В этот поздний час пассажиров в электричке было мало. Сезон кончился, ездили теперь только местные — и, пожалуй, еще те, кого звали совсем уж неотложные дела.

Сидя у окна, Ольга Зиедкалне пыталась вязать, тщательно подсчитывая петли сложного узора; так она надеялась унять волнение. Но тревога не отступала, петли путались, узор нарушался. Вздохнув, она сложила вязанье и подняла глаза. Сидевшая напротив модно одетая женщина читала, хотя при тусклом свете это казалось почти невозможным. Ольга следила за движением пальцев, перелистывающих страницы. Хотелось заговорить, облегчить душу, может быть, даже попросить совета. Но ей казалось неудобным беспокоить чужого человека.

Отвернувшись, Ольга стала смотреть в окно. Там была ночь; капли дождя разбивались о стекло и бессильно стекали; сырость, казалось, сочилась из всех щелей. По телу прошла дрожь. «А может быть, не надо ехать? Сойти на первой же остановке и вернуться в Ригу?» И в самом деле, зачем она едет?

Она заранее знала ответ: ради сына. Ради Ромуальда она готова пуститься не только в Пиекрастес, но хоть на край света… Интересно, что он сейчас делает? Занимается, наверное. Если только не пришла Дана. Милая девушка, но слишком уж легкомысленна. Отвлекает его от учебы…

Скоро Пиекрастес. С ним связаны и другие воспоминания: печально улыбавшееся лицо в окне вагона. Последняя встреча…

— Не грустите, — услышала она. — Мужчины того не стоят. — На Ольгу глядели понимающие, темные глаза. — Кажется, мы знакомы?

Где-то Ольга уже встречала эту женщину. Да, много лет назад. Четвертая палата. Эта лежала у стены. Тогда она была совсем молоденькой… Нить мыслей оборвалась.

— Извините, пожалуйста! — Ольга, преодолев робость, обратилась к соседке.

А о чем спрашивать, собственно? Что может посоветовать в таком деле чужой человек? Глупости. Решать надо самой…

— Извините, пожалуйста, — повторила она уже спокойно. — Вы не скажете, который час?

— Без семнадцати двенадцать.

— Спасибо, — Ольга взглянула на часы. — Мои спешат.

Да и некогда уже разговаривать. Через десять минут станция.

Ольга открыла сумочку, причесалась. Потуже стянула шарфик на шее, застегнула плащ. Мимо с грохотом промчался встречный состав.

Щетки стеклоочистителя неторопливо скользили туда-сюда по лобовому стеклу машины; так, припав к земле, шевелит хвостом подстерегающая воробья кошка.

Водитель, наклонившись вперед, неотрывно смотрел в очищенный от капель сектор стекла.

В тусклом свете фонаря виднелось одинокое здание станции, обшитое тесом. Стена была зеленого цвета, но сейчас дождь и полумрак делали ее серо-желтой. На перроне не было ни души. Вокруг лежала тяжелая тишина.

Вдали возникло светлое пятнышко. Оно становилось все ярче, и вскоре прожектор поезда вырвал из мглы широкую площадь перед вокзалом. Машина осталась в темноте; ее скрывала стена складского помещения.

Поезд остановился у перрона. Несколько пассажиров, спасаясь от дождя, поспешили к вокзалу. Молодая парочка собралась было пересечь рельсы перед поездом, но свисток локомотива удержал их… На перроне осталась лишь одна женщина. Она рассеянно оглядывалась и, казалось, не замечала дождя, хлеставшего по волосам, лицу, льющего за воротник. Наконец она, словно очнувшись, вынула из сумки складной зонтик, раскрыла его и, торопливо миновав станцию, зашагала по направлению к морю.

«Одна», — отметил водитель и повернул ключ зажигания.

Мотор заворчал. Машина с выключенными фарами медленно объехала склад и, выехав на дорогу, резко набрала скорость.

Сразу промокли ноги.

«Отвратительная погода, — подумала Ольга. — Надо было послушать сына и надеть сапоги».

Ее пробирала неудержимая дрожь. От холода или от волнения? Но идти предстояло недалеко, каких-нибудь двести метров.

Ольга оглянулась. Никого. Идти надо было до первого дома, там свернуть вправо. В такой поздний час близ моря вряд ли повстречается кто-нибудь.

Освещенные окна станции остались позади. Впереди темнела дорога меж высоких сосен. Ольге стало страшно. Она ускорила шаг.

Внезапно сквозь монотонный шум дождя прорвался рев мотора. Ольга инстинктивно метнулась в сторону. Но не успела.

Мощный удар швырнул ее в воздух. Потом голова ударилась о булыжник, и все померкло навсегда…

Валдис Розниекс поглядел на часы и повернулся на другой бок. Нет, сон его прервал не будильник. «И часу не поспал», — сердито подумал он. Звонок повторился. Ну, конечно, — телефон. Злейший враг Валдиса стоял у самой постели. Инта мягко опустила ладонь на плечо мужа. Она еще не проснулась по-настоящему. Валдис всегда точно определял, спит она или нет.

— Спи, — прошептал он и снял трубку.

Голос Улдиса Стабиньша прозвучал, как и всегда, бодро и чересчур громко для ночной тишины.

— Мигом прыгай в брюки, да не забудь застегнуть пуговицы! — скомандовал он. — Мы сейчас подъедем.

— Что стряслось? — хмуро спросил Валдис. Шутки Улдиса ему никогда не нравились: они чаще бывали банальными, чем остроумными, и нередко звучали не к месту. Вот и сейчас шутка не рассмешила, скорее разозлила. — Где горит?

— Следы горят! — заявил Улдис. — Следы, понятно? Или еще дремлешь? Недалеко от станции Пиекрастес машина сбила женщину. Шофер скрылся. Шефу можешь не звонить, я ему все уже изложил.

Послышались короткие гудки: Улдис положил трубку.

«Черт бы взял этого Улдиса со всем его Пиекрастес!» — сердито сопя, Валдис стал набирать номер. Уж больно обнаглел Улдис. Дорожные происшествия должны расследовать милиция с инспекцией, а вовсе не прокуратура. Послать его подальше и уснуть.

Он опустил трубку. А если случай и вправду сложный? Так или иначе, потом придется разбираться с ним. А что упустишь на месте происшествия, потом не возместишь, веди следствие хоть год, хоть два. Как было, например, когда за мостом автобус налетел на мотоциклиста. Автоинспектор Заланс с дружинниками так все испортили, что потом пришлось расхлебывать кашу всем скопом, но и после этого в деле осталось много неясностей.

Инта зажгла ночник, откинула одеяло и встала с постели. Сквозь тонкий шелк ночной рубашки Валдис видел ее тело. И остро почувствовал, что не хочет никуда ехать, а остаться в теплой постели… Инта натянула цветастый халатик, не сказав ни слова, пригладила перед зеркалом волосы и вышла из комнаты.

Желание не покидать постель понемногу отступало под натиском недремлющего чувства долга. Розниекс вскочил, быстро оделся. Инта уже орудовала на кухне. Она давно знала, что делать в таких случаях. Стоя у окна, обжигаясь, Валдис глотал крепкий кофе. То был лучший способ войти в рабочее состояние. Он помедлил еще мгновение, прикидывая, не забыл ли впопыхах что-нибудь нужное. Потом на цыпочках пошел к детской. Так он делал всегда перед выездом. Детей приходилось чаще видеть спящими, чем бодрствующими.

Натянув плащ, он спустился по лестнице, спиной ощущая взгляд Инты. Вот она прощально кивнула; это он тоже почувствовал, не оглядываясь. Валдис поднял руку, беззаботно помахал. Слишком часто приходилось так прощаться среди ночи.

Дождь только что перестал. Капли, словно в нерешительности, еще держались на краю крыши, потом отрывались и тяжело падали, звонко разбиваясь об асфальт. Тело охватил неприятный озноб. Розниекс передернул плечами и сгорбился. За эту привычку сутулиться Инта постоянно корила: «Выглядишь, словно горилла, рядом стыдно идти. И Андрис стал уже подражать». Инта была права, но он каждый раз обижался: «Не нравится — иди передо мной или сзади!» — и все же приосанивался.

Широкими шагами следователь пересек улицу.

Дверца черной «Волги» была распахнута, из нее валил дым. Розниекс не курил и не переносил дыма, теперь вот придется лезть в прокуренную машину… Он заглянул внутрь:

— Фу, какой дрянью вы забиваете легкие!

— Дряни не употребляем! — бодро откликнулся Улдис Стабиньш, инспектор угрозыска. — К твоему сведению, «Кент»! Пробовал? Хотя где же прокуратуре достать такое?

«Мы с Улдисом почти сверстники, и до какой степени непохожи. На чем, собственно, держится наша дружба? Я не такой прыткий, как он, мне не хватает его моментальной реакции, способности мгновенно ориентироваться в любой обстановке. А ему, наверное, все же нравится мое, как он острит, быстрое, как улитка, но обстоятельное мышление».

Валдис попытался ладонью хоть немного разогнать дым. Затем уселся рядом с медицинским экспертом доктором Яункалныньшем. «Просто наказание, как трудно уместиться с моими габаритами». Плащ подвернулся и не позволил расправить плечи, трудно было пристроить и ноги.

— Мне все равно, смолите вы американские или турецкие, — проворчал он, — Не понимаю только, к чему отравлять наш прекрасный ионизированный морской воздух.

— Не ворчи, старик, — отозвался Улдис, — это невежливо. Мы же так давно не встречались.

— Давненько, — подтвердил доктор Яункалныньш. — Не понимаю только, как Стабиньш решился выехать на место происшествия без своего мыслительного устройства — без головы, попросту говоря.

— Правильно! — оживился Валдис, довольный возможностью отыграться. — Ты же вчера оставил свою голову в залог Кубулису!

Все они расстались лишь несколько часов назад, после импровизированного шахматного турнира дома у прокурора Кубулиса. Стабиньш поручился головой, что Кубулиса никому не обыграть. Однако Яункалныньш выиграл у прокурора две партии.

— Зачем мне голова? — Стабиньш многозначительно покосился на форменную фуражку Розниекса, которую Инта заставила его надеть из-за дождя и которая ему совершенно не шла. — Я же фуражек не ношу.

Технический эксперт майор Ваболе, откинувшись на сиденье и опустив веки, устало добавил:

— Стабиньш прав. Для него голова необязательна, он пользуется по большей части головой Розниекса. Другое дело — ноги. Ноги у него главный инструмент.

Подобные выпады Улдис Стабиньш никогда не оставлял без ответа, но нападения со стороны воспитанного и неизменно вежливого майора он не ожидал и на сей раз промолчал. Наверное, Улдис успел уже надоесть майору: обычно все его остроты Ваболе пропускал мимо ушей.

«Волга» заворчала и, словно черный гладкий доберман, учуявший след преступника, устремилась вперед. Яркие лучи фар рассекали плотную мглу, выхватывая из нее здания, заборы, деревья, столбы, и все это, кружась в страшном танце, все быстрее проносилось мимо. Улицы были пусты. Изредка виднелось освещенное окно. Может быть, кто-то зачитался, а может быть, мучился от бессонницы, одолеваемый тяжкими раздумьями. «Мы — те, кто охраняет их спокойствие и безопасность, — подумал Розниекс. — И вот, снова не уберегли…»

Майор Ваболе словно подслушал его мысль:

— С первого сентября у нас сократили число патрульных групп. Людей не хватает. Сезон кончился — справимся, мол, и так.

Валдис вдруг понял, что сидящий рядом пожилой человек бесконечно устал. То было не утомление одного дня, но та усталость, что въедается в кости и не проходит, как продолжительная, неизлечимая болезнь. Карл Ваболе незадолго до войны поступил на химический факультет. Защищал Лиепаю, был тяжело ранен под Нарвой, а закончил войну в Курземе. Демобилизовавшись, по призыву партии пошел работать в милицию и был назначен начальником милиции Пиекрастского уезда. Ваболе был хорошим, дисциплинированным солдатом, но настоящего начальника из него не получилось. Спокойный и доброжелательный характер не позволял ему командовать, мешал повышать голос, когда требовалось. И когда в министерстве создали научно-техническую лабораторию, Ваболе попросился туда.

— Весь этот район патрулируют три группы. Как же им за всем уследить? Зона за станцией вообще остается без присмотра. Нашли отговорку: на станции дежурит железнодорожная милиция. Один милиционер на четыре станции! И дорога плохо освещена, — продолжал Ваболе с досадой. — Сколько раз говорили об этом на заседаниях исполкома! Надо экономить энергию, видите ли. Летом, мол, и так светло, а после сезона здесь никто не ходит и не ездит. Вот и погиб человек…

Сидевший впереди Улдис повернулся к ним:

— И что она, бедняга, искала здесь среди ночи?

— И шофер тоже, — прибавил Розниекс и смолк. Действительно, странно. Сезон миновал, ходят тут редко, проезжают и того реже. И вдруг на дороге одновременно оказались и пешеход, и машина. Откуда? Куда? Случайное совпадение? По теории вероятностей — возможно, а по логике?..

Шоссе кончилось, и машина запрыгала по грейдеру.

«И ночь, как назло — хоть глаз выколи. Что мы разглядим?» Настроение у следователя было не из лучших. Он пригнулся:

— Хоть личность потерпевшей установлена?

Похоже было, что вопрос Улдису не понравился.

— Документов при ней не обнаружено, — хмуро ответил он.

Ровный рокот мотора временами прерывался дробью резких ударов: щебень из-под колес барабанил по днищу машины.

— Надо надеяться, кто-то видел происходившее? — снова заговорил Валдис.

— Очевидцев нет, — пожал плечами Улдис. — Дежурный по станции услышал крик, выскочил и увидел удиравший грузовик без огней. Марку и номер в темноте не разглядел.

— Больше никого вблизи не было?

— В зале ожидания — несколько пассажиров. Участковый Карклс уже говорил с ними, но, к сожалению, и они ничего не знают.

— Не слишком-то много информации для успешного расследования.

— Что верно, то верно, — согласился Улдис. — В темном месте дождливой ночью неопознанная машина сбивает неизвестную женщину по неустановленным причинам. Свидетелей нет, а следы дождь наверняка уже смыл.

— Сколько у тебя сейчас нераскрытых преступлений? — снова подался вперед Валдис.

Улдис понял.

— Типун тебе на язык!

— Это тебя от строгача не спасет.

— Для этого, что ли, я тебя позвал?

— А я это специально. Думаешь, кроме дорожных происшествий мне и заняться нечем?

— Претензии предъявляй своему шефу. Он приказал тебя поднять. Счета за сверхурочные и за вредность адресуй ему.

— Шеф, шеф… — проворчал Валдис. Он знал, что так или иначе пришлось бы ехать и вместе с Улдисом заниматься расследованием. Однако злость на весь свет заставляла огрызаться. Наверное, организм требовал передышки. «Инта третий год строит разные планы на отпуск, начиная с Черного моря до поездок на Урал, Байкал, даже за границу, — не к месту пришло ему в голову. — Все теперь ездят, — упрекает она, — только у нас никак не получается…» Да и сам Валдис давно уже надеялся достать путевку на Кавказ и подлечить проклятую язву, особенно донимавшую, когда он, захваченный работой, забывал поесть вовремя. Вот и сейчас она его беспокоила.

«Волга» замедлила ход. В лучах фар на сизом фоне дороги показалось несколько предметов, с приближением машины они становились все больше. У обочины стояла «скорая», дальше — газик участкового Карклса и мотоцикл автоинспектора. «Волга» остановилась, скрипнув тормозами. Оперативники выскочили одновременно из всех дверец и заспешили на место происшествия. Там несколько человек уже стояло полукругом подле распростертой на земле женщины.

От них отделилась врач в белом халате.

— Переломы черепа и позвоночника, — ответила она на немой вопрос Розниекса. — Смерть наступила мгновенно.

Розниекс поздоровался с участковым инспектором лейтенантом Карклсом, невысоким худощавым человеком, и с широкоплечим автоинспектором, старшим лейтенантом Залансом.

— После происшествия здесь никто не проезжал? — спросил следователь, не обращаясь ни к кому в частности.

Заланс, казалось, обиделся.

— Мы сразу же перекрыли дорогу. Вы что, не видели знака?

Пятитонный ЗИЛ-130 мчался по ухабистой дороге. Шофер не искал, где ровнее — гнал по прямой. Колеса били по выбоинам, рессоры стонали под непрерывной серией ударов. Мотор натужно выл. Дождь уже стих, но множество луж со всех сторон обдавало машину глинистой грязью. Серебристые стволы берез выскакивали из мрака и, ослепленные фарами, бросались машине наперерез, потом отскакивали, уступая дорогу, и, волоча за собой длинные тени, скрывались в темноте.

Сжимая потными ладонями баранку, Антс Уступс жал на газ. Спидометр показывал под девяносто.

«Еще два километра — и шоссе, — подумал Антс. — Там можно будет разогнаться и до ста, показать, на что эта телега способна».

Лобовое стекло снова покрылось мелкими каплями дождя, вскоре слипшимися в туманную пелену. Ант включил стеклоочиститель.

Машина наконец вырвалась на шоссе и увеличила скорость. Вдали уже светились огни города. Они приближались. Вот и неоновое табло: «Рига — 10 километров». В этом месте обычно дежурили автоинспекторы.

Антс попытался отогнать мрачные мысли.

«Путевка и командировочные у меня в порядке. Правда, вернуться нужно было днем, но кто это знает? Если бы они что-нибудь пронюхали, меня бы уже ждали. А так — кто станет ни с того ни с сего перетряхивать всю машину?..»

И все же по спине бегали мурашки страха, ноги словно онемели, под ложечкой сосало. «Ну, старик, только без паники, — успокоил себя Антс. — Это просто нервишки, держись, иначе всему конец».

Машина приближалась к городу. Колонны встречных автомобилей казались бесконечно длинными. Там и сям из темноты показывался пешеход, поднимая руку. Брать пассажиров было нельзя. Иди знай, что они за птицы. Зато свидетели из них всегда первый сорт. Кто ехал, во сколько, куда — все изложат, да еще и присочинят.

Антс миновал пост автоинспекции. Будка была закрыта, никто не дежурил. Антс облегченно вздохнул.

Придорожные деревья больше не бежали строем, а выскакивали навстречу поодиночке, все реже. Показались первые заборы, дома, улицы. Антс снизил скорость и переключил свет.

За большим мостом он резко притормозил. Позади взвизгнули тормоза другой машины.

Мгновение Антс колебался. Посмотрел на часы. Было без двадцати десять. Он пропустил встречную «Волгу», повернул налево и пересек центр города. В переулке остановил машину под большим вязом. Вокруг спали темные каменные дома. Лишь одно окно, на пятом этаже, голубовато светилось.

Лиесма ждала. На сердце потеплело. Антс заглушил мотор и по привычке включил вторую передачу, чтобы машина стояла надежно. Из-под сиденья вытащил небольшой пакетик, сунул в карман и вылез. Сделав несколько шагов, перемахнул через невысокий заборчик, пересек двор и вышел в другой переулок. Повернув за угол, вошел в подъезд шестиэтажного дома. В лифте поднялся на пятый этаж. Выйдя, настороженно огляделся.

На лестнице никого не было. Он нажал кнопку звонка. Видимо, здесь его ждали. Послышались быстрые шаги, звякнул замок, и дверь приотворилась.

— Тебя никто не видел? — прошептал женский голос, потом дверь за Антсом захлопнулась.

В желтоватом свете фар женщина на булыжнике выглядела маленькой и жалкой. Светлые волосы вымокли в крови, в широко раскрытых глазах застыли удивление и ужас.

Валдис подошел к ней порывисто, словно кто-то подталкивал его сзади. «И когда я только научусь преодолевать себя и видеть в происшедшем только материал, с которым предстоит работать! — упрекал он сам себя. — Лишние эмоции никому не нужны. — В горле стоял комок. — Но кому нужна такая бессмысленная смерть?» Розниекс пожал плечами, сжимая и разжимая потные пальцы.

Подошел Яункалныньш, уже натянувший халат и перчатки. Он что-то говорил, но Розниекс все еще стоял неподвижно. Наконец, он спохватился: пора было начать осмотр места происшествия.

— Ну, за дело, — словно со стороны услышал он свой невыразительный голос. А сам в этот миг боролся с неожиданным желанием протянуть женщине руку, чтобы помочь ей встать. Он никогда не мог примириться с такой смертью. Не зря психологи уверяют, что подсознание сильнее нас самих. Значит, и такие характеры тоже естественны.

Доктор Яункалныньш был совершенно спокоен. Он нагнулся, заглянул женщине в глаза, деловито ощупал череп, проверил окоченелость рук и ног.

— Смерть наступила около двенадцати, — заключил он.

Следователь тоже нагнулся, опустился на колени. Было неудобно. Впрочем — женщине куда неудобней лежать на камнях. Подстелить что-нибудь?.. — Он отогнал лишние мысли. Попытался сосредоточиться, но не удалось. В молодости Розниекс хотел стать врачом, спасать людей от смерти. А стал следователем. И его удел — уже совершившиеся факты. Умершей не поможешь, можно лишь найти виновного — чтобы не причинил зла и другим.

Розниекс встал, подозвал Карклса и попросил поставить машины так, чтобы лучше осветить фарами место происшествия. Наконец, он совладал с собой, и все в его восприятии изменилось. Теперь он видел бездыханное тело, обмякшее, как воздушный шар, из которого выпустили воздух. «Наверное, поэтому в старину и считали, что после смерти душа покидает тело, — мелькнуло в голове. — К сожалению, ей в душу уже не заглянешь. А может быть, именно там нашелся бы ключ к непонятному происшествию».

Майор Ваболе, увешанный, как корреспондент, кинокамерой и несколькими фотоаппаратами, сумками и коробками, чьи ремни скрещивались на его шее, двигался словно в некоем танце — вперед, назад, в стороны, снимая на фото- и кинопленку место происшествия с разных сторон. Лампа-вспышка бросала на лица окружающих зеленовато-золотые пятна света.

Моторы смолкли, лучи света с трех сторон скрестились на неподвижном теле. Розниекс тоже оказался в центре освещенного пятачка. Свет порождал ощущение тревоги, предметы в нем выглядели искусственными. Следователь снова опустился на колени, словно для молитвы. Напротив него в той же позе склонился майор Ваболе.

Женщина была одета по-городскому, косметикой пользовалась умеренно, со вкусом. У нее были светло-каштановые волосы, чуть подкрашенные там, где проступала седина. На шее — морщинки; женщины обычно стараются замаскировать их при помощи косметических средств. Ей можно было дать около сорока. Карманы плаща оказались пустыми — ни единой бумажки, хотя бы старого трамвайного или троллейбусного билета; это было странно. Самый большой хаос царит обычно в женских сумочках, и по их содержимому можно прочитать, самое малое, половину биографии и многое об особенностях характера их владелиц. Но на этот раз сумочки не было, как и документов и денег.

Розниекс снова подозвал Карклса, тем временем осматривавшего вместе со Стабиньшем и автоинспектором дорогу и ее обочины.

— Сумочки не нашли. Только это, — инспектор протянул сломанный зонтик, напоминавший подстреленную птицу.

Майор Ваболе поднял голову.

— Далековато залетел от удара, — заметил он и продолжал изучать при помощи сильной лупы одежду погибшей.

— Ни один преступник еще не исчезал, не оставив следов, — негромко, словно самому себе проговорил он. Пинцетом извлек из кружева блузки застрявшие в петельках частицы, затем ножницами отрезал прядь волос погибшей, вырезал несколько круглых лоскутов из ее одежды. Все это он разложил по коробочкам и пробиркам, которые тут же запечатал в присутствии понятых.

— Теперь у нас есть цвет машины и старая грязь с ее передка, отскочившая при ударе, а так же небольшой отпечаток протектора на ногах потерпевшей. — Майор выпрямился, ободряюще глянул на Розниекса и подмигнул, как бы давая понять, что дело вовсе не такое уж безнадежное.

Следователь промолчал. У оптимистов, говорят, гибнет меньше всего нервных клеток. Ладно, пусть старик утешает себя.

Розниекс немного прошел по дороге. Об отпечатках шин нечего и думать: дождь все смыл. Но в месте наезда могла пролиться капля-другая масла. Пригнувшись, он всматривался в каждый камень. Так оно и есть! Свет фонарика позволил разглядеть небольшое темное отблескивающее пятно. Здесь, видимо, машина и налетела на человека. Да, женщину отбросило далеко. Сейчас установим, а сколько метров…

Следователь вынул рулетку и поискал кого-нибудь, кто мог бы придержать конец. У машины Улдис Стабиньш разговаривал с обступившими его свидетелями. Он умел располагать к себе людей. Ему рассказывали даже то, что другому не удавалось бы и выспросить. Зато он терпеть не мог копаться на месте происшествия, и еще менее — возиться с бумагами. Это было не в его вкусе; и он всегда старался этого избежать. И — самое интересное — ему всегда удавалось делать то, что ему нравилось, и не заниматься тем, чего он не хотел.

«Оформлять материалы все равно придется мне, — заключил про себя Розниекс. — На Улдиса рассчитывать не приходится».

Подошел майор. Увидел масляное пятно и понял намерения Валдиса. Они измерили расстояние, потом майор набрал масла в пробирку.

— Это нам пригодится.

Ветер донес до них голос, звучавший из радиоприемника. Это автоинспектор Заланс сел в «Волгу» и теперь переговаривался со своими коллегами.

— Все дороги перекрыты, — сообщал голос. — Проскочить он никак не мог. Рижане пришли на помощь. Проверяют всех въезжающих.

Стабиньш, прервав разговор со свидетелями, взял микрофон.

— Стяните кольцо оцепления туже, — прокричал он, — прочешите пляж, все переулки и рощи! Наверное, машину угнал какой-нибудь пьяный тип, а то и подросток. Он далеко не уйдет. Угодит в канаву или застрянет в песке и бросит машину. Проверьте, не угнан ли где-нибудь грузовик.

Пьяный или подросток? Розниексу в это не верилось. Откуда такому взяться поздним осенним вечером? Все кафе уже закрылись. Хотя, пожалуй, одно-другое еще работает, и стоит поинтересоваться, что там были за посетители… Возможно, водитель приехавшего откуда-то грузовика и заглянул в злачное место, и его могли заметить… Вынув блокнот, Розниекс записал: проверить забегаловки. Так… Если машина угнана, хозяин ее утром объявится, если же виноват он сам — предстоят долгие поиски… Следователь никак не мог избавиться от ощущения беспокойства. Странно все же: машина и пешеход одновременно оказываются на пустынной темной дороге. Совпадение? Куда спешили они в такой час? Впереди, у моря — только санаторий да еще пара хуторов… Он записал в блокнот: выяснить, к кому могла направляться женщина.

Розниекс приблизился к машине Карклса. Участковый вместе с Залансом рисовал схему места происшествия.

— Альберт, — не по-служебному обратился к Карклсу Розниекс. — Куда ведет эта дорога?

Карклс, всегда аккуратный до педантичности, вынул из сумки карту, развернул ее на капоте машины, зажег фонарик.

— Гляди, — он указал пальцем. — За станцией развилка, значит, машина могла попасть сюда или из города, через переезд, или с Каюрского торфяника. Раньше, когда еще не было железнодорожной ветки на Каюры, торф на станцию вывозили оттуда машинами.

— Спасибо.

В хаотической мешанине вопросов, роившихся в голове, стало возникать какое-то подобие схемы.

— На переезде автоматический шлагбаум?

— Да, — ответил Карклс, поняв ход мыслей Розниекса.

— В момент происшествия поезд, надо полагать, находился еще на станции, — попытался Розниекс нащупать вывод. — Значит, переезд должен был быть закрыт?

— Не обязательно, — возразил Карклс. — Дежурный услышал крик, когда поезд был уже далеко. Это надо проверить.

Следователь сделал еще одну отметку в блокноте.

— Кроме этого переезда, где еще можно переехать через полотно?

— Других таких мест нет.

— Так… Пьяниц в Каюрах много?

— Грех жаловаться, — откровенно признался Карклс. — Кое-кто из шоферов поддает основательно.

— Осмотрели обе дороги?

— Мы с Залансом проехали. От города до переезда идет асфальт, там искать следы — пустое дело. На Каюрской грунтовке тоже ничего не заметили. Да много ли углядишь в такой темноте?

Розниекс вспомнил слова майора Ваболе: «Давно пришла пора снабдить нас сильными портативными прожекторами, чтобы не приходилось шарить в темноте». Вслух он сказал:

— Давай-ка, друг, запусти свой экипаж, съездите со Стабиньшем на торфяник. Проверьте, все ли машины дома, может, кто-нибудь вернулся недавно, под газом. Если заметите подозрительное — один останется там, другой быстро сюда.

Карклс аккуратно сложил карту, свернул лист ватмана, на котором начал было рисовать схему, спрятал то и другое и запустил мотор. Розниекс вернулся к телу.

Куда направлялась она в такой поздний час? Где ее сумочка, деньги, документы? Даже билета не осталось. Ограбил кто-нибудь? Никто из свидетелей, людей со станции, на вора не похож. Шофер? Нет, машина не останавливалась. Значит, возникает треугольник: машина, женщина, вор. В одно и то же время. А может, сумочка от толчка улетела так далеко, что мы ее просто не нашли, и лежит где-то тут, в кустах?

Следователь прошел вдоль обочины, заглядывая в канаву, осматривая кусты. Нет, при таком фонарике придется обождать до утра. Из головы не выходил железнодорожный переезд. Был ли он действительно закрыт перед происшествием? И в какое время точно была сбита женщина? Задача со многими неизвестными. Но решать ее все равно придется. Путник вышел из пункта А и движется в пункт Б. Машина движется… Исходные данные: время, скорость, расстояние. Кто сказал, что юрист может обойтись без математики? Расстояние между А и Б, допустим, сорок пять километров. Сколько лет бабушке путешественника? Похоже звучит и вопрос: был ли открыт переезд незадолго до происшествия…

Розниекс подбежал к машине Карклса, медленно огибавшей в тот миг место происшествия:

— Стойте, ребята… Измерьте по спидометру расстояние до станции и оттуда — до переезда. Не мешкая!

Улдис промолчал: наверное, устал говорить. Он вынул блокнот и записал показания спидометра.

— Будет исполнено! — кивнул Карклс, и они уехали.

Вдалеке, за пеленой дождя, возникли огни фар. В голове Розниекса промелькнуло: может быть, возвращается та самая машина? Ее преследуют, и сейчас она врежется во все то, что находится тут, на проезжей части. Может быть, водитель — душевнобольной?.. Розниексу сделалось не по себе, однако он промолчал: вряд ли стоит становиться всеобщим посмешищем.

Доктор Яункалныньш стянул перчатки. Свое дело он сделал. Огни приближались. Это за погибшей приехала специальная машина.

На часах было без четверти три. Розниекс чувствовал, как в спине оживает старая боль. Она всегда давала себя знать после нервного напряжения. Тут же откликнулась и язва. Она теперь долго не уймется. А впереди еще немалый труд — составить протокол осмотра места происшествия…

Антс закинул руки за голову, на подушку. Приятная усталость не спеша растекалась по мускулистому телу, делая его тяжелым и вялым. Исподтишка им овладел сон.

«Спать нельзя», — вспыхнула мысль и сразу же погасла. Антс снова погрузился в дремоту, и голос Лиесмы прозвучал где-то очень далеко:

— Не спи, Антс, тебе скоро ехать!

Он с усилием поднял веки и огляделся. Из серой мглы постепенно проступила современная импортная мебель: стол на острых ножках, стулья, книжная полка и большое трюмо со множеством косметических принадлежностей на подзеркальнике.

Упругой, как у девушки, грудью Лиесма прижалась к Антсу.

— Антс, милый… А что бы ты сделал, если бы сейчас явился мой муж?

— В окно вряд ли выпрыгнул бы — с пятого-то этажа, — пробормотал Антс.

— Жаль, — Лиесма притворно вздохнула. — Другой на твоем месте давно бы так поступил.

Рывком Антс сел, свесив босые ноги. Холодный пол обжег ступни и прогнал сон. Он встал, отворил окно. Ночь медленно отступала. Казалось, чья-то невидимая рука перемещала толстые пласты воздуха. У горизонта утренняя заря боролась с ночной тьмой. Под окном, окруженный кирпичными стенами, лежал дворик. За углом дома напротив виднелся переулок, там в тени дерева стоял пятитонный «ЗИЛ». Темнота еще не рассеялась, и Антс скорее чувствовал, чем видел, что машина на месте. Он отошел от окна и неохотно начал одеваться. Лиесма, свернувшись в клубок, натянула одеяло до подбородка. Ее зеленоватые глаза блестели в полумраке, словно у рыси, следящей за каждым движением противника.

«О чем она думает сейчас — эта непонятная женщина? Лиесма и хладнокровна и страстна, порывиста и расчетлива, хитра и простодушна. Столько противоречий в одной женщине!» Антс никогда не знал, что придет ей в голову через полчаса, куда она велит ехать и что делать. «К чему я ей? — соображал он дальше. — Любит она меня? Может, потребует, чтобы я ушел от жены?» Антс не знал этого, как не знал вообще ничего, но справиться с собой не мог. Полуодетым он вновь нырнул под одеяло, стремясь заново познать сущность этой женщины…

Мелкие бусинки телефонного звонка раскатились в тихой полутьме. Лиесма грациозным движением сняла трубку.

— Лиесма? Спишь еще? Извини, пожалуйста! — мелодичный голос Эдит растягивал слова.

— Ну, чего тебе? — нетерпеливо прервала ее Лиесма.

— Ты не одна?

— Да.

— Надо бы поговорить.

— В такую рань?

— Чем раньше, тем лучше.

Лиесма взяла сигарету, закурила, глубоко затянулась и уже спокойней ответила:

— Ладно, буду.

Положив трубку, она откинула одеяло, встала, плавными шагами подошла к зеркалу. Оттуда на нее оценивающе глянула стройная блондинка с дотемна загоревшей под южным солнцем кожей, крутыми бедрами, длинными ногами и небольшой грудью. Лиесма осталась довольна собой. Эдит теперь уже не столь привлекательна. Ей приходится втискиваться в корсет. Вот лицо у подруги еще сохраняет красоту. Классическое греческое лицо с правильными, словно до миллиметра рассчитанными чертами. Высокомерное, с темными горящими глазами и энергичным подбородком. Она и сегодня еще пользовалась немалым успехом; недаром какой-то не слишком известный писатель из-за нее чуть не наложил на себя руки, а некий старый геолог завещал ей все свое добро. И даже очень привередливый во всем, что касалось женщин, Пилтенс — даже он втрескался.

Свое собственное лицо Лиесму не устраивало: слишком круглое, носик вздернут — никакой утонченности.

Она чувствовала, что Антс смотрит на нее, и еще задержалась перед зеркалом.

«Колоссальный мужик, — подумала она. — Жаль, что круглый болван».

— Лиесма, ты, правда, меня любишь? — глухой голос Антса прозвучал, казалось, нелепо и неуместно.

«Дурачок», — хотела ответить она. Но вместо этого повернулась и обвила руками его шею.

— Милый, я поеду с тобой. У меня дела в городе.

Антс притянул Лиесму к себе.

— Довольно, — прошептала она, высвобождаясь из его объятий. — Некогда, пора ехать…

Четверть часа спустя они сели в кабину ЗИЛа.

Ранним утром ехать просто и приятно. На улицах почти не встречается машин, редко увидишь и прохожего; кто-то, полный энергии и воли, спешит на работу, другой возвращается, быть может, с затянувшейся вечеринки — ослабевший, усталый и готовый к ожидающему дома скандалу. Однако обоих ездоков утренние картины не интересовали. Они молчали, думая каждый о своем.

— Притормози у кафе, — Лиесма повернулась к Антсу, чтобы он услышал ее слова сквозь рокот мотора. — Здесь.

Антс притормозил, и Лиесма, не дожидаясь, пока машина остановится, распахнула дверцу и ловко соскочила.

Антс с удовольствием проводил ее взглядом. Лиесма шагала твердо, непринужденно помахивая сумочкой.

Посетителей в кафе было мало. Несколько унылых мужчин и торопящаяся парочка завтракали перед работой. У окна элегантная брюнетка медленно пила кофе, временами перемежая его глоткам коньяка из большой рюмки.

Лиесма дружески махнула ей, взяла для себя кофе, булочку, коньяк, уселась напротив и положила сумочку на оставшийся свободным стул между ними.

Брюнетка бросила на нее мгновенный взгляд.

— Привез?

Лиесма кивнула на сумку.

— Да. Я принесла.

— Без происшествий?

— Абсолютно.

— Ночь прошла спокойно?

— Бурно! — усмехнулась Лиесма. — С таким мужиком ночи не бывают спокойными.

— Ладно. Чао! — Не обратив внимания на последнюю реплику, брюнетка допила коньяк, взяла со стула сумочку Лиесмы и вышла.

Лиесма, смакуя кофе, спокойно глядела, как подруга уходила.

Столовая была слишком большой, чтобы выглядеть уютной. Ее зал напоминал цех современного завода с широкими окнами, высоким потолком и оборудованием из пластика и блестящего металла.

Людской поток двигался непрерывно, словно на эскалаторе, образуя очередь у раздачи и возле касс.

Ромуальд остановился на пороге и оглядел обедающих. Люди обходили его справа и слева. Не найдя то, чего искал, он повернулся и прошел в малый зал, где обслуживали официантки. Недалеко от окна за столом сидел человек с острой светлой бородкой. Ромуальд подошел к нему.

— Приятного аппетита! — он отодвинул стул и сел. — Что сегодня вкусного?

Мужчина с бородкой доброжелательно улыбнулся.

— Не пожалеете, если выберете борщ и ромштекс. Ну, как дела в химической лаборатории?

Ромуальд стал рассеянно проглядывать меню.

— Задание выполнил, зачет получил.

— Значит, вечер свободен?

— Свободных вечеров и так немало. Не знаю только, хорошо это или плохо, — задумчиво проговорил Ромуальд.

— Почему же? — сказал бородатый. — Ведь все зависит от вас.

— В единственном или множественном числе? Если в единственном, то это неверно, а во множественном — это демагогия.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, Ольгерт, что у каждого свои взгляды и свое понимание жизни. Где одному хорошо и интересно, другому скучно.

Плотная официантка подошла, уперлась острием карандаша в раскрытый блокнот и вопросительно взглянула на Ромуальда.

— Борщ, ромштекс и…

— И малиновый мусс, — подсказал Ольгерт. — Дешево и вкусно.

— Пусть так… А вы, я вижу, уже закончили, — сказал Ромуальд Ольгерту, когда официантка ушла.

Ольгерт лениво взглянул на часы.

— Вы сегодня опоздали. Но я не спешу, у меня есть еще минут двадцать. Итак, жизнь становится скучной? — вернулся он к начатому разговору. — Разве мало молодежных и танцевальных вечеров?

Ромуальд скривился.

— Вы хотите сказать — общественных мероприятий по заранее разработанной программе? Сегодня каждый молодой человек ищет занятий и развлечений, соответствующих его интеллекту; только где их найдешь?

— У вас сегодня странное настроение. Что-нибудь случилось?

Ромуальд не ответил на вопрос.

— Для вас, старшего поколения, все намного проще. Вы живете по составленной программе. Все известно, все предусмотрено — что будет завтра, послезавтра, месяц, год спустя. И вам даже в голову не приходит, что такая жизнь ужасно скучна!

— Но разве лекции в университете не запланированы? Так же, как и ваша работа?

Официантка принесла заказ. Ромуальд рассеянно кивнул.

— Лекции, семинары — конечно. И это облегчает жизнь. Кто-то за тебя все выдумал, приготовил, даже в рот вложил, остается только проглотить. Но когда приходит свободный час…

— Следовательно, общественные мероприятия все же нужны?

Ромуальд поморщился.

— Наверное, никто из нас не способен уже самостоятельно думать и придумывать, — неожиданно завершил он свое размышление. — У меня вечером — свидание с Даной. В кино, театрах, кафе, на всяких вечерах мы уже побывали. Что еще можно выдумать?

— М-да. Как видно, располагать своей жизнью вовсе не так просто. Найти что-то самому куда сложнее, чем пользоваться готовым. Распоряжаться собой труднее, чем позволить распоряжаться другому. Но надо научиться не только искать, но и находить. И не ждать, пока какой-нибудь благодетель сунет тебе в рот разжеванное. Это и на самом деле скучно. Да ешьте же!

Они разговаривали, как старые друзья, хотя познакомились лишь недавно за этим самым столиком.

Ромуальду было бы трудно объяснить, почему он искал общества этого человека. Потому ли только, что вырос без отца, которого в детстве ему очень не хватало?

— Вы, как всегда, правы, — кивнул он, принимаясь за борщ.

Ольгерт внимательно следил за каждым его движением.

— И все же, что случилось? — снова спросил он. — Ведь не без причины вы сегодня такой — скажем, слишком ершистый.

— Да в общем ничего. Плохое настроение без определенной причины. Разве что… Мать уехала в гости к какой-то знакомой по работе. Куда-то к морю. Обещала сегодня вернуться, но пока нет. Мелочь, конечно. Пусть поживет, ощутит красоту осени…

— У вас с матерью хорошие отношения?

— Она — единственный близкий мне человек.

— А если бы вдруг отыскался отец?

Ромуальд недобро усмехнулся.

— Где же он, этот отец? И где пропадал все эти годы?

К столику торопливо приблизилась девушка с длинными светлыми волосами, одетая в вельветовый брючный костюм.

— Здесь свободно? — она бросила шаловливый взгляд на Ромуальда, отодвинула стул и, не дожидаясь ответа, уселась.

— Дана! — воскликнул Ромуальд. — Ты как тут оказалась?

— Я тоже иногда обедаю, — засмеялась девушка. — Любовью, как уверяют старики, долго сыт не будешь.

По лицу Ольгерта пробежала легкая тень.

— Спасибо за приятную компанию, — поклонился он. — Мне пора. Обеденный перерыв тоже планируется.

Когда он ушел, Дана фыркнула.

— Ты всегда отыскиваешь оригинальных знакомых. Кто это?

— Ольгерт Лубенс, инженер. Он и в самом деле интересный человек.

— Ну, гляди, как бы он меня не отбил!

И они перемигнулись.

Следователь Розниекс взбежал по лестнице, перемахивая через две, а то и три ступеньки. «Хвала Создателю, наделившему меня такими ходулями!» Он промчался мимо секретарши, не успев даже поздороваться, и распахнул дверь кабинета шефа.

