил он отрывисто, острыми и меткими сравнениями, был желчен и язвителен. Мне доставляло удовольствие слушать, как он вел с Конрадом политические споры: в них было столько огня и пылу, что забывалось все другое. Забывалось даже, что ты живешь в «демократической республике», где запрещено громко высказывать свои убеждения.

Из разговора Конрада и Кивистика я поняла: они что-то задумали. Что именно, Конрад мне не сказал, а сама я не хотела допытываться. «Небось потом выяснится», — подумала я. В те дни у меня были совсем другие заботы. Опять наступило безденежье, и я сидела в нетопленной комнате. Дров хватало только на приготовление пищи. У нас обоих износилась одежда и обувь, до зарезу требовалось все новое. Получки Конрада едва хватало на еду, с горем пополам рассчитывались за комнату, о другом не приходилось и думать. Мое положение хозяйки было совсем нелегким. Мне так хотелось, чтобы Конраду было и тепло и уютно, но откуда взять денег?

В те дни я завидовала Ээве. «Чего ей не хватает, какие у нее заботы? Хотя она и поселилась в чужой семье, у нее все есть. Может быть, муж приедет и увезет ее, к себе. И ничего не скажет, что жена жила с другими, — думала я и желала себе более привольной жизни. — Неужели Конрад не может оставить свое нынешнее занятие, которое ничего не приносит, да к тому же и опасно?»

Я была счастлива. Чувствовала, что любовь и доверие Конрада ко мне все растут. По вечерам он надолго не оставлял меня одну; не успеет кончиться собрание, а он уже спешит домой и рассказывает мне до мелочей все, что видел и слышал. Между нами не было никаких секретов.

Но счастье наше кого-то задевало, кто-то продолжал плести вокруг нас свои таинственные сети. Все чаще к нам наведывался Аугуст Мяяркассь, и как нарочно, появлялся обычно тогда, когда не было дома Конрада. Всегда ему нужно было что-то спросить, или он, по крайней мере, прикидывался, что ему нужно повидаться с Конрадом. Тогда я не могла сколько-нибудь понятно объяснить его посещение, но позднее все, конечно, выяснилось. Конрад думал одно из двух: либо Мяяркассь симпатизирует мне, либо он провокатор. Первому я не верила, во всяком случае, я ничего не замечала. Он разговаривал со мной вежливо и деловито, как любой другой мужчина, который бывал у нас. Единственно, что меня удивляло, — он как будто поджидал случая, когда Конрада не было дома, и только тогда приходил. Однажды даже выяснилось, что он потихоньку покинул собрание, на котором присутствовал вместе с Конрадом, чтобы спросить у меня, где муж. Я была в недоумении, не могла понять, что все это значило. И мне было неудобно перед Конрадом, я боялась, что он бог весть что подумает обо мне. «Если бы он только верил, что за его спиной я не завожу никаких романов, все было бы хорошо!»

Но ведь Конрад жил не одной любовью. У него оставались и другие дела, помимо того чтобы копаться в своей «душе». Времена были трудные. На день выдавали треть фунта хлеба, да и был бы это хлеб, а то какая-то опилочная смесь. Нас питали добрыми надеждами. В газетах писали, что министерство продовольствия заказало в Америке сахар, что ожидается прибытие партии пшеницы, и прочие завлекательные вещи. Но если бы все это даже прибыло завтра, какая от того польза рабочим семьям? Рабочие получали мизерную плату: вряд ли ее хватило бы на покупку таких дорогих лакомств, как сахар и пшеничная мука. В Центральном совете профсоюзов разрабатывали новые тарифные ставки, но их претворение в жизнь грозило столкнуться с большими трудностями. Конрад принял близко к сердцу повышение рабочим зарплаты, он собирал сведения на фабриках и предприятиях, приводил их в порядок, отдаваясь этому делу со всем усердием и энергией. В его жилы будто вошла новая жизнь, в глазах появился огонек, а в словах — страсть и порыв.

Да, тяжелые были времена. Я прямо истосковалась по кусочку настоящего хлеба. Вместе со мной о том же мечтали тысячи рабочих семей. Положение их могло быть еще хуже нашего. Я принадлежала к их классу, я чувствовала эту принадлежность, ибо нас объединял пустой желудок. Судьба наша была наперед помечена одной и той же темной краской. Кто, кроме нас самих, должен был помочь нам и вывести нас из этого заколдованного круга? Надо было сделать хотя бы попытку разорвать этот круг. Надо было хотя бы требовать от тех, кто правит государством, приличного куска хлеба. Я понимала Конрада, когда он с гневом говорил о господах, что ходили словно откормленные быки и наделяли рабочих, которым нечего было положить в рот, отеческими внушениями. Я понимала Конрада, когда он, сжимая кулаки, проклинал денежных воротил, которые строили для бедных, добивавшихся одинаковых с ними жизненных благ и свободы существования, — виселицы и тюрьмы. «Если буржуазия представляет себе демократическую республику раем, где с человека свободно сдирают шкуру, — загорался он, — то пусть она не удивляется, что рабочие больше не хотят мириться с тем, что им предлагают лишь ад, где можно свободно голодать. Мы сейчас уже не требуем республики трудящихся — ее утопят в крови, — но мы требуем человеческих условий жизни, требуем справедливой платы за свою работу».

Так говорил Конрад, а я — я только надеялась на лучшие дни, когда можно будет досыта поесть. Мечты мои не простирались сколько-нибудь далеко: они ограничивались спокойной, мирной жизнью в чистой, уютной комнате, любовью Конрада и радостным настроением, — когда ты сыт и здоровье в порядке. Порой я мечтала о лете где-нибудь в деревне, у ручья, в домике, заросшем вьющимися растениями, о цветах, которые мы собираем в лесу, о полях, где мы лежим, а колосья качаются над головой. Я мечтала, и на глазах у меня выступали слезы. Но все оставалось лишь в мечтах. «Летом, — подумала я, — придется работать, а если получу отпуск, то и дома меня ожидает работа».

И все же я была счастлива. Так счастлива, что уже не верила в возможность несчастья. Однажды ночью я видела сон: Конрад изменил мне и ушел с другой, чтобы забыть меня, посмеяться над моей любовью. Я проснулась, почувствовала боль в сердце и заплакала. Конрад услышал, успокоил меня, я уверилась, что все хорошо, и опять заснула в его объятиях.

Мне хотелось иметь от него ребенка — с большими глазами, с его носом, красивого, здорового ребенка. «Как бы я любила его! — думала я. — Когда Конрада не было бы дома, я брала бы ребенка на руки, целовала, ласкала».

Жизнь моя состояла только в том, чтобы чувствовать любовь Конрада, ждать его.

К нам зашел товарищ Кивистик, чтобы получить от Конрада кое-какие сведения. Из осторожности Конрад не хотел иметь непосредственной связи с подпольщиками, поэтому он общался с ними через Кивистика. Старый революционер, с железным характером и твердым словом, он был прилежным рабочим, пользовавшимся доверием. С придирчивой точностью следовал он требованиям конспирации, и к нам приходил лишь в темноте. При мне он никогда не говорил ничего «подозрительного», и я узнавала обо всем только потом.

В тот вечер он выглядел беспокойнее, чем обычно. Не сел, по привычке, на стул, вытянув далеко ноги, а широкими шагами ходил взад и вперед по комнате, засунув руки в карманы и нахмурив лоб.

— Если бы они, сволочи, кончили наконец это кровопролитие, — процедил он сквозь зубы. — А то уж слишком, убивает всякое настроение. Это просто зверство…

И, не досказывая свою мысль, он позвал Конрада в коридор, что-то шепнул ему, не разобрала что, и сразу ушел. Конрад вернулся очень серьезным, и я поняла: случилось что-то такое, что касалось их обоих.

Я не ошиблась. Не прошло и нескольких минут после ухода Кивистика, как на улице раздались револьверные выстрелы, топот бегущих ног, возбужденные крики.

— Неужели он попался? — как бы про себя пробормотал Конрад и выскочил за дверь.

Меня охватил страх, я не хотела отпускать его и побежала за ним. Но на улице ничего уже не было ни слышно, ни видно. Добежали до первого проулка, оглянулись, прислушались: и там ничего. Спросили у встречного.

— Наверно, псы гончие снова напали на большевистский след, — ответил тот с нескрываемой злобой и свернул в сторону.

Мне сразу стало ясно, что у нашего дома притаилась опасность, что где-то ходит какая-то таинственная сила, которая может в любую минуту навлечь на нас несчастье. Во мне закипела злоба, злоба и презрение к людям, которые пытались помешать нашей жизни, нашей бедной жизни, ценной только для нас самих. Но разве она еще принадлежала нам, разве мы уже не посвятили ее другим, тем, кто страдал вместе с нами, и так же, как мы, бился за жалкий кусок хлеба?

Конрад повернул назад, погруженный в свои мысли, а я молча шла за ним. Вдруг: что это такое? В нашем окошке показалось зарево, красное, полыхающее пламя охватило всю занавесь — от пола до потолка: горела наша комната. Когда мы открыли дверь, в лицо нам ударил удушливый, горячий дым. Огненные языки с жадностью пожирали оконные занавески, стол и лежавшие там книги и фотографии, мою одежду, которая висела на стене. Больше я ничего не видела: потеряв сознание, я повалилась на стул.

Когда я очнулась, огонь был уже потушен. Сбежались жильцы, хозяйка ходила темнее ночи, ругала и проклинала нас. Мы и насквозь «красные», и хотели сжечь ее дом, и наше место на острове Найссаар, а не среди порядочных людей. Как мы могли убедить эту старуху, что произошел всего лишь несчастный случай: от порыва воздуха, когда закрывали дверь, свалилась свеча, от нее загорелась бумага. Как мы могли убедить ее, что из-за этого несчастья больше всех пострадали мы сами?

И действительно: когда человеку и так тяжело, беды лезут на него из окон и дверей. Теперь я осталась совсем нищей. Огонь пощадил только кофточку и платье, которое было на мне, все остальное сгорело. Стекла в окнах разбиты, скатерть и занавеси сгорели почти дотла, стол, два стула и даже пол — обгорели. По какой-то странности огонь не тронул обои.