Дым уже клубился под потолком. Это означало, что Розниекс опоздал основательно. «Жаль, что без меня они не могли начать…» Он ждал, что зазвучит осуждающий голос Кубулиса, заранее зная, что скажет прокурор. Так и вышло, слово в слово:

— Не опоздать Розниекс не в состоянии. У него всегда находятся дела поважнее наших.

— Был в морге, — соврал Валдис, деловито усаживаясь за длинный стол совещаний.

— Хорошо, что остался в живых, — выпустил очередную остроту Стабиньш. — Оттуда редко кому удается вернуться.

В морге Розниекс действительно был, но только утром. А сейчас его перехватила по дороге бабушка одного осужденного. Парень давно сидит, но бабушка прослышала, что будет амнистия. И они, медленно прогуливаясь, поговорили по душам. Нельзя же заставлять старого человека тащиться в такую даль, до самой прокуратуры.

Кубулис встал и постучал металлическим карандашиком о графин, чтобы прервать разговоры.

— Может быть, все же начнем?

Лица работников милиции и прокуратуры были миролюбивы и выражали интерес. Понятно: сегодня прокурор не станет говорить о затянутых сроках следствия и возвращенных на доследование делах, не будет упрекать инспекторов за высокий процент нераскрытых преступлений. А они, в свою очередь, не станут обижаться на то, что он отказался дать санкцию на чей-то арест. Одним словом, сегодня оперативное совещание обещало пройти без столкновений, в подлинном единодушии.

Разговоры немного приутихли, но тут же кое-где начались снова — в особенности в том углу, где вместе устроились женщины из милиции и прокуратуры. В последние годы представительниц прекрасного пола среди следственных работников становилось все больше. «И отсюда они тоже скоро нас вытеснят», — подумал Розниекс.

— Товарищи, товарищи! — Кубулис осуждающе потряс головой, не переставая стучать карандашом. — Вопрос сегодня один: нераскрытое тяжкое преступление у железнодорожной станции. Послушаем, чем порадует нас технический эксперт майор Ваболе.

Валдис мысленно поблагодарил шефа за то, что тот не начал с его отчета, хотя по заведенному порядку полагалось сделать именно так. В голове у следователя все еще царил хаос. Он никак не мог разложить факты по полочкам, чтобы прийти к каким-либо выводам. Может быть, сообщение майора поможет?..

Майор Ваболе тяжело поднялся, почесал седой висок, надел очки, нервно перебрал бумажки.

— Значит, так… — неопределенно произнес он. И после краткой паузы продолжил: — Заключение будет таким… М-м… Полагаю, что женщину сбила грузовая автомашина грузоподъемностью не менее трех тонн. Об этом свидетельствуют высота и ширина переднего бампера автомашины. — Сейчас майор напоминал школьника, застигнутого врасплох вызовом к доске.

Начальник отдела внутренних дел подполковник милиции Лиепниекс счел нужным остановиться на этом вопросе поподробнее.

— Как вы это установили?

— Это было нетрудно, — ответил майор и снова почесал висок. — На теле потерпевшей и на ее одежде остались следы удара. И кроме того… — майор пробурчал что-то себе под нос, порылся в бумажках и поднес одну из них к глазам. — Тут математический расчет: учитывая массу машины, силу удара, вес погибшей и траекторию ее полета, можно считать, что скорость автомашины в момент столкновения была не менее шестидесяти километров в час. Следы торможения не обнаружены.

«Математический расчет, шестьдесят километров в час». Розниекс ухватился за эти слова. Он вспомнил переезд. Действительно, чтобы сделать расчет на месте происшествия, им не хватало исходных данных. Он вынул блокнот, перелистал. Чего только там не было! Несколько пикантных выписок из неумело составленных протоколов, афоризм собственного производства, где-то услышанное понравившееся изречение. У Розниекса была привычка записывать все, что только понравится, даже анекдоты. Дальше шли кое-какие сведения, необходимые для следствия. Вот отмечено время, когда поезд подошел к станции и автоматически закрылся переезд; когда проследовал мимо товарняк; когда переезд вновь открылся…

Сейчас следователь слушал особенно внимательно, стараясь не пропустить ни слова.

— На ногах потерпевшей мы обнаружили отпечатки шин, — бесстрастно докладывал майор. — На одежде оказались чешуйки белой краски. На дороге — потеки масла. Судя по каталогам, в белое выкрашена передняя часть пятитонных ЗИЛ-130. Кабина и кузов — зеленые или синие. Отпечатки протекторов и масло тоже характерны для машин этого типа.

«Пятитонный ЗИЛ-130 на скорости не меньше шестидесяти километров», — отметил Розниекс. Теперь исходных данных было достаточно для вычислений.

— Колоссально! — не утерпел Улдис Стабиньш. — Преступник оставил не то, что свою визитную карточку, но прямо портрет! Жаль, что таких машин — хоть пруд пруди.

— Этот круг мы можем еще сузить, — отозвался майор. — В волосах пострадавшей обнаружена цементная и кирпичная пыль, а также песок. Значит, машина связана со строительством. Вероятнее всего, это самосвал.

«Ну, кольцо не очень-то сузилось, — решил Розниекс. — Такие машины и предназначены именно для строительства, и в республике их великое множество». Однако он промолчал. Майор Ваболе дал следствию не так мало фактов, больше, чем можно было рассчитывать, и не стоило портить ему настроение.

Подполковник Лиепниекс решил, что настало время дать руководящие указания.

— Старший лейтенант Стабиньш! — сказал он командным голосом. — Немедленно проверьте все самосвалы такого типа во всех автохозяйствах района!

— Уже проверено! — откликнулся Стабиньш. — И не только самосвалы и ЗИЛы. Мы осмотрели все машины — мобилизовали дружинников. Наши машины невинны и чисты, как непорочная дева. — Он неторопливо встал: неудобно разговаривать с начальством сидя. — Мы попросили и товарищей из соседнего района сделать то же самое.

Подполковник нахмурился.

— Опять самодеятельность! — удрученно произнес он. — Почему ничего не доложили?

— Я хотел утром, но вы были заняты, готовились к докладу и меня не приняли, — с кажущимся простодушием ответил Стабиньш.

Майор Ваболе с бумагами в руках переминался у стола, терпеливо ожидая возможности продолжать.

Прокурор, глянув на майора, снова прибегнул к помощи металлического карандаша, постучав им по графину:

— Товарищи! Мы слушаем сообщение эксперта. Продолжайте, пожалуйста.

Майор еще раз переступил с ноги на ногу и продолжил:

— Утром мы закончили анализ краски. Окраска машины заводская, подвергалась воздействию мороза и холода. Краска относительно свежая, примесей ржавчины на обнаружено. Судя по всему, машина выпущена минувшей зимой.

— Это уже лучше! — потер руки подполковник. — Остается проверить, какие предприятия и строительные организации республики получали новые ЗИЛы-130 с белым передком, сравнить рисунок шин с имеющимися образцами. Оказывается, мы уже недалеко от цели. Молодец, майор! — Лиепниекс хотел не столько похвалить Ваболе, сколько показать, какие способные люди работают под его руководством. Он надеялся на быстрое и оперативное раскрытие преступления, что позволило бы с блеском отрапортовать вышестоящим инстанциям.

Напрасные мечты! Розниекс уже видел во всем этом деле множество подводных камней. Наезд на женщину сильно смахивает на тщательно обдуманное убийство. А если так, то виновного удастся схватить не так-то скоро.

Установить личность погибшей было поручено Стабиньшу, и сейчас прокурор вызвал «к доске» его. Улдис поправил портупею, покосился, в порядке ли погоны. На этот раз он был в форме. Улдис всегда заботился о внешнем виде, в особенности когда становился центром внимания, а еще более — если рядом находились женщины.

— В Пиекрастес ее никто не ждал. Местные жители ее не знают. Мы предъявляли фотографию. Она приезжая, знакомых или родственников здесь у нее тоже нет, — лаконично доложил он.

— Если только она не была душевнобольной, то, безусловно, существуют люди, которым известно, зачем она приехала, — деловито заметил Розниекс. — У каждой поездки, как у веревки, два конца. Из ниоткуда в никуда ездят только в сказках.

— Об этом происшествии жители Пиекрастес проинформированы хорошо, — сказал Стабиньш. — Однако никто ничего не сообщил.

— Может быть, те, кто знает, не заинтересованы открывать это?

— Пока такие не обнаружены, — кратко ответил Стабиньш, собираясь сесть.

— Товарищ Стабиньш! — в противоположность Лиепниексу, прокурор никогда и никого не называл по званию. — Насколько я понял, женщина приехала рижским поездом. Значит, ищите ее в Риге.

— Поезд шел из Тукумса, — сразу же откликнулся Стабиньш. — В Риге пересесть на него можно было из десятков других поездов и автобусов. Я связался с рижанами и попросил проверить, не исчезала ли похожая женщина в Риге и других городах, откуда прибывают в Ригу во второй половине дня: Москве, Ленинграде, Таллине… Ребята обещали не тянуть. Но пока ответа нет.

Стабиньш так и не сел, ожидая очередного вопроса.

— Таллин, Таллин… — у Розниекса возникла какая-то ассоциация с этим городом. — Ну да, на ней было эстонское белье.

На эту мысль Стабиньш отреагировал сразу, как хороший футболист на точный пас.

— А также польский плащ, английские туфли, а в руке — японский складной зонтик! — четко перечислил он. — Так что можно значительно расширить район розыска. Сегодня же напишу рапорт, чтобы нас с Рознисксом командировали в Варшаву, Лондон и Токио!

Женщины в углу захихикали. Лиепниекс бросил на подчиненного укоризненный взгляд. Но Улдис не смутился.

— Я хотел сказать, — столь же уверенно продолжал он, — что на пострадавшей была кружевная блузка фирмы «Ригас Апгербс», новый фасон, только что запущенный в производство.

— Думаешь, такую нельзя купить в Москве, Ленинграде или Таллине? — с сомнением спросил Розниекс.

— Думаю, что без чемодана ни один пассажир не поедет из Риги дальше, чем в Пиекрастес.

— Без сумочки женщины вообще из дома не выходят. Однако никто такой сумочки у пострадавшей не видел. А то, что карманы у нее оказались совершено пустыми, свидетельствует о том, что сумочка должна быть, — Розниекс пожал плечами. — Что касается чемодана, то она могла оставить его в камере хранения на вокзале в Риге. Надо проверить, не находятся ли там и сейчас какие-то вещи, положенные в день происшествия.

«И все же она не приезжая, — ощутил уверенность Розниекс. — Это чувствуется по виду, манере одеваться. Да и само происшествие в какой-то мере подтверждает это. В нем завязались узлом какие-то неизвестные нам обстоятельства, и концы вряд ли уходят слишком далеко».

Его мысли прервал майор.

— Товарищи правы, — примирительно проговорил он. — Пострадавшая не ехала издалека. Я направил на экспертизу ее обувь и только что получил ответ из лаборатории.

«Хитрый старикан наш Ваболе! Никогда не бросает на стол все козыри разом, а выдает понемножку, в зависимости от игры. И делает это не спеша, словно бы без всякого умысла, на самом же деле с умным расчетом. Ему нравится потомить других ожиданием. Ну-ка, что он там еще раскопал?»

— Обнаруженная на подошвах земля по консистенции — городская: много сажи, асфальта и типично городской пыли. Следовательно, товарищи, больше внимания Риге. Призовите на помощь печать, радио, телевидение. Кто-нибудь да отзовется.

Кубулис повернулся к Лиепниексу:

— Сколько времени потребуется, чтобы раскрыть преступление?

Лиепниекс расправил плечи.

— Три дня! — уверенно произнес он. — Ну, если с запасом — неделя. Уже ведь почти все ясно. Где искать машину — известно, откуда приехала пострадавшая — тоже. Остается связать концы, и дело сделано. Да, по-моему, в деле и с самого начала не было ничего сложного. Надо только форсировать розыск!

Розниекс досадливо скривился.

«Этому деятелю всегда все ясно. В голове у него все разложено по полочкам и абзацам, как в армейском дисциплинарном уставе. Идеальный порядок. И ничто никогда не переоценивается, не подвергается сомнению. Черное — черное, белое — белое, контуры всегда четки, смешения цветов не существует. Все запрограммировано, как в счетной машине. Ну погоди, дружок, сейчас я тебе подпорчу настроение…»

Розниекс резко встал, зацепив пуговицей пиджака за стол. Все повернулись к нему.

— Не надо бросать непродуманные обещания, как песок против ветра, — сказал он. — Нам же в глаза попадет. Мы не должны связывать себя обязательствами и сроками. Дело это намного сложнее, чем кажется со стороны. И никому иному, как нам со Стабиньшем придется в нем разбираться. — Он старался сдерживаться. — Преступление совершено не случайно, а с заранее обдуманным намерением. Скажу даже больше: оно готовилось по плану. А если существовал план совершения преступления, то, надо полагать, не обошлось и без другого плана: как замести следы и избежать ответственности.

— Факты, факты! — прервал его прокурор.

— Вот они, — ответил Розниекс, подняв блокнот повыше к глазам. — Женщина сбита в двухстах метрах от станции. Средняя скорость пешехода — шесть километров в час, или километр за десять минут. А может быть, и за пятнадцать. Следовательно, двести метров женщина прошла за две-три минуты. Дежурный по станции видел женщину, когда она вышла из вагона и двинулась по направлению к морю. Поезд стоял на станции одну минуту, и дежурный, едва успев вернуться в свое помещение, услыхал крик. Значит, это случилось через две-три минуты. Это подтверждает мое предположение о скорости, с какой шла женщина. Можно сделать вывод, что от станции до места трагического происшествия она шла не более трех минут. Поезд прибыл на станцию в двадцать три часа пятьдесят две минуты. Пострадавшая сбита в двадцать три пятьдесят пять. Когда поезд прибыл на станцию, то есть в двадцать три пятьдесят две, закрылся автоматический шлагбаум. Скорость автомобиля, по оценке нашего эксперта, была не меньше шестидесяти километров в час. Расстояние от переезда до места происшествия — пятьсот метров. Это расстояние машина могла бы преодолеть за тридцать шесть секунд, если бы миновала переезд, пока он был еще открыт. Но в это время пострадавшая только выходила из вагона, и сбить ее на месте происшествия никто не мог.

— Интересно, интересно, — кивнул Кубулис.

В кабинете наступило молчание.

— Второй вариант, — негромко продолжал Розниекс после паузы. — Машина оставалась по ту сторону переезда. Мы знаем, что шлагбаум опустился в двадцать три пятьдесят две, когда на станцию прибыл пассажирский поезд. В двадцать три пятьдесят восемь через станцию Пиекрастес проследовал товарный поезд. Переезд открылся только в ноль часов семь минут. И лишь тогда машина могла бы начать движение. За это время пострадавшая успела бы удалиться от станции не менее, чем на километр, находясь в пути десять-двенадцать минут. В этом случае дежурный по станции наверняка не услышал бы ее крик через две или три минуты после отправления поезда, — Розниекс нервно провел рукой по волосам. — Но из всего этого следует вывод, что машина вообще не пересекала железной дороги. Ни одна машина не выезжала и со стороны Каюрского торфяника. Это проверено. Шофер подстерегал свою жертву близ станции и поехал вслед за нею. Завтра с утра мы при дневном свете вновь очень тщательно осмотрим место происшествия и окрестности станции. Таковы факты, — закончил следователь и устало опустился на стул.

— М-да, — протянул Кубулис. — Логично, ничего не скажешь. И это многое меняет. Значит, искать надо не только машину, но и людей, заинтересованных в устранении этой женщины, надо установить мотивы преступления. — Кубулис, казалось, был огорчен новой перспективой. — Ладно, давайте приступим к разработке плана следственных и оперативных действий.

— Это ваша мать? — вопрос прозвучал где-то далеко и едва пробился через густой туман, лежавший вокруг.

Ромуальд старался удержать в трясущейся руке стакан с лекарством. Стакан стучал о зубы, рука не повиновалась.

— Да, — с трудом проговорил он. — Мать.

Спазм стиснул горло, слезы прорывали плотину, копились под оправой темных очков, медленно сползая по щекам. Ромуальд не замечал их.

Рука следователя мягко прикоснулась к плечу юноши.

— Соберитесь с силами и мужайтесь. Случилось несчастье, и тут помочь ничем нельзя. Остается одно: постараться как можно скорее схватить преступника.

Слова звучали резковато, и в то же время сочувственно. Туман развеивался, сквозь него стал проступать потолок, контуры отдельных предметов — шкафчики, операционный стол, низко расположенная хромированная лампа, блестящие инструменты. Ромуальд обнаружил, что сидит на узкой больничной кушетке. Рядом с ним был молодой еще следователь с короткими светлыми волосами и острыми чертами лица. Человек постарше, врач, что-то писал. В дверях, прислонившись к косяку, стоял рослый парень — старший лейтенант милиции. Он тоже смотрел на Ромуальда.

Он устыдился слабости, попытался взять себя в руки. И внезапно его охватил приступ дикой ненависти к неизвестному, убившему его мать. То был почти истерический припадок.

— Я его сам… своими руками! — выдохнул он, не узнавая собственного голоса.

Ромуальд чувствовал себя, словно жестоко избиваемый, у которого болит все тело и который, собрав последние силы, кидается в решительную атаку. Затем, как будто исчерпав эти силы, он устало согнулся. Следователь молча наблюдал за ним.

— Прежде всего преступника надо найти, — сказал он, и в голосе его прозвучало неудовольствие, тотчас же подавленное. — И лишь тогда мы сможем… — он умолк, подыскивая слова, — сможем отдать его под суд. Самому — не надо… Закон справедлив, и в таких случаях — строг.

Ромуальд поднял голову и посмотрел на Розниекса широко открытыми глазами.

— Что же мне делать? Как жить дальше? — Снова хлынули слезы. Ромуальд снял очки, вынул платок и отвернулся к стене.

Розниекс вдруг почувствовал, что похолодели руки, хотя в помещении было тепло. «Странно, — подумал он, — человек, даже самый лучший, всегда был и останется в определенном смысле эгоистом. Так, наверное, он устроен. Эгоизм вытекает из инстинкта самосохранения. Все зависит от его степени. Вот этот Ромуальд: хороший парень, но ему сейчас жаль не только матери — самого себя жаль. И сколько людей на кладбище, оплакивая умерших, причитает: „На кого ты меня покинул! Как я стану жить без тебя!“» Розниекс зябко потер руки.

Наконец, Ромуальд медленно повернулся к остальным. Он успел немного успокоиться. Стабиньшу надоело стоять в дверях, и он, взяв табуретку, уселся напротив Ромуальда.

— Что тебе делать, спрашиваешь? — повторил он вопрос юноши. — Если захочешь, сможешь нам помочь.

— Я? — Ромуальд впился в Стабиньша взглядом. — Сделаю все, что смогу. Скажите только, что делать!

— Делать пока ничего не нужно, — вмешался Ромуальд. — Но попытайтесь рассказать нам все, что знаете. Это важно. Мы можем поговорить в другой комнате. — Розниекс бросил взгляд на секционный стол, где под белой простыней лежала покойная.

— Но я ничего не знаю. Все случилось до того неожиданно, так ужасно…

— Верно. Но часто человек и сам не подозревает, какие важные вещи есть в его, казалось бы, совсем простых показаниях.

Когда они перешли в другую комнату, Розниекс спросил:

— Вы знаете, куда направлялась ваша мать?

Ромуальд присел в столику, подпер подбородок ладонью.

— Она поехала в гости к подруге по работе. У нее вроде бы дача в Пиекрастес, в очень красивом месте.

— Так поздно? — невольно спросил Розниекс и тут же смолк. Вопрос мог показаться неоправданно двусмысленным.

Ромуальд насторожился.

— Да, и правда, странно. Но мать никогда не лгала мне.

— Верю, — Розниекс прошелся по комнате. — Имя, фамилию подруги мать не называла?

— Я не спрашивал.

— Может быть, адрес?

— Нет. Она обещала вернуться на следующий вечер. Я всегда верил ей.

Следователь некоторое время внимательно изучал висевшую на стене анатомическую карту человека, потом повернулся к юноше.

— Вы уже взрослый, Ромуальд. У матери могли быть и свои секреты, которыми ей… Ну, скажем, не хотелось делиться с вами. У вас ведь есть такие секреты?

Ромуальд встрепенулся:

— Нет, это невозможно. Мама не такая. Она не встречалась ни с одним мужчиной.

— Вы относились к матери хотя и с любовью, но все же несколько эгоистически, — Розниекс старался говорить осторожно. — Почему у нее не могло быть и своей личной жизни? Почему она должна была жить только для вас? У вас ведь есть девушка, верно? Как ее зовут?

— Дана.

— Почему же у вашей матери не могло быть кого-то, с кем бы она… ну, дружила?

Ромуальд снова пришел в себя.

— Это разные вещи.

— Разные? Потому, что у нее были обязанности по отношению к вам, а у вас не было? Она же была еще молодой и привлекательной женщиной.

— Н-не знаю… Но друга у нее не было. Я уверен, — в голосе Ромуальда на сей раз, однако, слышалось сомнение.

— Ну, ладно, — сказал Розниекс. — Скажите, это был единственный раз, когда мать проводила где-то день, два или хотя бы вечера? — Он направлял разговор по наиболее безопасной дороге.

— Вечерами иногда ходила с товарищами по работе в кино или театр. А выезжать не выезжала. Только в санаторий, лечиться.

— В санаторий? — повторил Розниекс. — Когда это было в последний раз?

— Прошлой осенью, — осторожно ответил Ромуальд.

— А писем после этого она не получала?

— Получала, — ответил Ромуальд еще осторожнее. — Но я их не читал. Думаю, что они были от подруги, — юноша старался, насколько возможно было, защитить честь матери.

— Письма сохранились?

Ромуальд колебался, но лгать не стал:

— Заперты в столе.

— Почему заперты?

— Это такой ящик — секретный. Мне с раннего детства было запрещено туда лазить.

— Ну, вот, — сказал он, — а вы говорите, что у нее не было секретов.

— Это совсем другое. Я думаю, там у нее спрятано что-то, напоминающее о молодости — письма отца, сувениры. Альбом для стихов, может быть. Говорят, такое бывает у каждой женщины.

— Где ваш отец?

— Не знаю. Я его не помню. Мать разошлась с ним, когда я был еще маленьким. Мы о нем никогда не говорили. Мама считала, что он не заслуживает того, чтобы о нем помнили, — неохотно проговорил Ромуальд и умолк, закрыв лицо ладонями.

— Знаете что, Ромуальд, — словно не заметив этого, сказал Розниекс, — давайте попытаемся все вместе понять, к кому ваша мать поехала в Пиекрастес и какие дела там у нее были. Ни у кого из ее коллег нет дачи в Пиекрастес, это мы проверили.

— Как это нет? — Ромуальд выпрямился. — Не может быть!

— Вот мы и хотим разобраться в ее друзьях и знакомых, с кем она могла там встретиться.

— Ничего не понимаю, — глухо сказал юноша.

— Вы человек умный. Это несчастье может оказаться и случайным: ехал пьяный шофер или юнец, угнавший машину для развлечения. Но все же есть основания подозревать обдуманное преступление. И сразу возникает вопрос: кому было нужно, чтобы ваша мать умерла? Кому она мешала? Мы расследуем дело в двух направлениях: ищем машину, вернее — ее водителя, и одновременно — людей, знавших вашу мать и заинтересованных в ее смерти. И в этом вы можете нам помочь.

— Она была такая добрая! — воскликнул Ромуальд. — Никогда никому не делала зла.

— Верю, — Розниекс подошел к Ромуальду, присел рядом с ним. — Но это еще не значит, что она никому не мешала. Честность, порядочность, желание бороться со злом могут встать поперек дороги негодяям.

— Мама всегда была честной, и меня учила этому. Терпеть не могла неправды. За это… — Ромуальд умолк.

— Что ей за это сделали? — быстро спросил Розниекс.

— Насколько я знаю, были неприятности на работе.

— Вы знаете какие-то факты?

Ромуальд помолчал, как видно, вспоминая.

— Точно я ничего не знаю, — пожал он плечами. — Но однажды слышал разговор…

— Это очень важно. Постарайтесь вспомнить, когда, где и какие разговоры вы слышали и кто разговаривал.

— Мать, взволнованная, сказала, что не может понять, как один-другой может за деньги продать душу дьяволу.

Следователь вынул из внутреннего кармана сложенный поперек бланк протокола и тщательно разгладил его ладонью.

— Попробуйте вспомнить, когда она сказала это.

— Это я слышал не раз, — медленно ответил юноша. — Но однажды… — он снова замолчал.

— Рассказывайте по порядку.

— В тот вечер я поссорился с Даной и вернулся домой рано. Тихо отпер дверь и прошел в свою комнату. Дверь ее комнаты была приоткрыта, у нее был гость. По голосу я узнал Зале — директоршу магазина, где работала мама. Сперва я не вслушивался. Но потом они заговорили громче, директорша сказала, что она не советует поднимать шум, матери это не касается и нечего ей в это дело лезть. Пусть мать зарубит на носу, — так она и сказала, — что в этом деле заинтересованы многие вышестоящие лица, и рикошетом — именно так она сказала — рикошетом все это ударит по матери. И что это — дружеское предупреждение. Мама ответила: «Я не единственная, кому это известно». — «Это пусть будет моя забота. Как-нибудь справлюсь». И Зале выбежала, хлопнув дверью. А мама сама себе с обидой сказала: «Есть же люди! За деньги родного отца с матерью продадут!» Увидела меня и испугалась: «Ты уже дома? Давно пришел?»

Розниекс старался не пропустить ни слова.

— Вы не поинтересовались причиной разговора?

— Я ничего не стал спрашивать. Мама о работе вообще не любила говорить, — сказал Ромуальд охрипшим голосом. Он словно бы сам пытался сейчас заново понять услышанные тогда слова.

— Вы хорошо запомнили этот разговор? — Розниекс продолжал писать.

— Да. Он показался мне необычным и запомнился.

— У вас хорошая память?

— Да. Особенно слуховая.

— Почему вы сразу не рассказали мне об этом разговоре? — спросил следователь, не отрывая глаз от бумаги.

— Не пришло в голову, что он может иметь отношение к этому.

— А теперь подумали так?

На шее Ромуальда набухла жилка, лицо покраснело, даже глаза налились кровью.

— Значит, это директорша! — проговорил он. — Подговорила какого-нибудь подонка…

— Не спешите! — Розниекс пожалел о своих словах. — У нас нет никаких доказательств. Это лишь одно из многих предположений, которые стоит проверить. Успокойтесь, прошу вас, и будем разговаривать дальше.

Ромуальд испытующе посмотрел на него.

— Одно из многих предположений? Сколько же вы думаете возиться с этим делом?

— Пока не найду преступника и не докажу его вину.

— А если не найдете?

— Тогда решу, что не гожусь для этой профессии, и пойду работать официантом в ресторан. Там голова не особенно нужна, были бы руки и ноги, да и заработать можно неплохо.

— Так ли? — Ромуальд невесело усмехнулся. — По-моему, и официанту, чтобы хорошо заработать, надо уметь думать! — и смутившись, он отвернулся.

Розниекс возвратился к теме разговора:

— Вы не помните, когда именно произошел тот случай?

Ромуальд помолчал, вспоминая.

— В конце прошлого месяца. Незадолго до отпуска матери и… поездки.

— Так. А с какого числа начался отпуск?

— С двадцать четвертого сентября.

— Это вторник, кажется?

— Разговор произошел в пятницу вечером, теперь я вспомнил: мы с Даной договорились идти в театр, она опоздала, и я продал билеты. Поэтому мы поссорились. Я помню, Дана сказала: ничего со мной не случилось бы, если бы я первое действие посмотрел с балкона. Она, мол, не могла найти ожерелье, какое подходило бы к голубой блузке, а без него никто на улицу не выходит.

Ромуальд заметно оживился, говорил охотней, понимая, что слова его могут пригодиться. Розниекс не хотел прерывать его.

— Скажите, этот ее отпуск был запланирован заранее?

— Нет. И правда, нет, как я сразу не подумал? — удивился Ромуальд. — Она собиралась в отпуск лишь в конце ноября. Ей обещали путевку в санаторий — и вдруг…

— И так неудачно использовала… В понедельник, уходя на работу, она говорила что-нибудь относительно отпуска?

— Нет. Сказала только в понедельник вечером, что с завтрашнего дня ей дали отпуск на несколько дней. Создалась такая ситуация.

— И еще один вопрос, — продолжал писать Розниекс. — Когда она поехала в Пиекрастес, что у нее было с собой?

— С собой? Ничего. Как всегда.

— Дорожной сумки, например?

— Нет. Она же собиралась назавтра вернуться.

— Вы осмотрели одежду матери и прочие вещи. Ничего не пропало?

— Ничего.

— В тот вечер шел дождь?

— Да. У нее был зонтик.

— Где она его обычно носила?

— В сумочке. Зонтик складной. Да, вот сумочки я не видел.

— А вы уверены, что сумочку она брала с собой?

Ромуальд засомневался.

— Она всегда ее носила, там же были… — Ромуальд смутился. — Всякие женские мелочи.

— Деньги она взяла с собой?

— Кто же едет без денег? И еще дома нет ее служебного удостоверения и удостоверения дружинника.

— Одна из свидетельниц видела, что ваша мать, сойдя с поезда в Пиекрастес, вынула из сумочки зонтик, раскрыла и пошла. Но сумочки мы так и не нашли.

— Значит, ограбление!

— Пока это не подтверждается, — следователь предупреждающе поднял руку, перевернул страницу и продолжал писать.

Дверь со скрипом отворилась, вошел Стабиньш.

— Ну, кончили? — нетерпеливо спросил он. — Надо еще съездить в магазин, поговорить, позондировать почву. Иначе до вечера не справимся.

Розниекс писал быстро, мелкими, острыми буквами. Не поднимая головы, ответил:

— Поезжай один. Но зондируй осторожно: не исключено, что там неладно. А мы с Ромуальдом съездим к нему домой, он разрешит мне познакомиться с перепиской его матери.

В глазах Ромуальда были боль и непонимание.

Взгляды продавщиц вонзились в спину и, казалось, пригвождали его к полу — так неотрывно за ним наблюдали. Может быть, не стоило ехать в форме? Не было бы такого волнения. Хотя — чем больше тревоги, тем скорее кто-нибудь может выдать себя. Улдис отворил дверь со старомодной табличкой «Директор». Расплывшаяся женщина, напоминавшая подошедшее тесто, готовое переползти через край квашни, казалось, заполняла тесный кабинетик до отказа. Широкое накрашенное лицо с висящим двойным подбородком выражало уверенность в себе.

— Заходите! — проговорила она низким грудным голосом. Подняла глаза и, увидев милицейскую форму, повторила куда любезнее: — Входите, прошу вас. Чем могу служить?

Улдис оценил ситуацию: «Здесь поговорить с работниками магазина не удастся. Директорша задавит любую откровенность. Да и если она выйдет, ничего не изменится. Подействуют атмосфера кабинета и ее незримое присутствие».

Он постарался выглядеть как можно простодушнее.

— Я, видите ли, по делу вашей работницы Ольги Зиедкалне. — Скрывать причину прихода не было смысла: это лишь удвоило бы интерес. — Вы знаете, что она погибла в автокатастрофе.

— Знаю, знаю, как же, — поспешно подтвердила директор. — Очень аккуратная была работница, положительная. Кто бы мог подумать! — свои чувства она выразила в глубоком вздохе.

Этот вздох, и та интонация, с какой было произнесено слово «положительная», резанули слух Улдиса.

— Как это случилось? Расскажите! Товарищ Зиедкалне была у нас передовым работником, ее портрет всегда был на Доске почета. Прекрасный человек.

Директор, видимо, пыталась втянуть Стабиньша в разговор, чтобы узнать как можно больше прежде, чем сама начнет говорить.

— Садитесь, пожалуйста! — она указала на стул напротив стола. — Моя фамилия Зале. — И протянула руку с тщательно сделанным маникюром. — Бедная Оля! Расскажите, пожалуйста!

Однако такой поворот разговора не устраивал Стабиньша. Он еще не чувствовал себя достаточно вооруженным фактами. «Необходимо перехватить инициативу, чтобы самому диктовать условия. Таким дамам нравятся галантные молодые люди, особенно глуповатые».

Он скромно сел, сложил руки на груди.

— Печальный случай. Ее ночью переехала машина у станции Пиекрастес. Я хотел бы переговорить с работниками. В коллективе всегда знают многое о своих коллегах.

Директор глянула бегло, но внимательно, словно пытаясь понять, что же известно инспектору.

— Разве водителя не поймали?

Стабиньш беспомощно пожал плечами.

— Может быть, коллеги скажут, не было ли у нее врагов. Может быть, она причинила кому-нибудь неприятности? — Стабиньш продолжал изображать наивность.

— Старшего продавца Зиедкалне все мы очень уважали, — уклонилась директор от прямого ответа. — В любом коллективе, как вы понимаете, бывают мелкие неурядицы. Но уж не такие, чтобы так рассчитываться. Абсурд! — возмущенно добавила она. — Поверьте мне, все мы хотим, чтобы виновного скорей нашли, и поможем, насколько будет в наших силах. Однако искать его нужно не среди нас. — Она порылась в столе, вынула начатую пачку «Риги» и нервно закурила. — Извините! — Она придвинула пачку поближе. — Курите, пожалуйста.

— Спасибо, — Улдис взял сигарету, встал и подошел к небольшому, забранному металлической решеткой окну.

За окном виднелось темное, тяжелое небо. «Наверное, снова польет, — подумал Улдис, — как и в тот вечер». Он не любил дождя: дождь нарушал планы следователей, смывал следы, гасил хорошее настроение, не располагал к откровенности. Дождь и темнота — союзники преступника. Жаль, что нельзя привлечь их к ответственности за соучастие.

— Ну, почему же среди вас, — сказал он, не поворачиваясь. — Магазин большой, товары к вам привозят множество разных машин… Скажите, а какую общественную работу вела Зиедкалне?

Директор взглянула на него, пренебрежительно прищурившись. Видимо, она разочаровалась в Стабиньше.

— Пост народного контроля, — равнодушно ответила она, выпуская дым…

На асфальтированном дворе у высокой каменной стены были сложены пустые ящики. В стене виднелась небольшая калитка. Для чего она? Куда выходит? Может быть, в соседний двор, а оттуда на другую улицу.

«Ясно одно: ей не понравилось, что я заговорил об отношениях Зиедкалне с поставщиками товаров, — решил он. Но если у Зиедкалне действительно были серьезные конфликты с шоферами и в магазине об этом знали, скрыть будет трудно. Зале это понимает».

— Смело могу сказать, — услышал он за спиной низкий голос директорши: — никаких врагов у Зиедкалне не было. — Она сделала небольшую паузу. — Правда, был тут у нас такой случай. Мы об этом думали, но… — она мгновение помешкала, прежде чем закончить, — решили, что он не имеет отношения к смерти Зиедкалне.

— Расскажите все-таки, — без особого интереса бросил Стабиньш, продолжая глядеть во двор.

Напротив виднелась лестница, ведущая в подвал. Из подвала показалась сперва засаленная шляпа, потом сизое лицо с острым носом и маленькими глазами. Узкие плечи были выгнуты вперед, в руках человек нес два ящика, один на другом. Он был невысок, в темном комбинезоне. Подойдя к стене, он бросил ящики и ногой подтолкнул их поближе к куче. Движения его выражали обиду на весь мир. Постояв немного, отдохнув, он снова скрылся в подвале.

Директор, изображая полное равнодушие, читала какую-то бумагу. Стабиньш вернулся к столу и сел.

— Если вас интересует, — проговорила она, — пожалуйста. Лет пять назад шофер-экспедитор Пуце на грузовике налетел на мотоциклиста и сбежал. Мотоциклист сильно пострадал. Может быть, Пуце и не наказали бы строго, если бы Зиедкалне не показала, что он в тот день уже с утра был пьян и вообще часто ездил выпивши. Пуце дали пять лет, и он должен платить инвалиду пожизненную пенсию.

Инспектор не проявлял особого интереса. Он понял, что скрыть этот факт директорше никак не удалось бы.

— Где же он теперь, этот Пуце?

— Да здесь, у нас. Грузчиком. Зиедкалне сама просила принять его хотя бы на время, пока не подыщет чего-то получше. Странная женщина, вечная правдоискательница… Может быть, позвать его? — предложила она. — Недавно он был во дворе, складывал ящики.

— Не надо. Он что, и до сих пор прикладывается?

— К сожалению, — вздохнула она. — Пьет. Еще больше, чем раньше. Жена ушла, пока он сидел.

— Живет он один?

Директорша пожала плечами:

— Наши болтают, что его Клава приголубила.

— Кто эта Клава?

— Уборщица из шестого магазина, вдова. Дети уже большие. Решила отучить его от питья.

— Где она живет?

— Вот этого не знаю. Где-то за городом.

Взгляд инспектора скользнул по лицу собеседницы, задержался на красном плакате с противопожарными правилами.

— Зиедкалне была разведена, — неожиданно изменил он тему. — Бывший муж не навещал ее здесь?

Это направление было более спокойным.

— Никто его никогда не видел в магазине.

— Может быть, после рабочего времени?

— Может быть, конечно. Но я никогда не слышала.

— Возможно, кто-нибудь из ваших знает об ее отношениях с бывшим мужем?

— Вряд ли. Близких подруг тут у нее не было. Да мне кажется, у нее таких и вообще не было. Была она замкнутой, о своем прошлом не распространялась. Раньше я на это не обращала внимания, но сейчас…

— Что же сейчас?

— Думаю, она что-то от нас скрывала.

— Почему вы так решили? Есть основания?

— Да нет. Я просто так упомянула. Опыт, интуиция…

Инспектор взглянул на белый телефон на столе, снял трубку, но тут же положил обратно.

— Это единственный телефон в магазине?

Директорша удивленно подняла брови:

— Нет, есть еще один. У самых дверей. Не заметили?

— А по какому телефону обычно разговаривала Зиедкалне?

— Как и все, по второму, — пояснила она сдержанно, но так, что ясно было: директорский телефон — для директора, и ни для кого другого.

Улдис не стал скрывать улыбки:

— Покажите мне тот, второй.

— Сделайте одолжение!

Они спустились по лестнице. В углу склада на мешке неподвижно сидел и курил тот самый человек, что выносил ящики. Он недружелюбно покосился на вошедших и отвернулся.

Телефон был прикреплен к наличнику двери между складом и бакалейным отделом. Тут же за дверью в уголке стоял столик, на котором продавщицы писали свои отчеты. Говорящий по телефону не мог видеть, сидит ли кто-нибудь за столиком. Но сидящему наверняка было слышно все, что говорилось.

— Номер телефона другой? — спросил Стабиньш.

— Откуда же? Кто даст два номера на один магазин!

— Переключается?

— Нет, параллельный.

«Конечно, — подумал Улдис. — Значит, разговор можно слышать и из кабинета. Народный контроль — под строгим контролем администрации. Двусторонние контакты. Интересно, кто тут информатор директора?»

— Можно посмотреть графики смен? — спросил он.

— Сделайте одолжение! — охотно согласилась Зале.

— И график отпусков, — добавил Стабиньш, поднимаясь по лестнице.

Директорша перебрала в столе несколько папок, нашла наконец требуемое и положила перед инспектором. Стабиньш начал небрежно листать документы.

— Значит, Ирена Канцане будет после обеда, — заметил он через минуту. — А где она сейчас?

Зале насторожилась.

— Дома, наверное, — она пытливо взглянула на Стабиньша.

— Позвоните, пусть придет сейчас. Мне надо с ней поговорить.

Директорша встала и шагнула к двери.

— Можете звонить и отсюда, — сказал Стабиньш. — Не стесняйтесь!

Зале сняла трубку.

— Где вы храните третьи экземпляры транспортных накладных? — спустя некоторое время, спросил Стабиньш.

— Здесь в сейфе, — Зале заметно помрачнела.

— Все — за целый год?

— За несколько лет. Если угодно.

— Очень хорошо, — лицо инспектора выразило удовлетворение. — Надеюсь, номера машин поставщиков записаны, как положено по инструкции?

— Безусловно, — подтвердила Зале. — Только, к вашему сведению, молодой человек, машины чаще всего принадлежат не поставщикам или предприятиям, производящим продукты, а транспортным конторам, которые их обслуживают, — чувствовалось, что Зале рада возможности уколоть собеседника.

— Будьте любезны, покажите накладные, — спокойно попросил Стабиньш.

Директорша протянула руку, извлекла из сейфа несколько связок накладных и величественным жестом положила на стол.

Стабиньш внимательно оглядел связки, снял с них резинки и принялся перелистывать накладные.

— Позволите? — он вынул сигарету и закурил, не отрываясь от документов.

— Черный бальзам и бразильский кофе продавали в магазине?

— А вам случалось покупать такое в магазинах?

— Может быть, это был спецзаказ?

— Да. Начальству — к праздникам.

— Интересно было бы прикинуть, сколько бальзама за год выпило начальство, и сколько попало ну, допустим, в соседнее кафе… А как к вам попали яблоки третьего сорта?

— Дополнительная нагрузка для плана, — Зале по-прежнему была невозмутима.

Улдис улыбнулся уголками губ:

— А если постараться — сколько можно было бы из них отобрать яблок первого сорта?

— Для вас я пару килограммов выбрала бы, — усмехнулась директорша, глядя невинным взглядом.

В наступившей тишине слышались лишь тиканье часов на столе и учащенное дыхание директорши. Затем Стабиньш спросил:

— Почему Зиедкалне вдруг ушла в отпуск? По графику ей надо было идти в декабре, и на путевку был запрос.

Директорша не спешила с ответом.

— Это было известно ей самой. Я не хотела отпускать, но она настаивала. Сказала: требовали семейные обстоятельства.

— Какие именно?

— Этого она не сказала. Вот ее заявление, — Зале снова порылась в сейфе и вынула листок бумаги.

«По семейным обстоятельствам, — прочитал инспектор. — Так всегда пишут. Только что за этим крылось?»

— Эти бумаги я возьму с собой, — спокойно сказал он. — Вам оставлю протокол. Такие документы — как увлекательная литература, почитаю вечерком перед сном.

— Сразу чувствуется холостяк, — усмехнулась Зале. — И…

В дверь осторожно постучали. На пороге стояла быстроглазая, энергичная девушка. Стабиньшу она показалась похожей на охотничью собаку, ожидающую лишь команды, чтобы устремиться за дичью.