В ту ночь я почти не спала. Едва закрывала глаза, как мне чудилось, что все горит, что комната полна огня. Я дрожала и всхлипывала. Конрад очень беспокоился, он, видно, боялся, что я потеряю сознание, хотел бежать за врачом. Понемногу я все же успокоилась.

Утром мы, как могли, прибрали комнату, и до работы у нас уже было все более или менее в порядке. Требовалось, конечно, много денег, чтобы восполнить сгоревшие вещи, но мы все же радовались, что и так обошлось. Не приди мы вовремя, мог возникнуть большой пожар. И тогда нас, как виновных, арестовали бы.

Все кончилось сравнительно счастливо, однако в душе моей с тех пор остался какой-то страх, вселилось странное предчувствие, которое не позволяло мне оставаться одной в этой комнате. Я приняла происшедшее как некое предостережение, как нечто дурное для себя, и все это отняло у меня покой. Я сказала об этом Конраду. И, хотя он высмеял мои предрассудки, разве скрытая тревога на лицо не выдавала его?

Но все эти мелочные переживания забылись уже на следующий день, и у меня остался лишь страх за Конрада. Мне хотелось подойти к нему, все честно рассказать и предупредить его. Однако я никогда не находила для этого подходящего случая. Проснувшись утром, я увидела, что мы оба не в настроении. И мне показалось, что с этого времени Конрад стал ко мне холоднее. Он уже первым не подходил целовать меня, не говорил мне о том, что видел и слышал днем, лишь безразлично отмахивался: ах, мол, так, ничего! А однажды в обед он продержал меня целый час на улице, пришлось бежать за ним, и тогда он отправил меня без обеда на работу, сказав, что будет около шести. Ясно, у него было какое-то дело, которое он не мог откладывать. Но, по-моему, обойтись со мной так было с его стороны большой дерзостью. Когда я сказала, что мне холодно, и это было действительно так — Конрад должен был и сам это заметить, — он сердито ответил:

— Не стоит из-за этого плакаться. Другие мерзнут всю жизнь. Если тебе не нравится среди нас, сама знаешь, где искать лучшего.

Во мне поднялось какое-то остервенение, захотелось больно ударить его. Я не понимала, чем заслужила такое обращение. Я ведь не раз говорила, что ничего «лучшего» не ищу и хочу быть с ним, что бы ни случилось, а теперь он бросил мне такой упрек. Мне показалось, что ему надоело со мной, что я ему в тягость, мешаю его делу. «Ему уже совсем безразлично, — рассуждала я, — когда я целый день голодная, когда я часами мерзну на улице. Сколько я могу вытерпеть такую жизнь? Разве я не делала всего, что он желал, разве не отказалась от всего, что ему не нравилось? Но я замечаю: он уже ничего для меня с радостью не делает; если я даже что-то желаю, он все равно идет, куда ему нужно, и делает по-своему. Ему даже неохота говорить со мной, и он словно стыдится ходить вместе по улице».

Я размышляла так, и мне ни разу не пришло в голову: а правильно ли я понимаю Конрада, не изменился ли он от чего-то другого? Это выяснилось само собой и очень скоро. Все описанные тут «психологические копания» не уменьшили моего страха за Конрада, страх этот со дня на день лишь увеличивался. Говорили о мире, а на самом деле продолжалась кровавая бойня, и не только против «внешнего», но и против «внутреннего врага» — своего трудового народа. Говорили об укреплении демократического строя, а на деле господствовала буржуазная диктатура с ее военно-полевыми судами и военной цензурой, с крайним ограничением всех свобод. И хотя Конрад никакого «открытого бунта» не готовил, он подтачивал основы «существующего порядка» тем, что добивался для «внутреннего врага» этого строя — рабочего класса — лучших жизненных условий и большей свободы, чем согласны были дать господа. Эта деятельность уже сама по себе была тяжелым преступлением, которое не оставалось безнаказанным. И я боялась, что рано или поздно Конрада арестуют и поставят перед военно-полевым судом. Я боялась этого особенно потому, что отлучки Конрада в эти дни стали очень таинственными, и о них он больше мне ничего не говорил. Но и это раскрылось как бы само собой и вскоре.

Помню: было первое воскресенье апреля — весеннее и прелестное, — но не совсем теплое. Я с радостью пошла бы к морю, но пришлось дожидаться Конрада, который все не приходил и не приходил. Стала нервничать, в голове проносились грустные мысли, перед глазами вставали ужасные картины. В шесть часов я снова разогрела кофе (вместо чая я уже второй день варила кофе, он был вкуснее) и села перед окном, чтобы увидеть, когда пойдет Конрад.

Начало смеркаться. Вдруг постучали в дверь, я открыла, но это был не Конрад, а Веэтыусме. Он оказался совершенной противоположностью Кивистику, долговязый, худощавый блондин с мягкими, почти женскими чертами лица и невинными синевато-серыми глазами. Речь его была насыщена образными сравнениями, и он легко ими разбрасывался, как бросают на балу конфетти. Когда он смеялся, обнажались белые, крепкие зубы, и они тоже казались мне женственными. Вообще и внешностью и манерами он ничем не напоминал рьяного революционера.

На мой взгляд, он был добродушным человеком. Скоро у нас завязалась дружеская беседа, и у меня возникло легкое чувство от того, что я говорила с ним свободно и непринужденно. Он даже осторожно польстил мне и между прочим спросил: счастлива ли я, не тоскую ли иногда по лучшей, более легкой и не столь опасной жизни? Я, мол, достойна ее, и добавил, что у меня, мол, нежная и легко ранимая душа.

— Порой я сомневался, — после долгой паузы начал он снова, — верна ли дорога, по которой мы идем сейчас. Частенько мне кажется, что мы напоминаем того неразумного старца, который хотел пробиться самым коротким и быстрым путем через густой лес и стал для этого рубить перед собой деревья. Не полезнее было бы выбраться, используя уже имеющиеся дороги и тропки, хотя они бывают иной раз и кривыми и крутыми? Какое мы имеем право губить жизнеспособные деревья, затаптывать прекрасные ветви, если мы не ведаем, сможем ли вырастить что-нибудь взамен или будет ли это «что-нибудь» лучшим, чем погубленные ценности? Я сомневаюсь, чтобы из семени сосны когда-либо вырос дуб, а из злого человека — добрый ангел. Но если идеалом нашим является, по крайней мере, уничтожение зла на земле, то мы никак не достигнем этого углублением инстинктов, которые стараемся уничтожить. Скорее, мы должны добиваться, чтобы обезвредить носителей этих инстинктов. Чтобы очистить зерно, надо прежде всего отсеять сорняк. Я задумывался: в нашем государстве сейчас работает один недоброго духа человек, который сеет в рабочих семьях беды и слезы, так не лучше ли его передать властям?..

Товарищ Веэтыусме на последних словах повысил голос, я страшно перепугалась и резким движением руки прервала его. Стены нашего дома были тонкими, отсюда любое, чуть громче сказанное слово могло быть услышано соседями, нужно было соблюдать осторожность. К чему жильцам дома знать, что говорилось или делалось в этих стенах? Они и не должны были этого знать, иначе нам здесь не было бы жизни. Хозяйка и без того смотрела косо и грозилась выдать. Разве нужны еще новые свидетели?

И вообще с какой стати Веэтыусме завел этот странный разговор? Разве что хотел пошутить со мной? Или он говорил то, что думал? Но ведь он давнишний большевик и надежный во всем человек, у меня не было причины думать о нем плохое. Какой-то голосок во мне шептал, что в словах Веэтыусме много правды, однако чувства мои протестовали против этого, я не могла примириться с тем, что правильнее выдать кого-либо. Я была ошеломлена, ничего не могла ответить и посчитала за лучшее промолчать. Молчал и Веэтыусме, словно изумленный воздействием своих слов или будто сожалея, что произнес их.

Мы чувствовали неловкость и, когда наконец пришел Конрад, оба облегченно вздохнули. Конрад был заметно взволнован, но прикидывался веселым, смеялся и шутил. Веэтыусме скоро ушел, и Конрад сразу обратился ко мне со словами:

— На тебя возложено задание отнести на тайную явку подпольщиков одно очень важное письмо. Ты придешь туда, спросишь: «Эрика дома?» — и тогда тебя, куда надо, направят. Но так как ты еще неопытная и не умеешь уберечься от возможных «хвостов», то пойдешь туда не прямиком и не одна. На аллее у Карловой церкви на второй скамье к городу тебя будет ждать дама в пестрой шляпке и длинном черном пальто. Ты спросишь ее: «Вы, наверное, сестра Эрики?» — и она проводит тебя.

Муж отыскал в кармане четвертушку тонкой бумаги, исписанной рядами непонятных мне букв и цифр (после букв шли цифры), свернул ее в тонкую трубочку, протянул мне и добавил:

— Запомни, что от твоей удачи зависит многое, быть может, и твое собственное будущее. В настоящее время, когда идет борьба между мужчинами, и женщины не могут «беспристрастно» смотреть со стороны. Время требует действия и твердой позиции.

Я пошла, не обронив ни слова. Я была возбуждена, я гордилась, что мне доверили такое ответственное, такое «фатальное» задание. Но меня охватывал страх, смогу ли я достаточно аккуратно выполнить поручение, миную ли счастливо возможные преграды. Задание это обещало стать чем-то вроде таинственного эпизода в романе, и эта знакомая по девичьим грезам романтика увлекала меня, давала мне удивительно острое и сладостное наслаждение. Все это сильно возбуждало нервы, заставляло сердце гулко стучать. Временами меня охватывал страх, и тогда я судорожно сжимала письмо в левой, одетой в варежку, ладони и подозрительно смотрела на каждого прохожего. Вспомнила Веэтыусме, подумала о странном разговоре, даже засомневалась, а может, Веэтыусме сам предатель. Было такое чувство, будто он сейчас идет где-то рядом. Я обернулась и увидела: он стоял на углу улицы и смотрел мне вслед. Пока я дошла до Карловой аллеи, еще дважды приметила его. Всякий раз я хотела подать ему знак, но он исчезал столь же быстро, как и появлялся. Почему этот человек идет по моему следу, как он мог знать, куда я иду? Но если он это знал, почему он хотел прийти туда по моим следам? Разве не мог он сразу пойти в полицию и выдать? Нет, нет, он не мог быть провокатором, для этого он был слишком душевным и искренним. Все это становилось для меня еще более загадочным, и я уже ничего не понимала, колебалась между страхом и возбуждением; сердце билось так, словно оно собиралось выскочить из груди.