— Вы Ирена Канцане? — Стабиньш внимательно оглядел ее. — Так я и подумал.

Девушка кокетливо взглянула на него сквозь опущенные ресницы и, грациозно двигаясь, уверенно вошла в комнату.

— Что, это у меня на лбу написано?

— Почти, — принял вызов Стабиньш.

«Эта красотка не так просто раскроется, — подумал он. — Ну ничего. Достаточно послужила своей начальнице».

— Подходите поближе, не стесняйтесь, — поощрил он. — Хотя я из милиции, но не кусаюсь.

— Кто знает! — подделывалась девушка под его тон. — С милиционерами нужно внимание, глаза и уши держать нараспашку.

— В торговле слепыми и глухими бывают только ревизоры, у всех прочих зрение и слух — со сверхнормативными остатками, разве не так? Ну пойдем, поговорим немного, не станем мешать начальству работать.

Девушка снова прищурилась.

— Где же мы станем говорить? На складе, среди мешков и ящиков?

— Сойдет и так.

Стабиньш собрал документы и шагнул к двери. Девушка вопросительно посмотрела на директоршу, пожала плечами и вышла за ним.

Обождав немного, Зале закрыла дверь кабинета, повернула ключ в замке, затем подошла к небольшому шкафчику, выдвинула ящик и нажала кнопку. В кабинете послышался шуршащий звук магнитофона. Затем зазвучал баритон Стабиньша и веселый смех Ирены.

— Тут для вас есть легкая работенка. Выпишете, пожалуйста, из накладных номера машин. Только не перепутайте. Накладные останутся у меня, я проверю.

— И для этого меня так срочно вызвали? — снова засмеялась Канцане.

— Вот именно, — подтвердил Стабиньш. — А вы чего ждали?

— Что придется отвечать на нескромные вопросы и подписывать каждую страницу протокола.

— Каждую страницу… — задумчиво повторил Стабиньш. — Вы и это знаете… Нет, протокол пока не понадобится. Пишите, пожалуйста, а я тем временем позвоню.

— Телефон тут, за дверью.

— Знаю.

Разговор прервался, только кассета продолжала вращаться, с тихим шипением, словно отзвучавшая пластинка.

— Валдис! — бодрый голос Стабиньша снова зазвучал в кабинете. — Чем занят? Ах, самосвалом. Полезный труд. Когда тебя погонят из прокуратуры, устроишься диспетчером. Слушай! Разыщи ревизора Курмита и свяжись с управлением торговли, чтобы создали комиссию. И быстро сюда. Будем опечатывать магазин. Да, жду.

На лице Зале появились красные пятна. От волнения она опрокинула вазу с цветами, затхлая вода полилась на пол, распространяя неприятный запах гнили.

А голос Стабиньша уже звучал снова:

— Вы, Ирена, хорошо слышали мой разговор?

— Точнее, подслушивала, — вызывающе рассмеялась Ирена. В ее голосе появилась хрипотца, и в смехе звучали страх и волнение. — Вы же не велели мне заткнуть уши.

— Вы целый год изо дня в день работали в одной смене с Ольгой Зиедкалне, — продолжал Стабиньш, — и подслушивали такие же разговоры…

Зале рывком выдвинула ящик стола и стала нервно перебирать бумаги. Затем махнула рукой, бросила бумаги обратно, откинулась на спинку стула и закрыла глаза.

— Этот приемник давно здесь стоит? — спросил Стабиньш.

— Давно. С самого рождения.

— Вашего?

— Нет. С тех пор, как Зале стала директором магазина.

— А когда к нему подвели лишний провод?

— Какой?

— Да вот этот, что идет под обоями и плинтусом. Я же говорил, что протокол не понадобится: директор и так уже записала наш разговор на ленте…

Зале застонала, словно от рези в животе, вскочила на ноги и сорвала ленты с магнитофона. Настойчивый стук заставил ее отпереть дверь.

Ромуальду казалось, что вечный холод каменных стен кладбищенской часовни проникает в него до костей, сковывает руки и ноги, охватывает все тело. Воздух тоже был тверд, как жидкость, замороженная в каменном сосуде; такими же замороженными казались и алые розы и белоснежные каллы у гроба. Звуки и слова траурной музыки метались под сводами, как попавшие в беду птицы в поисках выхода, и, отморозив крылья, падали вниз, на головы провожавших.

Старшую сестру Ольги Зелму, рослую, худую женщину в трауре, обеими руками поддерживал муж, и казалось: стоит ему убрать руки — и она упадет.

Чуть дальше стояла директор магазина Зале с неподвижным, словно каменным лицом, и тот, кто не знал, мог подумать, что и она принадлежит к близким покойной. Близ нее, готовая в любой момент броситься выполнять распоряжения директорши, стояла Ирена Канцане с маленьким фотоаппаратом, висящим на шее.

Грузчик Эдгар Пуце рядом с директоршей казался еще меньше, словно что-то прижало его к земле. Его затуманенные зеленоватые глаза смотрели куда-то вдаль. По другую сторону гроба стояла кучка напуганных дальних родственников.

Ромуальд растерянно глядел на мать. Происходящее казалось ему странным, бессмысленным и нереальным — словно кошмар, страшный сон, который скоро окончится, надо только вытерпеть и досмотреть до конца, а тогда он вернется домой и, как всегда, потихоньку войдет в комнату, и мама спросит: «Сынок, ты?» Она встанет с дивана, на котором отдыхала, поджидая сына, и накроет на стол…

Кто-то дотронулся до его руки. Ромуальд пришел в себя. Но гроб и люди в темноте не исчезли. Рядом стоял Ольгерт.

— Держись, — тихо проговорил он. — Самое трудное впереди…

Высокий, плечистый человек с седыми волосами, одетый в темный твидовый костюм и импортный плащ спортивного покроя, положил к гробу ярко-алые розы и отступил в сторону. Он бросил пристальный взгляд на Ромуальда и не отводил глаз до тех пор, пока сам не ощутил чьего-то устремленного на него столь же настойчивого взгляда.

Он шагнул назад, замешался в группу людей и направился к выходу, глазами ища того, кто смотрел на него. Через мгновение он остановился около привлекательной темноволосой женщины и поздоровался с нею. Оркестр играл Моцарта.

— Вы знали покойную? — уверенно спросил человек.

Женщина помедлила.

— Почему вы думаете?

— Не всем больным вы… уделяете…

— Мы с ней подружились.

— Не замечал.

— Это было потом. Какая судьба! Кто мог ожидать?

— Вы останетесь до конца?

— Нет. Спешу.

— Жаль…

Женщина вышла из часовни и, оказавшись на свежем воздухе, глубоко вздохнула.

Мужчины подняли гроб и понесли. Ромуальд хотел крикнуть им, чтобы не делали этого, но почему-то покорно последовал за ними.

Оркестр грустно играл. Песчаная дорожка, усыпанная хвоей, казалась бесконечной. Люди вытянулись в колонну. Ирена Канцане, остановившись у толстого, корявого дуба, щелкала аппаратом.

Могила была на пригорке. Мужчины опустили гроб, сняли крышку, на миг подняли его наискось. Выглядело, как будто Ольга хотела взглянуть на провожавших, чтобы увидеть убийцу. Одновременно щелкнули два фотоаппарата, люди сдвинулись вперед, потом отступили, окружая пригорок с двух сторон, сомкнувшись, образовав кольцо. Сосны покачивали вершинами, словно свидетельствуя о бренности всего земного.

Гроб осторожно опустили в могилу. И только сейчас Ромуальд по-настоящему осознал, что больше никогда не увидит матери. Соленые слезы катились по щекам, он не вытирал их и впервые, может быть, за много лет не стыдился.

Люди понемногу стали расходиться — по одному, по двое и группами. Ромуальда окружили родственники.

— Может, поедешь с нами? — спросил дядя Андрей. — Поживешь в деревне, отдохнешь…

— Нет, — проговорил Ромуальд непослушными губами. — Сейчас нет, не могу. — Ему казалось, что без него следователям не обойтись, и эта мысль неожиданно придала ему силы.

Подошел Ольгерт.

— Когда родня уедет, сможешь пожить у меня, — предложил он. — Будет не так грустно и одиноко. Вот адрес и телефон, — он протянул визитную карточку.

— Н-не знаю, — сказал Ромуальд. — Ничего не знаю.

— Не убивайся. Все наладится. Я все равно найду, — и Ольгерт помахал рукой и быстрыми шагами направился к трамвайной остановке.

Стабиньш медленно шел по усеянной листьями аллее. Тут и там он останавливался, чтобы прочитать надписи на надгробных плитах. В темном костюме он выглядел старше и серьезнее.

Впечатлений было множество. Круг связанных с делом лиц расширился. Работы предстояло много…

Хруст песка под ногами приближавшегося прервал мысли Стабиньша. Из-за кустов показался парень с кинокамерой.

— Ну, как? — спросил Улдис.

Парень кивнул:

— Думаю, порядок. Сделал, что мог.

— Тогда всего, — Улдис махнул рукой, и оба двинулись к другому выходу с кладбища.

Участковый инспектор Вилциньш назначил встречу на семь утра. Потом у него, как он пояснил, не будет времени: собрание в отделе, затем приемные часы, потом оперативные задания, и мало ли еще что он наговорил. Стабиньшу пришлось вставать с петухами и переться в такую даль — в новый массив, где хил бывший муж погребенной — Виктор Зиедкалнс со своей семьей.

Новый район построен необычно, решил Улдис, шагая к условленному месту. Здания не были, как в других районах, разбросаны как попало или собраны в остроугольные массивы, готовые, словно рыцари древности в строю, кинуться друг на друга. Здесь строения образовывали спокойные кольца, одно за другим, словно бесконечные восьмерки. Между домами располагались овальные скверики со скамейками для стариков и песочницами для самых маленьких, с зеленью по краям. Место было чужим, и в то же время казалось хорошо знакомым.

Улдис бывал здесь, когда еще учился в школе милиции. Где-то тут поблизости жила когда-то его девушка. Тогда здесь простиралась заболоченная местность с рыжими пригорками, тинистыми канавами и блестящими черными колеями от тракторных гусениц. Там и сям виднелись полуразвалившиеся хибарки, полегшие наземь заборы, и для полноты картины — пасшиеся коровы, не обращавшие ни малейшего внимания на изменяющийся мир.

«Что даст этот визит? Чего я хочу от бывшего мужа Зиедкалне? — размышлял Улдис. — Пока ничего. Зале сказала, что Зиедкалне тщательно скрывала все, что было связано с ее бывшим мужем и вообще прошлым. Что там было скрывать? На это вряд ли сможет ответить кто-то, кроме самого Зиедкалне. А если Зале просто бросила наживку, чтобы отвести подозрения от магазина? Не зря она так подчеркнуто уверяла, что бывшего мужа Зиедкалне никто в магазине и в глаза не видел. Интересно, что нового расскажет участковый, лейтенант Вилциньш? Неплохо было бы, конечно, еще понаблюдать за Зиедкалнсом. Но времени мало, версий много, сроки, черт бы их взял, и вообще время, словно встречный ветер на футбольном поле, играет на руку противнику».

Стабиньш глянул на часы. Было рано, дети еще не начинали своей возни. В песочнице валялись забытые лопатки и ведерко. На скамейке сидел пенсионер в соломенной шляпе и читал свежую газету. «Зачем было Зиедкалнсу совершать такое преступление? Месть, алчность? Может быть, по чьему-то заданию? По слухам, он пьет. Наказан за мелкое хулиганство, не раз попадал в вытрезвитель, сейчас нигде не работает, алименты бывшей жене не платил. Она их и не требовала. А дальше? Что он за тип? На что способен? Какая роль могла быть ему отведена во всей этой игре? Стал бы вообще кто-нибудь с ним считаться? Но может быть, он куда хитрее, чем представляется? Вовсе не так опустился? Играет? Бывали и такие случаи».

В детском бассейне воду давно не меняли. Осень. Дети больше не купаются. Улдис попробовал воду: холодная. Он подошел к песочнице, орудуя лопаткой и ведерком, сделал кулич. Полюбовавшись на мастерскую работу, двинулся дальше.

«Мог ли Зиедкалнс действовать по заданию Зале? Вряд ли. Слишком тщательно и разумно подготовлено преступление. Карусель, да и только».

Стабиньш вышел из овального скверика и оказался в другом, в точности таком же. За этим открывался следующий. Жители собирались на работу. Распахивались окна, балконные двери. На балконах появлялись делающие зарядку. Немолодой человек равномерной трусцой обегал круг — тренировал сердце.

Вот и условное место — скамейка напротив нужного дома. Не иначе, у Вилциньша здесь живет зазноба, раз он в такую рань назначил встречу именно тут.

Улдис сел на скамейку. «А что на уме у продавщицы Канцане? Кто поручил ей так тщательно фотографировать похороны? Прыткая девчонка. Так ли она предана Зале, как старается показать? Слишком опытной кажется, чтобы работать только на одного хозяина. Между ними наверняка происходит борьба характеров. Как вклиниться посередине? Не напрасно ли я начинаю с алкаша Зиедкалнса?» Стабиньш снова взглянул на часы. «Двадцать минут восьмого, а Вилциньшем и не пахнет. Все-таки все толстые — флегматики с замедленными реакциями». Он чувствовал, что терпение иссякает. «В милиции нужны быстрые, хваткие ребята, а не такие увальни…»

Улдис поднялся, стал шагами измерять расстояние между песочницей и фонарным столбом. Затем спохватился, что привлекает в себе внимание, и снова сел на скамью.

«Зиедкалнс на похороны не пришел. Странно. Знал ведь. Жена остается женой, пусть и бывшей, у них — общий сын».

Вилциньш появился совсем с другой стороны.

— Были дела, — встретив взгляд Стабиньша, начал он оправдываться. — Тут одна старушка живет, бедняга, пенсия крохотная, невестка жадная, сын не помогает. Надо было с сыном побеседовать с утра пораньше, пока не ушел в рейс — он машинист.

— И ты стал народным судьей, — усмехнулся Улдис. — Может, присудишь ему платить алименты?

— Такая моя работа — быть прокурором, адвокатом и народным судьей зараз.

— Пусть обратиться в суд. Станут у сына ежемесячно удерживать, и дело с концом.

— Лучше не надо, — задумчиво сказал Вилциньш. — Видишь, старушка эта — не ходок по судам, стара и слаба, и может это обернуться бедой. Легко ли судиться с родным сыном? Я им обоим с женой устроил баню. Будет платить добровольно.

— А вздумает он на тебя пожаловаться, сам же и схлопочешь.

— Это уж точно. Не впервые. Ну, что будем делать?

— Присядь! — Стабиньш потянул его за полу. — Насколько я знаю, Зиедкалнс нигде не работает, и уж если он дома, то рано утром никуда не побежит. Давай лучше прикинем, с какого боку к нему подойти. Переть наудачу нельзя. Если он в это дело запутан — вспугнем, и весь наш труд пропадет.

— Если побежит — значит, виноват, поймаем, сознается, — благодушно улыбался участковый инспектор.

«Ни дать, ни взять — Швейк! — мелькнуло у Улдиса. — Швейк, да и только!»

— Логично, — сказало он вслух. — Ну, а если он замешан в чем-то другом?

— Сознается в этом, и все будет ясно.

— А если не сознается?

— Задержим и потребуем рассказать, где был и что делал в тот день, когда убили Ольгу. Да что ты на меня уставился, как на пещерного человека? Никакой он не герой преступного мира, твой Зиедкалнс.

— Кто же он?

— Обычный алкаш и тунеядец. Когда-то был кондитером, потом шофером, из-за пьянства лишился прав, работал слесарем…

— А за какие заслуги получил квартиру в новых домах?

— Квартира не его, а жены, она дворничиха. Сам он тоже какое-то время проработал сантехником в ЖЭКе — и снова прогнали за пьянство. Бремя для своей семьи: скандалист, дерется, мы его сажали за решетку. Так что я-то его знаю, он мне за версту начинает улыбаться. Ничего, что район большой — я свой район знаю, как пять пальцев.

— Способен ли он на тяжкое преступление?

Вилциньш немного подумал.

— Трезвый — нет. А пьяный — агрессивен. И подзадорить его легко.

— Ну, тогда пошли, — согласился Стабиньш с участковым, — заберем парня. Сделаем обыск и попробуем что-нибудь из него выжать. Не знаю только, какой формальный повод выбрать.

— Можно бы за злостную неуплату алиментов, — подсказал Вилциньш. — Исполнительный лист хранится у жены на кухонной полке, под бумагой. Некуда отсылать. Да повод для задержания найдется. Но сегодня ничего не получится. Жаль, но не выйдет, — Вилциньш развел руками.

— Это еще почему?

— Да видишь ли, Зиедкалнс Виктор Янович вот уже четыре дня дома не показывался. Мои дружинники сейчас его разыскивают, обшаривают все ямы, куда он мог свалиться. Как только нападут на след, сообщат мне.

— Почему сразу не сказал? — повысил голос Стабиньш. — Что мы здесь воркуем, как влюбленная парочка?

— Ты меня, во-первых, и не спрашивал, только инструктировал, что надо делать и чего не надо. А во-вторых, разве моя информация так уж ничего и не стоит?

— Это все ты мог бы сообщить письменно, незачем было тащить меня ни свет ни заря в такой конец, из Пиекрастес — сюда.

— Я подумал, что ты, как хороший сыщик, поможешь нам побыстрее найти его. Тем более, что исчез он на другой день после гибели жены.

Улдис присвистнул.

— Ну, ладно, — примирительно сказал Вилциньш, — у нас и так работы хватает. В подвале, где Зиедкалнс обычно спит после пьянки, в стене два кирпича вынимаются. За ними спрятана женская сумочка — наподобие той, какая была у Ольги Зиедкалне в день ее смерти и пропала после наезда. А в сумочке — разные женские принадлежности для наведения красоты.

— А документы? — Стабиньш с надеждой глядел на коллегу.

— Ни документов, ни денег. Мы произведем обыск, официально изымем сумочку. Сможешь предъявить ее сыну Зиедкалне, товарищам по работе, а если найдем отпечатки — пошлешь на экспертизу.

— Но…

— Не бойся. Зиедкалнс раньше времени ничего не узнает. Айя, его жена, любит его, как собака палку. Она промолчит. А после обыска зайдешь ко мне, позавтракаем. Я тут недалеко живу.

Разбитый и взятый в плен, Стабиньш медленно двинулся вслед за Вилциньшем к дому, где жил Зиедкалнс. Про себя он надеялся попозже глотком кофе или крепкого горячего чая смыть горечь сегодняшнего утра.

Квартира, в которой жила до последнего дня Ольга Зиедкалне, находилась в типовом доме в массиве Югла. Лифта не было. Войдя, Розниекс остановился посреди комнаты, переводя дыхание. Жилье было не слишком просторным: две комнаты и кухня.

— Значит, в этой комнате жила ваша мать. А в другой — вы?

— Да, — кивнул Ромуальд. — В маминой комнате я ничего не трогал с того дня, когда… — он смолк.

Жилье может многое сказать о своем обитателе. Комната Ольги резко отличалась от комнаты ее сына. Сын и мать — но насколько они были непохожи! В комнате Ромуальда царил обычный для молодых людей хаос: учебники, романы, магнитофонные кассеты, пластинки, диапозитивы, вырезки из журналов валялись кучей на секретере, полках, в выдвинутом до половины ящике. Смятая постель на диване, фотографии зарубежных актеров и музыкантов на стенах.

Розниекс постоял в дверях, покачал головой и вернулся в первую комнату. Покрасневший Ромуальд последовал за ним.

— Да, — негромко сказал Розниекс, — можно подумать, что у вас с матерью ничего не было общего.

Ромуальд промолчал. Розниекс сел на краешек дивана и начал внимательно оглядывать комнату. Широкое окно закрывали легкие желтоватые гардины, хорошо сочетавшиеся с коричневато-красными портьерами и осенними листьями на моющихся обоях. Гардины были подвешены очень аккуратно, расстояние от складочки до складочки, можно подумать, вымерялось до сантиметра. Во всем была заметна удивительная, педантичная симметрия. На книжной полке книги за вымытыми до блеска стеклами были расположены по величине и цвету, образуя ровный ряд. Над полкой висел пейзаж — грустный зимний вид. Напротив, над диваном — совсем иное: написанный в светлых радостных тонах круглолицый ребенок на горшочке, с мохнатым мишкой в руках. Сентиментально, даже слащаво. И все же что-то объединяло эти столь различные полотна. Розниекс попытался понять, что именно: безграничное восхищение ребенком на фоне нелегкой жизни матери-одиночки? Вряд ли Зиедкалне расположила так картины с умыслом. Тут скорее действовало подсознание. Видимо, и в той, и в другой было нечто, близкое ей.

— Где вы родились? — внезапно спросил Розниекс.

— В Елгаве, — пожал плечами Ромуальд. — Так написано в моем паспорте.

— Да, правильно. А в какой больнице, не знаете?

Ромуальд покачал головой.

Розниекс встал, отодвинул стекло книжной полки и стал проглядывать книги. Нет, они были куплены не для декорации. Собраний в хороших переплетах почти не было. Удивляла разнообразность. Клер Галуа, Франсуаза Саган, рядом Федор Абрамов, Шукшин, Бубнис. Много латышских авторов. Книги покупались с выбором — сборники лирических стихов, много детских книжек.

— Детские — это, наверное, ваши? — Розниекс повернулся к Ромуальду, все еще стоявшему в дверях.

— Да нет. Мама их сама любила. Она часто говорила, что в сказках — подлинная правда жизни.

Были здесь и описания путешествий, несколько книг о зверях, пчелах, кое-что из медицины и педагогики, но ничего, что было бы связано с торговлей, бухгалтерией, финансами.

— Ага, — сказал Розниекс. — Значит, в магазине ваша мать работала не по призванию, а по необходимости.

«Так и бывает, — подумал он. — Человек интересуется многим, а найти свое настоящее место в жизни ему так и не удается. Многие проводят жизнь, так и не раскрыв своих возможностей. И школа тут помогает плохо — учеба идет по стандартным программам».

— У мамы не было специального образования, — проговорил Ромуальд. — Она очень хотела, чтобы я получил такую специальность, какая придется мне по сердцу.

— И вам нравится сделанный выбор?

— Откровенно говоря, не знаю.

— А почему мать выбрала для себя такую профессию?

— Она и не выбирала. Необходимость заставила, — Ромуальд говорил медленно, выбирая слова. — Когда я был маленьким, она работала в детском саду. И меня устроили в группу. Когда пошел в школу — перешла в столовую, где и меня можно было покормить. В магазин ее перевели потом. — Ромуальд вдруг покраснел и смутился, словно сказав что-то лишнее. — Не думайте, она не крала!

Розниекс снова обвел комнату взглядом. И действительно, ничто здесь не свидетельствовало о роскоши.

Он взял с телевизора небольшой семейный альбом. Он был полон фотографиями Ромуальда: и младенца на диване, и в матросском костюмчике, и на лошадке, в самолете, на новогодней ярмарке, Ромуальд и снова Ромуальд — до школьного выпуска, вместе с другими ребятами, с одноклассниками…

Друзей, знакомых, коллег Ольги Зиедкалне здесь не было. Действительно ли сын был единственным смыслом ее жизни? Лишь в самом конце альбома нашлась групповая фотография. Такие снимки делают в санаториях, домах отдыха. Похоже, что фотография была снята недавно. Человек тридцать у фонтана, на фоне горного хребта. Рядом с Ольгой — широкоплечий седой мужчина средних лет.

Розниекс вернулся к началу альбома, к фотографии, на которой Ольга была с мужем и маленьким Ромуальдом. «Странно, у него — ни малейшего сходства с матерью. С отцом? Тоже трудно сказать». Память подсказала, что у матери была нежная, белая кожа, она была склонной к полноте, с коротким носом и полными губами. Ромуальд — стройный, слегка сутулящийся, со смугловатой кожей, прямым греческим носом, карими глазами, темными волосами, правильными чертами лица. Такие лица бывают решительными, предприимчивыми, умными, даже наглыми — однако наивность и стеснительность Ромуальда доходили чуть ли не до простоватости. Маска? Нет. Иногда бывает, что за внешней простотой кроется ум и наоборот — невежество под вывеской эрудиции. Но Ромуальд не таков. Скорей — как кукушонок в чужом гнезде. Как росток, пересаженный в другую почву.

Розниекс просматривал книги, пока не почувствовал, что затекли ноги. Тогда он сел на восточный палас, едва не опрокинувшись на спину.

— Славный коврик, — пробормотал он, щупая мягкую шерсть. — Славный, — повторил он и улыбнулся Ромуальду, неловко переминавшемуся рядом.

— Мать очень берегла его, — сказал юноша. — Это какая-то память.

— Давно он у вас?

— Был еще на старой квартире. Я его помню, сколько и себя.

— А с какого возраста вы себя помните?

— Лет с трех.

— Расскажите, пожалуйста, о вашем детстве, о маме, о людях, каких вспомните.

— Разве это имеет отношение…

— Трудно сказать, — Розниекс с усилием поднялся. — Возможно, ваш рассказ нам и поможет. Настоящее ведь вытекает из прошлого, ничто в жизни не происходит без основания. У всего есть свои причины и следствия. И причины порой кроются даже в далеком прошлом. Кроме того, каждый человек в данной ситуации действует в соответствии со своим характером, и чтобы успешно расследовать дело, нужно как можно больше знать о самом человеке и его прежней жизни. — Розниекс поставил посреди комнаты стул, сел на него, вытянул затекшие ноги и взглянул на Ромуальда в упор. — Только не излагайте мне автобиографию, как отделу кадров. Рассказывайте обо всем так, как оно запечатлелось в памяти, как вы это видели, восприняли, поняли. И если не возражаете, включите ваш магнитофон, запишем наш разговор. Вечером я его еще раз внимательно прослушаю. Может быть, что-то и пригодится.

Ромуальд взглянул на следователя странно, словно желая сказать, что не следует тратить дорогое время на пустые разговоры, когда надо искать преступника, но промолчал. Перемотав ленту, он включил аппарат. Остановившись по другую сторону стола, опустил голову, словно собираясь исповедоваться.

— Какое значение теперь имеют слова, — проговорил он угрюмо. — Мама была нежной, доброй, хотя я иногда обходился с ней плохо и обижал ее. Может быть, на работе или еще где-нибудь она была другой. Я помню ее такой.

— Но каждому человеку свойственны определенные черты характера…

— Ко мне мать всегда относилась с безграничным терпением и старалась уберечь от всего плохого, — Ромуальд отошел от стола, отвернулся, потупившись. — Когда я дрался с мальчишками, она старалась разнять нас, уводила меня домой, не сердилась, только не выпускала из дому. Когда я играл во дворе, она всегда была близ окна, чтобы не терять меня из вида. Она вечно беспокоилась, боялась, как бы со мной не случилось чего-то — словно бы должна была отвечать за меня перед кем-то другим.

— Это от природы: каждая мать заботится о своем ребенке, в особенности если он единственный, — сказал следователь.

— Нет, сегодня мне это кажется даже необъяснимым. Такая терпеливость и такая заботливость — это необычно. Она ни разу не ударила меня, не шлепнула даже — в том числе и тогда, когда я, наверняка, заслужил что-то такое. Однажды за такое милосердие отец, выпив, избил ее. Она даже не застонала. Помню, когда я раздразнил соседскую собаку, она бросилась на меня, и мама кинулась между нами. Собака искусала ее. Мать подняла меня на руки и, хромая, унесла домой. Она и не пыталась защититься от собаки, стремилась только защитить меня.

— Вряд ли другая мать действовала бы иначе. Вы ведь были совсем маленьким.

— И так было всю жизнь. Мать оберегала меня от друзей, девушек. Очень волновалась и переживала, когда я приходил домой позже обычного. Не нравилась ей и моя дружба с инженером Лубенсом. Она подробно расспрашивала, кто он такой, чем занимается, собиралась поговорить с ним. Я разозлился, наговорил всякой ерунды…

— Инженер Лубенс, — негромко повторил Розниекс. Он хотел было расспросить об этом человеке поподробнее, но воздержался. Пусть Ромуальд побольше говорит о матери, с инженером успеется.

Однако Ромуальд вдруг умолк, лишь после паузы проговорил как бы с сожалением:

— У нее самой друзей не было. К нам никто не ходил… как ходят к другим. Родственники тоже у нас не бывали. Мать не поддерживала отношения с ними.

— Рассказывала она вам что-нибудь о себе, о работе?

— Она больше расспрашивала меня, а я у нее никогда ни о чем не спрашивал. Так у нас повелось.

— За вашей учебой в школе она, конечно, следила?

— Да. Ходила на все родительские собрания, терпеливо выслушивала все обо мне, хорошее и плохое.

— И за плохое упрекала?

— Да, но очень осторожно.

— Что значит — осторожно?

— Ну, так: побранит, побранит — и погладит по голове.

— Вы, наверное, были капризным?

— Не очень. Но всегда стоял на своем, если считал, что я прав. Однажды учительница, по-моему, поступила неправильно, и я пришел домой обиженный. Мама внимательно меня выслушала и тут же пошла в школу объясниться. Помню, однажды она перепугалась, когда узнала, что двое наших учеников убежали на север, она тогда так странно на меня смотрела, словно я тоже собирался сбежать от нее… Но какое значение все это имеет сейчас? — снова спросил он и умолк.

Следователь несколько секунд смотрел куда-то вдаль, потом неторопливо сказал:

— Я думаю, ваш рассказ имеет большое значение. Теперь я яснее представляю вашу мать, как человека, вижу вас, ваши отношения, а это может облегчить работу в дальнейшем. Скажите, а вы не заметили каких-то перемен в действиях матери — ну, скажем, в последние месяц, два? Не было ли ощущения, что ее что-то гнетет или беспокоит, может быть, она стала угрюмей, чем раньше, или наоборот, более веселой, радостной, словно в ожидании чего-то? Попробуйте вспомнить!

Ромуальд не ответил. Он теребил голубую ленту, украшавшую его рубашку с рисунками старомодных автомобилей.

— Нет, ничего такого я не замечал, — задумчиво сказал он после паузы. — Может быть, я был слишком увлечен Даной, и если мать временами и была сумрачнее обычного, то потому что, как я думал, ей не нравилась наша дружба. Вообще она умела молчать, замкнуться в себе и не показывать своих чувств. Только охраняла меня она в последнее время еще настойчивее обычного. Она просила, чтобы я не имел дела ни с кем незнакомым, чтобы по вечерам не ходил никуда. Не ложилась, пока я не возвращался домой. Словно я был еще маленьким.

— Может быть, у нее были основания опасаться за вас? Может быть, не все друзья хороши. Легкомысленные девушки…

— Да нет же! — Ромуальд покраснел. — У меня своя студенческая компания. Могу назвать всех, если хотите. — Казалось, он не на шутку обиделся.

— Не надо, — сказал Розниекс и встал. — Найдите, пожалуйста, письма, захватим их с собой, и альбом тоже. Оформим все у меня в прокуратуре. Не хочется приглашать соседей в понятые.

Продавщица Канцане нервничала.

— Нет у нас индийского чая. Сами, что ли, не видите? — сердито огрызнулась она на какого-то покупателя и снова, в который уже раз, взглянула на часы. До закрытия оставалось пятнадцать минут. После этого она надеялась быстренько исчезнуть. Телефон зазвонил не вовремя. Как назло, никого другого поблизости не оказалось. Ирена в сердцах поддала ногой пустую банку, валявшуюся за прилавком, и подняла трубку.

— Магазин! Что нужно?

— Вас! — уверенно ответил бодрый, молодой голос Стабиньша. — Мне, значит, повезло.

— А мне — нет, инспектор Стабиньш, — официально отрезала Ирена. — Нельзя ли отложить разговор до завтра? Я очень занята.

— Свидание?

— Видно, что вы сыщик.

— И самолюбивый к тому же. Не думаете же вы, что такой замечательный парень, как я, позволит кому-то обогнать его. Через десять минут буду ждать вас в парке, у памятника Райнису.

— А если я не приду?

— Найду соперника и вызову на поединок. Пистолеты у меня имеются.

— Уже сегодня? — Ирена вошла в роль.

— Сегодня же, сегодня или никогда! — голос Стабиньша звучал категорически. — Жду! — и трубка щелкнула.

— Нахальство! — прошипела Ирена, краснея от гнева.

Некоторое время она стояла неподвижно, потом медленно сняла трубку, стала набирать номер. Посмотрела на часы и снова передумала.

— Глупость, — вполголоса проговорила она. — Противно. — И вдруг облегченно вздохнула, тряхнула темными, вьющимися волосами. — А может, так и лучше. — Отведя руку от телефона, крикнула: — Девушки, слышите? Или оглохли? Я побежала, закрывайте без меня!

Недалеко от троллейбусной остановки она снова засомневалась, замедлила шаг. Подходила «шестерка». Ирена рванулась вперед, потом так же резко остановилась, махнула рукой, перешла улицу и села в троллейбус, шедший в противоположном направлении.

У памятника Райнису Стабиньша не было. Ирена обиженно прикусила губу, повернулась и, гордо подняв голову, зашагала прочь. Ждать мужчину? Никогда! Будь он министром, не то, что инспектором милиции.

— Не люблю изображать осла, что топчется на условленном месте, — услышала она за спиной. — Вот отсюда прекрасно просматривается и памятник, и остановка!

На этот раз Стабиньш был одет по моде и выглядел совершенно иначе, чем тогда в магазине.

— По вашему приказанию явилась, — она взглянула, прищурившись. — За неподчинение органам власти грозит наказание. Вы смело могли напомнить мне об этом по телефону.

Стабиньш улыбнулся.

— Не было надобности. Вы же когда-то учились на юридическом, были на третьем курсе.

— Ах, вам и это известно! Ну, где же мы станем писать протокол?

— За столиком в кафе, если никто не помешает, — он дружески взял Ирену под руку. — Так будет лучше. Иначе люди подумают, что мы в ссоре.

— Пусть уж лучше принимают нас за влюбленных, не так ли? — иронически произнесла она, но в ее словах Стабиньш почувствовал нескрываемую злость.

— Несомненно. И влюбленный парень, не зная, с чего начать, как повести разговор, говорит, как все в подобных случаях: «Расскажите что-нибудь о себе!»

— А она спрашивает: «Что же вам рассказать?»

— Ну хотя бы — почему вы, способная студентка, бросили юридический институт и пошли работать за прилавок.

Вопрос больно ужалил. Ирена остановилась. В глазах блеснул и тотчас погас упрек. Улдис понял, что нащупал слабое место, которое следует использовать, чтобы пробить скорлупу неприступности и сопротивления, которую девушка всячески старалась сохранить.

Улдис с интересом наблюдал за ней, бросая короткие взгляды. Ирене могло быть лет двадцать пять или около этого. Вьющиеся каштановые волосы, чуть раскосые серо-зеленые глаза, их взгляд — уверенный, даже вызывающий; тонкие, упрямые губы свидетельствовали о сильном характере. Улдис увидел в ней женщину, которая знает, чего хочет, привыкла сама решать и сама нести ответственность за свои решения, сама направлять свою судьбу.

Несколько мгновений они стояли друг против друга молча, потом Ирена изобразила жизнерадостную улыбку.

— Продавщица, что же в этом плохого? Всякий труд ведь почетен.

— Кто спорит? Но вы же мечтали стать…

— Актрисой, совершенно верно, — подхватила она, — но не вышло. Поступила на юридический, а сейчас надеюсь со временем стать директором магазина. Так будет лучше, — приняла она вызов.

— Выгоднее?

— Пусть выгоднее. Разве это не одно и то же? Почему вы стали милиционером — извините, работником милиции?

Стабиньш чувствовал, что ему еще не удалось установить прочную связь с ершистой девушкой.

— Не потому, чтобы это было выгодно. Но разве Зале собирается на пенсию?

— Наш магазин — не единственный на свете.

— И вы пойдете садиться на чужую пороховую бочку.

— Почему так? — Ирена столкнула ногой камешек с тротуара.

— Потому что там, где директора снимают, обстановка бывает взрывоопасной.

— Думаете, на своей бочке сидеть безопасней?

«Прекрасно! — обрадовался Стабиньш. — Первая птичка вылетела. Умный никогда не станет недооценивать другого. Посмотрим, как далеко она зайдет».

— Ну, тут вы хотя бы знаете, чем бочка начинена, и можете хоть что-то регулировать.

Ирена с любопытством взглянула на спутника.

— А вы знаете?

— Что именно?

— Чем начинена наша бочка?

Он едва не довел себя до проигрыша и мгновение не знал, что ответить. Затем спросил:

— А Зиедкалне тоже знала, что там внутри?

— Я не телепат, чужих мыслей не читаю.

— Зачем же быть телепатом? Есть пути попроще, чтобы узнавать о другом то, что нужно.

— Ну, это уже из вашей области. Вы полагаете, что я подслушивала телефонные разговоры Ольги и шпионила за ней? — Ирена надула губки. — Господи, какой примитив! Я только стояла на страже доброго имени нашего передового, ударного коллектива.

— И Зиедкалне могла запятнать это доброе имя?

— Запятнать можно грязью — или неопровержимыми доказательствами. Ольга же могла только, скажем, ошибиться по незнанию и тем бросить тень на коллектив. Это было нежелательно, — Ирена прищурилась и из-под длинных ресниц хитро взглянула на Стабиньша. Он ответил своей привлекательной улыбкой.

— Нежелательно кому: Зале или высшему начальству?

— Всем. Но прежде всего — самому коллективу.

«М-да, — подумал Стабиньш, — она из молодых, да ранних: словно бы и не говорит ничего — и в то же время дает понять многое. Что же, продолжим игру, милая, я не возражаю».

— Значит, Зиедкалне все же могла представлять опасность для коллектива — или для директора? Недаром Людовик XIV сказал: «Государство — это я».

— Видите ли, Зиедкалне обладала преувеличенным чувством честности, правдивости. Таким трудно работать, и с ними работать тоже трудно. Вы сами знаете: у нашей работы своя специфика, и не всегда прямой путь — самый верный, — Ирена говорила серьезно, но в глазах все еще поблескивали озорные огоньки. — Директор Зале, особенно в последние годы, старалась обходиться без Зиедкалне даже в вопросах, которые касались непосредственно отдела Зиедкалне.

— А вы не могли бы поговорить о конкретных фактах?

Стабиньш тут же пожалел о своей поспешности: Ирена снова стала сдержанной.

— Вы, честное слово, плохо соображаете. И больше не услышите от меня ничего, и не старайтесь.

Тут ему было над чем подумать. «Ага, вот она какова. Из осторожности работает на два фронта. А то и на три. Она хочет вырыть яму Зале, но только моими руками. Только ли потому, что собирается занять ее место? Или за ней стоит кто-то более сильный и значительный?»

Они медленно бродили по Кировскому парку, пока, незаметно для самих себя, не вышли на улицу и не оказались перед витринами кинорекламы. Оба сделали вид, что разглядывают фотографии.

— Значит, Зиедкалне все-таки мешала Зале, — вернулся Стабиньш к так удачно начинавшемуся разговору.

— И поэтому Зале ее устранила? — Ирена фыркнула. — Чепуха! Извините, но так думать просто глупо. Если бы так бывало, убийства ежегодно происходили бы чуть ли не в каждом магазине, и ваша статистика преступлений выросла бы до небес. — Она смерила Стабиньша презрительным взглядом. — Вы же расследуете убийство, не магазинные дела? А об убийстве я действительно ничего не знаю!

— Но если убийство действительно связано с магазином?

— Ошибаетесь! — нервно усмехнулась она.

— Тогда почему вы сами так усиленно интересуетесь убийством и пытаетесь в чем-то разобраться?

— Я? А, понимаю: я снимала на похоронах. Значит, и там за мной следили? Молодцы, ничего не скажешь. Ну, а если мне просто хотелось, чтобы у наших сохранилась память об Ольге, с которой вместе многие проработали немало лет?

— И у вас в том числе?

— Я не бог весть какой положительный персонаж, но к хорошим людям и я отношусь с уважением.

Они шли по улице Андрея Упита — тихой, созданной словно для того, чтобы людям было где передохнуть после пролегающих рядом шумных центральных улиц. Стабиньш, заложив руки за спину, неторопливо шагал рядом с Иреной. Ее каблучки звонко стучали по тротуару. У шестиэтажного серого дома они замедлили шаг, потом остановились. Стабиньш сказал:

— Мне бы очень хотелось оценить ваш гуманный поступок.

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего особенного. Хотел бы только посмотреть снимки, да и негатив заодно. Вы ведь здесь живете?

Ирена вздрогнула.

— Я живу в коммунальной квартире и не могу привести к себе чужого мужчину. Соседи — большие моралисты.

— У вас есть друг, которому придется потом объяснять?

— Я взрослая и достаточно самостоятельна, — обиделась Ирена. — И тем не менее, вам не надо показываться у меня дома.

— Тогда, может быть, мне надо пригласить этих ваших соседей в качестве понятых и произвести официальный обыск? Постановление у меня в кармане.

— Вы все-таки не более, чем милиционер. Делайте, как знаете.

— Выбирайте!

— Ладно. Разрешите задержанной сбегать наверх и выяснить, кто из соседей дома.

— Не стоит. Сейчас вторая смена на работе. Кроме старой Берзинь с внуком никого не должно быть.

— Вы и здесь успели побывать.

— Зачем? В домоуправлении можно получить сведения обо всех работающих и неработающих жильцах.

— И вас заинтересовала старуха Берзинь?

— Нет, меня заинтересовали именно вы и окружающее вас общество — в том числе и соседи по квартире.

— Может быть, вы поручили кому-то из них следить за мной?

— В этом тоже не было надобности.

— Спасибо за откровенность! — На миг настала неловкая тишина. Первой ее нарушила Ирена: — Ну ладно, приглашаю в гости. Если уж вы так настаиваете…

В подъезде было темно: кто-то разбил лампочку. Стабиньш, стараясь не отстать от Ирены, слышал ее учащенное дыхание и чувствовал, что нервы ее напряжены до последнего; малейшая неосторожность — и произойдет взрыв. Трясущимися пальцами она достала из сумочки ключ и отворила дверь. В прихожей никого не было. Дверь своей комнаты она отперла уже спокойнее, ногой распахнула ее и включила свет.

Крохотная комнатка была обставлена красиво и уютно. Импортная мебель, внушительный ковер, несколько неплохих картин, кое-какое серебро и хрусталь. Везде — идеальные чистота и порядок.