Но все шло хорошо. Дойдя до Карловой аллеи, я на мгновение задержалась, чтобы перевести дух. Внимательно всмотрелась в сгустившуюся уже темноту. Женщина в пестрой шляпке и длинном черном пальто — я узнала ее сразу. И она, видимо, тут же догадалась, что я и есть та, кого она ждала, и спокойными, размеренными шагами пошла ко мне. Теперь она была уже настолько близко, что я могла посмотреть ей в лицо. Насколько я могла разглядеть в темноте, она была красивой, однако краса эта была какой-то суровой, словно нежизненной, без женской обаятельности, отстраняющей и холодной. Некоторое время я ощущала на себе ее острый, изучающий взгляд, и мне стало неловко, что она сразу не поверила, даже стыдно, что она подозревала меня, быть может, как предательницу. Но это ничего. Я хотела показать, что она ошиблась.

Мы свернули с аллеи, но не туда, куда я думала, а пошли в обратном направлении. Под фонарем незнакомая дама остановилась, еще раз внимательно посмотрела на меня и спросила: «Вы ищете сестру Эрики?» Мне только сейчас пришло в голову, что я забыла сказать пароль, и я извинилась. Она оглянулась в сторону аллеи, мне показалось, будто она еще кого-то дожидается, и я тоже обернулась. Из-за деревьев появилась какая-то темная фигура. Носком ботинка человек стал ковырять землю, словно отыскал что-то и хотел убедиться, стоит поднимать найденное или нет. Этот странный человек был Веэтыусме.

Мы пошли дальше. Направились в часть города за железной дорогой, пробирались окольными улицами, сделали несколько кругов, иногда возвращались туда, где проходили. Когда я обращала на это внимание, моя спутница, которая все время молчала, произнесла: «Это так и должно быть. Терпение».

Наконец мы остановились у двухэтажного домика, если не ошибаюсь, на улице Сыя. Внешне этот домик был аккуратным, можно было даже подумать, что в нем живут состоятельные люди, которым ни до какого бунта дела нет. Кругом все спокойно, ни одной подозрительной «фигуры».

Вошли в ворота. Возбуждение усилилось, я так дрожала, что это не осталось незамеченным моей спутницей. Она повернулась ко мне со словами:

— Успокойтесь, это не так страшно. А теперь скорее. Нижний этаж, направо первая дверь. Я буду ждать у ворот соседнего дома. Отдайте письмо «Эрике» и немедленно возвращайтесь. Вы готовы?

— Я иду.

— Когда пойдете обратно, возле меня не останавливайтесь, а сразу проходите дальше и все время идите на несколько шагов впереди. И не разговаривайте со мной! Должны делать вид, что мы совершенно чужие, только прохожие, которые случайно идут друг за другом. Это все.

Я пошла. В голове промелькнули какие-то посторонние мысли, в душе возникли посторонние чувства, но не было времени разобраться в них. Когда открылась дверь, я бросила взгляд: моя спутница смотрела мне вслед.

И вот я стояла лицом к лицу с вождем подполья, вокруг имени которого ходили легенды. Еще с первых дней революции я помнила его мефистофельский профиль с рыжеватой козлиной бородкой, но теперь он, казалось, переродился: линии лица стали резче, весь облик суровее, в глазах появилось еще больше огня, а вокруг рта — саркастической едкости. В этом лице отражались необыкновенная сила и напряжение воли, его оживляла одна лишь мысль: разрушить существующий в мире порядок, уничтожить эту убийственную реальность, которая мешает осуществить великую идею — свободу трудящимся. Мне казалось, будто для этого человека потеряли силу все существующие житейские взаимоотношения, и когда я искала на лице его боязни постоянного преследования, страха перед предательством, то я не нашла и следов их.

Я смотрела на него, и сердце мое готово было остановиться, я чувствовала, как ослабели колени и стало немощным тело. Протянула ему шифровку, он взял ее и произнес с равнодушной усмешкой:

— Вы хорошо выполнили свое поручение. И достойны доверия, оказанного вам. А потому я приготовил для вас небольшой сюрприз. Думаю, что вам не будет неприятно увидеть снова старого друга.

С этими словами он подошел к занавеске, которая отделяла часть комнаты, отодвинул ее, и я увидела поднявшегося Ханнеса Мальтса. Он был тот же, что и прежде, но будто мужественней и старше: в волосах появилась первая седина. Смущенно улыбаясь, он молча протянул мне руку. И в тот момент я не нашла ни одного подходящего слова. Передо мной встало прошлое, сердце наполнилось странным волнением. В глазах зарябило, закружилась голова, я боялась, что потеряю равновесие. Я его совершенно не хотела видеть, а теперь он все же был здесь, и мне это вовсе не было неприятным. Что я должна была делать, о чем говорить?

— Ну, не играйте в сентиментальных влюбленных, — услышала я голос за спиной. — Коротко скажите все, что хотите сказать. И запомни, Ханнес, тебе сегодня же придется начать длинное путешествие. Не стоит размякать.

Я посмотрела на Ханнеса. В его глубоких, сочувственных глазах я увидела отражение своего собственного лица, я знала, что оно навсегда останется там, и, не говоря ни слова, направилась к двери. Щелкнула ручка, я была на улице. Закрывая дверь, я успела заметить удивленных мужчин посреди комнаты. Они смотрели друг на друга, словно удостоверялись, будто спрашивали: что все это значит?

Я осторожно вышла со двора. Оглянулась. Ничего подозрительного. Повсюду одна и та же темень. Только кто-то стоит у ворот соседнего дома: пестрая шляпка, длинное черное пальто. Проходя мимо, я дружелюбно улыбнулась. Сердце мое слегка ныло, и колени подкашивались.

Незнакомая дама проводила меня до железной дороги и затем незаметно исчезла. Вместо нее я потом несколько раз замечала появлявшуюся фигуру Веэтыусме. И только тогда я начала понимать, что к чему.

Конрад встретил меня с тревогой. Когда я все ему подробно рассказала, он облегченно произнес:

— Ты молодцом прошла свою огневую пробу. А теперь я хотел бы из твоих собственных уст услышать, в каких ты находишься отношениях с офицером из отдела сбора информации Убалехтом?

Я испугалась, но тут же собралась с духом и чистосердечно начала исповедоваться. Когда я кончила, Конрад взял меня за голову, посмотрел испытующим взглядом прямо в глаза и спросил:

— И больше тебе нечего добавить?

Я выдержала его взгляд и твердо ответила:

— Это все.

— Проклятые кровавые псы, — сказал он сердито, — даже в семейную жизнь рабочих они суют свой грязный нос, даже там хотят они сеять распутство, измену и погибель. Скажи после этого, что основы хваленого буржуазного порядка не прогнили. У трудового люда одна дорога: скинуть всю эту нечисть. Будь осторожна с этим прохвостом Кустой. Если он все же не оставит тебя в покое, тогда посмотрим.

Я ничего не ответила и начала варить на ужин кофе. Я радовалась, что смогла признаться Конраду в том, что мучило меня. На душе было так легко и чисто, казалось, будто заново родилась. Холодок между нами исчез.

Приближалась пасха. Она доставила мне много мелких хлопот. Я отпросилась на день со службы, чтобы прибраться дома. Постирала белье и повесила его сушиться во дворе, проветрила и прибрала комнату, чинила одежду и штопала чулки, но немало еще осталось несделанного.

Из-за какого-то пустяка у нас вспыхнула крупная ссора с хозяйкой. Старуха ругала меня, как могла, и велела убираться с квартиры. Таких, как мы, красных, она терпеть не может. Мы-де хотели спалить ее дом и не собираемся платить за убытки. Я ответила, что мы сами пострадали в несколько раз больше, а кто нам заплатит, но до старухи это не дошло, она стояла на своем. Наглая была старуха. Хотя и хвалилась, что знает десять языков, но душевных знаний у нее не было ни на грош. Жила, словно старая ведьма, со своими кошками и собаками. Я плакала и в душе желала, чтобы она сполна получила обратно все то плохое, чего накликает на нас.

В обед я рассказала все Конраду, и он обещал немедленно подыскать новую квартиру. Однако до этого нам пришлось пережить в старой квартире еще несколько неприятностей. Над нашей головой будто тяготело какое-то проклятие, и я готова была верить, что это «злой глаз» квартирной хозяйки приносит нам несчастье. Я тосковала по новому, спокойному окружению, по новым, хорошим людям.

Под вечер в тот день я пошла в город, чтобы отдать в переделку шляпку и починить туфли. Когда я вернулась, хозяйка встретила меня ядовитой, многозначительной усмешкой: оказывается, приходил какой-то офицер, посидел немного в нашей комнате, расспрашивал кое о чем. Я догадалась: это был Куста Убалехт; догадалась и о том, что хозяйка на свой лад «просветила» его. Злоба и горечь поднялись во мне. «Не понимаю, — размышляла я, — зачем этот человек шляется за мной. Думает, что я какая-нибудь легкомысленная девчонка. Нет, я не позволю играть с собой. Пусть отправляется к своим светским дамам или в известное заведение, а меня оставит в покое. Верно сказал недавно Конрад: они хотят и в рабочих семьях посеять супружескую неверность и распутство. Но пускай не надеются: мы с ними справимся».

А сердце все ныло. Выдался сумасшедший день. Вечером около восьми пришел Конрад. И у него не было ничего утешительного. Он был очень возбужден, проклинал небо и землю, чуть ли не плакал: рабочим не дают жить, республика существует лишь для «толстопузых». В таком возбужденном состоянии я его никогда не видела. С большим трудом удалось уложить его спать.