— Вот мое жилье, — не очень ласково сказала она. — Откуда начнете обыск? Соседей звать?

— Надо быть идиотом, чтобы нарушить идиллию со столь привлекательным существом, — Стабиньш закрыл дверь и остановился посреди комнаты.

— Банально.

— Истина не может быть банальной.

— Послушайте, джентльмен, вы что, пришли объясняться мне в любви?

— Боюсь, что в данных условиях это было бы напрасно.

— А вы рискните! Простите…

Она подошла к зеркалу и, подчеркнуто не обращая внимания на инспектора, подкрасила фиолетовой помадой губы, черной тушью подрисовала глаза. Все это она делала очень серьезно, словно выполняя трудную работу. Улдис понял, что ей трудно взять себя в руки и ей нужно время, чтобы оценить ситуацию и приготовиться к дальнейшему.

— А, понимаю, — не отходя от зеркала, продолжала она. — В провинции так не принято. В провинции, когда кавалер впервые приходит в гости, женщина развлекает его старыми фотографиями. Я несколько более прогрессивна, но не стану перечить вашему провинциальному вкусу.

Она подошла к книжной полке, отодвинула стекло, вынула толстый пакет и швырнула на стол фотографии с такой силой, что они разлетелись в разные стороны.

— Вот они. Самые свежие.

Улдис вопросительно взглянул на нее.

— Не пугайтесь, я не обманываю. Пленка тоже здесь, можете сверить. — Она бросила на стол пленку, выдвинула стул, уселась и подперла подбородок ладонями, ожидая, что будет дальше.

Улдис принялся просматривать фотографии.

— В провинции девушка не только кладет снимки на стол, но и сама садится рядом, чтобы комментировать, — заметил он.

— Рядом — не обязательно, — отрезала Ирена. — Но поскольку за ложные показания и отказ от них тоже грозит наказание, придется кое-что рассказать. Предложите мне расписаться в предупреждении и спрашивайте, не стесняясь!

— Из вас, Ирена, получился бы толковый фотокорреспондент, — с уважением промолвил Стабиньш. — Честное слово, у вас есть хватка. Вот, например, этот человек, что несет гроб, это…

— Это Пуце, — подтвердила Ирена. — А вот его пьяная харя крупным планом. — Она взяла из кучи другой снимок.

— Какая злобная усмешка кроется под приличествующей скорбью!

— Но ни страха, ни раскаяния.

— Вы полагаете…

— Моих предположений касаться не будем.

— А кто этот седой интеллигентный человек у гроба?

— Это и меня интересует. Интересный мужчина, не то что красавчики с женскими чертами лица. — Она с усмешкой взглянула на непрошенного гостя. — С таким и я не отказалась бы провести время, совершенно добровольно. — Последнее слово она подчеркнула.

— Почему же не воспользовались случаем?

— У могилы Ольги?

— Он что, был ее близким?

— Не знаю, насколько близким, но однажды я встретила Ольгу с этим красавцем на улице Горького, близ театра.

— И доложили…

— Да, рассказала Зале, вы не ошиблись.

— И Зале испугалась за моральный уровень бедной женщины.

— Испугалась, не из милиции ли он.

— У нее были основания бояться?

— Спросите у нее, когда снова придете в магазин.

Они сидели друг против друга как азартные картежники, старающиеся переиграть друг друга.

— И больше вы их не видели?

— Нет.

— Может быть, он звонил Зиедкалне?

— Может быть он, а может, и нет. Звонили многие.

— Ну-ну, это уже интересно. И кто же именно?

— А почему я должна вам помогать? Какой мне от этого прок?

— Поведу в ресторан, ей-богу!

— Много ли вы там сможете себе позволить! Я, откровенно говоря, смогу больше вас. Нет, так дешево я не уступлю.

— Хотите гарантию неприкосновенности? Жаль, но у меня нет права первой подписи.

— А если бы было?

— Все равно не дал бы.

— Завидная принципиальность. Что поделать, безответная любовь остается все равно любовью. Порой она даже крепче. — Ирена притворно вздохнула. — Постараюсь выкрутиться сама, как сумею, и защищаться тоже буду сама. Самостоятельность и независимость — мой девиз. Итак, вас интересуют телефонные разговоры. — Она перегнулась через стол так, что длинные пряди волос упали ей на глаза. — В конце июля однажды позвонил мужчина. После обеда. Насколько я понимаю, назначил Ольге свидание.

— Где?

— Он сказал: там же, где и в прошлый раз, и в то же время.

— И вам очень хотелось проследить за ними и узнать, кто он?

— Вы слишком низко меня цените. Я просто не знала, что этот тип вам понадобится, и не стала выяснять, кто он такой.

— Он и еще звонил?

— Да. Дня через два. Но Ольга не дала ему говорить. С ходу отрубила, что ей больше сказать нечего и пусть потрудится оставить ее в покое. И бросила трубку.

«Она и на самом деле не знает, кто звонил, или только не хочет раскрыть, чтобы мы сами побегали? Да и не исключено, что все это она придумала, чтоб отвести подозрения от магазина».

— А кто еще звонил? — поинтересовался он.

— Другой мужчина: несколько раз из Ленинграда, а в последний раз — из Калининграда. Голос приятный, мягкого тембра, манера разговора интеллигентная и в то же время мужественная. Я оказалась у телефона и позвала Ольгу.

— Вы психолог. Но не может ли быть, что это один и тот же?

— Совершенно исключается. Этот говорил по-русски, и с ним Ольга держалась совсем иначе, очень ласково, и, насколько я могу судить, просила приехать по какому-то важному делу.

— Когда это было?

— Последний разговор состоялся за два дня до трагедии — в субботу, кажется: в воскресенье был выходной.

— А о чем они говорили в предыдущие разы?

— Я не старалась подслушивать.

— Точнее, междугородные разговоры вас тогда не занимали.

— Глупо.

Улдис продолжал рассматривать фотографии.

— А это что за типы? — он разложил на столе несколько снимков, словно карты. Ирена даже не посмотрела на них.

— Если бы знала, не стала бы специально увеличивать их.

Стабиньш задумчиво потер лоб.

— Скажите, Ирена: вы знали бывшего мужа Ольги Зиедкалне?

— Видала. Приходил в магазин клянчить на водку. Но Ольга его всегда гнала.

— На этих снимках он есть?

— Нет. На похоронах его не было.

— Часто он приходил в магазин?

— Пару раз, потом Ольга пригрозила вызвать милицию. Он еще пригрозил, что пожалуется сыну.

— Это не с ним она разговаривала тогда?

— Нет, его голос я знаю. Он тоже звонил. Но не тогда.

Улдис перебирал снимки, но взгляд его вновь вернулся к неизвестному.

— Значит, вы видели его с Ольгой на улице Горького… — медленно, словно раздумывая, проговорил инспектор. — А где его видел я? Стоп! — он хлопнул себя ладонью по лбу, сунул руку в карман. — Вот где! — Он выложил на стол другие фотографии. — Вот он вместе с нею в санатории. Видимо, он и писал ей письма, и звонил из Ленинграда и Калининграда. Разве не он? — Инспектор подвинул снимки Ирене. Взглянув, она кивнула.

— Ну что же, мы не потеряли времени зря, беседы были плодотворными и касались вопросов, интересующих обе стороны. Вы доверите мне вашу пленку до завтра? Придете, мы кое-что запротоколируем.

— Только не забудьте, что телефонные разговоры я слышала совершенно случайно, — прищурилась Ирена.

— Само собой, — кивнул Улдис, — А теперь позвольте откланяться и принести извинения за некоторую бесцеремонность.

— Может быть, все-таки сварить кофе? — неуверенно предложила Ирена. — Вы все-таки были как бы в гостях…

— Спасибо, но я не признаю полумер. И у меня сегодня еще куча дел.

— По этому поводу?

— Любопытство разрешено лишь врачам и оперативным работникам.

— Следовало бы позволить его и работникам торговли — в особенности как средство самообороны.

Они рассмеялись, одновременно поднялись и направились к двери.

«До сих пор нормально, — размышлял Стабиньш по дороге на вокзал. — Ирена сказала ровно столько, сколько хотела, хотя пыталась создать впечатление, что сказала куда больше; ничего, придет время, когда она заговорит откровенней. Терпение!»

— Ну, пожалуйста! — и Розниекс рокировал в длинную сторону. — Теперь вам так просто до меня не добраться.

Кубулис помедлил, задумчиво грызя спичку, и пошел конем.

— Не будь так уверен!

Младший сын Кубулиса, Ивар, наморщив лоб, собирался что-то подсказать противнику своего отца.

— Тихо! — Кубулис слегка ткнул его в бок. — Солидарность молодежи я ценю, но пускай выкручивается сам. Раз уж он следователь, то должен предвидеть все ходы противника.

Валдис, подперев голову ладонью, углубился в обдумывание.

— Если бы я умел предвидеть ходы, то давно нашел бы того, кто сбил Зиедкалне. Однако, чтобы угадать действия противника, надо хотя бы знать, кто он. — Валдис двинул ладонью. — Невероятно, но факт. Чем больше мы углубляемся в дело, тем меньше в нем ясности. Слишком уж сложны эти ходы противника.

Кубулис откинулся в кресле.

— Тогда, может быть, я напишу рапорт, чтобы из Риги прислали следователя по особо важным делам?

Ивар поднялся и вышел из комнаты. Сейчас они снова начнут о работе, шахматы — это у них было просто так.

— Отдавать начатое, конечно, неохота, — сказал Розниекс. — Но, может, я и правда не справляюсь? — Он поднял слона, повертел в пальцах, оглядел и поставил на место. — Давно не чувствовал себя до такой степени беспомощным.

Кубулис покачал головой, встал и подошел к двери.

— Ивар, ты где там? Принеси нам, пожалуйста, чаю и яблок!

Среди своих было известно: если Кубулис просил чаю с яблоками, значит, он настроен на серьезный разговор. Ему нравилось сидеть в мягком кресле у шахматного столика, в приятной тишине без телефонных звонков, посетителей, начальства, сидеть и неторопливо разбираться в вопросах, которые он считал неотложными и важными. И на этот раз, когда старик пригласил Розниекса, чтобы, как он сказал, проиграть ему партию-другую, Валдис понял, что предстоит разговор.

— Знаешь что, приятель, — сказал Кубулис, вернувшись на место, — мне твое нытье стало уже надоедать. Мог бы одолжить хоть немного самоуверенности у следователя Апниса, а ему не мешало бы позаимствовать у тебя рассудительности и работоспособности. — Он отодвинул шахматы в сторону, освобождая место для принесенного Иваром чая. Розниекс, не дожидаясь приглашения, взял стакан, положил три ложки сахара и стал задумчиво помешивать.

— Видите ли, мэтр… — он прищурился, словно готовясь объявить шах. — Поездка Зиедкалне в Пиекрастес была первым этапом тщательно разработанного плана преступления; следующим этапом было ее убийство. Оба эти звена тесно связаны. Преступник не просто выследил ее, но заранее знал, когда и куда она поедет.

— Ловушка?

— Наверняка. Кто-то вызвал ее в Пиекрастес, и она, видимо, была в этой поездке заинтересована.

— Почему ты так считаешь?

— Из-за стечения многих обстоятельств. А именно: Зиедкалне преждевременно берет вдруг частичный отпуск, хотя собиралась через месяц ехать в санаторий, снимает с книжки тысячу рублей, значительную часть отложенных за много лет денег, — и едет поздно вечером, не днем, а именно вечером, когда легче на нее напасть, сбить и скрыться в темноте. — Розниекс медленно пошевелил ложечкой. — Эта поездка в Пиекрастес — не повседневное, а чрезвычайное событие, преследующее, видимо, какую-то цель. Другое дело, если бы она ездила так каждый вечер, допустим, с работы домой. Тогда можно было бы думать даже о случайном стечении обстоятельств.

— Да, логика в этом есть, — медленно кивнул Кубулис, обдумывая услышанное. — Но мысли, друг мой, даже логичные — всего лишь мысли, а не доказательства. Только Шерлок Холмс мог позволить себе на основании логических умозаключений обвинить или оправдать кого-либо, и то лишь потому, что он был выдуманным героем. Факты, факты, вот что неопровержимо. — Она взял стакан, пригубил. — Сейчас у нас есть множество предположений, которые, весьма возможно, недалеки от истины. Хотя кое-что можно истолковать иначе. Например, то, что она взяла деньги из сберкассы, может и не быть связанным с поездкой.

— Это деталь. В основном мои выводы основаны на фактах, — Розниекс почувствовал себя слегка уязвленным.

— Я не оспариваю твоих аргументов, я проверяю их крепость.

— Есть и другие обстоятельства, говорящие в мою пользу.

— Какие?

— Во-первых, — Розниекс загнул палец, — Зиедкалне сказала сыну, что едет погостить у подруги.

Кубулис выбрал красное яблоко, разрезал на ломтики и, словно священодействуя, один за другим опустил их в чай.

— Допустим…

— Мы выяснили, что никто с работы не приглашал ее, и ни у кого нет дачи в Пиекрастес.

— Значит, она сказал сыну неправду.

— Он уверяет, что она была очень правдивым человеком и никогда не обманывала его.

— Она и не умела обманывать. Ведь сын легко мог установить это, встретившись с кем угодно с ее работы.

Розниекс маленькими глотками пил чай и ел принесенные Иваром бутерброды.

— Значит, у нее были серьезные причины скрыть истину от сына. Во-вторых, — он загнул другой палец, — незадолго до происшествия ей неоднократно звонили на работу. Содержание разговоров позволяет предположить, что они были связаны с этим делом.

Кубулис заинтересованно сдвинул брови.

— Кто звонил, выяснили?

— Какой-то мужчина звонил тут же, из Риги, и хотел с ней встретиться и поговорить. Она отказала в резкой форме.

— Возможно, потом согласилась.

— Этого мы не знаем.

— Что еще?

— Второй мужчина звонил из Ленинграда, потом из Калининграда. Голос один и тот же. С ним Зиедкалне хотела встретиться. Зачем — по телефону говорить не стала.

— Как это выяснили?

— В магазине ни один телефонный разговор не минует ушей директорши. У нее своя система руководства.

— А не может ли быть так, что достойная руководительница эти разговоры выдумала и подбросила вам со Стабиньшем как лакомую наживку, чтобы вы клюнули и поменьше внимания уделяли магазину?

— Разговоры слышала продавщица Канцане, информатор директора, и содержание их пересказала Стабиньшу.

— Это ничего не доказывает. Мог быть и такой способ подбросить сведения и повернуть следствие в желаемом направлении.

— Такую возможность я допускаю. Но у Зиедкалне в Ленинграде и на самом деле был знакомый. У нас есть письма, написанные каким-то Сергеем. Обратный адрес не указан. Вероятно, он женат. На марках — штемпели Ленинграда и Калининграда.

— Что же ты молчал? Что в этих письмах?

— Много говорится о днях, проведенных вместе в Пиекрастском санатории. Зиедкалне отдыхала там прошлой осенью.

— Тогда не так уж трудно отобрать по санаторной документации всех Сергеев средних лет из Ленинграда и Калининграда, отдыхавших там в то же время.

— А если он по паспорту не Сергей, а Серафим или еще кто-нибудь? — Выдержав паузу, Розниекс с улыбкой посмотрел на собеседника. — Хорошо, что у нас есть его фотография.

— Все-таки вы с Улдисом молодцы. Где вы ее взяли? — обрадованно воскликнул Кубулис, встал и начал расхаживать по комнате.

— В альбоме Зиедкалне было несколько групповых снимков. И рядом с нею — всегда один и тот же человек. И его же мы, а также Канцане, сфотографировали на кладбище в день похорон. Случайное совпадение исключается. Видимо, это и есть нужный нам Сергей.

Кубулис, скрестив руки на груди, остановился перед столиком.

— Его надо тщательно, но очень осторожно проверить.

Валдис взял яблоко, повертел и положил на стол.

— Вряд ли такая женщина, как Зиедкалне, могла подружиться с кем попало. Он должен быть порядочным человеком.

— Ну, есть немало мастеров черное изображать белым и наоборот. Насколько я помню, на месте происшествия не оказалось сумочки потерпевшей, документов, денег…

— Верно. Но машина не останавливалась, и водитель не мог похитить все это.

— Похоже на действия организованной шайки.

— Или это два отдельных преступления.

— Одновременно? Слишком мала вероятность. — Кубулис помолчал, потом спросил: — А кто второй звонивший?

— Пока установить не удалось. Хотя этот звонок вызывает большой интерес.

— И все же это еще не доказывает, что работники магазина — невинные агнцы, — заметил прокурор.

— Я и не утверждаю этого, — сказал Розниекс.

— У мадам Зале могла возникнуть необходимость убрать Ольгу.

— Сейчас в магазине идет ревизия. Надеюсь, вскоре выяснится, какую опасность Зиедкалне могла представлять для Зале. Между ними были серьезные нелады.

— Видишь, а ты говоришь, что ничего не знаешь.

Розниекс вместе с креслом отодвинулся от стола, чтобы лучше видеть собеседника.

— В магазине работает грузчиком сомнительный субъект по фамилии Пуце. Зиедкалне давала показания против него, когда его судили за тяжелую аварию.

— Что же, серьезная версия.

— Убрать Зиедкалне руками Пуце? — Розниекс подумал. — Слишком уж явный и рискованный вариант. Пуце скорее мог сыграть роль громоотвода. Если рассматривать этот вариант серьезно, то убийца должен быть надежно укрыт, потому что только у него ключ к раскрытию преступления. — Розниекс допил чай, отодвинул стакан. — Это еще не все. — Он невесело усмехнулся и тяжело встал. — Существует еще и бывший муж убитой. Опустившийся элемент, пьяница и тунеядец. Незадолго до гибели Зиедкалне он исчез, и до сих пор не найден. Он в свое время тоже был шофером, лишился прав из-за пьянства.

— Такой может быть способен на многое.

— Да, если дело пахнет деньгами. У него дома, в подвале, Стабиньш нашел сегодня спрятанную женскую сумочку.

— Ну и? — нетерпеливо воскликнул Кубулис. — Это прямо-таки интригующе!

— Завтра предъявляю Ромуальду. Может быть, сумочка принадлежала его матери. Розыск Зиедкалнса начат.

Розниекс широкими шагами расхаживал по комнате. Кубулис, откинувшись в кресле, внимательно слушал.

— Может быть, стоит порыться в прошлом семьи Зиедкалнсов? При этом порой натыкаешься на интересные факты, — заметил он.

— Я уже наметил это. Тем более, что отношения между матерью и сыном были своеобразными. Мать стремилась укрыть сына от малейшего дуновения ветерка, от всякого мыслимого зла, никогда не наказывала его, даже не бранила.

— Что ж тут особенного? Единственный сын, безграничная любовь одинокой матери…

— Тут может быть и еще кое-что. Пока, правда, это догадки.

Кубулис внимательно посмотрел на Валдиса и ничего не спросил. Розниекс посмотрел на часы. Была половина двенадцатого.

— Уже поздно. Завтра снова будет тяжелый день, — сказал он. — А дома меня, наверное, уже считают пропавшим без вести.

Хозяин дома медленно встал, чтобы проводить гостя.

— Иногда бывает, что ни одного кончика, не за что уцепиться. На этот раз слишком много…

— Слишком. И от этого теряешься, — согласился следователь. — Странный клубок: потянешь одну нитку — она и кончилась, потянешь другую — и она вскоре рвется. И так можно до бесконечности. — Он подошел к двери.

— М-да, — Кубулис потер подбородок. — Работы выше головы. — Он задумчиво посмотрел на книжную полку и негромко прибавил: — Знаешь, друг мой, мне кажется, что мы слишком быстро бежали…

— И забежали в тупик, — закончил Розниекс.

— Нет, мимо чего-то пробежали, — не согласился Кубулис. — Я не упрекаю. Наоборот — вы молодцы, сделали много, вытащили на свет Божий много интересного. Но все это — отдельные звенья, которые пока в цепь не соединяются. Не хватает чего-то в середине.

— Вы предлагаете начать сначала? — спросил Розниекс.

— Вот именно. С самого места преступления.

— Мы допросили всех, кто находился тогда на станции.

— Вот именно — тогда. А сейчас мы знаем куда больше, и можем поговорить с ними более целенаправленно. Вдруг и всплывет что-то такое, чему мы раньше не уделяли внимания. Кроме того, надо дать объявление в газете, объявить по радио и телевидению. Вдруг еще кто-нибудь отзовется.

Розниекс потер лоб.

— Мне не дает покоя вот что: куда девалась машина после того, как сшибла Зиедкалне? Все дороги были перекрыты.

— Ты думаешь?..

— Я считаю, надо еще раз осмотреть окрестности места происшествия, и очень тщательно. Метр за метром.

— Разумно. И сделать это немедленно. Прошло четыре дня, сильных дождей не было. Если какие-то следы сохранились, мы их найдем. Я поеду с вами. Не думайте, что я совсем уже мхом оброс. Следственную работу забывать нельзя, иначе конец карьере, — он усмехнулся, — и…

Его прервал приглушенный звонок телефона.

— Алло! — недовольно произнес он в трубку.

— Докладывает старший лейтенант Стабиньш! — отрапортовала трубка так громко, что Кубулис отвел ее подальше от уха и слушал на расстоянии. — Мы обобщили данные по всем автохозяйствам Латвии и вместе с данными экспертизы и следствия ввели в компьютер. Ответ гласит, что искомая машина находится в пятой автоколонне. Ночью мы с майором Ваболе будем там. Осмотрим машины, и если повезет, задержим водителя. Розниекс у вас? Если хочет участвовать, пусть поспешит. Какие будут указания?

Кубулис некоторое время молча глядел на трубку, словно увидев на ней что-то необычное, потом повернулся к следователю:

— Ну, как ты?

— Придется ехать, — ответил Розниекс. — Если найдем виновного, допросить его должен буду я. Здесь надо будет осторожно… — Он подошел к Кубулису, взял из его руки трубку. — Через час буду в управлении. Ждите, без меня ничего не начинайте.

— Дальше не поедем! — наклонившись вперед, широкоплечий мужчина предупредил шофера. Прокатившись еще несколько метров, черная «Волга» остановилась. Дверцы распахнулись, люди быстро, бесшумно вылезли.

Замощенная булыжником улочка, казалось, упиралась в высокий деревянный забор. Однако дальше должен был пролегать переулок с калиткой в заборе, не видной отсюда. В ночной темноте четверо гуськом двинулись по тротуару. Дойдя до угла, остановились, собрались вместе, освещенные слабым светом молодого месяца.

— Сейчас разыщу ночного диспетчера, — шепнул широкоплечий. — Вы ждите здесь.

Внимательно осмотревшись, он пересек улицу и, прислонившись спиной к калитке, нажал кнопку звонка. Не сразу по ту сторону забора послышались старческие шаги. Отворилось окошко и заспанный голос сердито спросил:

— Чего надо? Кто шляется так поздно?

Раньше этой калиткой пользовались шоферы автоколонны, жившие ближе к центру города. Калитка часто оставалась открытой и ночью. Но после того, как произошла кража ценных деталей, калитку заперли, прорезав в ней окошко и проведя звонок. Теперь она служила запасным выходом, которым пользовались в редких случаях.

Широкоплечий вынул служебное удостоверение, протянул в окошко. Человек по ту сторону, дыша с хрипотцой, повозился и отпер калитку.

— Товарищ Соколовский! — тощий старичок протянул руку. — Почему раньше не предупредил?

Капитан Соколовский пожал протянутую руку и приложил палец к губам.

— Времени не было, — прошептал он. — Срочное дело!

Вынув фонарик, он дважды мигнул в сторону переулка. Один за другим оперативные работники пересекли улицу и вошли в калитку.

— В гараже кто-нибудь есть? — спросил у старого диспетчера Стабиньш.

— Никого, — ответил диспетчер, вопросительно глянув на капитана, — единственного, кого он знал.

Капитан улыбнулся.

— Нам надо быстро пройти в гараж и осмотреть машины, но так, чтобы шофера не знали.

Диспетчер кивнул.

— Идемте.

Розниекс стоял немного поодаль. Он никогда не вмешивался в оперативную работу, считая, что инспекторы выполнят ее лучше. Но едва дело доходило до следственных действий, он всегда брал инициативу в свои руки.

— Минутку! — тихо остановил он диспетчера, уже направившегося к гаражу. — Нам надо осмотреть все ЗИЛы-130 с белым передком — те, что вы получили весной и которые возили уголь и торф.

Диспетчер что-то пробормотал себе под нос.

— Нынче весной мы получили одиннадцать ЗИЛов. Все с белым передком. Пять — в марте, шесть — в апреле…

— Правильно, — согласился Розниекс. — Одиннадцатого марта и семнадцатого апреля. Все — самосвалы.

До глубины души обиженный диспетчер повернулся к нему.

— Если знаете, зачем спрашиваете?

— Не обижайтесь. Я проверяю полученные сведения. Семь из них было прикомандировано к теплотрассе, возили топливо: пять — торф, две торф и уголь. Здесь их номера. Можно осмотреть их?

Диспетчер взял протянутый листок, но даже не заглянул в него.

— Я знаю все машины и шоферов и кто чем занят. Только, чтобы возить топливо, не обязательно быть прикованным к теплотрассе. Если халтуришь, мало ли что придется возить. Так что на всякий случай посмотрите все новые.

Стабиньш, переминаясь с ноги на ногу, нетерпеливо поглядывал на часы.

— Полтретьего, — буркнул он. — Во сколько выходит ночная?

— В пять, — ответил диспетчер. — Ну, пошли?

Они пересекли темный, пустой двор. Диспетчер отворил тяжелую дверь.

— Новые здесь стоят, — пояснил он, — в гараже. Остальные — под навесом. Новые мы бережем, доверяем их лучшим шоферам.

— Лучшим? — повторил Стабиньш и пожал плечами.

Майор Ваболе вошел последним и плотно прикрыл дверь.

— Будьте добры, дайте нам две-три сильных переноски, чтобы осмотреть машины снизу.

— Сейчас, — и диспетчер скрылся в углу.

Машины стояли прямыми рядами, одна рядом с другой, укрытые темнотой, словно подглядывая темными фарами за непрошенными гостями.

— Одинаковы, как близнецы, — Розниекс переводил луч переноски с машины на машину. «Ну, которая же из них?..»

Между машинами оказалось несколько пустых мест.

— Двадцать седьмая и одиннадцатая в командировке, — пояснил диспетчер.

— На Урале, — дополнил Розниекс. — Вот уже месяц. Это мы знаем. А вот где четырнадцатая?

— М-да. Уступс должен был вечером вернуться. Снова застрял, дьявол этакий!

— И часто он по ночам задерживается? — донесся голоса Стабиньша из-под соседний машины, где они с майором Ваболе уже занялись осмотром.

— Бывает. Да и не Уступс один, — диспетчер уклонился от прямого ответа и направился в другой конец гаража, где действовал капитан Соколовский.

В гараже стало тихо, слышалось только свистящее дыхание майора Ваболе. То опускаясь на колени, то на спине подползая под машину, он разглядывал их в свете сильной лампы. Под некоторыми машинами были смотровые ямы, это облегчало дело.

— Пока ничего нет, — проговорил он. — Придется взять образцы со всех — может быть, лаборатория поможет.

— И у нас тоже ничего, — откликнулся Стабиньш.

Вдалеке послышался звук мотора. Он приближался, набирал силу.

— Четырнадцатая едет, — сказал диспетчер. — По голосу слышу. Едет, чтобы на утренней проверке была в строю. Не иначе, привез сторожихе плитку шоколада, чтобы впустила хитрюга!

— Выключить лампы! — скомандовал Соколовский. — И тишина! Пусть заезжает.

Перед гаражом мотор смолк. Скрипнули ворота. Луч утреннего света протиснулся между створками ворот и, расширяясь, как бы расталкивал их. Стал виден рослый молодой парень, левой рукой отворявший ворота. Капитан Соколовский включил лампу, в упор направив луч на шофера.

— Стоять! — крикнул он. Щелкнул пистолет, досылая патрон.

Шофер и не пытался бежать. Ошеломленный, он остановился и лишь смотрел на окруживших его широко раскрытыми от страха глазами. Соколовский подошел вплотную. С другой стороны к шоферу приблизился Стабиньш.

— Имя? — спросил он.

— Уступс. Антс Уступс, — вместо шофера ответил диспетчер.

Соколовский сунул пистолет в карман.

— Где мотаешься по ночам? Где был? — спросил диспетчер.

Уступс открыл рот, но не издал ни звука.

Стабиньш сел в кабину, завел машину в гараж и поставил на свободное место над ямой. Майор Ваболе с инструментами и лампой скрылся под машиной.

— Быстро сюда! — через несколько секунд взволнованно позвал он. — И быстро давайте понятых!

Под машину полезли диспетчер и сторожиха, пожилая женщина, подбежавшая, услышав голоса и увидев свет.

Уступс все еще стоял, вытаращив глаза, опустив плечи, побледнев. Левой рукой он так стиснул ручку двери, что рука побелела.

Соколовский, сунув руку в карман, остановился у него за спиной.

Было тихо. Только под машиной шумно дышал майор, что-то соскребавший с переднего моста. Вскоре он вместе с двумя понятыми выбрался на поверхность, держа в руках четыре пробирки и две коробочки.

— Загоните на эстакаду! — велел он. — И дайте свет посильнее.

И, подойдя к Уступсу, коротко сказал:

— Пошли!

Недоверчиво глядя на следователя, Антс Уступс кусал губы.

Розниекс выключил магнитофон и посмотрел на часы.

— Вот уже битый час мы с вами не можем выяснить, где же вы находились ночью с двадцать четвертого на двадцать пятое число.

— Дома! — пробормотал Уступс. — У меня малые дети, их нельзя оставлять одних.

«Ну, хоть говорить начал, и на том спасибо. Значит, есть надежда. Показания — любые, даже выдуманные с начала до конца, все же лучше молчания. Их можно анализировать, сравнивать, ставить под сомнение, опровергать. Анализируя ложные показания, порой можно прийти к истине. Надо только понять, почему подозреваемый выдвигает именно такую, а не другую версию, и что он за ней скрывает».

— Это было легче легкого проверить, — сказал следователь. — Дома вас не было, дети уже неделю находятся у вашей тещи в Елгавском районе.

Уступс съежился, как от удара плетью, опустил глаза и покраснел.

«Низколобый тип, врет неумело и хаотично. Что дальше?»

— Я… я был дома один, — выдавил Уступс, злясь на самого себя за то, что не может придумать ничего более хитрого. — А раньше, правда, оставался с детьми, пока теща их не увезла.

— И это неправда, — ответил Розниекс. — Вашу машину во дворе не видели с тех пор, как жена легла в больницу.

Уступс поерзал на стуле.

— Машина стоит не во дворе, а в гараже, — отбарабанил он. — Согласно инструкции! — И посмотрел на следователя в ожидании.

Розниекс сидел спокойно, положив руки на стол — светловолосый, усталый, в хорошо сшитом кителе, гладко выбритый, без модных усов и бороды; его серые глаза пристально смотрели на Уступса, фиксируя каждое движение его лица.

— По инструкции, безусловно, так оно и должно быть. Но в действительности вот уже больше месяца ваша машина почти каждую ночь в гараж не возвращается. Не было ее там и в ночь на двадцать пятое. Отметку в журнале о том, что машина вернулась вечером после работы, диспетчер Лейнерте сделала лишь наутро — после того, как вы ее об этом попросили.

Уступс сидел, уставившись в одну точку на стене.

— Итак, где вы были с машиной двадцать четвертого с десяти до двенадцати вечера? — раздельно проговорил Розниекс. Вновь заданный вопрос прозвучал более значительно.

Уступс чувствовал, что ему трудно дышать. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, вымученной.

— Я живу далеко от гаража. И во дворе держать машину нельзя, соседи ругаются, что утром мешаю спать, когда завожу.

— Где же была машина? — настаивал Розниекс. Уступс помедлил:

— На площади, у новых домов.

Это прозвучало неубедительно, и Уступс безнадежно махнул рукой.

— Кто же это запрещал вам держать машину во дворе? — покачал головой следователь. — Двор большой, и машину вы ставили за сараями, там она никому не мешала. Но ночью двадцать четвертого ее там не было.

Уступс молчал.

«Слишком примитивная защита, у него нет заранее заготовленного варианта, какой разрабатывают опытные преступники, прежде, чем пойти на преступление. Но на дурачка он тоже не похож».

Розниекс снова включил магнитофон.

— Начнем с начала, — сказал он. — Двадцать четвертого вы работали с утра до четырнадцати.

— Да.

— А потом?

— Поехал к жене в больницу.

— А оттуда — к детям, в Елгавский район?

— Да.

— А оттуда?

Уступс дрожащими пальцами зажег сигарету, выпустил дым и зло процедил сквозь зубы:

— Не скажу!

— Вы вообще можете ничего не говорить. Закон дает обвиняемому такое право, — голос Розниекса стал жестким: — Но учтите: кровь сбитой женщины, ее волосы и другие доказательства обнаружены на вашей машине. Отпечаток протектора на одежде пострадавшей тоже изобличает вас. Суду этого будет достаточно.

— Обвиняемый? Я — обвиняемый?.. Кровь на моей машине? — непослушными губами прошептал Уступс. — Никого я не сбивал! — крикнул он, вскочив. — Нет, слышите? Нет! — В глазах его был ужас. — Я заметил бы! Не может быть! — и он медленно опустился на стул.

— Пили в ту ночь?

— Нет! Не пил! И никого не сбивал! Слышите! — Он обхватил голову руками, медленно раскачиваясь на стуле.

— Что вы делали близ станции Пиекрастес?

— Я там не был!

— Вообще никогда не бывали?

— Нет, оставьте меня в покое! В тот проклятый день, двадцать четвертого сентября, который вас так интересует, я там не был. Хотите пришить мне дело, ищите, на кого повесить? Нет и нет! — закончил он хрипло.

— Послушайте, Уступс! — медленно, спокойно проговорил Розниекс. — Может, перестанем играть в прятки? Я уже сказал: улик достаточно. Следы, найденные на вашей машине, неопровержимо свидетельствуют, что вы двадцать четвертого сентября близ станции Пиекрастес сбили женщину — Ольгу Зиедкалне. Свидетели показывают, что вы мчались без огней, сшибли ее наземь и скрылись. И поэтому я предъявлю вам обвинение не в нарушении правил уличного движения и не в непредумышленном наезде на человека, но в предумышленном убийстве. Однажды вас уже судили за хулиганство. Так что я посоветовал бы вам подумать и начать говорить.

Розниекс не спешил. Он знал, что скажет Уступс, каким будет его следующий ход. Но тот сидел, как парализованный. В его лице Розниекс прочел сомнение; значит, он уже проиграл — еще прежде, чем началась игра. Да и какие у него были козыри, что мог он разыграть? Уступс понял: игра проиграна. Губы его дрогнули.

— Ладно, — сдавленно проговорил он. — Скажу. Выключите только эту штуку, — он указал на магнитофон.

Розниекс нажал кнопку.

— Рассказывайте.

Глаза Уступса бегали из стороны в сторону, словно в поисках помощи.

— Ну, сбил я ее, — выговорил он почти безучастно. — Не заметил в темноте, лило как из ведра, дорога скользкая, не затормозишь, слишком поздно заметил, ну… — он умолк и глянул на Розниекса, ожидая вопросов.

— Рассказывайте, рассказывайте! — поощрил следователь.

— Да что еще? Я объяснил, как было. Я же не хотел…

— Почему не остановились?

— Испугался. А когда опомнился, был уже далеко. И страшно было возвращаться.

— Ясно, — кивнул Розниекс. — А откуда и куда вы так спешили?

Спокойствие следователя, казалось, озадачило Уступса.

— Ну, откуда… Из Лимбажи в Ригу. — Уступс смотрел на следователя с выражением покорности в глазах.

— Из Лимбажи, значит. А там что делали?

— Подвернулась халтура, — сказал Уступс уже бодрее. — Подвез одному то-се… Вы же о дорожном происшествии? Ну, а это — совсем другое дело.

— Что везли и куда? — тон Розниекса стал строже.

— Кирпич со свалки. Он домик строит. Фамилии его я не знаю и найти вряд ли смогу. Ехал ночью, хозяин показывал дорогу.

— Вот, значит, как. А каким ветром вас занесло в Пиекрастес?

— В Пиекрастес? — переспросил Уступс и подумал. — Места эти я не очень хорошо знаю, сбился, надо думать, с дороги, вот и…

— Сделали такой крюк по разбитой грунтовке? — сказал следователь. — Вы, шофер, изъездивший всю Латвию вдоль и поперек? Смотрите: вот план Пиекрастес, — следователь разложил на столе карту. — Вот станция, шоссе, переезд. Покажите, как вы ехали!

Уступсу пришлось задуматься. Он не ответил.

— Глядите, — показал Розниекс карандашом. — В Ригу ведут две дороги, они сливаются довольно далеко за станцией Пиекрастес. По какой бы из них вы ни ехали, на станции вам делать было нечего. А дорога, на которой вы сбили человека, пересекает их и идет к морю. Так?

— Так, — согласился Уступс, приблизив к карте лицо.

— Значит — что же вы делали на станции?

Уступс опять помолчал, растерянно оглядываясь, потом решил попробовать вывернуться.

— Хотел в буфете купить пива. Пить хотелось.

— И купили?

— Не успел. Сбил же человека.

— С какой стороны вы подъехали к станции? Со стороны моря или поселка?

— Ясно, что от моря. Там же шоссе на Ригу. Оттуда я и свернул, — Уступс явно обрадовался, что выбрался из лабиринта.

— Значит, из Лимбажи вы все же ехали правильно, не сбиваясь.

— Так выходит, — охотно согласился Уступс.

— Сбили человека, проехали переезд — и прямиком в Ригу.

— Вот-вот.

— Переезд был открыт? — Розниекс задавал вопросы все быстрее.

— Так получается.

— Грунтовка не была перекрыта?

— Не заметил, — ответил Уступс осторожно. Видимо, шестое чувство подсказывало ему, что тут что-то не так.

— Никто нигде вас не задерживал?

— Н-нет.

— А в Риге где поставили машину?

— Я уже говорил.

— Ну, ну?

— На площади, у новых домов. — Уступс все меньше понимал, чего добивается следователь.

— Почему не помыли машину?

— Хотел утром помыть, потом раздумал. Решил идти с повинной в милицию.

— Почему же не явились?

— Боялся. Все откладывал.

— Хватит! — вдруг стукнул Розниекс по столу. — Хватит врать.

Уступс так и застыл с открытым ртом.

— Слушайте, Уступс! Машина, сбившая женщину, ехала в противоположном направлении, а не так, как вы тут рассказываете: ехала к морю. Проехать переезд в это время нельзя было ни в ту, ни в другую сторону, потому что он был закрыт, и дорога, ведущая от него в сторону Риги, давно уже закрыта, на ней ведутся работы. Так что и врать надо правдоподобно. Что же, Уступс, станете вы говорить правду, или мне рассказать вам?

— Я… мне… — пробормотал Уступс.

— Тогда слушайте, — следователь подвинул карту к Уступсу. — Ваша машина, Уступс, стояла вот здесь, смотрите, — он показал пальцем, — за станционными складами и ждала жертву. Когда женщина была уже на дороге, вы нагнали ее и сшибли вот здесь, — он снова показал. — Машина ехала без огней. Это было умышленное и совершенное по заранее выработанному плану убийство. Так что признайтесь, Уступс: по какой причине вы его совершили, кто вам поручил это и сколько вам заплатили? — Розниекс смотрел на шофера в упор.

На лице Уступса ясно читалось волнение. Он побледнел, рот его дергался.

— Видите, Уступс, случайного происшествия здесь не получается, — продолжал следователь. — Если вы действительно сбили женщину, то намеренно поджидали ее на станции, а после того, как пришел поезд, совершили нападение.

Дрожащими пальцами Уступс стиснул стакан. Розниекс налил ему воды из графина.

— Вы… вы хотите мне убийство пришить? — губы его тряслись. — Но я не убивал!

— Только что вы признались, что сбили женщину.

— Да, признался… ну… чтобы… — Он старался еще что-то спасти. — Вы меня прижали к стене. Все против меня. Мне нечем доказать, что я не виновен, никто, никакой суд мне не поверит. Вот и остается чистосердечное признание, облегчающее приговор. Я сидел, знаю. А в камере любой сопляк скажет: когда деваться некуда — сдавайся. Ну, сколько я понимаю: вам надо раскрыть преступление, сдать отчет — а мне куда деваться с такими доказательствами? Некуда! За аварию я свои пять лет отсидел бы. Ничего не поделаешь — судьба. Но убийство — мне! Моргнуть не успеешь, как поставят к стенке! Кто поверит, что я не при чем?

Уступс стал ломать руки.

Розниекс позволил ему выговориться.

— Если скажете правду — я поверю, — проговорил он в наступившей тишине.

Лицо Уступса вытянулось, словно он увидел что-то невероятное.

— Вы? — недоверчиво переспросил он. — Если скажу правду? А доказательства? Куда вы их денете?

— Истина сильнее доказательств. Она всегда — самая логичная.

Уступс долго размышлял, то сжимая губы, то бормоча что-то под нос. Словно то ли совещался, то ли спорил сам с собой. Потом, словно сбросив с плеч тяжелый груз, сказал:

— Умом не верю, но верить охота…

Розниекс снова включил магнитофон.

— Можете не верить, но это чистая правда. Клянусь. Ночевал я у подружки. Она замужняя. А у меня жена в больнице. Очень прошу…

Розниекс кивнул.

— А где были до того?

— В Лиепае. Лиесма просила срочно привезти посылку. Ее родственник, моряк, иногда привозит кое-что…

Лицо Уступса покрывалось потом.

— Что значит — иногда кое-что?

— Ну, наверное, заграничные товары — женщины по ним с ума сходят.

— Давайте точнее.

— Да я больше ничего не знаю, это все так упаковано… Мне она подарила вот эти японские часы, — Уступс поддернул рукав. — Сами заводятся, показывают дни, месяцы. И еще зонтик, запонки…

— Часто вы ездили?

— Не очень. В этом году — четыре раза. Раньше Лиесма ездила со мной. В этот раз не смогла, я поехал один. У нее совпала смена… — теперь Уступс говорил охотно.

— Кто такая эта Лиесма, где живет? — мысленно следователь уже рисовал новую схему.

— Лиесма Паэглите. Улица Дзирнаву…

— Где работает?

— В Пиекрастском санатории, официанткой.

Розниекс, казалось, удивился.

— Во сколько въехали в Ригу?

— На часах было без четверти десять.

— Где оставили машину?

— Как всегда — у Лиесмы под окном.

— А ключи?

— Взял с собой, понятно. Да мотор любой мальчишка запустит и без ключа. И кабина по-настоящему не запирается. Только кому грузовик мог понадобиться? — Уступс с сомнением покачал головой.

— Вы услышали бы, если бы кто-то угонял машину?

— Наверное, нет. Шестой этаж, и… устал чертовски.

— Во сколько уехали наутро?

— Рано, около семи. Спешил на объект.

— В машине все было по-старому?

— В машине… В машине, говорите… Пожалуй, не все, только тогда я об этом не задумался. Решил — сам второпях так поставил.

— Что поставил?

— Да машину же. Она стояла хотя на том же месте, но не под таким углом, как привык. И включен был задний ход, а не вторая, как я всегда делаю.

— Больше ничего не заметили?

— Нет. Я гнал на объект. Немного подвез Лиесму.

— На вокзал?

— Нет, до кафе.

— Так рано?

Уступс пожал плечами.

Розниекс выключил магнитофон.

— Теперь слушайте внимательно, — сказал он. — Наш разговор пусть останется между нами. Это в ваших интересах. И Лиесме вашей — ни единого слова! Иначе, сами понимаете, придется вас изолировать.

— Вы что, меня не посадите? — недоверчиво воскликнул Уступс.

— Пока вы просто задержаны. Но сейчас можете быть свободными. Завтра в девять приедете подписать протокол.

Уступс медленно встал, недоверчиво оглядываясь, потом неловко поклонился и на негнущихся ногах попятился к двери. Внезапно остановился и вернулся к столу.

— У Лиесмы будут неприятности? Ну, за те вещички? — тревожно спросил он. — Я же не хотел ее заложить… — он смотрел на следователя побитой собакой.

— Поверьте мне, Уступс: эта Лиесма ради вас и мизинцем не пошевельнет, — усмехнулся Розниекс, собрал со стола бумаги и погасил свет.

Сейчас станция Пиекрастес выглядела намного привлекательнее. Освещенная утренним солнцем зеленая постройка то показывалась, то скрывалась за обступившими ее со всех сторон желто-красными березами. Самые большие из них, вытянув сучья над крышей, стряхивали на нее сухие листья, как неаккуратный курильщик — пепел.

«Немые свидетели трагедии, — подумал Розниекс, шагая через рельсы. — Может, это и не фантастика вовсе, что деревья в своих кольцах, как на пленке, делают записи о происходивших событиях. Своими вершинами они могли видеть, куда девалась машина Уступса после убийства. А что, неплохая мысль. — Розниекс ободрился. — Сверху действительно можно хорошо рассмотреть и сфотографировать все лесные дороги и места, где убийца мог переждать с машиной. Может быть, удалось бы и следы найти. Вот бы сейчас вертолет и сильный увеличитель! Надо позвонить Кубулису, пусть попросит».

День выдался необычно хороший. Однако когда Розниекс отворил дверь вокзала, его поразил контраст. В зале ожидания было неуютно. Тусклый свет белесых трубок освещал коричневые, ободранные, испещренные надписями скамьи вдоль серых, давно некрашенных стен. На скамьях тут и там сидело несколько человек. С противоположной стены, как громадные дымчатые очки, смотрели два окошка касс с задвинутыми матовыми стеклами. Большинство ожидавших поезда пассажиров с большей охотой оставались на перроне или сидели на скамьях в скверике.

Розниекс выпустил дверь, и она с грохотом захлопнулась. Сидевшие вздрогнули.

— Вызванные явились? — спросил следователь у участкового инспектора Карклса, стоявшего, скрестив ноги и опершись на подоконник, возле кассы. Он был одет в черную кожаную куртку и такие же брюки, словно собирался участвовать в мотокроссе. — Товарищи, наша задача — как можно точнее вспомнить все, что происходило в тот вечер!

Высокая женщина с невыразительным лицом, таким, какие потом бывает очень трудно восстановить в памяти, одетая в пальто из коричневой искусственной кожи, шевельнулась, собираясь встать.

— Видите ли, — неуверенно сказала она, — мы с ней ехали в одном вагоне. Я уже тогда почему-то обратила внимание на несчастную. Но обо всем этом я уже рассказывала товарищу Стабиньшу… — она умолкла, вопросительно глядя на Розниекса.

— Знаю, — подбодрил ее Розниекс. — Все это занесено в протокол допроса. — Он подошел и сел рядом с женщиной. — И все же продолжайте, пожалуйста.

— Она выглядела взволнованной, озабоченной.

— Почему вы так решили?

— Трудно выразить словами, — женщина пожала плечами. — Я это скорее почувствовала. Наверное, чисто по-женски. Она вязала что-то, вязала умело, но несколько раз ошибалась, распускала и начинала снова. Ну, и озабоченное лицо — этого не скроешь…

— А потом?

— Из вагона она вышла первой, мне казалось, она спешила, но на перроне вдруг остановилась. Я прошла мимо нее.

— А она?

— Видите ли, — это выражение, видимо, нравилось женщине, — видите ли, мы торопились, чтобы укрыться от дождя, и не обращали внимания друг на друга. В зале ожидания я ее не заметила. Наверное, она осталась снаружи. Я спешила. Когда я выходила из вокзала, услышала звук машины. Я раскрыла зонтик и пошла.

Она волновалась, ее невыразительное лицо оживилось, стало даже привлекательным. Не ожидая вопросов, она продолжала:

— В сторону моря промчалась машина без света. И тогда я услыхала страшный, ужасный крик, он до сих пор звучит в ушах, и увидела на дороге яркий свет. Он сразу погас — и все стихло…

— Спасибо. И простите, что мы вас побеспокоили, доставили лишние волнения. — Следователь повернулся к Карклсу. — Альберт, понятые здесь?

Карклс кивнул.

— Тогда составим протокол. Товарищ Селите, покажите, где вы находились, когда заметили машину без огней, ехавшую в сторону моря.

В сопровождении следователя и понятых Селите вышла из станции, дошла до угла здания и остановилась.

— Здесь. Я скорее слышала, чем видела. — Она помолчала, думая. — Что машина была без огней, я поняла только тогда, когда они вспыхнули одновременно с криком и тут же погасли. Ко мне подбежали эти две дамы, — она показала на двух женщин, стоявших в стороне и внимательно слушавших.

— Вы тоже слышали крик? — повернулся Розниекс к ним.

Светловолосая толстушка наморщила узкий лобик.

— Когда раздался крик, мы были еще внутри. Потом выбежали, чтобы посмотреть.

— На станции были и другие люди? — спросил Розниекс.

— Да, старик и молодая парочка, — ответила вторая женщина. Она была несколько старше первой, но одета очень модно и вызывающе.

— Куда они делись?

— Насчет старичка не знаю, а парочка в тот момент уже ушла. Я видела, как они бежали через рельсы в сторону города.

— Что было потом?

— Мимо нас пробежали какие-то люди, — вспомнила Селите.

— Что за люди, вы не заметили?

— Н-нет, не могу сказать.

— Темно было, — попробовала вспомнить светловолосая. — Кажется, та парочка нас обогнала… Когда мы подбежали, они были уже там.

— Когда вы подошли, она лежала вот здесь, — указал Розниекс на дорогу. — Попытайтесь вспомнить, что вы увидели в тот миг.

Женщины стояли тесной группкой.

— Она лежала в луже крови… — медленно начала Селите и вздрогнула. — Тут уже было несколько человек.

— Еще кто-нибудь, кроме молодой пары?

— Не могу поручиться. Но мне помнится, больше никого не было, — не очень решительно сказала светловолосая.

— Мне тоже кажется, что сперва они были одни, — подтвердила Селите.

— Это очень важно, — сказал следователь. — Вы не заметили вблизи пострадавшей никаких предметов?

— Нет, — все три отрицательно покачали головой.

— Когда она сошла с поезда, у нее были зонтик и сумочка. Здесь вы их не заметили?

— Были, — подтвердила Селите, — но здесь я их не увидела. Может быть, просто не заметила, я испугалась…

Приближавшийся звук мотора заставил женщин, повинуясь подсознательному импульсу, отскочить в сторону. Следователь не двинулся с места.

Мотоцикл стремительно затормозил. Парень и девушка в одинаковых джинсовых костюмах соскочили каждый в свою сторону. Девушка сорвала желтый шлем, и длинные пшеничные волосы раскинулись по ее плечам.

— Простите, что опоздали, — громко и весело заявила девушка. — Транспорт подвел!

— Сцепление барахлит, — хмуро объяснил парень, опустив очки с глаз на подбородок. — Еле добрались.

— Ну-ка, что там барахлит? — заинтересованный Карклс подошел к мотоциклу, но Розниекс жестом остановил его.

— Что вы можете показать по поводу наезда на женщину? — официально спросил он.

— Мы? — они переглянулись и почти в один голос ответили: — Мы ведь уже все рассказали. Лейтенант подробно записал. Мы подписались под каждой страницей, — парень усмехнулся в усы. — Чего же еще?

Женщины осуждающе посмотрели на молодых людей. Однако Розниекс не обратил внимания на их настроение.

— Расскажите еще раз, где вы находились, когда услыхали крик.

— Мы? — девушка, кажется, относилась к происшедшему более серьезно. — Перешли через рельсы, зашли за пригорок, и… — она запнулась.

— И целовались, — процедил парень, — если это вас так интересует. Грузовика у нас не было, так что женщины мы не сбивали.

— Петер! — воскликнула девушка. — Как не стыдно!

— Надоело! Сколько можно повторять одно и то же?

— Сколько понадобится, столько и придется, — наставительно проговорил Карклс, но Розниекс снова жестом остановил его.

— И, услышав крик, вы не обратили на него внимания? — с улыбкой спросил он.

— Если бы! — проворчал парень. — Лучше бы занимались своим делом, не пришлось бы ввязываться в эту историю.

Девушка выступила вперед.

— Мы сразу бросились на помощь. Петер вовсе не такой, он просто на себя напускает. Когда мы прибежали, машина уже скрылась, женщина лежала на дороге, в крови. Но ее спасти уже нельзя было.

— Кто вам сказал, что ее нельзя спасти? — насторожился Розниекс.

— Ясно, кто сказал, — пришел на выручку парень. — Врач, кто же еще. Та, что ее осматривала.

— Ну да, — подтвердила девушка. — Врач. Пощупала пульс, подняла веки, поднесла зеркальце ко рту. И сказала: «Наступила смерть. Тут больше ничем нельзя помочь».

— Стоп! — поднял руку Розниекс. — Стоп! Не путайте. «Скорая помощь» приехала позже. А меня интересует, что вы увидели, как только прибежали на место происшествия. Вы, как я понял, были самые первые. Или до вас тут был кто-то?

Молодые люди снова переглянулись.

— Когда мы прибежали, — сказала после паузы девушка, — врач, опустившись на колени, осматривала сбитую женщину.

— Какой врач? — нетерпеливо проговорил Розниекс. — Когда вы пришли, — он повернулся к трем женщинам, — разве «скорая помощь» была уже здесь?

— Нет, — ответила Селите. — Дежурный по станции только побежал звонить.

— Вы заметили врача возле потерпевшей?

Наступило молчание.

— Теперь припоминаю… — медленно проговорила светловолосая. — Когда мы подбежали, рядом с ребятами была еще женщина. После того я больше ее не видала.

— Странно, — сказал Розниекс. — Выходит, что она не была врачом «скорой».

— Так получается, — согласилась Селите.

— Почему раньше никто не сказал о ней?

— Никто так подробно не расспрашивал, — заявил парень. — Спрашивали о сбитой женщине, о машине…

— Значит, стоило вас вызвать снова, — примирительно сказал Розниекс. — А как она выглядела, врач?

Девушка отвела от глаз прядь волос.

— Довольно молодая, в светлом плаще. Сначала мне показалось, что это ее халат…

— Не заметили, куда она потом спрятала зеркальце, которым, как вы говорили, она пользовалась при осмотре?

— Наверное, в сумку.

— У нее была сумка?

— Выходит, да.

— Какая?

— Этого я не усекла. Не могу сказать.

— И куда эта врач потом делась?

Девушка пожала плечами.

— К сожалению, должен огорчить вас, молодые люди, — словно извиняясь, Розниекс развел руками. — Придется вам ехать с нами в прокуратуру, хоть мотоцикл и барахлит. — Его настроение заметно поднялось. — Ваши показания надо подробно запротоколировать. Они и на самом деле крайне важны.

В вестибюле перед столовой санатория «Пиекрастес», как всегда перед завтраком, толпились отдыхающие.

У гардероба люди постарше вставали в очередь, чтобы сдать пальто, шапки, зонты. Те, что помоложе, еще не поддавались осени, уже захватившей всю округу и твердой рукой насаждавшей свои порядки, — они пока обходились без пальто и шапок. Те, что успели раздеться, обступили газетный киоск, торговавший не только газетами, журналами и книгами, но и зубной пастой, солнечными очками и всякой всячиной. А рядом, возле кассы Аэрофлота, собрались грустные отъезжающие.

Взяв несколько газет, Сергей Вершинин отошел в сторону. Он с интересом смотрел на людей, ожидавших своей очереди взять билет на самолет, и пытался угадать, что они испытывают перед отъездом. Пожилая дама нервно переминалась с ноги на ногу. Она жила уже дорожными заботами и припоминала, должно быть, все когда-либо слышанные рассказы об авиационных катастрофах. Подальше двое отмеченных печатью грусти держались за руки — наверное, не желая расставаться. Пожилой человек спокойно читал книгу. Казалось, ему было все равно, где находиться: в санатории, дома или в дороге. Холостяк, наверное. Молодая темноволосая женщина со слегка выступавшими скулами смотрела мечтательно прищуренными глазами куда-то вдаль. Видимо, в мыслях была уже дома, в своей семье — где-нибудь далеко отсюда, в большом городе. Сибирячка, похоже. Взгляд Вершинина натолкнулся на кольцо на пальце ее левой руки. Натолкнулся и уже не мог отойти в сторону. Вершинин неторопливо подошел к молодой женщине.

— Простите! — голос, к его собственному удивлению, оказался хриплым. — Не сочтите, пожалуйста, меня навязчивым, но меня очень интересует ваше кольцо. Я немного разбираюсь в таких вещах — как любитель… Можно взглянуть?

Женщина с любопытством посмотрела на Вершинина. На обычного донжуана он не походил. Да и какой смысл искать знакомства с женщиной, которая завтра уезжает? Невысказанный вопрос ясно читался в ее глазах.

— Пожалуйста! — она протянула руку. Вершинин взял ее в свою широкую ладонь, оглядел кольцо.

— Тонкая работа. Не серийное производство.

— Говорят, арабское, — охотно объяснила женщина. — Я его купила тут, в санатории. Красивое, правда? Случайно повезло.

Вершинин вопросительно посмотрел на нее.

— Я так и думал. Хотя рижские ювелиры — мастера своего дела, но это совсем другой стиль. Можно посмотреть изнутри? Не бойтесь, не отниму и не подменю: другого такого не найти.

— Что вы! — чуть покраснев, женщина сняла кольцо.

Вершинин всмотрелся во внутреннюю сторону кольца. И побледнел. Женщина удивленно раскрыла глаза:

— Что с вами?

— Ничего, не беспокойтесь, — он справился с волнением и отдал кольцо.

— Ваша очередь! — стоявший позади дотронулся до плеча женщины. Она спохватилась.

— Да-да, — вынув паспорт, женщина подала его кассирше.

— Дружинина Маргарита Савельевна, — услышал Вершинин голос кассирши. — До Новосибирска.

Вершинин подумал, что фамилию эту легко запомнить.

Дружинина аккуратно сложила билет, положила в паспорт, а паспорт — в сумочку.

— Вам действительно так понравилось это кольцо? — вернулась она к разговору. — Я могу спросить, может быть, и вам повезет.

Вершинин благодарно взглянул на нее.

— Мне очень хотелось бы подарить что-то такое жене на серебряную свадьбу.

— Обождите меня здесь! — деловито сказала Дружинина. — Я сейчас.

Она повернулась, проскользнула между собравшимися и скрылась за дверью столовой. Вершинин обождал несколько секунд, затем с неожиданным для его возраста проворством устремился за Дружининой. У дверей столовой он остановился, отошел в сторону и втиснулся между большой пальмой и стеклянной стеной, через которую весь зал столовой был виден как на ладони.

Дружинина прошла между столиками и остановилась рядом со стройной, миловидной официанткой, заканчивавшей накрывать. Дотронулась до ее руки. Они обменялись несколькими словами.

Вернувшись, Дружинина нашла нового знакомого на том же месте, где его оставила. Он читал газету.

— Жаль, — сочувственно проговорила она. — Ничего не вышло. Это кольцо — подарок одной женщине от близкого человека, которого она решила забыть, поэтому и продала кольцо…

— Близкий человек… Подарок… — пробормотал Вершинин, повернулся и медленно зашагал прочь. Дружинина посмотрела ему вслед, пожала плечами и направилась в противоположную сторону.

Вертолет рычал, фыркал и сотрясался, летя над вершинами сосен. Припав к смонтированной в машине оптической трубе, Розниекс вглядывался в лесные тропы и поляны. Вниз смотрели и прокурор Кубулис, и майор Ваболе. Они то и дело подносили к глазам большие морские бинокли.

— Сядем здесь! — воскликнул вдруг Розниекс. — Кажется, вижу отпечаток шин в муравейнике. И дальше, на песке, тоже. Свежие следы. Муравьи не успели восстановить муравейник.

Вертолет накренился и, повинуясь искусной руке, опустился среди деревьев.

«Хорошо. Экипаж вертолета пригодится в качестве понятых».

Розниекс выбрался из гудящего аппарата, ловко спустился на землю. За ним последовал тяжело дышавший Ваболе и Кубулис.

Не дожидаясь коллег, Розниекс уже рыскал по небольшой песчаной, покрытой кое-где мхом, устланной сухими листьями полянке, расположенной близ опушки и совсем недалеко от шоссе, но надежно укрытой со всех сторон густым ельником.

— И в самом деле прекрасный оттиск! — обрадовался следователь, фотографируя след со всех сторон.

Майор Ваболе тщательно, шаг за шагом, осматривал почву, стараясь не упустить ничего. Кубулис исследовал кустарник на краю поляны.

— Машина стояла здесь, — сказал Розниекс. — Тут передние колеса, тут располагалась кабина. Ну да, — продолжал он думать вслух, — тут водитель вылез, вот и отпечаток каблука — не очень четкий, но все же есть. — Он радовался, словно вытянув крупную рыбу.

Подошел Кубулис.

— След так себе, — сказал он, — но сойдет. Надо сделать отливку.

Майор ползал на четвереньках.

— Неужели так-таки ничего больше тут не окажется? — пробормотал он, с усилием разгибая спину и переходя к кустам на другой стороне поляны. Сильная лупа у него в руке напоминала круглое зеркало с ручкой. Широкая, жилистая, поросшая волосками кисть левой руки майора на миг оказалась под лупой, и он удивленно посмотрел на нее, прежде чем продолжить работу.

— Так я и думал, что без ничего не останемся! — воскликнул он вскоре. — Какая-то красавица здесь причесывалась и оставила на кустах целую кучу волос.

— Может быть, красавец? — сказал Кубулис. — Теперь их по волосам и не отличить.

— Может быть. И все же скорей красавица. Это можно установить по структуре волос. Да и вряд ли мужчина в такой момент станет расчесывать волосы. Это скорее женская привычка.

— Это смотря какой мужчина, — подойдя, Розниекс с любопытством оглядел пучок волос, который Ваболе, ухватив пинцетом, держал под лупой. — У шофера Уступса, например, прелестная подружка, так что он причесывается поминутно, я это заметил. Волосы у него темные, длинные и вьются. Пуце тоже брюнет, и Виктор Зиедкалнс, бывший муж погибшей — тоже, насколько я знаю. Когда схватим виновного, экспертиза определит, его ли это волосы.

— Давно уже не слышал от вас столь очевидных истин, — съехидничал майор Ваболе. — Остается лишь обождать, пока мы его схватим. Однако внимания заслуживает и другое обстоятельство, а именно: здесь находился — или находилась — некурящий. Ни одного окурка или спички.

— Так выходит, — согласился Розниекс. — Курильщик, вырвавшись из опасной зоны, непременно закурил бы.

— Женщина — не обязательно, — возразил Кубулис. — Действия женщин в подобных ситуациях не всегда совпадают с требованиями логики, и это заставляет нас порой ошибаться в выводах.

«Похоже, что машина простояла здесь несколько часов. Преступник или преступники, если их было несколько, тоже, наверное, оставались тут, — размышлял Розниекс, остановившись посреди поляны. — Что бы я делал на их месте? Вряд ли оставался бы все время около машины. Надо ведь было приготовиться к тому, чтобы своевременно скрыться, если машину найдут, и не оставить в кабине никаких следов. Было сыро, промозгло. Где лучше укрыться: в кабине или в чаще леса?»

— Осмотрим лес вокруг поляны, — предложил он, — и дорогу, по которой машина въехала сюда.

— Ладно, — согласился Ваболе устало. — Только не думайте, что в ту собачью погоду кто-нибудь вылезал из кабины.

В лесу было тихо, воздух неподвижен, как перед грозой. Лишь под шагами людей шелестели сухие листья, похрустывал валежник. Словно заядлые грибники, всматривались они в каждую кочку, листок, кустик, стебелек…

Розниекс проснулся поздно. Приоткрыв один глаз, покосился в ту сторону, где следовало быть Инте. Подушка смята, одеяло отброшено, и место рядом с ним успело уже остыть.

Валдис сел, потянулся, огляделся. В комнате было прибрано. В полуоткрытое окно вливался свежий воздух, пахнувший осенними листьями. Приличная погода. А еще ночью, когда он возвращался домой, в городе была такая сырость и грязь, словно на него набросили мокрую тряпку.

Из кухни донеслись детские голоса.

— Имант, перестань шалить, ешь быстрее! — урезонивала детей Инта. — Не то получишь шлепки!

— Нашлепай его, мам, нашлепай! — это маленькая Алина. — Он заслужил!

Андрис, как всегда, помалкивал. Наверное, уже справился с завтраком и думал о чем-то своем.

Одна семья, но какие же они все разные!

Валдис вылез из постели, отворил окно до отказа, взял гантели.

— Папа встал, папа встал! — крикнул Имант, и вся компания ворвалась в комнату.

Теперь вместо гантелей служили Имант и Алина — подхватив их каждого одной рукой, Валдис поднял детишек к самому потолку. Андрис, поглядывая на отца, терпеливо ждал своей очереди.

Инта остановилась в дверях. Непослушная прядь волос выбилась из-под платочка, на лице виднелась блаженная улыбка, в глазах — нежность. Когда Валдис опустил детей, она подошла и прижалась к нему.

— Сегодня мы тебя на работу не пустим. Хватит. Всю субботу до поздней ночи работал. Сегодня воскресенье, и это наш день.

— Я и не собираюсь, — сказал Валдис. — Какие же у нас планы?

Инта прищурилась.

— Поход на осеннюю ярмарку. А потом — в кукольный театр.

Малыши запрыгали, захлопали в ладоши. Андрис с чувством превосходства заявил:

— А мне папа книжку купит. Он обещал.

— Купим и книжку, — и, проведя ладонью по волосам сына, Валдис направился в ванную.

Звонок у двери прозвенел коротко и требовательно. Валдис услыхал голос жены.

— Совести у тебя нет! — упрекнула она кого-то. — Чудовище, не человек!

— Я его только на часок похищу, — бодро пообещал Стабиньш.

Улдис приехал? Наверное, прямо со станции. Значит, привез что-то важное.

— Его я никуда не пущу, а тебя сейчас же спущу с лестницы, — полушутя, полусерьезно пообещала Инта.

Валдис растерся полотенцем и вышел в одних трусах.

— Проходи в комнату, раз уж пожаловал, — сказал он. — Вообще неприлично врываться в чужой дом в воскресенье. — Он усмехнулся. — Ну, что с тобой поделаешь…

— А мы? — упавшим голосом спросила Инта.

— Одевай детей, пусть погуляют во дворе, а нам с Улдисом дай чего-нибудь поесть. За завтраком наскоро поговорим. У него, наверное, и маковой росинки во рту не было.

— Совершенно! — согласился Улдис и, не дожидаясь особого приглашения, уселся за стол. — Но сначала расскажи, как выкручивался твой Уступс. Наверное, признался под конец? Да и куда ему, бедняге, было деваться. Значит, завтра сможем доложить, что преступление раскрыто, — и Стабиньш радостно потер руки.

— И оставить дело мне, чтобы я возился с ним в одиночку. Так, что ли? Нет, браток. Твоя светлая мечта еще не исполнилась. Говорить о раскрытии пока что рано.

— Почему рано? — пожал плечами Стабиньш. — Ты просто пессимист. Вот заключение экспертизы, — он вынул из портфеля несколько сколотых вместе голубых листков. — Вчера получили. И тут ясно сказано, что на машине обнаружены именно волосы погибшей, группа крови тоже совпадает. Да еще краска, отпечатки протекторов… Целая куча железных доказательств. Кстати, и масло, обнаруженное на месте столкновения, по консистенции соответствует маслу в машине Уступса. Все один к одному, как в банке.

— Доказательства действительно неопровержимы. Тут даже наш Кубулис дал бы санкцию на арест Уступса.

— Ты что же — не арестовал его? — лицо Стабиньша вытянулось.

— Как видишь — нет. Отпустил.

— Ты спятил! — присвистнул Стабиньш. — Сбежит, и мне придется искать его. Или придумает хитрую лазейку…

— Убежать он не убежит, — закончив одеваться, Розниекс сел за стол напротив Стабиньша. — Бежать не в его интересах, а алиби у него действительно есть, и от этого он не отступится. Слишком глубоко он увяз, чтобы позволить себе проиграть.

Улдис был так поражен, что невзирая на голод ничего не ел.

— Слушай! — попытался он спасти положение. — Давай возьмем этого типа, предъявим ему заключение экспертизы, и он сознается.

Валдис отрезал ломоть хлеба, намазал маслом, положил кусок сыра и стал жевать.

— А он и так сознался.

— Сознался? — воскликнул Улдис. — Чего ж еще? — он взмахнул рукой и чуть не опрокинул чашку с горячим кофе, только что налитым Интой.

— Его в Пиекрастес не было.

— Расскажи это кому-нибудь другому! Сознался — и не был? Что за ерунда? В чем же он сознался, если не виноват?

— Сознался, потому что я припер его к стене.

— Ничего не понимаю!

— Вот и плохо. А Уступс понял. И сказал: раз уж в дерьме по уши, спасайся, чтобы не потонуть совсем.

— Вот тут ему и надо было рассказать все, как есть.

— Доказать вину и установить истину — не всегда одно и то же. Иногда можно и доказать, но истины не открыть. Спустя годы это называют судебной ошибкой, в лучшем случае осужденного освобождают и приносят извинения, в худшем — реабилитируют, порой даже посмертно. Моему деду приходилось с этим сталкиваться. Жаль только, что за так называемые судебные ошибки никто не несет ответственности.

В наступившей тишине хозяин дома принялся за омлет, приглашая друга:

— Не отставай! Что уставился на меня? Остынет.

Улдис придвинул тарелку, взял вилку.

— Ты яснее, без обиняков, можешь объяснить?

— Могу. Уступс после долгих уверток наконец неохотно рассказал, что той ночью был у чужой жены, где бывает почти каждую ночь. Ее муж в море. Жена Уступса в больнице, дети у тещи.

— И ты поверил?

— Почему же нет? Поверил, но сразу же и проверил. Лиесма Паэглите сначала отрицала, что знает Уступса. Но узнав, в чем дело, все же подтвердила. И соседка, которой оба они опасались, его приметила.

— Ловко они тебя обвели вокруг пальца!

— Думаешь? Тогда ответь мне на два вопроса. Что надо было Уступсу в нашем районе у станции Пиекрастес? Ему тут совершенно нечего было делать. В путевке такого маршрута нет, родных или знакомых у него тут нет. Принимая во внимание, что Зиедкалне не сбита нечаянно, но убита с заранее обдуманным намерением, можно задать второй вопрос: какой смысл был в убийстве Зиедкалне для Уступса, который ее и не знал? Если ответишь на эти вопросы — сможем доложить, что преступление раскрыто.

— Всякое сомнение толкуется в пользу обвиняемого?

— Не только в этом дело. Мы не раскрыли субъективной стороны преступления, его главной составной части. Не бывает ведь преступлений без мотивов и без прямого или косвенного умысла. И еще вот что. Запомни: никакими сокровищами нельзя возместить страдания несправедливо осужденного. Я не уверен, что Уступс замешан в убийстве, хотя улики и говорят против него.

— Ха! — усмехнулся Улдис. — Нашел неправедно обвиненного, откопал агнца! А ты знаешь, что эта самая Паэглите, его любовница, работает официанткой в том санатории в Пиекрастес, где в прошлом году отдыхала Зиедкалне со своим другом Сергеем? Что ты на это скажешь?

— Это я знаю, — сказал в ответ Розниекс. — И что санаторий стоит на самом берегу моря.

— Вот и ответ — куда направилась Зиедкалне той ночью! — Покончив с омлетом, Улдис взялся за кофе. — Вот что звало ее в Пиекрастес!

Валдис с интересом посмотрел на горячего друга.

— Быстро ты все разложил по полочкам. Может быть, скажешь заодно, какая нужда была Паэглите убить Ольгу Зиедкалне? Не можешь? Ну так слушай: вчера мы все же разыскали то место, где преступник с машиной пережидал, пока мы как дураки блокировали все дороги. Там же, в кустах, обнаружили волосы, видимо, женские. Завтра экспертиза даст ответ. И еще: какая-то женщина до нашего прибытия на место происшествия спокойно и беспрепятственно проверила, действительно ли Зиедкалне убита насмерть.

— Как это «проверила»?

— Выдала себя за врача и проверила. Пока мы ехали, она успела сделать все и скрылась.

— А почему это не могла быть Паэглите? Приехала вместе с Уступсом… А теперь разыгрывают перед тобой паинек, которые всю ночь не вылезали из постели.

— А почему это должна быть именно Паэглите? — ответил Розниекс вопросом на вопрос. — Скажи мне лучше: ты Сергея разыскал?

— Какого Сергея?

— Не строй дурачка. Я дал тебе письма Сергея к Зиедкалне, его телеграммы, фото…

— Какой ты быстрый! Ни фамилии, ни года рождения, ни адреса. Знаешь, сколько таких Сергеев в Ленинграде и Калининграде?

— Были бы фамилия и год рождения, его и адресный стол нашел бы. Да не тяни, скажи, что удалось установить.

— Я выяснил, что зовут его Сергей Вершинин, пятидесяти четырех лет, биолог, в войну был разведчиком, после войны долгое время жил за границей, двое детей, официально не разведен, хотя семья распалась. Дочь — студентка, сын служит в армии по соседству, в Эстонии, шофер.

— Шофер, говоришь? А он знал об отношениях отца с Зиедкалне?

— Это придется спросить у него самого.

— И не только это, — прибавил Розниекс. — Надо будет выяснить, где он был в ту ночь, когда сбили Зиедкалне.

— Еще один кандидат в убийцы?

— Смеяться нечему. Кроме того, надо установить, где в то время находился сам Вершинин. Может быть, у него тоже есть водительские права.

— Не только права, но и новенький «жигуль».

— Ну, давай же! По глазам вижу, что еще не все рассказал.

— Я сразу почувствовал, что ты в своем бесконечном либерализме не поверишь этому прохиндею Уступсу, и, видишь, не ошибся. Я так и думал, что он пустит слезу, и ты сразу согласишься засвидетельствовать его невиновность.

— Ну, а дальше что?

— Бегал, как собака. Обошел почти все дома близ того места, где Уступс оставил машину на ночь. И разыскал все же.

— Что именно?

— Нашел старика, которые видел, как Уступс уезжал поздно вечером.

— Уступс? Уезжал?

— Вот именно, уезжал. Не так уж он прост, как тебе показалось. Алиби приготовил себе заранее. Приехал к Паэглите, поставил машину — все честь честью. И через час потихоньку махнул в Пиекрастес. Совершил убийство, и к утру вернулся. Где был ночью? У Паэглите. Соседи могут подтвердить, слышали даже, как кровать скрипела, — лицо Улдиса победно светилось, как у бегуна, почувствовавшего, что соперникам его не догнать.

Инта все это время стояла в дверях, нетерпеливо комкая угол передника. В лице ее недовольство смешивалось с интересом.

— А не мог ли взять машину кто-то знающий, где Уступс оставляет ее? — спросил через несколько секунд Розниекс.

— Спорим на бутылку коньяка! — воскликнул Улдис. — Поедем и предъявим Уступса старику для опознания. Ручаюсь, он опознает, и твой Уступс кончит выкручиваться.

— Спорить не станем, а опознание проведем, — согласился Розниекс. — А заодно предъявим и Пуце. Но меня интересует еще один человек: друг Ромуальда, который вдвое старше его, Ольгерт Лубенс. Мне эта дружба кажется странной. Ромуальд говорил, что это умный и интеллигентный человек. Оба обедают в студенческой столовой. Там и познакомились.

— Что в этом такого?

— Разве я сказал, что это плохо? Наоборот, Лубенс предложил Ромуальду пожить у него некоторое время, чтобы не быть одному после смерти матери.

— Достойно.

— Ромуальд отказался.

— Не был ли этот Лубенс когда-то другом Зиедкалне?

— Ромуальд утверждает, что с матерью он не был знаком.

— Таких вещей сын может и не знать.

— Где живет Лубенс?

— Улица Залю, три «а».

Розниекс подошел к полке, взял план Риги, расстелил на столе.

— Улица Залю, — повторил он. — От дома Зиедкалне это далековато. Стоп-стоп, иди сюда! Это совсем рядом с домом дамы нашего Уступса — следующий переулок. По словам Уступса, здесь-то он и ставил машину. Что это — случайное совпадение?

— Еще целый мешок всяких версий на наши бедные головы! — сокрушенно вздохнул Стабиньш.

Розниекс беспокойно прошелся по комнате, посмотрел на часы.

— Слушай, — сказал он наконец. — Наша машина в порядке. Через час будем в Риге.

Инта, не сказав ни слова, повернулась и вышла в другую комнату.

Для производства следственных мероприятий микроавтобус — самая подходящая машина: в нем могут разместиться десять, даже двенадцать человек. Розниекс незаметно, но внимательно следил за Уступсом и Пуце, сидевшими друг против друга. Или оба они прекрасно освоили искусство притворяться, или на самом деле не знают друг друга: ни одно движение, ни одна черточка лица не выдает их. Сперва они с явным интересом оглядели один другого, но вскоре интерес пропал. Уступс заметно нервничал — бессознательно покусывал уголок воротника. Пуце, отвернувшись, смотрел в окно, делая вид, что происходящее его не интересует.

Машина резко затормозила. Стабиньш рывком распахнул дверцу и выскочил первым. Остальные выбрались один за другим и полукругом встали на тротуаре.

Розниекс попросил Уступса пройти вперед. Понятые следовали за ними.

— Покажите, где вы в тот раз поставили машину.

— Здесь. Я всегда ставил ее здесь, — показал Уступс, — под вязом.

Оба понятых внимательно слушали.

— Вот там, на шестом этаже — окно Лиесмы Паэглите, — продолжал он. — Днем машину из окна видно. Ночью — нет, эта сторона улицы не освещена. — Уступс говорил торопливо, словно боясь, что его прервут.

— Во сколько вы подъехали?

— Без четверти десять.

— Почему вы так думаете? — вопросы Розниекса были кратки.

— Когда ехал через мост, посмотрел на часы. Оттуда пять, самое большее семь минут езды.

— Во сколько уехали утром?

— Я уже говорил: около семи.

— Когда садились в машину, заметили какие-нибудь изменения?

— Я уже говорил: был включен задний ход. Я подумал, что в спешке сам перепутал.

— На спидометр не смотрели?

— Нет. Только потом, в гараже, подумал, что слишком много лишнего накрутил.

— Сообщили об этом кому-нибудь?

— Только этого не хватало! Я ведь в тот день сам мотался в Лиепаю, ну да, я говорил уже. Кое-как свел концы с концами.

На улице понемногу темнело, одно за другим зажигались окна.

Розниекс в упор посмотрел на Уступса.

— И в ту ночь вы больше никуда не ездили?

— Я же рассказал все, что знал, — обиженно взглянул Уступс.

Послышался звук мотора. За углом возник свет. ЗИЛ остановился за милицейским микроавтобусом и выключил фары. Водитель, сержант милиции, вылез и вопросительно взглянул на Стабиньша.

— Поставьте машину, как тогда! — велел Стабиньш Уступсу, возвратившемуся вместе с Рознисксом к автобусу. Сам он вошел в подъезд и позвонил в дверь квартиры номер два. Розниекс следовал за ним.

— Входите! — пригласил старческий голос, и дверь отворилась.

— Добрый вечер, — поздоровался Стабиньш. — Не ждали гостей, товарищ Стрелниекс?

— Такие гости всегда приятны. Заходите, не стесняйтесь! — пригласил невысокий, но крепкий, еще полный сил человек.

Они вошли в большую комнату («Метров двадцать пять», — на глазок прикинул Розниекс). Старомодная, черная массивная мебель свидетельствовала о том, что старик, вероятно, прожил здесь большую часть жизни. Высокий потолок, широкие окна, отличный обзор. Розниекс подошел к окну, отвел гардину. Уступс как раз подогнал машину к вязу. Отсюда кабина была хорошо видна.

— Садитесь, садитесь, — пригласил хозяин. — Чем могу быть полезен?

Улдис уселся на стул, скрестил руки на груди.

— Расскажите еще раз, товарищ Стрелниекс, что вы в ту ночь видели, что слышали…

— Всегда готов, как пионер! — с охотой отозвался старик и на мгновение смолк, сосредоточиваясь. — У меня в старости сон стал легкий — один глаз спит, другой глядит. И как назло, этот ходок всегда подгоняет свою машину прямо под мое окно. Я собирался уже сообщить автоинспекции. В тот вечер он приехал около десяти, но через час опять уехал. Я уж решил — будет тишина, хоть утром посплю. Но не тут-то было — в четыре сорок пять он снова тут как тут. Я зажег свет, подошел к окну, чтобы обругать его, как следует. Но опоздал. Дверца хлопнула, и водитель успел уже перейти улицу и ушел вон в ту сторону, — старик показал рукой.

— В сторону центра? — переспросил Розниекс.

— Ну да, к центру. Но это был не настоящий шофер. Того долговязого типа я давно приметил. А этот был поменьше ростом, одет вроде бы в комбинезон, на ногах сапоги.

Розниекс и Стабиньш переглянулись.

— Теперь смотрите, товарищ Стрелниекс, кто же из них! — Улдис встал, выключил и снова зажег свет. Это было сигналом. Старик и явившиеся понятые подошли к окну.

Дверцы кабины грузовика распахнулись. Уступс вышел, захлопнул дверь и пересек улицу. За ним из машины вылезли Пуце и еще двое мужчин среднего роста. Стрелниекс внимательно всматривался. Потом воскликнул:

— Второй, ну да, второй, и рост, и походка, и… и… одним словом, он!

Стуча сапогами, вошли люди с улицы. Взгляд Уступса выражал боязнь и вопрос. Пуце искоса взглянул на Стабиньша, тут же отвел взгляд и уставился куда-то в угол комнаты. Остальные двое остались у двери.

Розниекс присел к столу, вынул из сумки бланк протокола и приготовился писать.

— Итак, опознали вы кого-нибудь? — обратился он к старику.

— Узнал. Как не узнать! — Старик был явно доволен тем, что может оказать помощь. — Вот этот и есть, — указал он пальцем на Пуце.

— Значит, все же Пуце, — глухо проговорил Стабиньш. — Так и запишем. — От его самоуверенности не осталось и следа, он был словно ошеломлен неожиданным результатом.

Пуце бросил сигарету, придавил ее каблуком. Глаза его сузились, взгляд зажегся.

— Ну нет! — процедил он сквозь зубы. — Это вы мне не пришьете. Я здесь не был и машину не трогал.

— А где вы были в ту ночь? — В Стабиньше снова пробудился охотничий азарт, он уже забыл о неудаче с Уступсом: теперь в центр событий выдвигался Пуце.

Тот, сердито втянув голову в плечи, исподлобья смотрел на Стабиньша.

— Спал дома. Выпил.

— Кто может подтвердить?

— А почему это надо подтверждать?

— Значит, доказать ничем не можете.

Розниекс предложил Стабиньшу вести допрос. «Алиби в определенном смысле опасно, — подумал он, — преступник может заранее подготовить себе алиби, и мы нередко на это попадаемся. Но обычно никто не может сказать, что он делал в такой-то день и час, если это не связано с какими-то событиями, оставшимися в памяти».

— Эдгар Пуце! — услышал Розниекс голос Стабиньша. — Вы задержаны и поедете с нами!

«Может, и правильно». Розниекс пожал плечами и вместе с другими покинул квартиру старого Стрелниекса.

Деревья уже совсем обнажились, стояли голые, темно-серые — как асфальт, как тротуары, как небо и каменные стены. «Эта улочка называется Зеленой, — подумал Ромуальд. — Почему не Серой? Есть такая песенка про оранжевое солнце, оранжевые деревья, оранжевый дом, мать детей… А почему не поют о серых улицах? Откуда только такие глупые мысли!» — оборвал он себя, подошел к подъезду и остановился.

Странное ощущение было у него с самого утра. Он словно ждал чего-то, надеялся: что-то случится. После смерти матери дома возникла пустота, которую ничто не могло заполнить, даже увлечения молодости. С Даной он больше не встречался. Он словно увидел ее в новом свете, и она показалась ему бесчувственной, чересчур эксцентричной и легкомысленной. Ромуальд не понимал только, почему не видел всего этого раньше.

Лубенс звонил несколько раз, приглашая Ромуальда в гости. Ромуальд отговаривался отсутствием времени, хотя вечерами времени было как раз навалом. Он беспокойно расхаживал по комнате, брал что-нибудь с полки, разглядывал, ставил на место — и так весь вечер. Когда уставал — садился на диван и долго сидел, закрыв глаза. В голове была какая-то мешанина. Хотелось уехать куда-то далеко — то ли на север, строить линию электропередачи, то ли в таежную экспедицию. Он не мог читать, начинал книгу и откладывал недочитанную, брал другую — бросал и ее, в нем жило непонятное беспокойство, мешавшее ему прийти в себя.