Учредительное собрание было созвано. И я обманулась в его заседаниях, на которых присутствовала как простая слушательница. Конечно, все там было очень торжественно, проводились пышные церемонии, было сказано много красивых слов, однако что-то, чего я в душе своей жаждала, осталось неосуществленным и невысказанным. Учредительное собрание не обратило никакого внимания на запросы трудящихся. Мира и хлеба ждали рабочие, все бедные люди, но Учредительное собрание этого не обещало, об этом даже и не говорили. И широкие массы были разочарованы. Я не помню, чтобы меня охватило какое-то воодушевление или повысилось настроение после юрьева дня тысяча девятьсот девятнадцатого года.

До этого я сомневалась и колебалась, я верила, что «умные и образованные люди, избранные самим народом», не могут быть плохими, что они не допустят несправедливости к бедным и униженным. Но последующие события разъяснили мне, как глубоко я ошибалась. Они разъяснили, что «умные и образованные люди» были в то же время людьми богатыми или, по крайней мере, их сторонниками и что они неизбежно использовали власть в интересах своего класса. Среди них я обнаружила совсем не много тех, кто пришел бы от сохи и наковальни. Горести трудового народа были почти неведомы Учредительному собранию.

В душе моей произошел какой-то перелом. Я не хотела становиться «врагом государства», я хотела мирной, тихой жизни, лишь бы чуточку больше было хлеба и немного меньше горя. Однако события с железной неизбежностью толкнули меня на дорогу, которая выводила за пределы «демократического порядка». У меня возникла необходимость громко протестовать, кричать в лицо всем господам о несправедливости того, что они творят. Чувствовала себя будто прижатой к степе, от которой я не могла двинуться ни взад, ни вперед.

Так подошло Первое мая. Вместе с Конрадом мы заранее вышли из дома, чтобы принять участие в рабочей демонстрации, которая должна была состояться вопреки правительственному запрету. В окнах Рабочего дома, легко покачиваемые на утреннем ветру, виднелись красные флаги. На улицах было много народу, в большинстве рабочие и разный бедный люд — в потрепанной одежонке, с суровыми и серьезными лицами. Какое-то напряженное ожидание наполнило весенний воздух, торопливый и беспокойный городской гул доносился словно откуда-то издалека, без резких диссонансов. Во всем чувствовался какой-то тихий, приглушенный ритм, и, прислушиваясь, я подумала: будто приложила ухо к земле.

И вот на Петровскую площадь стала стекаться демонстрация с красными знаменами. Она все росла, увеличивалась, как надвигающаяся волна, заполняя площадь беспорядочным, живым течением. Приближаясь к демонстрантам, я вспомнила то смелое и мощное движение, которое я видела в революционные дни. Здесь оно, конечно, не было таким непроизвольным и сильным, но оно наполняло меня столь же безгранично приятным волнением. Оно было таким же весенним, как и пробуждение природы, как солнечный свет и щебетание птиц. Все сливалось в одно, и я тоже чувствовала себя связанной со всеми невидимой нитью.

Но что это? Красные флаги поникли, людской рой смешался, начал беспорядочно разделяться на две стороны. Цепь «кайтселитчиков»[6] и солдат с ружьями наперевес пробивали дорогу сквозь людскую массу, мимо проносились автомашины с пулеметами. Мы с Конрадом повернули назад, к Рабочему дому. Он был мгновенно оцеплен, солдаты врывались в помещения, срывали с окон флаги. Демонстрантов разгоняли, угрожая им тюрьмой и судом. Страх наложил свою лапу на изнуренные лица, возгласы протеста заглушались командами «законников»; улица начала пустеть.

Я заметила: все же на многих лицах не исчезло смелое выражение, немало рук судорожно сжималось в кулаки, и тут же рядом — поникшие головы, сгорбленные спины, ноги, которые удаляются с каким-то странным убожеством. До моих ушей донеслось неясное и сердитое бормотанье, и тут… не был ли то треск автоматических винтовок, который откуда-то прорезал притихшие улицы? Нет, нет, то был, наверное, всего лишь грохот телеги, проезжавшей через трамвайные рельсы. Я боялась кровопролития и взяла Конрада под руку, чтобы увести его.

То, что мы остановились, и так уже стало подозрительным: мы оказались перед перекрестными изучающими взглядами. Я увидела, как от солдат отделился один усердный вояка и длинным шагом направился к нам. Так вот и должно было осуществиться предсказание Конрада: это был не кто иной, как его брат Михкель. Они некоторое время смотрели друг на друга, будто удивленные, удостоверяясь: «Ты ли это?» — и затем без единого слова повернулись, каждый в свою сторону. Я увидела, как темная вражда встала между братьями, и почувствовала, что больше ее уже никогда не смирить.

Домой пробирались окольными, пустынными улицами. Я больше не желала видеть праздные лица городского центра — они все казались мне недобрыми, неприятными. Там, на убогой окраине, начинался наш мир. В одном из ворот стоял оборванный мальчишка: держа палец во рту, он пристально всматривался в глубокое весеннее небо. Что он там видел, этого я не видела, но у меня появилось желание взять его на руки, прижаться щекой к его щеке и смотреть вместе с ним в эту чудесную высь. У меня опять возникла тоска по собственному ребенку, и я сильнее прижалась к Конраду.

Вошли в переднюю, которая, несмотря на ясный весенний день, оставалась полутемной. В лицо пахнуло запахом керосина, засохшего хлеба и мокрых детских пеленок. Нервная дрожь прошла по моему телу, и я быстрее проскочила в комнату.

Открыла окно. Со двора доносились голоса пробуждающейся природы, они, словно мягкая, теплая волна, ласкали мой слух. Почки на деревьях набухли соком, из земли пробивалась молодая травка, всюду чувствовалось таинственное брожение и шипение. Жизнь шла своим чередом, неудержимая, по твердым, вечным законам.

Конрад остановился посреди комнаты и молча наблюдал за мной. Я обернулась, и он, улыбаясь, обнял меня.

Я читала и перечитывала это правительственное сообщение, которое было расклеено на всех углах, и никак не могла его понять. Я знала, что Центральный совет профсоюзов провел забастовку за повышение зарплаты, что Центральный совет никакой денежной помощи от «внешнего врага» не получал и что разговор об этом — провокация Мяяркасся или еще кого-то.

Начало и конец правительственного сообщения противоречили друг другу. В начале было совершенно правильно сказано, что рабочие шли на забастовку «под воздействием тяжелого материального положения», а в конце утверждалось совсем обратное, будто забастовку поддерживали «вражескими деньгами». Я понимала, что это провокация, и не могла поверить, что правительство официально размножило ее, но я видела эту фальшивку, отпечатанную черным по белому. Неловкое и смешанное чувство овладело мной, словно я школьница, которая стоит перед неразрешимой задачей. Наконец беспомощно махнула рукой и ушла.

Я уже выплакала свою боль, на сердце было пусто. Ни о чем не сожалела; случилось то, что должно было случиться, только трудно было представить себе Конрада за тюремной решеткой. Но и с этой мыслью я свыклась и не теряла надежды на то, что он скоро будет свободен. Я склонна была верить, что арест членов Центрального совета был ошибкой, или если не ошибкой, то, во всяком случае, необдуманным шагом, который позднее исправят. Я была убеждена: правда на стороне Конрада, на стороне всех арестованных товарищей — и ни на миг не сомневалась в этом.

Я ожидала развития событий, и мне не пришлось долго ждать. На фабриках вспыхнули забастовки против ареста членов Центрального совета. Рабочие бурно выражали свою солидарность с арестованными, с их семьями, со всеми пострадавшими, в том числе и с Конрадом и со мной. Это человеческое чувство общности закрепило мою веру и дало силы выдержать. Через несколько дней руководство всех профсоюзов столицы собралось в Рабочем доме на совместное заседание. Явилось сто двадцать шесть рабочих представителей, и среди них царило абсолютное единство. Они сказали свое веское слово о том, что действия и тактика Центрального совета были правильными, а предъявленные ему обвинения ложные. Решено было не избирать новых членов взамен арестованных товарищей, признав тем самым, что, находясь в тюрьме, они выполняют свои служебные обязанности. В жилы мои словно влили огня, настроение поднялось, и я с гордостью думала о Конраде, о его нелегком, но благородном долге. Я чувствовала, что он не один, что его вспоминают с уважением, его страдания признают достойными. Через него и я была связана с этой огромной солидарной семьей и получала силы, которые помогали мне держать выше голову.

Все дни я проводила в Рабочем доме, и, если вечерами мне становилось страшно, я отыскивала свою товарку по работе и ночевала у нее. Пусть искусственно, но я поддерживала свое настроение, потому что не хотела и не могла жаловаться, когда все другие мужественно переносили свою судьбу. Я хотела быть достойной Конрада и всех, кто боролся за рабочие права, я хотела учиться твердости духа и самопожертвованию.

Я собрала все свои силы и выдержала.

Это была выдержка из газетной передовицы, которую я читала, и больше ничего. Но она в значительной мере повлияла на события, ставшие роковыми для Конрада. Никогда я не видела его таким возбужденным и злым, как в дни «великих военных побед» белых. Он весь горел, когда говорил товарищам:

— Теперь они наконец высказали, чего хотят. Восстановить прежнюю царскую Россию — вот чего. «Война до победного конца!» — это их цель. Давно ли было, когда трубили о неизбежной оборонительной войне, когда заверяли, что не станут и дня воевать, если эстонские земли будут «очищены от врага»? А сегодня им уже требуется Кронштадт и Петроград, завтра, разумеется, Москва, потом другие города. Кто знает, не захочется ли им в конце концов Дарданелл? Но наши маленькие Наполеоны, видимо, запамятовали поучительную историю о том, «как француз в Москву ходил». Они настолько ослеплены или не хотят видеть того, что, если падет большевистская Россия, будет конец и независимости Эстонии. Уже сейчас белая гвардия с презрением говорит о нашей «картофельной республике», а что произойдет, если эта гвардия в своей «славе и величии» влезет на козлы? Было бы наивно предполагать, что наши теперешние «верные союзники» придут тогда к нам на помощь. Уверен, что они больше заинтересованы в долгах бывшей России, чем в независимости той или другой губернии. Ну а пока тянут за веревочку, и — лети эстонец сломя голову прямо на Кронштадт и Петроград, а вот когда эту веревочку затянут вокруг собственной шеи эстонца, то нигде не сыщешь заступников. Тогда все сразу обернется «внутренним делом» России. Я спрашиваю, можем ли мы, эстонские пролетарии, спокойно, со стороны, наблюдать, как нас вновь погонят под иго какого-нибудь кровавого царя? Нет, долг наш выступить за окончание этой несправедливой войны. Мы солдаты, но мы не хотим воевать за угнетение трудящихся других стран и собственное угнетение. Наша цель — освобождение трудящихся всего мира. Поэтому мы требуем мира с красной Россией. До сих пор с нашими требованиями не считались. Но это не должно пугать нас. Необходимо созвать всереспубликанский конгресс профсоюзов. Он должен сказать свое веское слово в вопросе о мире.