Он спохватился, что все еще стоит у чужого дома и не знает, что делать. Однажды он уже приходил сюда, постоял так — и вернулся домой. Потом злился на себя за нерешительность. Нет, на этот раз он все же войдет.

Что ж такого: человек приглашает в гости, приглашает настойчиво, но что он станет делать в гостях, зачем нужен он чужим людям? Лубенс раз-другой навещал Ромуальда, но никаких интересных разговоров при этом почему-то не получалось. Ромуальду не хотелось ни говорить, ни поддерживать разговор. Лубенс понял, что попытки утешить юношу были напрасными, и больше не приходил.

Ромуальд медленно отворил тяжелую парадную дверь. В подъезде было просторно, лестница — широкая и удобная. Дом строили, видно, на совесть, не жалея ни материала, ни места, строили надолго, и он дышал аристократическим покоем.

Ромуальд стал подниматься по лестнице. Вдруг странное беспокойство вновь охватило его, и он пустился бегом. «Наверное, раньше здесь проходили дамы в кринолинах, они не спешили», — пришло ему в голову. На половине лестницы он вспомнил, что мог воспользоваться лифтом.

На пятом этаже он остановился. Собрался с духом и позвонил.

В прихожей послышались мягкие шаги, дверь отворилась.

— О, Ромуальд! — улыбка Лубенса выражала радость и доброжелательство. — Собрались наконец! Входите же!

Прихожая была невелика, но отделана по-современному. Отворилась застекленная дверь справа, из нее вышла моложавая темноволосая женщина с большими, выразительными глазами. Она была в черной шелковой пижаме, расшитой красными драконами. Женщина, не скрывая интереса, оглядела Ромуальда.

— Здравствуйте, — смущенно поздоровался он. — Простите за слишком раннее посещение!

Женщина снова пытливо глянула ему в лицо, оставаясь на том же месте, у двери.

— Здравствуйте, — ответила она необычно низким голосом. — Очень приятно, что вы пришли.

Лубенс почему-то не стал знакомить их. Он обнял Ромуальда за плечи и подтолкнул к другой двери, слева. Женщина осталась в коридоре. Ромуальд почувствовал себя неловко. Возникло ощущение, что здесь не все в порядке. Об этом свидетельствовал и кабинет Лубенса: на столе валялись бумаги и книги, на краю — недопитая чашка кофе, на диване — неубранная постель. Лубенс, в светлой пижаме, быстро скомкал белье и засунул в книжный шкаф.

«Наверное, обычно на этом диване не спят. Если они поссорились, зачем же было звать меня в гости?»

Лубенс словно угадал его мысли.

— Не обращайте внимания, Ромуальд. Семейная жизнь — сложный ребус, бывает всякое. Но вы мой гость, давно жданный, и пусть остальное вас не волнует. Завтракали?

— Конечно.

— Тогда можем спокойно поговорить. Садитесь, — он указал на кресло, сам сел на диван. — Где вы пропадали? Я в столовой все глаза проглядел, ожидая вас, — продолжал он. — Что, действительно, некогда? Работали?

Ромуальд дернул плечом.

— Пришлось много заниматься, — соврал он.

— Ну и как? Стипендию получили?

Ромуальд кивнул.

— Но на нее не проживешь. Не могу ли я помочь? Мы ведь давно знакомы, почти друзья. Будете зарабатывать — отдадите. В жизни и так приходится.

Ромуальд вдруг вспыхнул, ощутил в себе упрямство.

— Я не помощи просить пришел, и не за сочувствием.

— Ну, ну, зачем сразу так круто! — Лубенс встал, положил руку на плечо Ромуальда. — Я ведь хотел как лучше. Во сколько вы заканчиваете в университете?

— В два часа, — не сразу понял Ромуальд.

— Я поговорю с начальством, устроим вас на работу, во вторую смену. Идет?

— А что это за работа? — несмело спросил Ромуальд. — Я ведь почти ничего не умею.

— Никто не родился на свет мастером. Научишься. Будешь работать у меня. Я тебя не обижу, — Лубенс перешел на «ты» и удовлетворенно рассмеялся. — Когда будет много занятий, сможешь и не приходить — отработаешь в каникулы.

— А другие согласятся? Может быть, лучше перейти на вечернее отделение? — усомнился Ромуальд.

— У нас никто с хронометром не ходит. Главное — чтобы дело было сделано. О вечернем отделении пока не думай. Важно, чтобы не пришлось потерять год. А теперь давай собираться, — Лубенс подошел к окну. — Еще не льет. Сходим в Художественный музей. Сегодня открывают выставку Крауса. Слышал такое имя?

Когда они выходили, женщина, уже переодевшаяся в темно-коричневый брючный костюм с напоминавшей французскую матросскую шапочкой на голове, стояла в прихожей перед зеркалом.

— Всего хорошего! — смущенно простился Ромуальд.

— До свидания! — и она помахала рукой.

Лубенс, пробормотав что-то пропустил Ромуальда вперед. На улице оба некоторое время шли молча. Потом Лубенс, как бы невзначай, спросил:

— Да, кстати: нашли шофера, который сбил твою мать?

— Нет еще. Ищут.

— Вот так милиция. Не могут одного пьяницу найти.

— Пьяницу? — Ромуальд остановился. — Почему вы решили, что это был пьяница?

— Я ничего не решил, — улыбнулся Лубенс. — Я просто не знаю. Есть что-нибудь новое вообще?

Ромуальд поколебался.

— Это не пьяница был, пьяницу давно схватили бы, — сказал он. — В том и беда, что на маму напали специально, — вызвали в Пиекрастес, там подкараулили и убили. Умышленное убийство, — голос его дрогнул.

— Кто вам сказал? — Лубенс был поражен. — На похоронах ведь все говорили о несчастном случае.

— Какой несчастный случай, если даже сумочка с деньгами и документами пропала. Нигде ее не нашли, дома ее тоже нет.

— Ничего удивительного, — рассудительно проговорил Лубенс. — Сумочка, может быть, и сейчас лежит в кустах. Наверное, плохо искали. Из этого ничего не следует. — Он махнул рукой. — Ну, пусть уж следователи сами… Как-нибудь уж доберутся до истины и виновника накажут.

— Следователь тоже думает, что это было убийство, — не сдавался Ромуальд.

— Он так сказал?

— Дал понять… — Ромуальд запнулся.

— Разве у твоей мамы были враги, способные на такое? Насколько я понимаю, она была добрым, спокойным человеком.

— Следователь тоже спрашивал о врагах.

— А ты что сказал?

— Я рассказал о Зале.

— Зале? — удивился Лубенс. — Это, кажется, директор твоей матери? Убийца, ничего не скажешь!

— Она однажды пригрозила матери.

— Убить?

— Нет. Она сказала, чтобы мама не совала нос, куда не следует, иначе будут неприятности.

— Это тебе мать рассказала?

— Нет, я случайно слышал весь разговор. Мама сказал, что есть люди, которые за деньги и душу дьяволу продадут.

— Наверное, разговор шел о служебных делах. С убийством у этого, по-моему, нет ничего общего. Конечно, следователю надо говорить все, что знаешь, но выводы пусть они делают сами. У каждого своя забота.

Ромуальд казался разочарованным.

— Следователь сказал, что я смогу им помочь.

— Может быть, конечно, — протянул Лубенс. — А что нужно делать, он сказал?

— Я отдал ему письма, которые остались от мамы. Их писал ей человек по имени Сергей, я его не знаю. Я позволил следователю осмотреть квартиру, мамины вещи. Валдис, то есть следователь, Розниекс, говорил, что таким путем можно многое узнать о человеке, понять особенности его характера, мотивы действий и приблизиться к разгадке дела.

— Может быть. Не знаю, правда, насколько этично рыться в ящиках умершего, бросать на него тень. Какой он, этот следователь?

— Молодой, высокий, светловолосый…

— Я не об этом. Какое впечатление он производит — может ли он найти преступника?

— Кажется, он умен. Неразговорчив. Мне кажется, он мне сочувствует.

— На сочувствии далеко не уедешь, надо энергично действовать.

— Ну, у него есть помощник из милиции. Энергичный парень, немного старше меня.

Сквозь свинцовые облака пробилось несколько лучей солнца. Стало моросить. Асфальт увлажнился, сделался скользким. Лубенс раскрыл складной зонтик, взял Ромуальда под руку.

— Хорошо, что уже близко. Прибавим шагу!

Они пересекли улицу, взбежали по лестнице и вошли в просторное фойе музея.

Микроавтобус набрал скорость. Розниекс все еще не сел, держался за ручку двери. Потом окликнул шофера:

— Остановитесь, я выйду. — И повернулся к Стабиньшу. — Допроси Пуце и жди меня в управлении!

Он вылез из автобуса и, помахивая портфелем, направился обратно к Стрелниексу.

Старик, увидев Розниекса, не скрыл удивления. Но тем не менее гостеприимно пригласил войти.

Розниекс, входя, извинился за беспокойство.

— Но все же мне хотелось бы задать вам еще пару вопросов.

Они вошли в комнату. Стрелниекс пригласил сесть к столу. Но Розниекс отказался и присел на мягкий зеленый диван.

— Выпьете чаю? — предложил старик. — Только что заварен.

— Не откажусь, — согласился Розниекс.

Пока старик хлопотал на кухне, Розниекс снова внимательно оглядел комнату, взглядом измерил расстояние от дивана до окна, потом подошел к окну и выглянул на улицу. Было уже темно.

Когда Стрелниекс вошел к комнату, неся чашки и варенье, Розниекс уже опять сидел на диване.

— Моя старуха уехала к дочери, понянчить внука, — словно оправдываясь, проговорил Стрелниекс. — Иначе мы приняли бы вас получше. Она такое печенье печет — куда вкуснее, чем покупное. Ну, давайте за стол. Я ведь и сам служил когда-то в чекистах. Лет сорок назад. Понимаю, что у вас за работа. Этого Пуце я сразу раскусил. Видно, крупная птица. Разве не так?

— Похоже, — согласился Розниекс. — Раньше уже судился.

— Ну вот, — обрадовался Стрелниекс. — У меня на таких типов острый глаз. За версту чую бандюгу.

— Поэтому вы так легко его и опознали?

Стрелниекс смутился, но не надолго.

— Ну, почему же. Я ведь видел, как он тогда вылез из машины.

— Точно он? А может быть, третий, тоже небольшого роста? Лица ведь в темноте не разглядеть было?

Стрелниекс помолчал, соображая.

— Да нет, Пуце это был. Шел такими быстрыми шажками, третий двигается куда медленнее.

— Ну, а если между этими четырьмя вообще не было настоящего преступника?

Старик был поражен.

— Как это не было преступника? — он не понимающе повернулся к Розниексу. — Один-то должен быть! Иначе к чему весь цирк? Стали бы вы сюда приезжать без преступника! Вы-то хорошо знаете, кто он. Вы что, хотите дурачком меня выставить? — Он и на самом деле был возмущен.

В ответ Розниекс пробормотал что-то, потом спросил:

— От вас можно позвонить?

— Пожалуйста, вот телефон, — сухо ответил Стрелниекс. Он рассердился на следователя, который повел себя так странно, стал запутывать ясное дело.

Розниекс набрал номер:

— Улдис? Ну что, сознался Пуце? Нет? Так я и думал. Ладно, я сейчас приеду.

«Ирония судьбы, — думал он, направляясь к управлению внутренних дел. — Старик опознал Пуце только потому, что был уверен: между предъявленными обязательно должен находиться преступник. Но поработали все же не зря: Стрелниекс запомнил приметы преступника — небольшого роста, движения резкие, одет в комбинезон, на ногах сапоги».

Стабиньш, в темно-синей спецовке, с кепкой на голове, чинил аппарат в телефонной будке. На противоположной стороне улицы стукнула дверь и вышли Лубенс и Ромуальд. Оживленно переговариваясь, они направились по улице в сторону центра города.

Стабиньш обождал, пока они не скрылись из виду, повесил сумку с инструментами на плечо и не спеша перешел улицу. У подъезда Лубенса он остановился, посмотрел в ту сторону, где исчезли оба мужчины, затем вошел в дверь. В лифте нажал кнопку пятого этажа. Лифт скользил медленно, остановился плавно, без толчка. Улдис вышел и позвонил в дверь.

Открыли тотчас же. Элегантная женщина в коричневом брючном костюме вопросительно посмотрела на Стабиньша.

Он на миг смутился:

— Боюсь, мне придется задержать вас немного. Но надо проверить батареи отопления. Зима скоро. Все должно быть в порядке, чтобы вы не мерзли.

Женщина равнодушно пожала плечами.

— Заходите, если так, не стойте в дверях, — на ее губах промелькнула улыбка.

Улдис долго вытирал ноги.

— У вас радиаторы под всеми окнами?

Женщина молча отворила дверь с левой стороны прихожей. Там находился кабинет. Улдис протиснулся перед письменным столом, осмотрел радиатор, повернул регулятор в одну, в другую сторону.

— Регулятор вроде в порядке? — посмотрел он на женщину.

— Не помню, чтобы мы жаловались.

— Это окна во двор? — Улдис выглянул в окно. — Красивая осень.

— Вы случайно не художник по совместительству? — усмехнулась женщина.

— Есть такой грех, — Улдис смущенно опустил длинные ресницы. — Занимаюсь с детских лет. Особенно люблю пейзажи. У меня дома их целая коллекция.

«Простачок, — решила женщина, открывая дверь по-современному обставленной столовой. — Или притворяется. Да пусть притворяется, мне-то что за дело…»

Словно опасаясь наследить в комнате, Улдис осторожно подошел к окну, выглянул наружу, потом наклонился к радиатору. В спальне он постоял у окна чуть дольше.

— Улица отсюда выглядит совсем иначе! — удивленно проговорил он. — Сверху совсем другой вид, ей-богу.

— Сверху всегда удобнее смотреть и лучше видно, — вновь усмехнулась хозяйка.

Ей почему-то стал нравиться наивный паренек, которому нравились пейзажи. Казалось, в нем было что-то чистое, естественное. Но вовсе не дурачок при этом. Под внешней наивностью женщина ощутила какую-то скрытую и непонятную жизненную мудрость.

«Смотреть-то сверху лучше, но не все лучше видят, — подумал Улдис. — Иной чем выше поднимается, тем меньше видит то, что происходит на грешной земле…»

Его мысли прервал телефонный звонок. Склонившись к батареям, он старался не упустить ни единого слова. Телефон стоял тут же, на ночном столике. Хозяйка мгновение раздумывала, вынести ли аппарат в столовую и оставить мастера здесь одного, или говорить при нем. Телефон нетерпеливо звонил. «Женщины, женщины, — внутренне улыбнулся Улдис. — Наряды и всякое барахло всегда на первом плане».

Женщина сняла трубку.

— Я уже полчаса жду, — услышал Улдис капризный голос.

— Хорошо, что ты позвонила. Мой только что ушел на какую-то выставку, вернется не скоро. Приходи смело, — и она положила трубку.

— Я бы не стал беспокоить вас в воскресенье, — извинился Улдис, — но по будням никого не мог застать.

— Почему? По вечерам мы всегда дома. Вы когда были?

— Кажется, в прошлый вторник.

— Весь вечер были здесь.

— А может, в среду?

— Может статься.

Хозяйка, кажется, вспомнила о необходимости принять гостью и решила поскорей избавиться от говорливого мастера.

«Надо бы проверить радиаторы еще где-нибудь, — подумал Улдис, когда дверь за ним захлопнулась, — чтобы не возникло подозрений. Интересно, однако, какие гости приходят сюда в отсутствие мужа?»

Он уже спускался по лестнице, но остановился, «Стоп. Так можно с ней разминуться». Вернувшись на площадку, он вызвал лифт. Горожане без особой надобности не ходят пешком.

«Ну да, — прикинул он, опускаясь в лифте. — Во вторник, двадцать четвертого, вечером Лубенс с женой были дома. Во всяком случае, так можно понять. Из их окон место, где стояла машина, увидеть нельзя. Значит, следить за ней Лубенс не мог. Но что за дружба у него с юным студентом? Черт его знает, — он пожал плечами. — Можно было сюда и не ходить. Умнее я от этого не стал».

Приближаясь к выходу из подъезда, Улдис услышал шаги на тротуаре. Он повернулся к электрическому выключателю, стал делать вид, что возится с ним. С улицы вошла женщина. Улдис боковым зрением видел, как она вошла в лифт.

«Где-то я ее видел! Где только? Стой, это же Лиесма Паэглите, любовница Уступса!»

Улдис бесшумно взбежал по лестнице. Идет ли она к Лубенсам? Добравшись до четвертого этажа, он услышал, как этажом выше хлопнула дверь.

«Прелестный триумвират: Уступс, Паэглите, Лубенсы. Значит, снова Уступс? Так ли он невиновен, как старается убедить меня Валдис?»

«Жигули» пробирались по грязной дороге. Желтые лучи фар утыкались в темный лес, выхватывали из тьмы все новые ухабы, выбоины, корни. Руль пытался вырваться из потных ладоней Вершинина.

Хмель понемногу испарился из головы Лиесмы, как пар из открытой кастрюльки. Она сидела рядом с Вершининым и широко раскрытыми глазами смотрела на дорогу перед машиной.

В ресторане ее спутник был очень галантным, вел себя, как истый джентльмен, заказал дорогие напитки и закуски, много танцевал и был к ней предельно внимателен. Они болтали о разных мелочах, Лиесма даже не помнила толком, о чем — ей просто было хорошо и весело. Порой ей казалось, что спутник слишком пристально разглядывает ее. Однако это ее не тревожило: мужчины любят так рассматривать своих партнерш по любовным приключениям. Этот, хотя и немолодой, обладал хорошей фигурой, был рослым, с шапкой седых волос, приятным, интеллигентным лицом и умными глазами. Лиесме он сразу понравился. В Пиекрастес приезжают отдыхать многие, но по-настоящему интересные мужчины встречаются не часто.

Сергей Вершинин — так звали нового знакомого Лиесмы, — по его словам, приезжал сюда уже пятый год, но Лиесма работала тут недавно, поэтому раньше они не встречались.

«Прямо жалко! — подумала Лиесма. — Знала бы, не стала связываться с дураком Антсом. Да ну его к чертям, пусть убирается к своей тощей супруге. Этот экземпляр поценнее. Мужчина для постели в наши дни не проблема. А вот человек, интересный всесторонне, и внешне, и внутренне, — это чего-то стоит. Колоссально, если бы меня увидела Эдит в сопровождении такого вот оленя. Лопнула бы от зависти. Ничего, милая, такую возможность я тебе предоставлю…»

Машину трясло все отчаянней, она ползла вперед, увязая в рыхлом песке.

— Куда мы едем? — внезапно опомнилась Лиесма и осмотрелась. — Мы заблудились. По этой дороге мы в санаторий не попадем!

Ее мужественный спутник, стиснув зубы, еще сильнее нажал на газ. Он ничего не ответил, и Лиесме показалось даже, что он был теперь вовсе не таким, каким представлялся в ресторане. Сейчас за рулем сидел хмурый человек с твердым, даже безжалостным лицом. Лиесма ощутила вдруг холодок под сердцем.

— Куда вы меня везете? — неожиданно для себя самой закричала она. — Что вы собираетесь со мной делать?

Мужчина недобро усмехнулся.

— Древние индийцы говорили: каждый получает то, что должен получить, идет туда, куда должен идти, встречает того, кого должен встретить, и ничто не грозит яблоку, кроме падения, а человеку — кроме смерти. Однако жаль, если яблоко срывают зеленым, а человек умирает в цветущем возрасте…

Лиесма старалась подавить дрожь в голосе.

— Вы знакомы с индийской литературой?

Водитель взглянул на нее ледяными глазами.

— Я жил в Индии.

— Может быть, вы йог? — Лиесма деланно рассмеялась. Она старалась выиграть время, чтобы обдумать, что предпринять.

— В известной мере. Я применяю гимнастику йогов, а также их методы установления истины.

— Расскажите мне что-нибудь об Индии!

— Нет. Об Индии — в другой раз! — Он затормозил так резко, что машину чуть не развернуло. — Сейчас время для другого разговора, куда более серьезного. — Он ловко вывернул руль, когда машина была уже почти в кювете, и продолжал ехать.

— Здесь? Ночью?

— Именно. Сейчас — самое время, и здесь самое подходящее место.

Он взял ее за руку повыше локтя, сильно сжал, заглянул ей в глаза.

Она ощутила холод, от испуга выступил пот, нейлоновое белье липло к телу.

— Нет, нет! — в страхе шептала она пересохшими губами. — Что вам от меня нужно?

Затем в ее сознании блеснула мысль, она собралась с духом и кокетливо воскликнула:

— Сергей Дмитриевич! Зачем так грубо? Я сама… сама… сейчас… только не надо пугать…

Он усмехнулся и еще крепче стиснул ее руку.

— Вы меня неверно поняли, моя прелесть. Мне не тело ваше нужно, а душа, душа, поняли? И за душу вам придется мне ответить. Полностью и до конца.

— Дайте мне, пожалуйста, что-нибудь поинтереснее из биографии Лиесмы Паэглите! — Стабиньш протянул служебное удостоверение.

Девушка за окошком была улыбчива, как весеннее солнышко.

— Решили жениться? Не советую. Сейчас это не модно.

Она протянула руку и вытащила из огромного шкафа ящичек картотеки.

— Паэглите или Паэгле?

— Паэглите.

— Сейчас, Гунар, Эгон, Вия… Лиесмы нет. Лиесма не судима и не привлекалась к уголовной ответственности. Так что можете смело делать предложение.

— Когда я решу жениться, то выберу вас, — принял он вызов.

— Опоздали. Меня уже выбрал один, и при этом очень ревнивый. Так что берегитесь! Он тоже ходит в форме и с пистолетом.

Однако человек в форме и с пистолетом Улдиса не заинтересовал. Его внимание привлек другой.

— Эгон Паэглите, вы сказали?

Девушка снова перебрала карточки.

— Да, сорокового года рождения, осужден в ноябре прошлого года за контрабанду и спекуляцию валютой на десять лет.

— Ага, вот, значит, в каком море сейчас плавает ее муж! — проворчал Улдис.

— Вы что-то сказали?

— Тысяча благодарностей! Вы мне очень помогли. Привет вашему ревнивцу! Если это капитан Ветра, то мы знакомы. До встречи! — и Улдис поспешно вышел.

Внизу путь ему преградил дежурный милиционер. Улдис предъявил удостоверение.

— Благодарю, товарищ старший лейтенант! — откозырял тот.

«А сейчас — в суд. Познакомиться с делом Эгона Паэглите. В нем наверняка найдется что-нибудь занимательное».

Улдис неохотно вошел в вокзальный ресторан. Поезд ушел, следующий только через час. Эти шестьдесят минут надо было как-то провести. Кроме того, он страшно устал и был голоден, как волк. Оркестр играл шейк. Но лишь немногие парочки флегматично топтались близ оркестра. Большая часть столиков была свободна: видимо, ресторанный час еще не настал. Оглядев зал, Улдис выбрал столик в уголке, недалеко от входа.

«Ох уж эта профессиональная привычка: остаться в тени, быть поближе к выходу, чтобы хорошо просматривалось все помещение. Только сейчас это мне ни к чему».

Официант не спешил. Наверное, ему не хотелось идти в дальний угол, когда большинство гостей сидело поближе к оркестру.

Бегло просмотрев меню, Улдис от скуки стал разглядывать гостей. Зал понемногу наполнялся. Внимание Стабиньша привлекла странная пара, направлявшаяся в противоположный угол зала; одетую в вечернее платье тучную женщину сопровождал хилый мужчина. В походке их, в каждом движении чудилось что-то знакомое; однако к Стабиньшу они находились спиной. Пройдя мимо двух свободных столиков, посетители остановились у третьего, за которым уже сидела молодая женщина в ярко-красном платье.

Невероятно — и все же… Теперь он узнал каждого из них. То были директор магазина Эрна Зале, грузчик Пуце и продавщица бакалейного отдела Ирена Канцане.

«Оригинальное совпадение. Вот меня, провинциального милиционера, они вряд ли рассчитывали здесь встретить».

Улдис решил по возможности не обнаруживать своего присутствия. Он передвинул стул, вынул темные очки и поднял карту меню так, чтобы закрыть лицо.

Официант рысцой поспешил к новым посетителям, но Зале величественным жестом дала понять, что торопиться некуда, и тот, понимающе кивнув, направился к другому столику.

«Ждут еще кого-то, — предположил Улдис. И, как бы в подтверждение его догадки, к столику подошел человек в сером костюме. Лицо его украшала бородка клинышком. — Инженер Лубенс! Интересно, что общего у инженера Лубенса с деятелями торговли? — Официант снова подошел, готовый принять заказ. — Сейчас они выбирают, потом закажут и станут осматривать зал. Себя раскрывать нельзя, иначе придется вызывать их на официальный допрос. А он ничего не даст и только все испортит. Самое время исчезнуть!»

Улдис встал и неторопливо пошел к выходу. Сердито поглядев на встретившегося официанта, постучал ногтем по стеклышку часов. Аппетит и на самом деле пропал. Он широкими шагами пересек привокзальную площадь, направляясь к городскому управлению милиции.

Через полчаса в вокзальный ресторан явилась парочка, занявшая столик неподалеку от того, за которым ужинал с работниками магазина инженер Лубенс.

— Ложь! — Вершинин сам не узнавал своего голоса. — Наглая ложь! Я сам проводил ее от санатория до Риги. Кольцо было у нее на пальце!

«Может быть, она потом приезжала еще раз? Нет, ерунда. Кольцо она ни за что не продала бы».

Лиесма дрожала, словно вымокший в воде щенок.

— Верьте мне, верьте! — повторяла она. — Мне дали, попросили продать…

— И в тот вечер она ехала в Пиекрастес за деньгами?

— Ну, да, — неуверенно подтвердила Лиесма.

Кровь ударила в виски Вершинину. Он схватил Лиесму за плечи и сильно встряхнул.

— Кто сбил ее? — прошипел он. — Я спрашиваю: кто сбил?

Лиесма вдруг поняла, что допустила непоправимую ошибку.

— Не знаю, не знаю… — пробормотала она, тяжело дыша. — Не знаю, кто сбил ее…

— Ах, не знаешь? — Вершинин больше не владел собой. — Твой дружок прикончил ее, чтобы не отдавать деньги за кольцо, которые он пропил, — тот самый дружок, что вчера приезжал за тобой на грузовике.

— Нет! — крикнула Лиесма. — Антс в ту ночь спал у меня в Риге, его машину увели! Он не виноват!

— Увели, вот как? — переспросил Вершинин и, помолчав, едва слышно пробормотал: — Значит, увели…

В глазах Лиесмы был ужас.

— Вы все знаете… Вы… Вы из милиции!

— Из милиции? — Вершинин глянул на нее пустыми глазами и вдруг громко, неудержимо расхохотался: — Из милиции!

— А-а-а! — закричала Лиесма и, отворив дверцу, выскочила на дорогу, упала, но тут же вскочила и бросилась в чащу, продолжая кричать: — А-а-а!..

Крик ее заглох в чаще.

Вершинин пришел в себя не сразу. Он выскочил из машины и побежал туда, где только что скрылась Лиесма. Лес стоял перед ним черной стеной.

— Не валяйте дурака, идите сюда! — крикнул он.

Ответа не было. Где-то хрустнули сучья, прошумели листья.

— Вернитесь, обещаю, что ничего вам не сделаю!

Ответа не было и на этот раз.

Вершинин медленно вернулся к машине, взял фонарик и снова вошел в лес.

Слабый свет фонарика натыкался на молодые елочки, кусты. То тут, то там ему мерещилась Лиесма. Но так лишь казалось. Она исчезла.

— Если не откликнитесь, я уеду! — прокричал он.

Никто не отозвался. Вершинин прошел еще немного вперед, сделал небольшой круг и вернулся к машине. Сел за руль, дал несколько гудков, обождал еще, включил мотор и медленно поехал.

Доехав до развилки, он развернулся и снова проехал мимо места, где Лиесма убежала в лес. За поворотом он свернул с дороги, въехал на пригорок, укрыл машину за кустами, выключил фары и заглушил мотор.

Эдит Мелнсила сидела в парикмахерской и, приблизив красивое лицо к зеркалу, критически разглядывала себя. Ария сегодня занималась ею особенно тщательно.

— Лиесма уже три дня не появлялась, — прошептала она, склонившись к самому уху Эдит. — Не знаю, что делать, что подумать.

— Не волнуйся, — успокоила Эдит. — Придет, никуда не денется.

— А если она… — Ария не договорила, но мысли обеих сейчас совпадали до мелочей. — Что делать с посылкой? Не хочу держать у себя.

— Спрячь в нейтральном месте, чтобы, если найдут, могла бы сказать, что знать не знаешь. На чердаке хотя бы, мало ли кто может там спрятать. Или тут, в салоне: клиент забыл — и все. Поняла?

— Поняла, и все-таки…

— Никаких «все-таки». Лиесма придет. Все зависит от многих обстоятельств, — Эдит смотрела в зеркало, подыскивая выражение лица, наиболее подходящее к новой прическе.

— А заказ? — заметно встревожилась Ария.

— Подождут, ничего не сделается. Вот последняя посылка, и твоя сотня — процент с предыдущей…

Эдит вынула из сумочки и передала Арии круглую коробочку. Нечаянно увидев ее, каждый решил бы, что это — импортная косметика, которую клиентка хочет использовать для себя.

Когда прическа была готова, Эдит рассчиталась, как следовало, оставила Арии чаевые и вышла.

На улице было шумно. Людской поток грозил захлестнуть и увлечь с собой. Люди спешили из магазина в магазин, стояли в очередях у прилавков и касс. Сумки, портфели, сетки в их руках разбухали, становились все тяжелее. А люди спешили все дальше.

Начал накрапывать дождь. Эдит извлекла из сумки складной зонтик, раскрыла и неторопливо пересекла улицу. На ее губах играла пренебрежительная улыбка. «Меня в этот водоворот не втянут, — удовлетворенно подумала она. — Надо совсем утратить самоуважение, чтобы топтаться в очереди ради куска мяса или колбасы. Разве для этого дана человеку его единственная жизнь, чтобы тратить ее на домашние заботы или сгибаться под тяжестью рабочей ноши?» В детстве Эдит не раз приходилось видеть, как лошадь тащит перегруженный воз, возчик сидит на нем и погоняет скотину. Эдит в таких случаях цеплялась сзади и тоже ехала. У каждого в жизни свое место. Надо только найти его, прицепиться и не выпускать.

Гордо подняв темноволосую головку, Эдит легко отворила тяжелую дверь трикотажного ателье. У столика приемщицы толпились женщины. Другие терпеливо ожидали очереди. Кто-то тревожно спрашивал: «Всем хватит? Стоит вставать?» Эдит прошла мимо них и стала разглядывать образцы за стеклом витрины.

— Что на душе, Эдит? — одна из работниц салона с готовностью приблизилась к ней.

Эдит безразлично взглянула на нее, только в глубине глаз зажглась веселая искорка.

— Я слышала, у вас появилась английская шерсть.

— Для вас найдем хоть среди ночи. Заходите, выберем цвет.

— После первого числа будет французское белье. Если хотите, скажите заранее — смогу помочь, — обронила Эдит, проходя в служебное помещение.

Когда она вышла из ателье, черная «Волга» вырвалась из переулка, круто повернула и затормозила в нескольких сантиметрах от стоявших «Жигулей».

«Лихой ездок, — Эдит с любопытством взглянула на номер. — Ну, ясно. Машина казенная, и водитель — профессионал». В следующее мгновение она забыла о машине и, покачивая бедрами, продолжала путь.

И вдруг она бросилась в сторону и спряталась за афишной тумбой. Из машины выскочил молодой человек спортивного облика, в светлом костюме и быстро зашагал через сквер. «Не может быть!» У нее перехватило дыхание. И все же это был он — стеснительный теплотехник и художник в одном лице. Только где его стеснительность? В каждом его движении чувствовалась уверенность. «Ну погоди, приятель! Я выясню, что ты за птица и что искал у меня дома!» — и Эдит последовала за ним.

Стабиньш инстинктивно почувствовал, что за ним наблюдают. Но вокруг было слишком много народа, чтобы определить, кто именно. В таких случаях надо выйти на тихую улицу или на площадь. Тогда можно увидеть наблюдающего, или еще лучше — встретиться с ним глазами. «Кто может интересоваться мной? — обеспокоенно думал он. — Кому я так сильно наступил на мозоль? Пока никому, к сожалению!»

Он перешел улицу и, не заметив ничего подозрительного, перестал думать о наблюдавшем за ним. Он хотел уточнить, из каких окон была видна машина Уступса и, следовательно, кто мог заметить, как он приезжал вечерами и уезжал поутру. Следовало составить список таких квартир.

Он остановился на месте, где тогда стоял грузовик, и стал как бы в рассеянности оглядывать улицу, дома, прохожих, Сейчас его можно было принять за отпрыска состоятельных родителей, бездельника, который, хорошо выспавшись, вышел из дому, чтобы как-то убить время, а может быть, встретить приятелей и с ними вместе составить план вечерних развлечений.

И снова ему показалось, что кто-то неотрывно смотрит на него. Улица была пуста, но за стеклами окон виднелись люди. Кто-нибудь из них?

Эдит следовала за Стабиньшем слишком осторожно, чтобы он мог заметить ее: держалась в стороне, сохраняла дистанцию. У нее было острое зрение. Когда Улдис свернул в переулок и там остановился, она вовремя юркнула в подъезд, поднялась на третий этаж и оттуда продолжала наблюдать через лестничное окно.

Стабиньш повернулся туда, сюда, провел взглядом по окнам близстоящих домов, раскрыл фотоаппарат и несколько раз нажал на затвор, потом принялся что-то записывать в блокноте.

Потом он вошел в один из подъездов и записал несколько номеров квартир. То же самое он повторил и в соседних домах.

Закончив работу, Стабиньш решил вознаградить себя чашечкой кофе. Вскоре он уже стоял в кафе, безмятежно поглядывая на посетителей. Маленькое помещение, как обычно, было заполнено почти до отказа. Две тетушки, уютно устроившись за столиком, оживленно болтали и не собирались освободить места для других посетителей. В углу у окна, тесно прижавшись друг к другу, решали мировые проблемы парень с девушкой. Для них окружающего не существовало. Неподалеку сидела элегантная женщина, лениво ковырявшая шарик мороженого. Наверное, коротала время, ожидая кого-то. Улдису она понравилась. Он внимательно оглядел греческий профиль, стройную фигуру… Что-то знакомое. Ну-ка, ну-ка…

Почувствовав его взгляд, женщина повернулась и, улыбнувшись глазами, пригласила его подойти. Теперь он узнал ее: жена инженера Лубенса, Эдит.

— Садитесь к моему столику, — пригласила она. — Не люблю одиночества. Поговорим хотя бы о современной живописи. Хотите? — Она взглянула ему в лицо. Женщина знала силу своего взгляда.

Но Стабиньш не смутился. Он спокойно смотрел на Эдит, сохраняя на губах улыбку превосходства. Превращаться в стеснительного техника было поздно. Он принял вызов.

— А почему бы и нет? — держа чашку в руке, он подошел. — Надо быть последним дураком, чтобы отказать такому прелестному созданию.

В ее глазах сверкнула молния.

— Тогда у меня дома вы казались чуть более стеснительным.

— Фата-моргана. Но ошибку можно исправить, — он старался говорить как можно беззаботнее. — Сейчас у меня свободное время.

«Этот котик, даже падая с пятого этажа, встанет на лапы», — решила Эдит.

— Прекрасно! — игриво откликнулась она. — Мне тоже некуда торопиться. Договорились. Вы меня проводите, — она улыбнулась ему одной из своих наиболее очаровательных улыбок, взглянула, чтобы убедиться, что он понял, и направилась к двери.

Выйдя на улицу, они довольно долго молча шли рядом, стараясь найти нужное направление разговора.

Эдит взволновали необычность, азарт, который она не без оснований называла своим хобби. Страх был чужд ей. Кроме того, обычно ей везло, а если нет — неудачи она переживала легко. Выбить Эдит из седла жизни было трудно, даже невозможно.

— Ну, куда же мы, мой донжуан — в кино, театр, оперу, ресторан? Куда вы готовы пригласить меня? Наслаждаться уличной романтикой я не расположена, как-никак, мне уже не семнадцать, — она, насмешливо усмехнувшись, глянула на Улдиса.

— Вы приказали проводить. Охотно выполню желание дамы.

— Тогда идемте! — Эдит взяла его под руку. — Где я живу, вы, надеюсь, еще не забыли?

Она отперла дверь. Казалось, дома, как и в тот раз, не было никого.

— Ну, вот, — она опустилась на мягкий диван. — Садитесь рядом. Поболтаем об искусстве. Согласны? — И она бросила взгляд, приглашавший приблизиться.

Улдис, не опуская глаз, выдержал взгляд с честью.

Эдит поднялась вышла и вскоре вернулась, катя столик на колесах, на котором стояли импортные бутылки и сласти.

— Вы холостяк; видите, как я все знаю, — со смехом сказала она. — И правильно: умный не женится. Зачем распылять свою, и так быстротечную жизнь? Семья, дети, заботы, невзгоды. И лишь ради того, чтобы мир не опустел. Демография — чушь. После меня хоть потоп. Кто это сказал?

Эдит откупорила бутылку французского коньяка, налила чуть-чуть себе, потом Улдису, потом себе дополна.

— Так делали при французском дворе, чтобы гость не боялся, что его отравят? — усмехнулся Улдис.

— Боитесь, что я хочу вас отравить? — Эдит склонилась к самому лицу Улдиса.

— Немного, — он поднял рюмку. — За что же пьем — за умниц, которые остаются холостяками? Но вы же замужем, и такой тост был бы бестактным с моей стороны.

— Не бойтесь, я не из тех, кого так легко можно обидеть, — она чокнулась, отпила и поставила рюмку на стол. — Настоящую женщину вообще обидеть нельзя. Правда, иногда мы изображаем обиду и разочарование — но это лишь для того, чтобы выглядеть правыми в ваших глазах — глазах мужчин. Куда удобнее грешить, если ответственность можно взвалить на другого. А если женщине удается еще и окольцевать мужчину, достигается вершина счастья и мечта всей жизни исполняется. Так что будьте осторожны.

«Пока она кормит меня довольно фривольной болтовней, — но что у нее на уме в действительности? Не из чистого любопытства, не ради того, чтобы выяснить, кто я такой, она меня привела».

Улдис выпил свою рюмку, взял конфету и откинулся на спинку дивана.

— Америки мы не открыли, — ответил он в том же тоне. — Природа создала женщину, чтобы продолжать род человеческий. Зов естества, инстинкт.

Эдит скривилась.

— Фу, какое плебейство! Что же, по-вашему, мы, женщины, ничем не отличаемся от самок животных? Разве у нас нет никаких других требований к жизни? — Она выпила еще рюмку и негромко продолжала: — У меня с годами выработалась своя теория жизни. Молодежь спешит получить высшее образование. Им кажется, что тогда они достигнут самого лучшего и приятного, что есть в жизни. Они не понимают, что самое интересное в этом — сам путь: годы студенчества. То же и в любви. Многие считают, что вершина любви — брак. Что так достигается вечное счастье. Однако за каждой вершиной начинается обратный склон, который, каким бы он ни был гладким, все же ведет вниз. Возникает вопрос: стоит ли, поднимаясь в гору, любой ценой стараться достичь ее вершины? Прийти к легальной, или, точнее, легализированной и освященной законом половой жизни и сожительству под одной крышей? А потом что? Исчезает самое лучшее — романтика, тайные встречи, скрытые взгляды, нежные прикосновения, когда влюбленные читают в глазах друг друга то, что непонятно и недоступно другим. Зачем стремиться к официальной вершине, чтобы потом свыкнуться, раскрыть отрицательные черты своего характера, надоесть и под конец опротиветь друг другу? Разве нельзя играть близ вершины, то поднимаясь повыше, то спрыгивая с камня вниз и снова взбираясь? В жизни нет ничего вечного, и вечная любовь — сказка. С годами женщина становится мужчине второй матерью, а он для нее вторым отцом. Мало ли приходилось слышать, как они называют друг друга папочкой и мамочкой? Эти слова меня когда-то бесили. А теперь — нет. Я поняла.

Кажется, Улдис понял тоже. И говорившая тут же вывернула свои суждения наизнанку.

— Но, конечно, у каждой медали — две стороны. Остаться на склоне лет одному тоже плохо — как ребенку без отца и матери. Человек — слабое, плохо защищенное существо. Но стоит ли ради этого жертвовать самым прекрасным в жизни — романтикой? Я уверена, что ее надо сохранять по возможности дольше. А официальное, как видите, ее совершенно исключает. Ешьте же, пейте! — Эдит вдруг вспомнила о своей роли хозяйки. — Не стесняйтесь, счет я не предъявлю. — Она с упреком посмотрела на полную рюмку Улдиса.

Он поднял рюмку к губам, затем поставил обратно.

— Как знать, — полушутя, полусерьезно сказал он. — Все средства хороши для достижения цели.

— Ну, ну, — лукаво покосилась Эдит. — Вряд ли так просто завоевать, ну, скажем, вашу благосклонность.

— А она нужна вам?

Улдис расстегнул пиджак: стало жарко. Эдит только этого и дожидалась.

— Снимите, снимите! — она вскочила, чтобы взять пиджак и вынести в прихожую. Однако Улдис повесил его на спинку стула.

«Эге, лисичка, ты не отказалась бы заглянуть в мои документы!»

— В ваших рассуждениях наверняка немало зерен истины, — заговорил он после паузы, словно обдумав и взвесив сказанное. — Вы и сами руководствуетесь этим в жизни или лишь советуете другим?

Эдит медленно, подчеркнуто оправила узкую юбку, как бы невзначай сбившуюся и открывшую круглые колени.

— Человек — существо, способное менять свои взгляды. Раньше я была глупой идеалисткой, вышла замуж. Сейчас, слава Богу, от Лубенса я избавилась, если не говорить о формальной стороне. Снова замуж не собираюсь, так что это меня не беспокоит. И если на моем пути попадается интересный мужчина, я не придерживаюсь аскетизма. Мы ведь равноправны, не так ли? — Она особенно выделила слово «интересный», одновременно позволив пряди волос грациозно упасть на лоб.