Оживленный, одобрительный шумок прошел по рядам собравшихся. Это было закрытое собрание, на котором присутствовали самые верные товарищи. Дух у них был возвышенный и твердый, и они, каждый, поклялись всеми силами содействовать успеху борьбы за мир. Для них это было само собой разумеющимся, они считали это правильным, иначе не могли и поступить.

На меня это заседание оказало удивительно ободряющее влияние. В жизни моей начинался новый период: я носила под сердцем ребенка. Наверно, прошло уже месяца два, как я забеременела. Долго я мечтала об этом… Но когда я в этом убедилась, уже не чувствовала безмятежной радости. Меня часто охватывал страх, совершенно новый, неведомый до этого страх за будущее. Я не представляла, что вообще будет с нами, со мной, с Конрадом. Боялась, что его могут арестовать, что я останусь одна, беспомощная. Да еще с ребенком?! Но прошедшее собрание вроде бы уменьшило мой страх.

Мир! Слово это вновь захватило мой слух. Оно так приятно и торжественно звучало, что я начинала прислушиваться, словно ожидая чего-то большого и красивого. Я жаждала мира, как жаждут света и воздуха. Я считала его условием свершения моей мечты — рождения ребенка. Смелые и решительные выступления присутствующих на этом заседании укрепили во мне чувство, что мои надежды не напрасны. Они будто взяли на себя большую долю моих тревог, и на сердце у меня сразу стало намного легче и свободнее.

В городе происходили тревожные события. В железнодорожных мастерских вспыхнула забастовка, которая грозила перекинуться и на другие фабрики. Центральное представительство профсоюзов воздержалось от руководства забастовкой до тех пор, пока не выяснится ее характер, так как опять боялись провокации. Конрад особенно подозревал председателя Центрального совета, который недавно говорил о вооруженном выступлении, и подозрения Конрада наконец оправдались. Возвращаясь однажды поздним вечером домой, я увидела, как из какого-то помещения, где, по слухам, находился тайный кабачок, вместе вышли председатель и Куста Убалехт. Оба выглядели подвыпившими. Какое у них было друг к другу дело? Я чувствовала, и чувство это меня не обмануло, председатель был провокатором. Припомнились некоторые прежние наблюдения за ним, и я уже нисколько не сомневалась. Придя домой, я все, что увидела и заметила, рассказала Конраду. Он невероятно вскипел. Не сказав ни слова, тут же выскочил из дому. Я знала: он начал действовать, чтобы устранить из Центрального совета председателя. Когда надо было действовать, Конрад не медлил.

Я была неприятно изумлена, слово «провокатор» задевало меня, как что-то мерзкое и поганое. Сколько же их? Мяяркассь, а теперь этот, — сколько их еще подстерегает нас из-за угла? Я начала ощущать страх перед людьми. И вокруг меня образовалась какая-то пугающая пустота. Куда собирались толкнуть нас эти враждебные силы? Вспомнилось: мне было всегда неловко, когда я с Конрадом бывала у родственников. Я знала, что из-за своих взглядов он не по душе моей родне, а я — его. Но главная причина все же состояла в том, что мы оба были бедными. Понятно, если бы мы были богатыми, наш брак и, возможно, даже наши взгляды нашли бы в их глазах признание. Однако мы оставались бедными, и никому до нас не было дела. Врагов у нас было даже больше, чем нужно. А теперь еще и те, кто должен был быть нашим товарищем, предали нас. Мяяркассь и тот другой — его имени я не хотела даже произносить.

Было жаль, что вокруг стало так пусто. Многие из нашего дома со временем отошли от нас, увидев, что мы перед ними не открывали свои души. А перед кем раскрывали, те сами не могли приходить, так как наш дом находился «под подозрением». Единственный человек, кого я могла бы назвать другом, был Веэтыусме, но он лежал больной. «Почему наша комната отрешена от мира, — думала я, — почему нет здесь радостных людей, как я об этом мечтала? Куда я дену своего ребенка в этом всеми оставленном доме?»

Я была еще молода, я не хотела, чтобы все бежали от нас и чтобы мы сами в конце концов вынуждены были бежать. Хотела, чтобы у меня был ребенок, и страшилась будущего.

«У бедных, наверное, вообще не должно быть детей, — думала я в такие минуты, — ибо в жизни нашей выпадает больше плохих, чем хороших дней. Как бедным растить своих детей, что им давать? И есть ли у них право родить ребенка — лишь на муки и беды? Может, их долг — воздержаться от того, чтобы давать жизнь, если это означает только увеличение горя и нужды?» Так я думала, — и очень хотела мира. Я тосковала по нему, словно по последней и единственной возможности иметь ребенка. Надеялась, что он все исправит, и снова все будет хорошо.

У меня не было никого, к кому я могла бы пойти и посоветоваться. И когда меня однажды навестила двоюродная сестра Ээва, я обрадовалась, что смогу открыть ей свою тайну и получить от нее наставления: ведь она была матерью двух детей. Но ее посещение доставило мне только новое разочарование. Она приехала в Таллин женщиной, которая больше не хочет ребенка, по дороге она уже освободилась от него. Как она это сделала и как говорила об этом — меня поразило, по телу побежали мурашки. Всего несколько дней, как совершила такое, и вот уже здесь. Глаза блестели, когда она рассказывала, что кто-то снова увлекся ею, расхваливала высокое звание и должность Кусты Убалехта. И вообще несла чушь самовлюбленной женщины. Я не выносила ее потому, что она так обошлась с собой, мне было неприятно, что она хвасталась знакомством с этим шпиком. Но у меня не было смелости сказать ей то, что невольно вертелось на языке: «Поди прочь!»

Настал день прощания с прахом товарища Кармеля. Его хоронили на кладбище в Рахумяэ.

Ясно помню тот день, спокойный и ветреный, с вереницами нетерпеливо несущихся облаков, которые исчезали в стороне моря. Я присоединилась к похоронной процессии у Рабочего дома, дойдя до которого шествие разрослось в тысячеголовое человеческое море. Окна второго этажа Рабочего дома были открыты, и оттуда свисали красные флаги, они словно склонялись над прахом погибшего товарища. С балкона доносились печально-торжественные звуки похоронного марша, мощными, ритмичными наплывами они перекатывались через ожидающую людскую массу. Немая, глубокая скорбь остановила всю жизнь и движение вокруг. Покоряясь, как неизбежности, тому насилию, которое свершилось, умершему отдавали последние почести.

Когда похоронная процессия снова двинулась — впереди гроб, который покачивался на плечах шестерых рабочих, — под звуки оркестра, повторявшего скорбный марш, на глаза у меня навернулись слезы. Я представила себе Конрада: вот так же, в гробу, на чьих-то руках, уносимого навечно, — и мне было тяжело и безотрадно. Но вместе с тем во всем было что-то могущественное, большое и красивое, которое не давало скорби моей стать безутешной. Я словно слилась с этой шествующей в спокойной серьезности человеческой массой, и ее уважение к погибшему стало для меня поддержкой.

Духовную панихиду, по желанию умершего, вел пастор Карловской церкви, чьим прихожанином числился Кармель. Панихида эта кончилась быстро, однако прошла в достойном почтении к памяти усопшего. Последнее желание погибшего Кармеля было для каждого свято, хотя, может быть, многие были не согласны с тем, что говорил служитель культа.

Я стояла над открытой могилой и испытывала чувство, будто у меня самой отняли нечто дорогое. Сердце мое не хотело смиряться с тем, что так вот у человека, который не сделал ничего дурного, отняли жизнь. Все во мне протестовало, сознанию моему это было непонятно.

Но злодеяние свершилось, и уже нельзя было ничего поделать. Лопата за лопатой в могилу кидали песок вперемешку с красными розами — их роняли руки родных и товарищей. Над могилой поднялся холмик, навсегда скрывший под собой нашего товарища. Он только что находился с нами, вместе с нами работал и жил, и теперь его уже нет. Могильная насыпь сплошь была заложена венками, красные ленты на них напоминали о той большой идее, за которую пал товарищ Кармель. Сверху на венки ложились розы, кроваво-красные розы…

Представители союзов и обществ, где проходила деятельность погибшего, вспоминали его теплыми словами благодарности. В этих выступлениях звучали смелость и мужество, клятвы продолжать то дело, от которого был насильно оторван Кармель, и надежда на то, что когда-нибудь оно победит. Ни у кого не было ни сомнений, ни страха; несмотря на жертвы, все говорили о продолжении борьбы. И перед лицом этих товарищей мне было неловко, что все эти дни меня охватывал страх. Но я ведь всего лишь женщина — и уже не одна. Есть ли у меня право класть на весы и эту жизнь?

Последним говорил товарищ Веэтыусме, который незаметно очутился среди нас. Я едва узнала его, так изменилось за долгую болезнь его лицо. Он и сейчас еще не был здоров. Он произнес всего несколько слов, но они запали в душу.

— Мы схоронили товарища, — сказал он, — дорогого для нас. В глубокой скорби мы склоняемся над его могилой. Но скорбь наша не должна превратиться в нытье и отчаяние. Мы не смеем беспомощно опускать руки. Для этого у нас нет времени. Жизнь надо прожить. И борьба продолжается. Что нам нужно для этого? Железной логики, что свобода трудящихся — их собственное дело, и железной воли — осуществить ее. Презрение к палачам, презрение ко всяческой несправедливости и любому насилию — пусть это вырастет из сегодняшней скорби. Сознание, что мы поведем дальше дело погибшего, пусть будет нашим утешением.

В ответ мощно зазвучал «Интернационал», и затем народ стал расходиться. Какой-то сгорбленный мужчина, с лицом, изрытым оспой и глазами-пуговицами следил за Веэтыусме, но тот скоро скрылся из его глаз.

Солнце опустилось низко, тянуло прохладой наступающего вечера. Ветер крепчал и гнал беспокойные облака по небу через город, все дальше, за море. Притаившиеся под соснами кресты стали неясными и мрачными. Хмурая туча, будто на четвереньках, кралась над землей.

«Жизнь надо прожить» — эти слова звучали в моих ушах, когда я шла домой одна.

Съезд профсоюзов открылся тридцатого августа и продолжался два дня. Съехалось больше четырехсот делегатов. Среди них уже с самого начала царило приподнятое настроение. Хотя по улицам ходили усиленные военные патрули, не замечалось, чтобы кто-нибудь проявлял тревожное беспокойство. Делегаты, воодушевленные величием своей миссии, ни в чем не позволяли сбить себя с толку. Многочисленная публика с захватывающим интересом следила за их действиями. Большой зал Рабочего дома был полон движения и жизни. Окна были распахнуты настежь, и ясный свет последних августовских дней, вливавшийся в зал, как бы прибавлял что-то новое к тому оживлению, которое господствовало среди присутствующих.

Съезд открыл новый председатель Центрального совета Саареканд. Прежний был смещен, как провокатор. Минутой молчания почтили память погибших, от беззаконья, руководителей. Торжественной клятвой прозвучали слова председателя, что съезд без страха отдается проведению в жизнь тех идей, за которые боролись погибшие товарищи. Уже не было сомнения, что делегаты не разъедутся прежде, чем выполнят свой долг перед трудящимися.

Умышленно быстро провели выборы руководящих органов съезда. Первым от имени председателя Центрального совета выступал Саареканд. Речь его слушали, затаив дыхание. На собравшихся она произвела сильное впечатление. Он обрисовал гнетущую обстановку, в которой пришлось действовать Центральному совету. Бесчисленные аресты руководящих деятелей, конфискации и закрытие печатных изданий и другие репрессии принесли организационной работе среди трудящихся большие трудности. Не говоря о политической борьбе, безжалостно были подавлены экономическое движение рабочих, забастовка за повышение заработной платы.

— И наконец, — продолжал Саареканд, — я вынужден публично, перед всем народом разоблачить неслыханную подлость, которую совершило за день до открытия съезда одно иностранное, а именно английское, посольство. Оно сделало Центральному совету предложение использовать съезд профсоюзов для совершения государственного переворота. Это, конечно, было провокационным предложением, и Центральный совет с презрением отверг его. Съезд профсоюзов собрался не для того, чтобы высиживать государственные перевороты, тем более с помощью чужеземных черносотенных сил. У съезда совсем другие задачи: заложить твердую основу организации рабочего класса.

Речь Саареканда дала выход общему недовольству делегатов. В последующих выступлениях с мест словно в один голос раздавались суровые обвинения в притеснениях и насилии, которые власть применяла против трудящихся и их организаций, гневно заявлялось о беззаботности и безразличии, которое проявляли законодатели в рабочем вопросе, резко говорилось о нужде и голоде, царивших в рабочих семьях. После таких обличений последовала решительная и смелая резолюция, которая осуждала политику насилия властей и особенно деятельность одной правительственной партии — социал-демократов (меньшевиков).

Когда резолюция была принята, социал-демократы — человек двадцать пять — покинули съезд. Молчаливое презрение сопровождало их уход, который напоминал трусливое бегство. Около четырехсот делегатов остались на своих местах.

На следующий день напряженнейшим вопросом на съезде стало разъяснение и разграничение профсоюзных задач. Несколько оживленных выступлений о классовых взаимоотношениях и рабочем движении в других странах указали собравшимся ту дорогу, которой должны идти в дальнейшем развитии профсоюзы.

Единодушно взметнулись сотни рук. Казалось, будто съезд достиг своей высшей точки. Однако напряжение еще более поднялось, когда следующий оратор, рассматривая предпосылки организации рабочего класса, неизбежно коснулся вопроса мира. Если в рабочих рядах ожидали от съезда решающего слова, то именно в вопросе мира. И съезд это слово высказал, хотя оно и оказалось запретным.

Едва оратор успел высказать мысль о необходимости достижения мира, как присутствующий дежурный офицер объявил, что он вынужден, по приказу министра внутренних дел, закрыть съезд. Собравшиеся встретили это известие глубоким молчанием. Наконец Конрад, который находился за председательским столом, прервал это вынужденное молчание. «Съезд сам продолжит свою работу!» — поднявшись, воскликнул он и обратился к делегатам, которые тоже встали, со следующими словами:

— Товарищи! Сейчас вы услышали один удивительный приказ, который отдал социал-демократический министр внутренних дел. Можете ли вы теперь сомневаться, что у нас процветает антирабочая диктатура? Можете ли вы сомневаться, что эту диктатуру поддерживают социал-демократы, которые на самом деле должны быть представителями рабочих? Они должны бы находиться с нами, должны бы прислушиваться к нашим пожеланиям и словам, но они против нас, они угрожают нам военной силой. Но что мы сделали? Может быть, мы враги народа? Нет, мы собрались, чтобы во имя лучшего будущего трудового народа отыскать выход из тупика, в который завела нас бессмысленная война. В этой войне Эстонская республика превратилась в орудие капитала союзных государств и реакции, которая хочет уничтожить Советскую Россию и восстановить Россию в прежних границах. Ради чужих интересов и собственного уничтожения Эстония должна жертвовать кровавому Молоху своих сынов и свое достояние. Можем ли мы, представители трудового народа, смотреть хладнокровно на такое принужденное самоубийство? Нет, наш долг открыто и смело сказать, что продолжение войны — непростительное преступление против страны и народа. А если сказать это нам запрещают, мы на такой запрет не должны обращать внимания, тем громче должен звучать наш голос. Мы выражаем наше недовольство диктатурой, которая унижает трудовой народ. Мы во всеуслышание обращаемся ко всем, всем и всем, что собрались тут с самыми чистыми и лучшими пожеланиями, но нам не позволяют свободно выразить свое мнение. Делегаты, я требую от вас, чтобы вы остались на своих местах и сказали свое решающее слово в вопросе мира, слово, которое от вас ждет весь трудовой народ.

Бурные аплодисменты были ответом на выступление Конрада. И съезд, полный решимости и подъема, продолжал свою работу. Вооруженные сыщики и солдаты уже врывались в зал, когда какой-то товарищ, которого я не знала, вскочил с места, произнес короткую вдохновляющую речь и прочитал резолюцию о прекращении войны. Резолюция была принята единогласно.

Возгласами «Долой войну! Долой палачей народа!» и звуками «Интернационала» закончилась работа съезда. Она закончилась под штыками, потому что вооруженные шпики и солдаты ворвались в зал и приказали всем оставаться на местах. Я еще раз увидела своих врагов: Мяяркасся, бывшего председателя Центрального совета, Кусту Убалехта, которые приближались к нам, словно надменные победители. И увидела еще кого-то, о существовании которого я уже забыла: Теодора Веэма. Затем меня оттащили от Конрада, спокойствие которого ободряло меня, его объявили арестованным, и я потеряла сознание.

О чем вам еще рассказать?

Тихо и монотонно катились мои дни в доме матери. Я выполняла случайную работу, которую находила с большим трудом, а часто и вовсе оставалась без дела. Как-то все-таки жила и с голоду не умирала. Человек свыкается со всем, и вы, наверное, не можете себе представить, какой крошки хватает бедному, чтобы удержать душу в теле! Вначале я плакала и отчаивалась, но вскоре у меня не стало и слез. Как-то сами собой высохли глаза, лишь тихо ныло сердце, когда я думала о Конраде.

А думала я о нем без конца. И чем больше думала, тем невероятнее казалось мне его убийство. Образ его представлялся мне таким величественным, чистым и прекрасным, что я не могла представить себе его насильственной смерти. По-моему, он не сделал ничего плохого, желал всем только хорошего, и его не смели приговаривать к смертной казни. Я никак не могла поверить, что это произошло на самом деле. И время от времени в душе моей пробуждалась удивительная надежда, что Конрад жив, что он пробрался через границу и в один прекрасный день вернется ко мне. Думая об этом, я словно видела чудесный сон.

Сны и самообман — это, конечно, тоже было, но они сразу же рассеивались, когда я вспоминала действительность. И все же потерю Конрада я перенесла легче, чем думала. Раньше я представляла, что если погибнет Конрад, то не останусь жить и я. Но бесконечные страдания, аресты Конрада и другие муки подготовили меня к последнему удару. И та среда, и которой я вращалась и работала, своим примером показывала мне, что все можно мужественно и твердо перенести. Конрад, Кивистик, Веэтыусме, Кармель, десятки других — каждый что-то давал мне, формируя мой характер и волю к жизни. Самопожертвование во имя большой идеи, которое я видела, приносило мне больше утешения, чем что-либо другое. Мне даже хотелось стать похожей на тех, кто отдал за других свою жизнь. Я даже хотела испытать все, что выпало на долю тех, кто был мне примером.

Помню, когда начались переговоры с Советской Россией, я испытывала какое-то удивительное удовлетворение. Сознание, что Конрад боролся за мир и что теперь кто-то последовал по его стопам, взволновало меня. Это укрепило во мне веру, что Конрад боролся за правое дело, что он не сбился с пути и не сделал ничего дурного. А если его жизнь была правильной, почему тогда его убили? Я чувствовала моральную победу Конрада, его духовное величие в моих глазах все возрастало. Какими жалкими и подлыми были те, кто убил его!

Конрад продолжал жить для меня в идее, за которую он погиб. Он продолжал жить во мне ребенком, которого я носила. Я была счастлива, что он дал мне ребенка. Моя любовь к Конраду теперь передалась ребенку, ставшему для меня всем. Кроме ребенка, у меня не осталось ничего.

В ноябре, когда мы с матерью голодали уже несколько дней, я через связного получила из Петрограда деньги и письмо от Ханнеса Мальтса. Он узнал о несчастье, которое меня постигло, и о моем бедственном положении, и вот поспешил протянуть мне руку.