Ситуация осложнялась, так как Эдит пустила в ход давно проверенные и признанные эффективными средства из женского арсенала. Оттолкнуть ее означало бы прервать игру, так ничего и не узнав о цели, какую женщина ставила перед собой. Тогда все это посещение становилось напрасным. Поддаться искушению — слишком рискованно.

«Она ведь того и хочет — любой ценой завлечь в сети. Прием не новый. И была ли встреча в кафе такой уж случайной? Скорее всего это она меня и выслеживала. — Да, Улдису было над чем поломать голову. — Факт. Она навязала мне ближний бой, хочет положить на лопатки. Отступать более нельзя и поддаться тоже. Попробуем затянуть игру».

Он потянулся, словно сытый кот, положил руку на плечо Эдит, привлек к себе и снисходительно-высокомерно проговорил:

— Значит, на сей раз я и оказался тем интересным мужчиной, которого вы не хотите упустить? — это прозвучало так, словно Улдису приходилось делать над собой усилие, чтобы не отказать Эдит в услуге.

Удар пришелся по незащищенному месту — по самолюбию женщины. В глазах Эдит зажглось презрение. Но она сразу же спохватилась.

— Да, милый, — промурлыкала она, — ты мне понравился. — Закрыв глаза, она прижалась к его плечу, но тут же отстранилась, проговорив: — Обожди, милый, я сейчас… — и вышла из комнаты.

«Шлагбаум закрыт. Поезд на миг остановился, — констатировал Улдис. — Что будет дальше?»

Эдит нужно было хоть мгновение побыть одной перед зеркалом, чтобы сосредоточиться и принять план действий. Она решила нападать: для осады не было ни времени, ни терпения.

Через минуту она, уже в японском пеньюаре, призывно улыбаясь, скользнула в комнату и вызывающе остановилась перед Улдисом. Затем пеньюар соскользнул с плеч. Мгновение она позволила Улдису любоваться своей действительно красивой фигурой, а затем опустилась на диван. Улдис, невозмутимо встал, поднял пеньюар и подал женщине; где-то скрипнула и затворилась дверь.

— Женщину надо завоевать, — наставительно произнес он. — Слишком легкая доступность отталкивает.

Соблазнительница натягивала пеньюар медленно и бесстыдно, словно перед нею стоял евнух, а не мужчина.

— Вы меня неверно поняли, дорогой кавалер! — она спокойно улыбнулась, глядя ему в глаза. — Вы мне нужны еще меньше, чем прошлогодний снег. Завоевать! Для такой женщины, как я, вы — не дефицит. Мне просто был нужен цветной снимок с нами обоими.

Она подождала, какой эффект произведут ее слова. Однако гость никак на них не реагировал. Эдит продолжала:

— В случае, если меня арестуют, снимок случайно найдут у меня… Так что теперь вы заинтересованы в том, чтобы я оставалась на свободе.

— Господи! — расхохотался Улдис. — Испугавшись меня, вы решили меня изолировать. Напрасный труд.

— Я не думаю, что кто-нибудь из ваших начальников, старых развалин, воспримет ваши развлечения с голой женщиной положительно или сочтет их за оперативное мероприятие. В особенности, если эта женщина находится под подозрением — ну, хотя бы по поводу спекуляции контрабандными товарами. Как вам кажется?

— Не очень занимательно, но терпимо. — Улдис снова улыбнулся своей мальчишеской улыбкой. Сидя на диване, он с профессиональным интересом смотрел на женщину.

Это могло кого угодно вывести из терпения. Но Эдит совладала с собой. Она даже улыбнулась.

— Кажется, мы найдем общий язык.

— А на каком основании?

— Прежде всего, Лиесма Паэглите. Она — моя подруга, и я не хочу, чтобы она была обвинена в чем-то и пострадала ни за что.

Улдис почувствовал, что выражение лица чуть не выдало его.

— Не притворяйтесь незнайкой! — погрозила пальцем Эдит. — Я вижу хорошо, а ощущаю еще лучше. Вы все время следили за Лиесмой и за мной, подсмотрели, когда она в тот раз пришла ко мне, слонялись подле ее дома, фотографировали, искали свидетелей — разве не так? Вы из отдела по борьбе со спекуляцией. Арестовали Лиесму, а теперь подбираетесь ко мне.

— И вы хотите выменять свою подругу на снятую пленку?

— Слишком упрощаете. Пленка — только повод для того, чтобы вынудить вас к откровенности. Я хочу, чтобы вы поняли, что идете по ложному пути. Буду говорить совершенно открыто, — кокетливое существо куда-то исчезло, от него остался только пестрый японский шелк. Перед Улдисом, сложив руки на груди, сидела энергичная, деловая женщина, последовательно излагавшая свою жизненную позицию. — Да, мне действительно нравятся дорогие и красивые вещи. Время от времени я приобретаю колечко или браслет, прибывшие из-за границы. Уступс, надо полагать, уже рассказал вам. Но покупаю я для себя, а не для продажи. Ношу, а если со временем вещь мне надоедает, естественно, продаю. Как говорите вы, юристы: спекуляция — это скупка с намерением продажи с целью получения прибыли. Но я этим не занимаюсь.

— А Лиесма?

— Она — моя добрая знакомая. Ее муж был моряком.

— А сейчас находится в надежном месте. За контрабанду.

— Вот видите, я не ошиблась: вы как раз тот человек, какой мне нужен. Да, муж Лиесмы осужден, но и сейчас один-другой знакомый моряк ей кое-что подбрасывает. Разрешается ведь ввозить определенное количество вещей. Это не считается контрабандой. И Лиесма, бывает, приносит мне разные мелочи.

Эдит произнесла это с выражением явного превосходства. «Для меня мелочь, для тебя это — целое богатство», — читалось на ее лице.

— И помогает продавать, — закончил за нее Улдис.

— Не отрицаю. Когда вещь мне надоедает. Но и это — не преступление. Так что у вас есть все основания отпустить Лиесму. Семидесяти двух часов еще не прошло, санкции прокурора у вас пока нет.

— Вы прекрасно ориентируетесь. И только затем меня пригласили сюда?

— Нет, разумеется. Затем, чтобы побыть в приятном общении наедине со столь выдающейся личностью, — попыталась уязвить его Эдит. Однако Улдис пропустил шпильку мимо ушей.

— Ну, а если Лиесма расскажет куда больше, чем вы сейчас?

— Не расскажет.

— У вас есть гарантии?

— Возможно.

— Такие же, как и против меня?

— Может быть, куда более сильные. Поверьте мне: она не расскажет. Так что не тратьте зря время и силы. Видите, я совершенно откровенна и ожидаю от вас того же.

— И все же вы меня боитесь.

— А вы меня? — кокетливо прищурилась она.

Улдис поднялся, не спеша надел пиджак.

— Снимки, если они получились хорошо, можете подарить мне. Я приобщу их к рапорту, который напишу моему начальству, докладывая о проделанной работе и сегодняшних событиях. Всего!

Эдит прикусила губу.

— Не шалите! — помахал ей Улдис, как делают, прощаясь с маленькими детьми.

Эдит повернулась к нему спиной.

«Ну и денек, — подумал Улдис, спускаясь по лестнице и насвистывая веселую песенку. — Сплошные новости. Одна подружка исчезла, у другой земля под ногами горит. Вода замутилась. Может, и удастся вытащить рыбку-другую? Однако, куда же девалась эта Лиесма? — Он вдруг ощутил тревогу. — Не забрали ли ее дружки из управления! Все карты мне спутают. Узнать срочно!»

Розниекс заперся в лаборатории, предупредив секретаршу, чтобы его не беспокоили. Запасшись целой пачкой фотографий, он вырезал из групповых снимков отдельные лица, переснимал, увеличивая почти до натуральной величины, не сделав с самого утра ни малейшего перерыва. Закончив, он разложил увеличенные снимки на столе и принялся изучать, сравнивать, перекладывая с места на место, по-разному комбинируя. Потом, вооружившись ножницами, разрезал фотографии по вертикали пополам и стал к одной половинке прикладывать вторую, от другого лица, и фотографировать полученные таким образом изображения. Потом стал отрезать подбородки, носы, глаза, лоб, складывал их в разных вариантах, как делают дети с картинками на кубиках, и снова снимал.

От этого странного занятия его отвлек Стабиньш, вломившийся в лабораторию, невзирая на протесты секретарши. Он был взволнован. Таким Розниекс его никогда не видел.

— Паэглите исчезла! — развел руками Стабиньш. — Третий день ее нет ни на работе, ни дома.

Розниекс недовольно выключил красный свет и зажег лампу.

— Может быть, уехала в деревню? — сказал он первое, что пришло в голову, не успев еще переключиться на новые мысли.

— Некуда ей ехать — ни родных, ни друзей. Муж сидит за контрабанду, — все еще стоя у дверей, Стабиньш перевел дыхание.

— Может, задержана за что-нибудь? Не такая уж она овечка…

— Проверял. Не задержана и в больницу не попала. Начинаю опасаться, что она кому-то помешала, и ее убрали.

— Ну, ну. Кому же это? — Валдис все еще жмурился после долгого сидения в темноте.

— Хотя бы Уступсу. Я же говорил, что этого парня надо арестовать, и Лиесму тоже надо было. Тогда не грозило бы новое убийство! — с явным беспокойством сказал Стабиньш.

— Почему же сразу такие выводы? Может быть, она что-то почуяла и сбежала?

— Непохоже. В ее комнате в санатории ничто не тронуто. Белье, украшения, туалетные принадлежности — все на месте. Без этих вещей женщина не пустилась бы в путь. И дорожная сумка цела. После работы зашла к санаторной парикмахерше, потом надела лучшее платье и ушла. Сказала другой официантке, что у нее свидание с необычным мужчиной.

— Не окажется ли она с этим необычным в своей рижской квартире? Съезди туда. Может быть, нежится на перине.

— Ерунду говоришь. За квартирой я слежу. Там никого нет, и никто не появлялся.

— Разве она больше не встречается с Уступсом?

— Последнее время она его избегала.

— Избегала — или не встречалась из-за того, что жила в Пиекрастес?

— Избегала. И, кажется, даже опасалась его.

— Давно она работает в санатории?

— Два месяца. Мне так и кажется, что нить ко всему этому непонятному делу — где-то совсем близко.

— В санатории?

— Да. За ним надо очень внимательно наблюдать.

— А где сейчас Уступс?

— С ума сходит, из кожи вон лезет, разыскивая Лиесму. Полреспублики исколесил на своей телеге. Автомобильное начальство в расстройстве: нет ни машины, ни шофера, ни плана.

— Не игра ли это?

— А черт его знает. Каша заваривается все круче. Только бы не стала подгорать. Не знаю, как ты, а я за это нераскрытое преступление схлопочу подзатыльник. А тут еще эта Лиесма…

— Что ты советуешь?

— Съездим вместе в санаторий. Я там уже возился, сколько мог. Но может быть, ты свежим глазом…

— Обожди, Улдис, — отмахнулся Розниекс. — Не лезь на стенку, а то ты сегодня словно белены объелся. Присядь, и подумаем. У Паэглите, наверняка, есть какая-нибудь подруга. И она, наверное, знает, где ее искать. Хотя бы та же Эдит Мелнсила.

— Мелнсила и сама встревожена и думает, что Лиесму арестовали. Я вчера познакомился с этой дамой поближе. Махровая спекулянтка. Скупает и перепродает контрабандные ценности. Но делает это чужими руками. Лиесма — ее ближайшая подруга.

— А что у них общего с Зиедкалне, с магазином?

— Совершенно ничего. Заколдованный круг. Ищем одно, находим совсем другое.

На листе бумаги Розниекс рисовал круги и вписывал в них имена.

— Смотри. Зале, Канцане, Пуце, убитая Зиедкалне, ее бывший муж Виктор, ну, еще Вершинин — с одной стороны. Уступс, Паэглите, Мелнсила — с другой. Что их связывает?

— Только то, что Зиедкалне была сшиблена машиной Уступса.

— И еще — странная дружба Лубенса с Ромуальдом. Думай, думай, голова, шапку купим.

— Думаю.

— И что?

— Вчера вечером, проголодавшись, зашел в рижский вокзальный ресторан. И знаешь, кого я там увидел?

— Откуда мне знать.

— Зале, вместе с Пуце и Канцане.

— Что удивительного?

— Ничего — если бы за их столик не сел инженер Лубенс.

Улдис помолчал, ожидая реакции друга.

— Гм, — проворчал Розниекс. — Надеюсь, они тебя не заметили?

— Лишний вопрос. Мне очень хотелось узнать, о чем они там совещаются, но никак не получилось, к сожалению.

Отойдя, наконец, от двери, Улдис заметил на столе изрезанные фотографии.

— Новая методика колдовства?

— Да нет, старая, но освеженная. Вот Ромуальд.

Стабиньш взглянул поверх плеча Розниекса.

— Похож. Почему ты волосы и шею обрезал?

— Чтобы резче выявить черты лица. А вот Ольга Зиедкалне, — он положил рядом другую фотографию. — Похожи?

— Ни малейшего сходства.

Взяв ножницы, Розниекс разрезал фотографии на пять частей, отделив лоб, глаза, нос, рот, подбородок.

— Теперь дальше. Заменим им глаза. Подходит?

— Нет.

— Рот?

— Тоже нет.

— То есть, лицу Ромуальда не свойственна ни одна черта его матери.

— Может быть, он в отца?

— Пробовал. Тоже ничего не выходит. Комбинировал лица отца и матери. Но ничего, похожего на Ромуальда, не получилось.

Улдис разогнулся, потер затекшую спину и сел на табуретку в углу.

— Иногда дети выходят в деда или бабушку.

— Бывает, — согласился Розниекс, — но что-то от родителей все-таки должно быть. Я изучил фотографии Ромуальда в различных возрастах, но без толку. Я уже давно заметил, что он не похож на родителей, а сейчас решил проверить основательно.

— На кого же он похож?

— Знаешь, на кого? На Вершинина немного: нос, подбородок.

— Вот так номер! — вскочил на ноги Улдис.

Розниекс усмехнулся.

— Сходство еще не означает родства. И мой метод не имеет научного обоснования. Самодеятельность!

— Тем не менее, она наводит на размышления.

— Не на размышления, но на действия. Придется изучить биографии всех наших персонажей с самых пеленок. Всех подряд, с Ромуальда до Пуце. Установить, чьи пути пересекались, когда и как.

— Не знаю, — пробормотал Улдис, вновь усаживаясь на табуретку и вытягивая ноги. Он понял, что заниматься этой работой по милости друга придется ему. — По-моему, это напрасный труд. Лучше копнем глубже в магазине… И я же должен найти Паэглите! — вдруг вспомнил он.

Розниекс встал, едва не ударившись головой о низкий потолок лаборатории.

— Магазином займусь я и ревизоры. Санаторий тоже заберу в свое ведение. Паэглите будут искать рижане под командой капитана Соколовского, а тебе предстоит командировка в Мурманскую область и далекий Хабаровский край, — Розниекс отворил дверь, собираясь выйти. — Сейчас позвоню Лиепниексу, чтобы выписал командировочные и приготовил деньги.

— А меня ты спросил? Может, я и не собираюсь ехать!

— Когда я тебе выложу все мои соображения, сам попросишься!

Розниекс задумчиво поглядел на давно некрашенную скамейку в углу парка. «Здесь сидели два немолодых уже человека, — он вспомнил письмо, в котором Вершинин упоминал места их встреч с Ольгой. — Что за человек Вершинин? Судя по письмам — умен, эрудирован. Ольгу уважал, может быть, даже более. Он, возможно, знает, что произошло с Ольгой. Но взял и исчез. Может быть, ему известно куда больше, чем мы думаем?»

Следователь подошел к скамейке, сел. С дерева, медленно кружась, слетел коричневый, высохший лист — один из последних. Остальные давно уже сгнили и убраны. Голые деревья мерзли, протянув сучья к свинцовому небу. За парком сразу же начиналась стерня — спускалась в долину, потом снова поднималась почти до самого санатория.

«Подозрения падают на многих, да, на многих. Но нельзя лишаться объективности. В свое время профессор Ледыньш, читавший нам уголовный процесс, сказал: «Следователем можно быть лишь тогда, если ты одновременно и следователь, и прокурор, и адвокат, свидетель и обвинения и защиты, если не останешься в стороне, но войдешь в их роль, увидишь происшедшее со всех сторон, с разных точек зрения, если станешь воспринимать дело, как объемную скульптуру, но не как неумелую картину, в которой нет глубины».

Розниекс встал и медленно пошел по аллее. Окруженная старыми липами, она тянулась вдоль пригорка и заканчивалась у мостика, соединявшего берега неширокой речки.

«Здесь они тоже бывали, — вспомнил Розниекс письмо. — Ленинградская милиция сообщила, что у Вершинина в сентябре была командировка в Калининград, на целый месяц. От Калининграда до Риги не так уж далеко. Но Ромуальд ничего такого не заметил… Договориться, назначить свидание можно было и по телефону. — Розниекс глядел на отражение мостика в темной, спокойной воде; четкое отражение не позволило заглянуть в глубину. — Кто же такой Вершинин? Какие письма получал он от Зиедкалне? И какова была в своей сущности сама Зиедкалне? И сын, и коллега могут характеризовать ее и необъективно. Может быть, она шантажировала Вершинина? Каким образом? Все это лишь догадки, фактов за ними нет».

По петлявшей тропке Розниекс направился наверх, где на вершине холма находилось летнее кафе. Сейчас, когда сезон кончился, кафе не работало.

«Здесь они ели мороженое, пили кофе… Если я приеду в Ленинград и явлюсь на место его работы — может быть, в сейфе найду ее письма. Вряд ли он держит их дома. Но сперва надо попросить Карклса обойти частные домики и выяснить у владельцев, не снимал ли у них в сентябре-октябре похожий на Вершинина человек комнату. Может быть, снимал лишь на несколько дней, чтобы было где встречаться с Зиедкалне. И все же надо добыть письма, заочно познакомиться с Вершининым». Розниекс посмотрел на часы и, ускорив шаг, повернул к санаторию.

— Если Магомет не идет к горе, гора идет к Магомету, — внезапно услышал он позади низкий, сочный мужской голос.

«Это еще откуда? Никого же здесь не было!»

Рядом с Розниексом, чуть склонившись вперед, шагал высокий человек с шапкой седых волос над выразительным лицом.

— На этот раз я следил за вами, а не наоборот, — усмехнулся человек. — Вчера здесь суетился туда-сюда другой паренек. Но вы показались мне более симпатичным, и я решил, что нам стоит поговорить.

— Поговорить всегда стоит, — осторожно ответил Розниекс. — С кем имею честь?

— В мое время разведчик так не спросил бы. Он знал бы, с кем говорит, а если бы и не знал, то не показал бы этого.

— Если б я не знал, что Сергей Вершинин находится в Ленинграде…

— Устарелые данные. Вершинин здесь с позавчерашнего утра.

— Очень приятно. Я следователь Розниекс из прокуратуры. Вы сэкономили мне поездку в Ленинград.

— Из-за одного этого мне не стоило бы ехать. Думаю, что я сэкономил для вас куда больше.

Остановившись, Розниекс вопросительно взглянул на спутника:

— Что вы хотите этим сказать?

— Что знаю, кто убил Зиедкалне.

Наступила тишина, только из санатория доносилась лирическая песня в исполнении Эдуарда Хиля.

— Хорошо, — проговорил затем Розниекс, обдумывая, как вести себя дальше. — Где вы могли бы дать мне показания?

— Если не возражаете, могу пригласить в мои апартаменты.

Розниекс кивнул.

— У вас путевка сюда?

Вершинин поднимался на холм быстро, необычайно легко для его лет. Розниекс, бывший почти вдвое моложе, поспевал за ним с трудом.

— Нет. На этот раз я неофициально. Сейчас придем.

По глинистой дороге они подошли к нескольким частным домикам, окруженным огородами. Лениво тявкнула собака. Вершинин пересек двор, вошел в кирпичный домик, отпер дверь комнаты.

— Прошу, — пропустил он Розниекса вперед. — Будьте, как дома.

Розниекс сел в кресло у круглого столика, напротив телевизора. Вершинин поместился в соседнем кресле.

— Когда вы приехали?

— Я уже сказал, позавчера.

— И сразу так удобно устроились?

— Осенью это легко. Но у меня было договорено заранее.

— Не помогла ли вам устроиться здесь Зиедкалне?

— Если это важно, отвечу. На этот раз нет, но помогла бы, если бы я попросил. Курите? — Вершинин положил на стол сигареты, спички.

— Спасибо, нет.

— Тогда позвольте мне, — Вершинин закурил, выдохнул дым и вопросительно посмотрел на следователя.

«С ним надо прямо, без обиняков», — решил Розниекс.

— Вы встречались с Ольгой Зиедкалне в этой комнате?

Вершинин горько усмехнулся.

— Я вижу, мои личные отношения с Ольгой интересуют вас больше, чем ее убийца.

Розниекс сделал вид, что не услышал.

— Можете сказать точно, когда вы встречались в последний раз?

— Двадцать девятого августа. Провели здесь весь день. Я самолетом прилетел из Калининграда. Впрочем… это касается меня и Ольги.

— В сентябре приезжали еще раз?

— Ай-яй-яй! Вот я и попал в подозреваемые. Даже жаль, что подошел к вам сам. Вы полны подозрительности, молодой человек. Я ведь только что сказал, что то была наша последняя встреча. — У него перехватило голос. — Двадцать четвертого сентября вечером меня здесь не было, свидание Ольге я не назначал. Будь я здесь, ничего бы не случилось.

— Почему вы в этом так уверены? — заинтересовался Розниекс.

— Хотя бы потому, что тогда Ольгу на станции встретил бы я.

Розниекс покачал головой:

— Я вас вижу впервые. И, к сожалению, не знаю, кто вызывал Зиедкалне и кто встретил ее на станции. Скажите, пожалуйста, — где вы находились в тот вечер?

— К сожалению, в Ленинграде. Ждал ее приезда.

— В Ленинград? — изумился Розниекс.

Вершинин сунул руку в карман, вытащил смятый листок бумаги и протянул Розниексу:

— Вот телеграмма.

Розниекс прочитал: «Не дозвонилась. Не приезжай. Буду в Ленинграде двадцать шестого. Закажи номер в гостинице».

— Да… — протянул он. — А двадцать четвертого ее убили. Кому надо было срочно встретиться: вам с нею или ей с вами?

— Ей. В чем дело, не знаю. По телефону раньше она ничего не сказала кроме того, что нужно встретиться.

— Когда вы получили телеграмму?

— Двадцать пятого утром.

«Странно, — подумал Розниекс. — Двадцать пятого Зиедкалне собиралась ехать в Ленинград, а вечером двадцать четвертого направилась в Пиекрастес. Что означает эта телеграмма?»

— Железное алиби, — словно угадав мысли следователя, сказал Вершинин. — Доказательство того, что я был в Ленинграде. — Он снова горько усмехнулся.

— Самое железное алиби можно подготовить заранее, — невольно улыбнулся Розниекс.

— Может быть. Допустим — телеграмму вместо Ольги я сам отправил себе из Риги, потом вызвал Ольгу в Пиекрастес и сбил ее. Логично! — Он помолчал, приглаживая волосы. — Вы приглашали меня для мужского разговора, а сами ведете себя, как ребенок. Зачем стал бы я убивать женщину, которую уважал, любил? Да еще так жестоко! Разве я, старый фронтовой разведчик, не придумал бы что-нибудь похитрее, если бы действительно захотел от нее избавиться!

— И все же мне не избежать еще нескольких бестактных вопросов. Ваш сын знал о ваших отношениях с Зиедкалне?

— Значит, и он попал под подозрение?

— Почему вы реагируете так остро? Мой долг — проверить все!

— Сын знал, прекрасно знал. Приехав в отпуск, он нечаянно нашел письма Ольги в моем письменном столе и пригрозил мне, что разделается с этой, как он сказал, бесстыдницей. Игорь очень любит свою мать…

— Он служит в Эстонии, не так далеко отсюда.

— Совершенно верно. Но он не совершал этого. Я знаю своего сына достаточно хорошо.

— Это еще не аргумент.

— Для вас — нет, для меня — да. Но вы хотите, в конце концов, или не хотите узнать, кто убил Ольгу? — Вершинин встал, словно свидетельствуя, что терпение его иссякло.

— Хочу, — сказал Розниекс спокойно, продолжая сидеть.

— Любовник официантки санатория Лиесмы Паэглите на своем грузовике. Зовут его… забыл…

— Антс Уступс. Это, к сожалению, не новость. И на его машине действительно найдены следы преступления.

— Почему же вы его не арестовали? — холодно спросил Вершинин.

— Потому, что за рулем был не он.

— Понимаю. Эта попрыгунья Лиесма тоже уверяла, что в ту ночь он был в ее постели.

Вершинин снова закурил, подошел к окну, поглядел наружу.

— А вам известно, что она продала одной отдыхающей из Новосибирска золотое кольцо с бриллиантом — то самое, что я подарил Ольге в день ее рождения? — Вершинин словно чеканил слово за словом. — А когда я заставил ее признаться, она заявила, что кольцо ей подарил этот самый Уступс.

Розниекс поднялся и подошел к Вершинину.

— Это все неплохо согласуется. Но сбивший Зиедкалне водитель не мог взять у нее ничего, потому что не останавливался на месте происшествия.

— А Паэглите? Разве она не могла обобрать Ольгу? Сперва она сказала, что кольцо для продажи дала ей сама Ольга, и что в тот вечер Ольга уехала, чтобы получить за него деньги.

— Лихо! Когда это вы успели объясниться с Паэглите?

— Не имеет значения. Но когда вы ее задержите, она в моем присутствии не станет отрицать этого.

Порывшись в кармане, Вершинин вынул клочок бумаги:

— Вот фамилия и адрес женщины, купившей кольцо.

— Значит, вы и были тем кавалером, что пригласил Паэглите в ресторан? Но где же вы ее от нас прячете?

— Разве она исчезла?

— К несчастью.

— Не может быть! Ей деваться некуда.

Помолчав, Розниекс спросил:

— У вас машина здесь?

— Хотите задержать меня?

— Нет, зачем же. Съездим в прокуратуру, чтобы уточнить некоторые обстоятельства.

Хорошо еще, что с утра ударили заморозки, не то из такой глиняной каши, да еще в хромовых сапогах, было бы не выбраться. Стабиньш уже пожалел, что отказался воспользоваться единственным газиком отдела внутренних дел, зная, что нелегко бывает милиции с транспортом. В нормальных условиях пять километров — не бог весть какой конец, но дорога отчаянно петляла, была усеяна рытвинами, полными грязной воды под тонким ледком. Сильный северный ветер бил в грудь, продвигаться было трудно. Держась боком против ветра, Улдис выбирал местечки, куда поставить ногу. Не спасали ни плащ, ни толстый свитер, на который Улдис так надеялся. Нельзя было и свернуть с дороги: места были болотистые. Ветер, усиливаясь, нес снежную крупу, она секла лицо, заставляла зажмуриваться.

Возвращаться смысла не было: самое малое, полдороги позади. Хорошо еще, что не заблудишься: дорога только одна — от поселка до колонии и обратно. «Надо думать о чем-нибудь, — решил Улдис, — легче будет идти». Это был последний и самый трудный этап его командировки. В Калининграде ничего интересного о Вершинине и его дружбе с Зиедкалне Стабиньш не узнал. В Ленинграде встретить Вершинина тоже не удалось — используя часть ранее не взятого отпуска, он куда-то уехал. В институте Улдису удалось встретить дочь Вершинина, девушку с острым умом и еще более острым язычком. Насколько Улдис понял, с отцом она ладила и его не осуждала. Считала, что во многом виновата мать. Встречался ли Вершинин с Зиедкалне раньше — установить не удалось…

Словно вол в ярме, втянув голову в плечи, Улдис ломился сквозь ветер и метель. «Ничего себе задачку подкинул мне Валдис, проверить все подряд. Не хватало только схватить воспаление легких», — подумал он.

Вначале ему везло. В архиве Елгавской больницы Улдис выяснил, что у Ольги Зиедкалне родился не сын, а дочь. К сожалению, никаких сведений о дальнейшей судьбе ребенка он не получил. Зато запасся целой кучей бумаг относительно матерей, у которых в сентябре родились сыновья, и передал их Розниексу для дальнейшей работы. В свою очередь, Розниекс, тем временем собрал сведения об инженере Лубенсе. Оказалось, что в свое время он был одаренным и многообещающим студентом, которому предлагали место в аспирантуре и работу в институте. Но он уперся и добровольно уехал в Хабаровский край, где работал прорабом на стройках. Энтузиаст. Затем оттуда перевелся на работу в Мурманскую область.

Позади Стабиньша сквозь свист ветра донеслись другие звуки. Остановившись, он прислушался. Вскоре он разобрал, что это был звук мотора автомашины. Из снежной пелены вынырнула высокая кабина над громадными двойными скатами. Улдис поднял руку, и тяжелый лесовоз остановился.

— Что мотаешься в такое время у самой зоны! — высунувшись в окошко, закричал шофер. — Хочешь, чтобы пришили?

Улдис, подбежав, поднялся на высокую ступеньку.

— Довези, друг, до конторы! А то, сам видишь, дохожу!

— Какой я тебе друг! — Шофер оглядел Улдиса с ног до головы. — Я зек, никого возить не могу. Пропуск хоть у тебя есть? — Видно, шоферу стало жаль прохожего. — Я вижу, ты не здешний, и говоришь как-то чудно.

Улдис левой рукой неуверенно вынул служебное удостоверение, правой на всякий случай нащупав рукоятку пистолета в кармане.

— А, мент, так я и подумал, — усмехнулся шофер, — а выглядишь, как человек. Наверное, недавно начал. — Шоферу, видно, хотелось поддразнить Улдиса. — Ну, что с тобой делать? Может, ты проверять начальство приехал. Нет, — ответил он сам себе, — в такую пургу ни один ревизор пешком не пойдет. Наверное, ищешь старые грехи за кем-нибудь из наших? Стоит ли еще тебя везти? Закурить хоть есть? — Улдис вытащил пачку «Риги», сунул в окошко. — О, Рига! — уважительно воскликнул шофер. — Город, что надо, бывал там. Конечно, махорка была бы лучше, чем эта солома. Ладно, садись.

Он отворил дверцу, и Улдис только теперь разглядел в кабине еще троих, и дремавшего в уголке конвойного. Один из троих лениво подвинулся, освободив Улдису место позади шофера. В кабине противно пахло грязной одеждой, потными портянками, зато было тепло. Шофер дал газ, машина закачалась и двинулась, переваливаясь с бока на бок. Стабиньш чувствовал, что постепенно отогревается. «Теперь бы еще сто грамм, и полный порядок», — подумал он.

Высокий дощатый забор с колючей проволокой сверху, сторожевыми вышками с острыми крышами и прожекторами возник внезапно, как мираж в пустыне.

Машина долго гудела у ворот, пока наконец в окошке не появилось круглое заспанное, заросшее щетиной лицо, послышалась сочная ругань, и еще минут через десять ворота медленно распахнулись.

В отделе кадров тучный, рябой майор долго с подозрением изучал за решетчатым окошком документы Стабиньша, пока, наконец, открыл дверь и впустил. Все это время он не говорил ни слова. Затем внезапно хрипло проговорил:

— Без приказания начальника никаких сведений не даю! — и снова надолго умолк.

Стабиньш так и остался стоять посреди комнаты, не зная, какую тут применить дипломатию. Потом дверь распахнулась и вошел низкорослый, худощавый подполковник.

— Гость из Риги! — улыбаясь, посмотрел он на Улдиса. — Знаю, знаю, был в Риге, отдыхал на взморье. Чудное место, культурные люди. Что стоите? Садитесь! — он говорил быстро, дополняя слова энергичными жестами. — Что, шли пешком? Позвонили бы, я бы выслал машину. Будем знакомы — заместитель начальника Павлов.

— Все в порядке. — От этой сердечности ему сделалось неловко, внезапная смена ситуации несколько сбила его с толку. — Стабиньш, — он протянул руку.

— Когда-то я работал вместе с рижанином, — сказал подполковник. — Инженер, Лубенс по фамилии. Не встречали? Да садитесь! — он едва не силой усадил Улдиса на стул.

Стабиньш тут же продолжил разговор:

— Он был прорабом?

— Нет, главным инженером. Мы вместе строили металлургический комбинат.

— Здесь?

— Нет, недалеко отсюда.

— И что вы можете сказать об инженере?

— О, сильный, энергичный работник. Жаль, что он ушел от нас. А что, разве он вас тоже интересует? — с опаской спросил Павлов.

— В известной мере, — уклончиво ответил Улдис. Можно познакомиться с его личным делом?

— Не получится, — Павлов снова взглянул на Улдиса. Ему явно хотелось узнать побольше, но расспрашивать здесь не было принято. — Лубенс, видите ли, считался на работе не у нас, а в строительном тресте. Мы только обеспечивали его рабочей силой. Однако я слышу, у вас кишка кишке марш играет, — оживился Павлов. — После долгого пути не мешает и червячка заморить. — Он взял Улдиса под руку. — Я вас провожу. У нас здесь вполне приличная столовая для работников.

Улдис посмотрел на часы.

— Спасибо за заботу, но чуть позже, — он извлек из портфеля несколько фотографий и разложил их на столе майора. — Посмотрите, пожалуйста — не знакомы ли вам эти лица?

Оба работника колонии осмотрели фотографии.

— Нет, — вздохнул майор. — Не знаю никого.

Павлов смотрел подольше, потом неуверенно сказал:

— Вот этот вроде был у нас в колонии, но давно уже, фамилии не помню. И этот, — он показал пальцем, — тоже напоминает одного из наших. Но утверждать не берусь. Фамилии вам известны? Ну да, фамилии они меняют, как птицы — перья. Ладно, что поделаешь, пороемся в архиве, разыщем. А сейчас — быстро в столовую! Архив велик, провозимся несколько дней, так что надо запастись силами.

Телефон звонил долго и настойчиво. И как назло, Розниекс, нервничая, никак не мог попасть ключом в скважину. Наконец, он подбежал к аппарату. Но когда снял трубку, там уже слышались только обычные гудки.

Следователь сердито бросил плащ на стул, портфель затолкал ногой под стол, помедлив, отворил окно. Телефон зазвонил снова. Розниекс, вздрогнув, схватил трубку. Он давно ждал этого звонка.

— Алло! Да! Улдис? Наконец! Я уж стал бояться, что тебя белый медведь съел… Ах, нету их?.. Жив-здоров?.. Позвонить Лиепниексу, что задержишься на три дня? Ясно… Что?.. Плохо слышу!.. Не настоящий?.. С ума сойти! Значит, не зря съездил… Нет, Паэглите не нашли, зато нашли Виктора Зиедкалнса. Спешить не станем… Ладно, жду. Всего лучшего!

Он положил трубку и некоторое время смотрел на телефон цвета слоновой кости, потом поставил портфель на полочку, уселся за стол, вытащил из ящика сложную схему, сделанную цветными карандашами, и тщательно пририсовал еще два кружка. Посмотрел на часы и нажал кнопку звонка. Вскоре в дверях появилась кудрявая головка секретарши.

— Кто-нибудь ждет? — спросил следователь, не поднимая глаз от схемы.

— Да. Такой милый мальчик.

— А понятые явились?

Кудряшки встряхнулись снова.

— Стоят, как солдаты. Звать?

Розниекс убрал схему со стола и вместо нее выложил четыре дамских сумочки разного размера и цвета.

— Зовите!

Кудрявая головка исчезла.

Войдя, Ромуальд вопросительно посмотрел на следователя. И вдруг взгляд его застыл, наткнувшись на светлую сумочку, и уже не отрывался от нее.

— Нашли, — прошептал он. — Нашли мамину сумку!

Следователь, потирая подбородок, наблюдал за реакцией юноши. Потом улыбнулся.

— Садитесь, Ромуальд. Не переживайте так болезненно, — сказал он чуть виновато. — Садитесь и успокойтесь.

Он помедлил, давая Ромуальду время прийти в себя, прежде чем спросить:

— Вы и в самом деле не встречали своего отца с самого детства, не помните его?

Ромуальд затряс головой.

— Нет. — И вдруг вскрикнул: — Разве это он… он сделал это?

— Вряд ли, Ромуальд. Какие у него могли быть причины? Но между прочим, смогли бы вы узнать его, если бы встретили, скажем, на улице?

— Сомневаюсь. Но какое это имеет значение?

— Сейчас не имеет. — Розниекс задумался. — А стали бы вы с ним говорить, если бы возникла надобность?

— Что я мог бы ему сказать? Мы ведь совершенно посторонние люди.

— М-да. Ну ладно. Это я только так спросил. Насколько я понял, эта сумочка принадлежала вашей матери?

Следователь кивком указал на светлую сумку и нажал кнопку звонка. Возникла кудрявая головка.

— Да?

— Куда девались понятые?

— Да тут, за дверью. Сопят и шаркают.

Розниекс с укором посмотрел на секретаршу:

— Вы на каком курсе учитесь?

— На втором. А что?

— Значит, должны были что-нибудь слышать о судебной этике. В таком случае, предельно вежливо попросите понятых войти и оказать нам помощь. Поняли?

Секретарша повиновалась. Через мгновение в дверь несмело постучали, и две старушки, шаркая ногами, вошли в кабинет. Розниекс встал им навстречу, усадил на стулья у стены и объяснил:

— Этот молодой человек — Ромуальд Зиедкалнс — попытается опознать одну из этих сумочек, как принадлежавшую его матери, а мы с вами составим об этом протокол.

Старушки заинтересованно переглянулись.

Когда протокол был написан, Розниекс вежливо распрощался со всеми и снова подошел к окну. Тяжелые тучи лежали над самыми крышами, и казалось, вот-вот они разразятся грозой, но на деле моросил лишь мелкий дождик, почти незаметный глазу. Ромуальд прошел мимо окон, не оглянувшись, угрюмый, подавленный. Нет у него отца, и никогда не будет, хотя по документам такой и числится. И в прошлом осталась мать — вырастившая его, давшая ему все, что только могла дать.

Розниекс, сам рано лишившийся родителей, знал, что значит остаться без поддержки, самому пробиваться в жизни. Он затворил окно. Грусть не проходила. Он подошел к окну, набрал номер.

— Кто дежурит? Приведите мне, пожалуйста, Зиедкалнса. Да, Виктора Зиедкалнса, — произнес он, зная заранее, что встреча с деградировавшим типом настроения не исправит.

Опущенные плечи, опухшее, обросшее седой щетиной лицо. Маленькие водянистые глазки непрестанно перебегают с предмета на предмет, не осмеливаясь взглянуть на следователя. На голове — засаленная шляпа, пальто обтрепалось, каблуки башмаков сбиты на сторону. Зиедкалнс выглядел, словно его только что извлекли из обжитого крысами чердачного угла или погреба.

Позади него стоял сержант милиции.

— Садитесь, Зиедкалнс, — Розниекс с сожалением глянул на недавно обитый красивой оранжевой тканью стул перед столом. Зиедкалнс уселся, положил шляпу на пол.

«Таким нельзя показывать его Ромуальду», — мелькнуло в голове следователя.

— Ну, что нового придумали за ночь?

Лишь теперь Зиедкалнс впервые взглянул на Розниекса, но тут же отвернулся и тупо уставился в стенку. Он молчал.

Этот тип Розниексу был противен. Приготовив на столе бланк протокола, следователь продолжал:

— То, что вы часто отсыпались после пьянок в подвале, вы не отрицаете?

Зиедкалнс все еще глядел в угол, словно отвести взгляд означало бы для него — попасть в большую беду.

— Ну, да, — наконец пробормотал он.

— А как сумочка вашей бывшей жены Ольги попала в подвал, вы не знаете. Остаетесь при этом? — Розниекс начал заполнять протокол.

Руки Зиедкалнса неудержимо тряслись. Он то клал их на колени, то опускал, то хватался за край стола.

«Дать бы ему сто грамм, говорить было бы куда легче», — шевельнулась в голове следователя запретная мысль.

— Вы сумочку туда не приносили?

— Нет, — кратко ответил Зиедкалнс.

— Свидетельница Марта Лиепа, проживающая на первом этаже, видела, как вы проковыляли через двор с сумочкой под мышкой.

— Меня? — Зиедкалнс встрепенулся и вдруг разозлился. — Я уже сознался: не работаю, выпиваю, дома не живу. Вот и судите меня, как бродягу, как паразита! — Он закашлялся хриплым кашлем.

— Это другое дело, — Розниекс обождал, пока кашель не кончился. — За это вас будут судить. Но меня интересует сумочка, и только она.

Зиедкалнс высморкался в грязный носовой платок и неожиданно бойко заговорил:

— Дал, наверное, кто-нибудь из дружков, чтобы выменять на водку.

— Почему же не выменяли, а спрятали в подвале?

— Наверное, никто не брал.

— А вы предлагали?

Зиедкалнс некоторое время пытался прояснить свою изъеденную алкоголем память, но вскоре махнул рукой.

— Не помню, ей-богу, не помню. Хоть убей. Словно мешок на голову надет. Но я не виноват, гражданин начальник, я никого не грабил. Я пьяница, алкаш, синюшник, но не вор, не грабитель, ей-богу…

— Почему же сбежали и скрывались все это время? — Розниекс в упор посмотрел на Зиедкалнса. Тот снова отвел взгляд.

— Альфонс меня предупредил… Из третьей квартиры… — Зиедкалнс снова откашлялся. — Он мой старый дружок… Предупредил, что милиция ищет, что надо сорваться. Я спрятал сумку в подвале и смылся.

— Но вы ведь никому не сделали ничего плохого?

— Да кто знает, где у таких, как я, граница: виновен-невиновен. Никто же назавтра не знает, что натворил вчера пьяный. А как доказать, если ни черта не помнишь.

— Наверное, так и есть, — согласился Розниекс. — А чем этот Альфонс занимается?

— Не знаю, вроде грузчиком на какой-то базе. — Зиедкалнс помолчал, потом лицо его украсилось блаженной улыбкой. — Альфонс с работы приносил винишко, мы пили. — Он не удержался, чтобы не рассказать — слишком уж приятным было воспоминание.

Розниекс отложил ручку.

— В сумочке что-нибудь было?

— Пустая, совсем, — ответил Зиедкалнс.

— Лжете. В сумочке были деньги.