Письмо Ханнеса растрогало меня, я даже всплакнула. «Он не забыл меня, несмотря на то что я принадлежала другому. Он помогает мне, не спрашивая, что я о нем думаю. Есть еще на свете хорошие люди. Живы любовь, сочувствие, самопожертвование, дружба, все, о чем тоскует душа».

То была настоящая помощь в беде. Мы были обеспечены на какое-то время, и я могла позаботиться о ребенке. Шила для него всякие вещички, испытывая возбуждение, словно в предчувствии какого-то большого счастья. Я была так довольна, когда мне удавалось что-нибудь сделать для ребенка. Я принимала ванны, сколько это было возможно, часто ходила гулять, пробовала заниматься физическим трудом, чтобы облегчить роды. О питании я могла пока не беспокоиться. Я была сердечно благодарна Ханнесу за то, что он выручил меня из беды. И не могла представить, чтоб мой ребенок родился хворым. Хотелось сделать все, лишь бы он был здоровым и крепким.

А между тем в моей жизни возник какой-то провал. Уже несколько месяцев дни уходили тихо и монотонно. Жизнь словно выработала определенный, твердый порядок, который не хотелось нарушать. Хватало и всяких мелких дел, так что времени не оставалось.

Вечерами к нам иногда приходили гости. С тех пор как у нас стало что есть, к нам часто заглядывали Харри и Лидия. Я заметила, что теперь они держались гораздо проще — потому что не чувствовали необходимости помогать нам. Было неприятно чувствовать, что это именно так, и мои отношения с ними по-прежнему оставались холодными.

Гораздо ближе мне была Хильда Мангус. Ее искренняя жизнерадостность и непринужденность словно приносили солнце в мою комнату. Мы пели, свободно говорили обо всем, что было на душе, строили планы на будущее. Хильда неплохо устроилась, работала, но при первой же возможности хотела уехать в Америку. Из разговоров с ней я заключила, что там ее ожидал жених.

Нередко в те вечера, когда у нас бывали гости, я не могла долго заснуть. Сотни дум, сотни переживаний вертелись в голове, и сон не приходил. То одеяло казалось слишком жестким, то куда-то проваливался матрац, а то из-под меня выбивалась простыня. В такие ночи я острее, чем обычно, опять испытывала одиночество. Я болезненно ощущала потерю Конрада.

В начале февраля, в ту самую ночь, когда с Советской Россией подписали мирный договор, у меня родился сын. Светловолосый и синеглазый, крошечный, спокойный мальчуган. «Отец твой погиб за мир, под звездою мира родился ты сам, — думала я утром, беря его на руки. — Найдешь ли ты мир в жизни? Пусть это будет так, пусть ты принесешь мир всем, с кем придется тебе столкнуться на своем коротком или долгом пути!»

Я плакала от счастья и боли. Нет Конрада… Хотелось, чтобы он был рядом, смотрел на своего сына, который весь в него.

Однако Конрада нет в живых, а ребенок тут, на моих руках. Ребенок был тем, кто наследовал мою любовь, которая раньше принадлежала Конраду. Ребенок был мне дороже всего, он так завладел моими чувствами, что вскоре я будто забыла, что у него нет отца. Малейшее его движение — то, что он дышит, кричит, смотрит, — казалось мне чудом. Он был для меня откровением, я склонялась над ним, широко раскрыв глаза.

Теперь к нам заходило много гостей, они не давали мне замыкаться в себе. Побывали у нас и Милла с Антсом, которого очень заинтересовал мой маленький сынишка. Я обрадовалась их приезду. С ними мне всегда было легко и свободно.

Как-то случайно в очередной свой приезд в Тарту к нам заглянула Элли Ала. Она мне почему-то больше не нравилась так, как раньше: в ее поведении было что-то неискреннее, наигранное. Сказала, что собирается выйти замуж за какого-то богатого и образованного хуторянина. Завидовала, что у меня такой красивый ребенок. Рассказывала и об Ээве Хейдок, которая ведет по-прежнему легкую жизнь, бросается деньгами, не интересуясь, каково их добывать мужу. «Наверное, иногда и казенные деньги прихватывают, — закончила Элли. — Добром это не кончится!»

Я была счастлива и спокойна, у меня был ребенок, который заменил мне все остальное. Какое мне было дело до кутежей Ээвы, до богатого замужества Элли, до жадности к деньгам Харри и Лидии, если у меня имелся свой маленький мир, который был мне дорог? Из всех, кто бывал у нас в гостях, больше всего мне нравилась Милла. В ней я видела идеал хозяйки и матери. Ведь я и сама простая женщина и не умею ценить «сложные натуры из высшего общества».

Когда ребенку исполнилось шесть недель, мы окрестили его, дали ему имя отца: Конрад. На крестинах в гостях у нас были Харри и Лидия, Хильда, Милла с Михкелем. Хильда подарила мне цветок гиацинта. Харри — серебряный рубль, его я обещала сохранить: пусть он будет сыну на счастье! Гости были в хорошем настроении, лишь Михкель время от времени погружался в глубокое раздумье. Мне казалось, что ему неловко разговаривать со мной. Видимо, он раздумывал о Конраде.

У меня невольно навертывались на глаза слезы, когда я вспоминала о Конраде. Гости разошлись, сразу стало одиноко и пусто. Горе и нужда снова стали заглядывать к нам. В последнее время у нас было много непредвиденных расходов, и вот деньги кончились. Я не знала, что будет завтра со мной и ребенком.

Но на душе все же было спокойно, что окрестили ребенка: одной заботой меньше. «Пусть он растет и тянется, как эта высокая сосна, которую мать окатила водой из купели».

Эстонский поэт, прозаик, драматург, переводчик и критик Ян Кярнер (1891—1958) принадлежит к поколению тех писателей, мировоззрение которых формировалось в трудных и противоречивых условиях. А. Алле, И. Барбарус, Я. Кярнер, И. Семпер и другие их современники пережили не один подъем и упадок общественного движения, не одну социальную ломку, начиная с революции 1905 года и кончая революцией 1940 года. Этим эстонским писателям пришлось много искать, много бороться с окружающим обществом, а иногда и с самими собой, ошибаться и находить верный путь в круговороте быстро сменяющихся событий. Все это, конечно, отразилось на их творчестве.

В формировании мировоззрения Кярнера заметны более глубокие противоречия, нежели во взглядах какого-либо другого современного ему писателя-демократа. Неуравновешенность Кярнера, чрезмерная возбудимость, с какой он реагировал на колебания в общественно-политической атмосфере, неудачи в личной жизни и в творческих планах не раз были причинами его неверных поступков, о которых он потом сам сожалел. Однако чувство социальной справедливости всегда помогало ему преодолеть сомнения и (накануне июньских событий 1940 года) дало ясную политическую и эстетическую перспективу — истину, которую он честно и напряженно искал с самого начала своей сознательной жизни.

Ян Кярнер родился на хуторе в южной Эстонии, неподалеку от города Эльва. Красоты родных мест помогли сформироваться его чуткому к восприятию природы лирическому таланту. Детские годы, проведенные в большой патриархальной крестьянской семье, где все сохраняли чувство общности, воспитали в нем любовь к дому и привязанность к близким, и это одухотворяет многие стихи Кярнера. Родному очагу обязан он и своим ранним литературным «пробуждением». Уже в те времена на хуторе ценили печатное слово: отец выписывал газеты, да и странствующий продавец книг был здесь желанным гостем. Научившись грамоте в шесть лет, мальчик прочитал все домашние книги. Его первые литературные переживания связаны с именами Юхана Лийва и Эдуарда Вильде. В школьные годы Кярнер увлекается русской литературой, а в 1905 году его заинтересовали издания группировки «Молодая Эстония», особенно революционная романтика Густава Суйтса, его сборник «Огонь жизни», который в то время зажигал сердца целого поколения эстонской молодежи. Под влиянием романа Э. Вильде «Война в Махтра» Ян Кярнер в начале 1905 года написал свое первое произведение — ни более, ни менее как роман. «Крови там было много, и высокого пафоса, и романтики, и, конечно, любви. Но чего там определенно не было, так это литературного умения», — с иронией оценивает сам Кярнер впоследствии свое первое произведение. «Роман» этот не сохранился, молодой писатель порвал и выбросил рукопись.

Литературные крестины состоялись через год, летом 1906 года, когда радикальная газета «Сынумед» («Вести») в Таллине напечатала две статьи Кярнера, направленные против помещиков. Созданы они были под влиянием революционных событий, которым юноша глубоко сочувствовал, потрясенный кровавыми действиями карательных отрядов. И если Кярнер на всю жизнь остается писателем с очень чуткой социальной совестью, то это частично и объясняется тем, что отрочество его совпало с революцией 1905—1907 годов.

Затем последовали стихи, на первых порах, правда, подражательные, и новые статьи, в основном из области социологии. Опубликование их придало автору смелости: в 1910 году он делает решающий шаг — покидает отцовский хутор, чтобы жить трудом литератора. Это было мужественным поступком. Молодой человек взял с собой в «широкий мир» весьма небольшой «багаж»: пять рублей золотом да плюс пять лет учебы в министерской школе в Удерна. Его стремление получить образование сталкивалось с волей отца, который не считал нужным учить детей, а старался расширять хуторские угодья, чтобы каждому ребенку достался свой клочок земли. Молодой литератор стремился заполнить пробелы в своих знаниях, чередуя журналистскую работу в Таллине и Тарту с изучением истории в народном университете имени Шанявского в Москве (1911—1912, 1914). Этому благоприятствовало то, что Кярнеру довелось вести в газетах отдел литературы и театральной критики.

В 1913 году вышла первая книга Кярнера — сборник стихов «Тени звезд», творение довольно бледное и малооригинальное. Меланхолическим настроением книга скорее была обязана общему тону поэзии того времени, чем собственному отклику поэта на мрачную политическую реакцию. Но что-то от сборника «Тени звезд» и позднее осталось свойственным Кярнеру. Репутация Кярнера как «певца мировой скорби» связывается с философским пессимизмом, который появился в его поэзии в периоды общественных отливов, а в середине двадцатых годов даже приобрел оттенок фатализма, — в стихотворном романе «Бьянка и Руфь» (1923) и поэтическом сборнике «Месяц жатвы» (1925).

В годы первой мировой войны эстетические взгляды Кярнера стали более четкими. Он пришел к убеждению, что искусство должно стоять на службе жизни и прогресса. Однако к воплощению этого принципа в творчестве он приходит гораздо позже. Кярнер вообще относится к числу тех поэтов, чье творческое созревание шло медленно; очень немногие ранние его стихи выдержали испытание временем.

С Февральской революцией 1917 года в жизни Кярнера начинается новый период, продолжавшийся более четырех лет. Порыв избавления от царского ига вовлек его, как и многих интеллигентов, в круговорот общественной борьбы. Писатель с несложившимся еще мировоззрением и не получивший закалки борца, Кярнер не нашел дороги к настоящим революционерам — к большевикам. Вращаясь в среде эстонских левых эсеров, он работает в основном журналистом. Кярнер принимал активное участие во всех мероприятиях, где левые эсеры действовали совместно с большевиками, и к нему со вниманием относился руководитель эстонских коммунистов В. Кингисепп, с которым писатель неоднократно соприкасался. Ян Кярнер искренне верил, что помогает ломке старого общественного строя и борется за мировую революцию. Убежденность эта звучит и в его стихах, самых боевых в эстонской социальной поэзии того времени. Сборник «Песня времени», в котором собраны эти стихи, одновременно является и первой значительной вехой на творческом пути Кярнера. Забегая вперед, скажем, что политическая деятельность автора дала тему и его лучшему прозаическому произведению — роману «Женщина из бедного мира».

Однако вскоре оптимизм писателя столкнулся с эстонской действительностью, где чинила беззакония буржуазия, пытаясь парализовать рабочее движение. В конце 1920 года Кярнер отходит от политической деятельности и, поселившись в Эльве, отдается писательской работе. Природа Эстонии была для него источником вдохновения, и в середине двадцатых годов Кярнер становится одним из самых выдающихся «пейзажистов» в эстонской поэзии. Голос даровитого лирика звучит уже в стихотворном романе «Бьянка и Руфь», но зрелость и признание пришли к нему лишь в сборниках стихов «Месяц жатвы» (1925) и «Цветущая осень» (1926). Кярнер открывает в одном и том же ландшафте все новые и новые краски. Особенно близка поэту меланхолическая красота ранней осени, — и есть что-то в натуре автора от августовской грусти. В то же время все три поэтические книги свидетельствуют о пессимизме автора. Сборники стихов, изданные в конце двадцатых годов, слабее «Месяца жатвы» и «Цветущей осени».

Кярнер выступает и как литературный критик, он пишет исследования об истории национальной сцены, о деятельности общества и театра «Эстония».

Свежие веяния в творчестве Кярнера появились в начале тридцатых годов. Они связаны с оживлением общественной жизни Эстонии — с ростом активности трудовых масс, вызванным экономическим кризисом. Немалую роль сыграли и литературные влияния. Он не равнялся на французские и английские образцы, что было присуще культурной жизни буржуазной Эстонии, а обращал взоры на Восток. Кярнер читал в «Литературной газете» и журнале «Красная новь» статьи А. Воровского, К. Зелинского и других критиков, был восхищен романом Ф. Гладкова «Энергия», «Оптимистической трагедией» В. Вишневского, книгой А. Толстого «Петр Первый» и многими другими новаторскими произведениями советских авторов. Редактируя в конце двадцатых годов журнал эстонских писателей «Лооминг», Кярнер ввел на его страницах традицию помещать короткие сообщения о культурной жизни в Советском Союзе. Новые литературные симпатии находят отклик в содержательных критических статьях Кярнера, а их косвенное влияние обнаруживается в художественном творчестве, особенно в романе «Женщина из бедного мира».

Социально-психологический роман «Женщина из бедного мира» (1930) — прежде всего история духовного роста молодого человека. Действие романа тесно переплетается с полными драматизма политическими событиями в Эстонии, оно ограничено рубежом 1917—1918 и весной 1920 годов. Это первые месяцы Советской власти после Октябрьской революции, немецкая оккупация, гражданская война в Эстонии, классовая борьба рабочих в условиях террора начальных лет буржуазной власти. Авторская оценка этого периода во всем существенном совпадает с концепциями советской историографии. Кярнер полностью на стороне трудящихся, он заявляет об этом открыто, местами просто декларируя. В условиях Эстонии тридцатых годов произведение подобной политической окраски было единственным.

Писателю удалось вжиться в психологию главной героини Лилли Нийтмаа, от лица которой ведется рассказ. В начале романа Лилли предстает беспомощной, но довольно претенциозной девушкой из мелкобуржуазной среды; ее мысли вращаются главным образом вокруг своих любовных историй, а мечты не идут далее счастливой семейной жизни и домашнего уюта; к концу книги Лилли Нийтмаа становится сильным и убежденным человеком; она решает поселиться вместе со своим маленьким сыном в Советском Союзе. Правда, роман грешит известными недостатками — излишней психологической детализацией и многословием. Автор стремится комментировать почти каждую мысль и настроение героини, хотя с большим интересом читатель, наверное, сам судил бы о ней по развитию действия.

Интересны в романе те страницы, которые освещают будни, полные трудной классовой борьбы и опасностей. Кярнер оживил воспоминания о своей прошлой политической деятельности и контактах с большевиками; эпизодическим героем в романе выступает даже В. Кингисепп (человек, которому Лилли приносит письмо), — в первом издании он фигурировал под настоящим именем. В политической деятельности самого Кярнера и мужа героини книги Конрада Раудвере имеются кое-какие совпадения, многие второстепенные автобиографические факты писатель даже без изменения перенес в роман. Но Конрад — большевик, он становится жертвой кровавой расправы. Кярнер намеренно объединяет судьбу Конрада с судьбой тех двадцати пяти делегатов Первого съезда профсоюзов Эстонии, которые по тайному распоряжению буржуазного министра внутренних дел были расстреляны 6 сентября 1919 года неподалеку от Изборска.

Почти одновременно с романом «Женщина из бедного мира» создавался и вышел в свет лучший сборник стихов Я. Кярнера «Человек на перепутье» (1932), в котором автор достиг вершин своей досоветской социальной поэзии. Идейной кульминацией сборника были стихи, в которых поэт возвещает угнетенным, что путь к свободе — это путь борьбы. Сила воинствующей поэзии Кярнера не столько в богатстве колоритных образов, сколько в пафосе сильного чувства, чувства ненависти. Это больше всего относится к сборнику «Человек на перепутье», но те же изобразительные средства характерны и для многих стихотворений времен Отечественной войны.

К сожалению, последующее развитие творчества Кярнера не шло по восходящей линии. В водовороте внутриполитической борьбы 1932—1933 годов и позднее в условиях фашистской диктатуры писатель совершал промахи, следы которых видны в творчестве, главным образом в его прозе. Во второй половине тридцатых годов Кярнер мало писал стихов. Тиражи поэтических сборников и гонорар за них в буржуазной Эстонии были мизерными; даже низкопробная проза приносила литератору значительно больший заработок, чем настоящая поэзия. В результате — появилось несколько слабых романов Кярнера.

Его стихотворное творчество этого периода умещается в двух книжках — «Воспламеняя словом» (1936) и «Пройденными дорогами» (1939). В них нет такого накала и страстности, как в сборнике «Человек на перепутье», — общественные условия изменились. Однако и в сборнике «Пройденными дорогами» Кярнер, как и многие эстонские поэты-демократы, вмешивается в тревожные события, происходящие на политической арене Европы, осуждает насилия фашистов. Оба сборника насыщены прекрасными стихами о природе, в них появилась новая тема — задушевные, жизнеутверждающие стихи о детях. Большой шаг вперед сделал Кярнер по пути к классической ясности и простоте стиха.

В тридцатые годы Кярнер выдвигается в первый ряд эстонских литературных критиков. Из-под его пера выходит множество сильных и острых статей, основное содержание которых — требование демократически идейной, социально осмысленной реалистической литературы.

Революционная ситуация в Эстонии в 1939—1940 годах воодушевила Кярнера. Он был в числе первых эстонских писателей, которые поняли, что реакционная власть долго не продержится, и ясно видели пути своего народа. С первых же дней восстановления Советской власти Ян Кярнер словом и делом начал строить новое общество. Он работал в издательстве, в редакции газеты, писал вдохновенные стихи.

В годы Великой Отечественной войны Кярнер жил и работал в Ленинграде, Челябинске, Егорьевске, Москве. Он создал две стихотворные книги «Веление родины» (1943) и «Ненависть, только ненависть» (1944). Стихи его находили дорогу к сердцам питателей. «Маленький, скромно оформленный сборник стихов, — писала Д. Вааранди о книжке «Веление родины», — разошелся среди эвакуированных и мобилизованных, его стихи передавались по радио на родину». Поэзия военных лет была шагом вперед в творчестве Кярнера. Если раньше пейзажная лирика и гражданская тема поэта развивались раздельно друг от друга, то теперь они сливаются воедино. С глубокой поэтичностью переплетая в своих образах родную природу и судьбы народные, Кярнер выражает страстный призыв к борьбе, вызывает ненависть к врагу.

После освобождения Эстонии Кярнер поселяется в Таллине, где работает в издательстве. Член правления Союза писателей Эстонской ССР и редактор журнала «Лооминг», он активно участвует в литературной жизни, пишет стихи, занимается переводами, у него созревают большие творческие планы. Однако трагические обстоятельства помешали ему осуществить свои намерения; в 1946 году он тяжело заболел. В последние двенадцать лет неизлечимая болезнь отстранила Яна Кярнера от всего, что было содержанием его жизни.

Эти строки написаны в 1944 году. Они лишний раз подтверждают, что писатель был убежденным сторонником нового и всем своим творчеством способствовал великой, праведной борьбе за лучшее будущее.

«Я приказываю» (нем.).

«Ванемуйне» — театр и концертный зал в Тарту.

Фридеберт Туглас (род. в 1886 г.) — эстонский писатель.

Тоомпеа — таллинский Вышгород, резиденция правительства.

Рахумяэ — дословно: Покойная гора; там находилось кладбище.

Кайтселитчики — члены буржуазной военизированной организации «Кайтселит»: «Союз обороны».