Зиедкалнс опустил голову:

— Вы откуда знаете?

Розниекс не дал ему опомниться:

— Сколько денег было в сумочке? Сколько?

— Двадцать три рубля.

— И вы их пропили?

— Так вышло, — печально согласился Зиедкалнс.

— Где взяли сумочку?

— Мне ее дал один. Попросил спрятать.

— Альфонс?

— Нет, другой. Незнакомый.

— Откуда сумочка взялась?

— Откуда я знаю.

— Не знаете, но деньги пропили, испугались, сбежали и все это время прятались.

Зиедкалнс промолчал.

— Где вы прятались?

— Нигде. У одной подружки на Московской улице, там собирается компания. Пили, пока меня не нашли. — Зиедкалнс шевельнулся. — Слушай, нельзя тут достать маленькую, или хоть полстакана, у меня все нутро выворачивает. Тогда я, может, побольше вспомнил бы, а? — Он хитро подмигнул и посмотрел на следователя.

Розниекс сделал гримасу.

— Нельзя! — отрубил он и придвинул к Зиедкалнсу протокол. — Прочитайте и распишитесь! — Он повернулся к сержанту. — Зиверт! Уведите.

Когда дверь за ними затворилась, Розниекс почему-то вспомнил сточки стихотворения: «Как хочется мне белой чистоты…»

Уступс ехал, не жалея рессор. Машина дрожала и сотрясалась. Мокрый снег залеплял стекло, щетки едва поспевали счищать его. Обгоняя легковушки, Уступс обдавал их грязным снегом по самую крышу.

Впереди на дороге появился человек. Широко расставив ноги, с поднятой рукой, он явно не собирался отступать, дать Уступсу возможность проехать.

Уступс инстинктивно отпустил акселератор, переключил скорость, притормозил. Человек на дороге был без шапки, седые волосы разлохматились. И взгляд, и движения его показывали: он хотел остановить грузовик во что бы то ни стало. Чтобы не сбить его, пришлось остановиться. Вершинин ловко вскочил на подножку.

— Ты мне поможешь! — тон был категорическим, не признающим возможности отказа.

— Еще не хватало! — проворчал Уступс. — Некогда! — И все же неохотно вылез из машины. Теперь он увидел «Жигули» под старой липой, на противоположной стороне дороги.

— Дотащи до Лиепаи. У меня бензонасос скис.

В руках Вершинина оказался трос, он нырнул под кузов самосвала, прицепил трос за крюк, крикнул: «Подай назад!» и побежал, разматывая трос, к своей машине.

Уступс хотел послать его подальше, но только махнул рукой и залез в кабину. Закрепив трос, Вершинин подошел и сунул Уступсу десятку.

— За труды. Дотяни меня до автосервиса.

— Воскресенье, — Уступс сунул деньги в карман. — Пустой номер.

— Ты, надо думать, Лиепаю знаешь хорошо. Может, найдем кого-нибудь, кто поможет? В долгу я никогда не оставался.

Уступс поглядел на Вершинина, оценивая ситуацию. «Может, отвезти его к Арвиду? — прикинул он. — У Арвида своя машина, сам мастер, запчастей навалом и даже больше. Да, будет и причина завернуть к Арвиду и поговорить о Лиесме. Может, узнаю, где ее искать…»

— Ладно, — махнул он рукой. — Садись в свою тачку, поедем. Может, что-нибудь и придумаем.

Если бы Уступс заметил, что «Жигули» следовали за ним от самой Риги и лишь недавно обогнали его, чтобы перехватить на дороге, он, конечно, не свалял бы такого дурака. Но Уступс искал Лиесму, и ничего другого на свете для него не существовало.

Арвид вышел навстречу покачивающейся морской походкой, когда Уступс въехал в узкий переулок: машину Уступса Арвид знал. Он кивнул водителю; но увидев «Жигули» на буксире, сразу сменил высокомерное выражение лица на настороженное и неприязненное.

— Это что за тип, которого ты притащил? — накинулся он на Уступса, когда тот вылез из кабины.

— Свой парень, — успокоил его Уступс. — Я его знаю, — соврал он на всякий случай. — Тачка встала, надо помочь.

Подойдя сзади, Вершинин дружески положил руки на плечи обоих.

— Выручайте, ребята, иначе я пропал.

— Что там стряслось такое? — недовольно спросил Арвид.

— Во дворе покажу, — тем же тоном ответил Вершинин. — Мне завтра надо быть в Риге. Не станем терять время. — Не дожидаясь ответа, он уселся в свою машину.

Арвид с Уступсом еще постояли. Затем Арвид распахнул ворота, а Уступс залез в кабину и медленно въехал во двор.

Во дворе стоял невысокий, но просторный особняк под железной крышей, с оштукатуренными стенами. По одну его сторону раскинулся небольшой садик, по другую был двор с гаражом на два бокса.

— Оставь свой там! — крикнул Арвид Уступсу. — За воротами! Маленький затолкаем в бокс!

Он отпер гараж. Половину его занимали новые, блестящие «Жигули»-тройка сиреневого цвета, в соседнем боксе расположилась великолепная мастерская. Втроем они втащили машину в гараж. Арвид попросил поднять капот.

— Запустите! — сухо велел он.

Мотор зарычал, немного поработал, потом зачихал и заглох.

— Мало радости, — сдержанно протянул Арвид. — Клапан бензонасоса полетел, и постукивает кое-что. Только ведь сегодня воскресенье…

Вершинин поспешил к багажнику, и через несколько секунд на крыше машины уже выстроились бутылки: армянский коньяк, водка, чешское пиво.

Арвид прищелкнул языком и одобрительно покачал головой.

— Это нам, что ли?

Уступс жадно посмотрел на бутылки.

— Само собой. — Вершинин скрыл улыбку в усах. — Раз уж так суждено было, проведу этот день в компании приятных и готовых помочь людей.

— Что же, хорошему человеку нельзя отказать, — и Арвид сгреб бутылки с крыши и понес в дом. Вернулся он минут через двадцать, наверное, накрывал на стол.

Когда, закончив работу, все трое вошли в дом, там и на самом деле оказался накрытым стол на троих. Кроме привезенных Вершининым бутылок, на столе стояло еще шотландское виски и разные закуски.

— Значит, сегодня все-таки воскресенье, — радостно объявил Арвид. — Не думал, что соберется компания… — широким хозяйским жестом он отодвинул стул, уселся и пригласил гостей последовать его примеру.

Вершинин и Уступс не стали упрямиться. Подняли рюмки за знакомство, за дружбу, за добрых людей.

Первые рюмки были выпиты в молчании, потом языки понемногу развязались.

— Да ты хоть в море бывал? — горячился Арвид. — В девять баллов попадал? Нет! — наступал он на Уступса. — Ясное дело. На твоей тачке в море не поплывешь. Слушай, — повернулся он к Вершинину, — а ты что не пьешь? Думаешь, у меня больше нет? — и он выставил на стол еще бутылку виски и какой-то заграничный ликер.

Они продолжали, теперь уже без тостов. Вершинин сжимал рюмку в кулаке и незаметно переливал ее содержимое в пивной стакан, заблаговременно поставленный рядом. Уступс был уже сильно на взводе, лез к Арвиду целоваться, Арвид отталкивал его — он в это время не очень связно рассказывал Вершинину о каком-то рейсе в Африку, особенно богатом приключениями.

«Теперь самое время!» Вершинин поднял тост за любовь, которая никогда не иссякает, ради которой человек способен на все: пройти тридевять земель и переплыть девять морей, как в сказке, и…

Уступс, ничего не понимая, тупо глядел на Вершинина, затуманенный алкоголем мозг его с трудом воспринимал смысл слов.

— За любовь этого молодого человека! — продолжал Вершинин. — У тебя она ведь наверняка есть. Или, может, нет больше? — насмешливо глянул он на Уступса.

Стрела попала в цель. Глаза Уступса налились кровью. Пошатываясь, он поднялся и ударил кулаком по столу так, что зазвенела посуда.

— Ты, вы!.. — тяжело дыша, кинулся он на Вершинина. — Вы знаете, где Лиесма, прячете ее от меня! — Ревя, как разъяренный медведь, он потрясал кулаками.

Вершинин схватил его за руки, удержал и посадил на стул.

Плечи Уступса задергались.

— Запутали Лиесму в своих сетях, — всхлипывал он, — а теперь… Теперь убили. А мне… мне хотите пришить мокрое… Ловко сработано, хотите за глотку взять! Банда! Банда убийц! — Снова заорал он, пытаясь подняться на ноги. — Ну погодите, гады, фигу вы от меня дождетесь! Фигу! Камешки вам нужны, золотые брошки! Я… — наконец, ему удалось встать, — все расскажу, все до конца! — и, выкатив грудь, он двинулся на Арвида.

Сильный удар в челюсть — и он свалился, как подкошенный, увлекая за собой и стул. Голова с глухим звуком ударилась о порог. Арвид, отступив к противоположной двери, настороженно следил за каждым движением Вершинина, готовый в любой момент броситься на него. В руке его сверкнул нож.

— Так я и думал! — процедил он сквозь зубы. — Кретин, привел лягавого. Стой! — предупреждающе крикнул он. — Живым ты отсюда не выйдешь!

Вершинин расхохотался и хохотал долго. Хозяин дома растерянно опустил нож. Вершинин только того и ждал. Одним прыжком он покрыл разделявшее их расстояние, выбил нож из руки Арвида, свалил его на пол, прижал. Вырвав ремень из брюк Арвида, связал ему руки за спиной, своим ремнем связал ноги и отошел в угол, к телефону.

Угадав его намерение, Арвид сдавленным голосом прохрипел:

— Звонить не надо. Что вам от меня нужно?

Вершинин уселся на стул недалеко от головы Арвида.

— Мы с Уступсом ищем Лиесму Паэглите. Это вы могли понять из его слов.

— Только и всего?

— Пока — да.

— Пока… — Арвид постепенно приходил в себя. — А потом что?

— Что потом, вы знаете лучше меня. Меня это сейчас мало интересует.

— Вы из милиции?

— К сожалению, нет. Я уже сказал: ищу Лиесму.

— Зачем она вам?

— Задать ей несколько вопросов.

— И тогда заберете и меня заодно.

— Я уже сказал: я не из милиции.

— Значит, сдадите нас в милицию.

— Может быть, мне самому неохота связываться с ними.

Уступс пошевелился и застонал. Вершинин встал и подошел к телефону.

— Не надо! — крикнул Арвид. — Не звоните! Я скажу, где она!

— Где?

— Недалеко, в соседнем переулке. Развяжите ноги!

— Адрес!

— Улица Уденс, тринадцать, квартира четыре.

— Кто еще там живет?

— Двое стариков, больше никто. Развяжите ноги!

— Телефон есть?

— Нет.

Вершинин снял трубку.

— Да не звоните же! Сколько вы хотите?

— Бросьте, — сказал Вершинин. — Вы что, не соображаете? Уступс без сознания, надо вызвать «скорую».

— А что вы им скажете?

— Что перепил, сам упал, — и Вершинин набрал номер.

— Человек без сознания, да, пожалуйста, — он назвал адрес и опустил трубку. — А теперь без глупостей. — Он поднял с пола финку Арвида, опустил в свой карман. — Будешь делать все, что я скажу. Иначе мне терять нечего. Я и не таких, как ты, добивал. Вставай, пошли! — Он подхватил Арвида под мышки, поставил на ноги, вывел из дома, усадил в машину и они поехали.

— Куда? — спросил Вершинин.

— Прямо и сразу направо.

После паузы Арвид проговорил:

— Стой, это здесь. Мне ждать?

— Нет, мы с тобой сейчас будем неразлучны, как сиамские близнецы. — Он обернул конец ремня своей руки и повел Арвида, как собаку на поводке. — Показывай дорогу!

От страха и растерянности у Лиесмы выпала из рук кружка и разлетелась на черепки. Она стояла, раскрыв рот, словно увидев приведение, не в силах выговорить хоть слово.

— Добрый вечер, Лиесма, — поздоровался Вершинин, не выпуская ремня. — Тогда мы так и не договорили. Может быть, сделаем это сейчас? Кто дал вам кольцо, которое вы продали той женщине из Новосибирска? Уступс? Или этот молодой человек? — он ткнул пальцем в Арвида, съежившегося от страха. — Или, может быть, сами сняли с пальца у мертвой Зиедкалне? Отвечайте! Мне некогда!

— Нет! — истерически закричала Лиесма. — Нет, нет! — Она попятилась.

— Стой! — прикрикнул Вершинин. — Сядь на стул! — Он сунул руку в карман.

Лиесма покорно уселась и, закрыв лицо руками, заплакала. Вершинин с Арвидом стали у нее за спиной.

— Хватит! — прикрикнул Вершинин. — Кто дал кольцо?

— Ария, — пробормотала Лиесма. — Ария дала, просила продать кому-нибудь из отдыхающих, которые скоро уедут. Я… честное слово, я говорю правду.

Арвид хотел что-то сказать, но Вершинин сильно дернул за ремень:

— Молчать! Где сейчас Ария?

— В Риге, где же еще. Работает в парикмахерской.

— Ваше пальто в прихожей?

— Да.

— Одевайтесь, и пойдемте.

— Куда? — большими, полными страха глазами она смотрела на Вершинина.

— Одевайтесь, я сказал!

Лиесма послушно надела пальто, повязала платочек, натянула сапожки. Вершинин усадил ее вместе с Арвидом в свою машину. И сразу же тронулся.

— А сейчас, — сказал он, выехав на шоссе и разогнавшись до скорости сто километров, — зарубите на носу: до Пиекрастес скорости не уменьшу, так что удрать вам не удастся, Лиесма, разве что на тот свет.

— А я? — пришел в себя Арвид. — У меня же с этим делом ничего общего! Отпусти домой!

— Это мы еще выясним, — проговорил Вершинин мрачно.

Стабиньш, фыркая и постанывая от блаженства, мылся под душем. Горячие струйки приятно кололи кожу, успевшую уже покраснеть. Наконец, он вылез из ванны, долго растирался толстым полотенцем и глядел на себя в зеркало.

«Наконец-то дома, — радовался он про себя. — Наверное, пару килограммов сбросил, — он, словно чужое, разглядывал свое побуревшее, обветренное, осунувшееся лицо. — Командировочка была хуже некуда, скажем прямо, но зато и результаты…»

Короткий звонок в дверь заставил его встрепенуться. Звонок повторился. «Кто это в такую рань?»

Перестав растирать спину, он прислушался. На кухне звенела посуда: хозяйка готовила завтрак. Что она, не слышит, что ли? Но медленные, шаркающие шаги приблизились к двери.

— Кто там? — сердито спросила тетя Амалия. — Он тут не принимает, идите на работу и там ждите.

Улдис не расслышал ответа, но женский голос за дверью показался ему знакомым. Он быстро надел тренировочный костюм, сунул ноги в тапочки и вышел.

Ирена Канцане стояла в коридоре и, казалось, не собиралась уходить. Серьезное лицо ее было грустно, но выражало решимость. Она была в синей куртке, тяжелых башмаках, на глазах — темные очки. На полу рядом стоял туристский рюкзак. Выглядела она так, словно собралась путешествовать «автостопом».

Улдис сначала смутился, потом улыбнулся:

— Я был у вас в гостях, и вы меня все же не выгнали. Отвечу тем же. Проходите в комнату.

— Только поэтому? — Ирена принужденно рассмеялась, но не заставила упрашивать себя. Подхватив тяжелый рюкзак, критически оглядела свои башмаки, перевела взгляд на чистый пол, тщательно вытерла ноги, вошла в комнату и уселась у небольшого столика.

— Придется немного обождать, — извинился Улдис, скрываясь в другой комнате. Вскоре он вернулся одетым и причесанным.

— Могу предложить кофе.

— Спасибо, нет, — отказалась Ирена. — Сперва хочу извиниться, что так вломилась к вам, но дежурный в отделе сказал, что на работе вас сегодня не будет.

— Да, я только ночью приехал.

— Во-вторых, мне очень хотелось этот последний на свободе разговор с вами провести в домашней обстановке. — Она подавила вздох. — У меня в этой области свои воззрения. Вот, возьмите, — Она не дала Улдису времени возразить. — Это мои собственноручные показания. Юридически это называется «явка с повинной». В тот раз я не была с вами полностью откровенной, и пожалела об этом, когда узнала то, что знаю теперь. Да, старший лейтенант Стабиньш, я воровка, злонамеренно использовавшая свое служебное положение. Хотя доставалось мне очень немного. Но сообщницей убийцы я никогда не стану. Я помогала директору Зале организовать аферу с левым товаром, я подсунула Зиедкалне накладные на подпись. Она, бедная, ничего не знала. Тогда я поняла, что Зиедкалне использовали, как надежную ширму, на нее никогда не пали бы подозрения. Вы, конечно, понимаете, о чем я говорю.

Стабиньш кивнул:

— Мы только не знали, что вы так тесно связаны с этим.

— Теперь будете знать, — вызывающе сказал она. — После смерти Ольги меня стали одолевать сомнения и угрызения совести. Но я все еще не понимала, что эти левые операции могут быть как-то связаны с этой смертью. В тот раз я сказала вам, что не верю в это. Тогда это было правдой. Но я доискивалась. У меня была причина искать. Я знала, кто звонил Ольге и назначил ей встречу. Кое на что я в тот раз вам намекнула, но сказать открыто боялась, своя рубашка ближе к телу. А теперь мне все равно. — Она говорила жестко и безжалостно. — Я знала, что все важные разговоры Зале записывает на магнитофон. (Стабиньш усмехнулся.) Не смейтесь. Она все всегда делает с расчетом, обдуманно, и если потом кто-нибудь попробовал бы выйти из повиновения, у нее был бы козырь — запись. Я знала: если гибель Ольги связана с торговыми делами — без записи не обошлось. Искала, искала. Дома такие вещи не держат. В магазине? Тогда только в таком месте, куда можно добраться и после опломбирования магазина. В подвале я проверила все ящики, ощупала все кирпичи, и в конце концов за одним из них нашла. — Она вынула из сумки бумажный сверточек. — Это последняя надежда Зале, последняя индульгенция и последний шанс остаться в живых, если ее разоблачат. Но сейчас этот ролик обратится против нее. Прослушав запись, я поняла, какую ужасную роль сыграла в этом деле сама. У всего, даже у подлости есть границы. Молчать я больше не имела права. И так уж молчала слишком долго. И вот я пришла. Арестуйте! Я больше не боюсь. Я рассказала вам почти все. — Она вздохнула. — Я понимаю: овации не будет, и просить жалости я не стану. Скорее наоборот. В свое время я хотела стать судьей. И вот мечта своеобразно исполнилась. Мой первый приговор жесток, но справедлив. Я осудила себя со всей строгостью и требую наказания. Не говорите ничего. И еще — последнее. Вы, Улдис, должны это знать. Это не смягчающее обстоятельство, и я не попрошу о смягчении, но только… Не считайте, Улдис, что я непоправимо испорчена, безнадежно пала. Это очень важно для меня, потому что… — она на миг запнулась, — мне не безразлично, что вы обо мне думаете…

Наступила тишина. Улдис долго смотрел на Ирену и не знал, что ей сказать. Наконец, опустил глаза.

— Арестовывать, Ирена, я вас не арестую, — сказал он тихо. — Хотя ради вашей же безопасности это стоило бы сделать. Но я не могу. Пойдемте в прокуратуру, к следователю Розниексу. Он умный человек. Он что-нибудь придумает. — Улдис подошел к телефону, набрал номер. — Привет, старик, это я. — Голос его звучал невесело, скорее мрачно.

— Улдис, ты? Тебя сам Бог послал! — радостно откликнулся голос Розниекса. — Давай сюда быстрее! Есть кое-что интересное!

— Что именно?

— Хотя бы то, что ночью Вершинин привез Паэглите вместе с одним контрабандистом из той же компании. Прямо из Лиепаи.

Улдис помолчал, глядя на Ирену, потом сказал:

— Мелочь — твоя Лиесма. Я привез данные поинтересней… А только что установил еще один важный факт. Кажется, скоро мы и в самом деле кончим с этим делом. Сейчас буду у тебя.

— Идемте, — сказал он Ирене, уже ожидавшей в прихожей.

Гости были и жданными, и нежданными. Арию давно уже донимали дурные предчувствия. Но для страха, казалось, причин не было. По характеру своему Ария была чересчур нерешительна и слаба, чтобы переоценить или изменить что-то в своей жизни. Она, как обруч, катилась по склону вниз, хотя понимала, что внизу — трясина, в которой можно не только увязнуть, но и утонуть, но не находила силы остановиться.

Ее не очень радовали деньги, приходившие, как проценты, за каждую проданную вещь. Страх был сильнее. Но клиентки требовали товар, как одержимые, и Лиесма едва поспевала доставлять его Арии. Однажды она уже совсем хотела бросить все и бежать куда глаза глядят. Но снова не хватило решимости.

Потом внезапно погорел Эгон. Лиесма прибежала в салон предупредить, чтобы спрятала все, что можно. Ария дрожала, как осиновый лист, ежечасно, ежеминутно ожидая, что за ней придут. Лиесма исчезла. Ария не спала ночами и наконец решила: хватит, конец на вечные времена. Отныне ни одного кольца, ожерелья, сережки. Все!

Но Лиесма, искусительница, появилась снова. Веселая и уверенная, как раньше. Принесла новые вещички — больше, чем раньше. Ария едва не лишилась языка.

— Что ты на меня вытаращилась, как курица на ячменное зерно! Эгон не мог не погореть: милиция давно сидела у него на хвосте. Слишком осмелел, разгулялся. Яшка предупреждал его, чтобы не брал больше товара и списался с судна. А этот уперся. Тогда Яшка решил рубить концы. Сам позвонил таможенникам. Мы знали, что Эгон за собой никого не потянет. Ему невыгодно. Некому будет носить передачи. Это ведь так: чем больше компания, тем больше шума, и получишь больше, — так рассказывала Лиесма. Ария слушала, не зная, верить или нет. Она не знала, кто такие Эгон и Яшка. Она даже не знала, что Лиесму зовут Лиесмой, как ее фамилия, где живет…

Эдит приходила реже и держалась, как супруга большого начальника. Делала прическу, маникюр, интересовалась жизнью и, как бы между прочим — делами фирмы, как она это называла. Иногда и она приносила для продажи ценную вещичку. Об Эдит Ария совсем ничего не знала. Зато Эдит знала об Арии куда больше, чем Арии хотелось бы.

Ария работала у самого окна, и в случае тревоги должна была убрать вазочку для цветов, всегда стоявшую на ее столике слева.

Но сегодня ей не пришлось даже идти на работу.

Они пришли рано утром, на зорьке. Ария еще спала. Хорошо хоть, что муж успел отправить детей в школу.

Пришли четверо, одетые в штатское. С ними был дворник, председатель домового комитета и участковый инспектор. Ария не сопротивлялась, не устраивала сцен, выполняла все, что требовали. Отвечала на вопросы. Она добровольно провела их на чердак и отдала спрятанную за трубой последнюю партию товара. Рассказала все, что знала. И ей на самом деле стало легче.

Больше не надо было думать о своей судьбе, бороться с совестью. Не надо было дрожать, принимая очередной товар или продавая вещи клиентам. И не придется впредь думать и о том, как обслужить семью — мужа и детей: что сварить на обед, как обстирать, как приготовить уроки, как успеть сделать все — дома и на работе. Это осталось позади. Начиналась совсем другая жизнь — угрюмая, серая, может быть, бесконечно однообразная — но без забот. Ария чувствовала себя, как пловец, долго и безуспешно боровшийся с течением, совсем обессилевший и наконец вцепившийся в бревно и позволивший потоку нести себя, куда придется.

«Так это и должно было кончиться», — едва ли не с облегчением вздохнула она, сидя, бледная и заплаканная, на диване и держа в руке стакан воды.

За столом инспектор отдела БХСС оформлял протокол, а его помощники неторопливо передвигались по комнате, с интересом разглядывали статуэтки и посуду за буфетным стеклом и картины на стенах.

— Есть ли у вас жалобы или претензии? — спросил Арию инспектор. — Может быть, хотите что-то добавить, дополнить?

Ария покачала головой.

— Все правильно, все правильно, — прошептала она сухими губами. — Детей вот жаль. Не смогу даже попрощаться с ними.

— Не знаю, хорошо ли это было бы в такой момент, — отозвался на это Розниекс, стоявший у окна. Ему было жаль этой женщины, запутавшейся в паутине и погубившей свою жизнь.

— Наверное, вы правы, — Ария вытерла слезы.

— У меня еще несколько вопросов, — сказал Розниекс, усаживаясь на диван рядом с Арией и держа в руке бланк протокола. — Вы сказали, что Паэглите доставляла вам ценности, которые вы продавали клиентам.

— Да, это так.

— А не было ли такого случая, что вы передавали ей что-то для продажи?

— Нет. Но я знала, что часть драгоценностей Лиесма оставляла себе и порой продавала в санатории, где работала. Но это, по-моему, случалось редко.

— Вы меня не поняли, — сказал Розниекс. — Не было ли случая, когда вы сами попросили Паэглите продать что-то в санатории?

— Однажды было, — ответила Ария. — Эдит принесла мне красивое кольцо с бриллиантом. Она требовала реализовать его как можно скорее, и так, чтобы оно ушло из республики подальше. У меня в основном постоянная клиентура — рижанки, приезжие в нашу парикмахерскую заходят не часто. Совсем чужим я предлагать боялась, и решила отказаться от неплохого заработка в пользу Лиесмы. В санатории это сделать легче. Там большинство — приезжие, и официантки их знают.

— Не показалось ли вам странным, что Эдит сама не отдала кольцо Лиесме для продажи?

— Нет, об этом я не подумала.

— И еще один вопрос. Узнали бы вы это кольцо, если бы вам его показали?

— Да, наверняка.

Закончив писать, Розниекс протянул Арии протокол:

— Прочтите и подпишите.

«Волга» Министерства внутренних дел ждала внизу. Но Розниекс отказался от любезного приглашения и решил пройтись до вокзала пешком.

— Да, то была все-таки она, — более не сомневалась Марите. — Теперь вспоминаю, где я ее раньше видела. Она когда-то работала медсестрой в санатории «Пиекрастес». Я ее там встречала, когда ходила туда на танцы.

— Спасибо! — Розниекс передал ей протокол. — Подпишите, пожалуйста, вот здесь и можете быть свободны.

Он повернулся к Эдит Мелнсиле.

— Надеюсь, теперь вы не будете отрицать, что поздно вечером двадцать четвертого сентября вы были на месте происшествия в Пиекрастес еще до нашего приезда.

Мелнсила высокомерно взглянула на него:

— Я уже говорила. Девушка ошибается. Только что она показала, что было темно, лил дождь и улица не освещена. Следовательно, она не могла различить лицо. — Эдит пригладила свои темные волосы так бережно, как если бы они были из чистого золота.

«Да, — профессионально заметил про себя Розниекс. — Эта женщина любит себя больше всего на свете и так легко не поддастся».

Марите, встав со стула, задержалась:

— Я нагнулась к вам, когда вы приложили зеркальце к губам умершей. И видела ваше лицо. Я не ошибаюсь! — Она была искренне возмущена, но, повинуясь кивку Розниекса, попрощалась и вместе с другими вышла из кабинета. Эдит пренебрежительно посмотрела ей вслед.

— Ваше запирательство совершенно ничего не даст, — сказал ей Розниекс. — В ту ночь вы были недостаточно внимательны и допустили несколько ошибок.

— Например? — темные глаза Эдит с иронией взглянули на Розниекса.

— На месте происшествия вас видело еще двое. И надо полагать, они подтвердят это.

Эдит вызывающе закинула ногу на ногу, вынула сигарету и закурила, не спросив разрешения. Она не отрывала взгляда от лица Розниекса, как бы стараясь прочесть на нем, какие козыри остаются у следователя в запасе. Помедлив, она сказала:

— Ну да, с вашего благословения они, разумеется, меня узнают. Затем количество перейдет в качество, и мои оправдания окажутся гласом вопиющего в пустыне… Как любите говорить вы, юристы: суд взвесил все обстоятельства и пришел к выводу, что обвиняемая запиралась, стремясь уклониться от ответственности. Не так ли? А как же ваши гуманные принципы, по которым каждый имеет право защищаться всеми имеющимися в его распоряжении средствами и способами?

— Предусмотренными законом, — поправил Розниекс. — Закон гласит также, что в основание приговора могут быть положены только абсолютно неопровержимые доказательства, и даже малейшие сомнения толкуются в пользу обвиняемого. В данном случае погодные условия и ситуация дают вам некоторое основание оспаривать показания свидетелей.

Спокойствие Розниекса заставило Эдит почувствовать, что она была задержана, когда на это уже имелось достаточное количество убедительных оснований. Она скривила губы в горькой гримасе.

— Хотите тягаться со мной? Ну, что же! Предположим, что я действительно случайно оказалась на месте происшествия и, будучи отчасти медиком, хотела помочь бедной пострадавшей. Грех ли это, или, говоря вашим языком — преступление ли? Констатировав, что помочь больше ничем нельзя, я ушла своей дорогой. Вы спросите: почему не дождалась вашего приезда? Отвечу: не хотела таскаться бесчисленное количество раз по милициям и прокуратурам. Туда сбежалось множество народа. Что же вы, подозреваете их всех?

— Нет. Но что вы делали в тот вечер близ станции Пиекрастес? Как известно, живете и работаете вы в Риге, и никаких дел там в такое время у вас вроде бы не могло быть.

Стабиньш сидел в углу комнаты, курил и нервно возился с магнитофоном. Он не сводил глаз с Эдит, внимательно отмечая каждое ее движение.

— Как вы в тот миг оказались на месте преступления? — повторил Розниекс более настойчиво. — Все остальные свидетели — жители Пиекрастес и возвращались домой тем самым поездом.

— А может быть, я шла на станцию, — сориентировалась Эдит. — В Пиекрастес у меня немало приятелей и знакомых. Вы ведь только что слышали, что раньше я работала там в санатории. Разве это звучит неубедительно? Допустим, однако, что я не хочу, чтобы из-за меня вызывали в милицию моих друзей, и будем считать, что я приехала подышать свежим воздухом и полюбоваться красотами природы. Такой ответ вас устраивает?

— И приехали с утра, когда светило солнце? Это было бы логично.

Эдит почуяла ловушку.

— Какая разница, когда я приехала и на чем?

— Разница есть, — с прежним спокойствием продолжил Розниекс. — Вряд ли уместно поздно вечером ехать любоваться природой.

— Конечно, — уступила Эдит, — днем приходится добывать хлеб насущный.

— Слишком неопределенно! — резко вмешался в разговор Стабиньш. — Вы оставили работу в восемь вечера, посадив вместо себя старшего контролера. С восьми до девяти двадцати поездов в этом направлении нет.

— В атомный век транспорт — не проблема. Подними руку и поезжай, куда угодно, если есть деньги.

Ее спокойствие несколько задело Розниекса.

— Итак, еще раз: по какой причине вы приехали в Пиекрастес поздно вечером? Отвечайте конкретно и ясно, без всяких «предположим». Предупреждаю: допущение, что вас там не было, больше не выдерживает критики. У нас есть доказательства, и вы вскоре убедитесь в этом.

Эдит прикусила губу.

— Послушайте! — вдруг сказала она, отбросив не лишенное кокетства безразличие. — Не слишком ли это? Не кажется ли вам, что не совсем прилично выспрашивать у замужней женщины, как она проводила время вне дома? Имя своего партнера я вам ни в коем случае не назову. Но обращаю ваше внимание на то, что он может доставить вам неприятности! — перешла она в контратаку.

— Вы не ответили на второй вопрос. Каким образом вы туда добрались?

— На «Волге» моего поклонника, разумеется! — гордо отчеканила Эдит.

— Неправда. Вы приехали на грузовике, если хотите подробности — на самосвале ЗИЛ-130…

Розниекс чувствовал, что его противница внутренне напряжена до предела. Нервы натянулись, как струны, и могли лопнуть каждое мгновение. И действительно лопнули.

Эдит внезапно расхохоталась:

— Ха-ха! На самосвале! Пасть так низко! В грязной телеге, ха-ха! Господи Боже, на свидание — в грязной телеге!

Так же внезапно Эдит оборвала смех, вытерла проступившие слезы и сделалась серьезной. Видимо, такая разрядка была ей необходима, чтобы продолжать трудную и безнадежную борьбу.

Розниекс же не спешил. Он понял, что самым трудным на свете для этой женщины было — признать свое поражение. Она будет бороться и не сдастся даже и тогда, когда не останется тонюсенькой соломинки, за какую можно было бы схватиться.

— Значит, вы ехали в «Волге» вместе с поклонником, значительным лицом, — повторил Розниекс. — Возможно. А шофера Антса Уступса вы знаете?

Эдит мгновение колебалась. Кто-то, наверное, заметил шофера в компании Мелнсилы. Какую опасность может таить такой вопрос?

— Неужели я должна знать всех шоферов? — равнодушно ответила она.

Розниекс вынул из стола запечатанную коробочку из прозрачной пластмассы. В коробочке находился отломанный зубец гребешка.

— Смотрите. Это мы нашли в кабине машины Уступса.

Мелнсила пожала плечами.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— А вот этот женский рабочий комбинезон сорок шестого размера обнаружен у вас дома при обыске. В его кармане оказался гребешок. Это зафиксировано в протоколе.

Веки Эдит едва уловимо дрогнули.

— О, святая невинность! — воскликнула она с возмущением. — Этот ваш Уступс сбил несчастную женщину, а зубец от гребешка в его кабине побудил вас задержать меня. Ну, Шерлоки Холмсы! — Она рассмеялась. — Комбинезон этот, к вашему сведению, я не раз давала Лиесме Паэглите. А она, как вам известно, любовница Уступса. И если она причесывалась в его кабине и сломала гребешок, я в этом не виновата.

— А эти резиновые сапоги тридцать шестого размера вы тоже давали Лиесме? — Розниекс показал Эдит темно-синий сапог.

— Давала, — медленно протянула Эдит. — Она осенью несколько раз ездила в колхоз и лишь недавно вернула все это мне.

Шаг был сделан на слишком скользком месте. Круг возможностей Эдит сопротивляться все более сужался. Но выбора не было.

— А как она ухитрилась их надеть? — поинтересовался Розниекс. — У нее нога тридцать восьмого размера.

— Наверное, поменялась с кем-нибудь. — Эдит чувствовала, что почва под ногами становится все более зыбкой.

— Разве купить такие сапоги и комбинезон — проблема?

— Для Лиесмы — да. Зачем тратиться, если они бывают нужны раз в год?

— Ну, а теперь слушайте внимательно, — сказал Розниекс наставительно, как терпеливый учитель — капризной ученице.

— Я вся — внимание! — откликнулась Эдит. Такой тон ее бесил.

Розниекс даже не усмехнулся.

— Отпечатки сапог мы обнаружили в лесу, в двух километрах от места происшествия, недалеко от шоссе. — Он выложил на стол две гипсовые отливки. — Там же обнаружили и отпечатки покрышек машины Уступса. Можете осмотреть.

Не удержавшись, Эдит вытянула шею, затем брезгливо отвернулась.

— Бр-р-р… — вздрогнула она. — Выходит, что Уступс с Лиесмой…

— Не выходит, — прервал ее Розниекс. — Лиесме ваши сапоги не подходят, это мы уже выяснили, но это еще не все. — Он вынул еще одну пластмассовую коробочку. — Смотрите, и этот клочок волос мы нашли там же, они зацепились за куст. Они слишком темны для Лиесмы, но вполне могли бы принадлежать вам… — Розниекс внимательно смотрел в лицо Эдит. — Экспертиза установит это точно.

Эдит впервые не смогла сдержаться, скрыть растерянность. Но через мгновение снова пришла в себя.

— Ладно, — проговорила она сдавленным голосом, — я скажу, как все было. Я хотела осадить Лиесму. Слишком уж она хвасталась этим Уступсом: он и такой, и сякой… Я решила доказать, что он побежит за мной, как барашек. Это было ужасно… Антс пытался объехать женщину, но она сама, как безумная, кинулась прямо под колеса. Антс страшно перепугался, и мы с машиной спрятались в лесу. Я побежала, думала помочь сбитой…

— Почему же, прежде чем бежать, сняли комбинезон, берет?

— Чтобы никто не подумал, что я имею отношение к происшествию.

Розниекс сделал паузу.

— А как объяснить, что вы, привлекательная женщина, так заботящаяся о своей внешности, собираясь ехать с мужчиной, чтобы отбить его у подруги, надели грязный комбинезон, резиновые сапоги, старый берет?

— Что же в этом удивительного? Простому шоферу такая трактористка куда ближе, чем любая светская дама. Надо знать психологию подобных мужчин.

— И все-таки Уступс не ездил с вами в машине, — сказал Розниекс. — Он провел ночь у Лиесмы Паэглите. Вы хорошо знали об этом, и воспользовались его машиной.

— Чепуха!

— Пенсионер Стрелниекс видел, как он вечером подъехал и поставил машину. Видел он и то, как вы через час уехали, а к утру вернули машину на место. Такой, в комбинезоне и берете, он вас, без сомнения, опознает. — Медленно, но основательно Розниекс разрушал одно укрепление Эдит за другим.

Она промолчала.

— Видите, вариант со свиданием тоже не проходит.

— Я не умею водить машину, — выдавила выбитая из колеи Эдит.

— Это тоже неправда. Права у вас есть, раньше был «Москвич», теперь ждете очереди на «Жигули»… Ольгу Зиедкалне вы сбили намеренно, — продолжал он после паузы, — выжидали за станционным складом, пока она не приехала и не вышла на дорогу. Вы сами договорились с ней встретиться в санатории. На машине догнали и сбили ее. Затем спрятали машину в лесу, переоделись, расчесали волосы, сломав при этом гребешок и необдуманно выбросив вычески из машины. Потом пошли, чтобы убедиться, что Зиедкалне мертва — проверили пульс, приложили зеркальце. А когда стали собираться люди — скрылись в лесу. Выждав, окольным путем вернулись в Ригу, поставили машину на место и направились домой — вы живете в двух шагах. Поэтому мы и не смогли найти машину сразу. У Виртавы пытались вымыть машину в озере, но побоялись засесть и лишь обдали ее водой из ведра. Однако это был напрасный труд — следы остались. Вот фотография следов машины у озера, — следователь положил на стол несколько снимков. Эдит не посмотрела на них.

— К чему мне было ее убивать! — истерически закричала она, понимая, что игра проиграна, но все еще хватаясь за соломинку. — Я ее не знала!

— Причина была! — отчеканил Розниекс. — И не одна. Вот первая, — он выложил на стол несколько документов. — Неправда, что вы не знали Зиедкалне. Вы познакомились давно — в Елгавском родильном доме, где у вас родился сын, а у Зиедкалне — мертворожденная девочка. Вы оставили сына в больнице, а Зиедкалне взяла его и усыновила. Поэтому Ромуальд так похож на вас, а не на нее. Продолжать?

— Не надо, — Эдит обмякла, сразу став старше. — Пишите, я сама все расскажу. Чистосердечное признание является смягчающим вину обстоятельством, — горько усмехнулась она, на миг выпрямилась, сделавшись прежней Эдит, но тут же устало опустила плечи.

Лицо Ольгерта Лубенса было серым.

— Что ты негодяйка, я знал, — процедил он сквозь зубы. — Не представлял только, что такая жуткая.

Эдит демонстративно отвернулась. Что-то прикинула про себя, потом резко повернулась к мужу. Красивое лицо исказила гримаса. Синие, черные, красные пятна косметики были размазаны по ее лицу, словно грим клоуна.

— Ты, подлец, ты! — крикнула она, вскочила и кинулась на мужа. — Ты во всем виноват! Ты заставил меня сделать это!

Двое милиционеров из конвойного взвода, сидевшие рядом, схватили ее за руки и снова усадили на стул.

— Свидетель Лубенс, расскажите все по порядку, — предложил Розниекс.

— Иуда! — прошипела Эдит. — Свою жену, мать своего ребенка…

— Это ты о каком ребенке? О том, которого ты, с твоим змеиным сердцем, бросила? — возмутился Лубенс. — Да что с тобой говорить! — Он повернулся к следователю. — Моя командировка затянулась, мы тогда строили ГЭС. Каждую свободную минуту я писал жене письма, с нетерпением ждал рождения сына. Но от нее получил только три письма. В последнем она сообщила, что произошло несчастье — сын родился мертвым. Я был потрясен, не спал ночей. Приехать не было возможности, я заказал разговор, но жена от него уклонилась. Послал телеграмму — ответа не получил. Написал другу, тот ответил очень дипломатично, но я понял, что должен постараться забыть Эдит. Однако год спустя, незадолго до возвращения, получил от нее сердечное письмо. Она писала, что любит только меня, что потребовалось время, чтобы убедиться в этом и вернуть равновесие. И я, дурак, поверил.

— Ха-ха-ха! Хоть раз верное слово из твоих уст! — истерически рассмеялась Мелнсила. — Идиотом ты был и остался. Это было после того, как Яновский, художник, меня оставил. Иначе стала бы я тебе писать!

Лубенс ковырял пол носком туфли.

— Да, тогда я еще не хотела ребенка, хотела пожить для себя, воспользоваться всеми радостями молодости, а этот ограниченный тип в своей убежденности ничего знать не хотел. Когда он дал согласие на бессмысленную, далекую поездку, мое терпение лопнуло. Он хотел, чтобы я в одиночку мучилась с пеленками, бутылочками… Да, я его обманула, и он только теперь, по стечению обстоятельств, узнал об этом. Да, тогда в больнице Зиедкалне родила мертвую девочку, и я отдала ей своего ребенка. Она как сумасшедшая хотела ребенка. Муж пьяница, за душой ни гроша, жить негде, есть нечего, а ей подавай ребенка. Смешно!

Розниекс не перебивал. Пусть выговорится до конца.

— Когда Лубенс вернулся, мы переехали в Ленинград и только года два назад вернулись в Ригу. Да, следователь, ваша правда. Я в последние годы действительно, как вы называете это на своем языке, спекулировала бриллиантами. Камни — моя страсть, моя слабость, мое хобби. — Глаза Мелнсилы загорелись. — Я могу любоваться ими часами, я люблю их больше всего на свете. Люди лживы, подлы, готовы перегрызть друг другу горло, а драгоценные камни приносят радость, удовольствие. Я терпеть не могу людей, ненавижу их! Да, я скупала бриллианты, любовалась ими, пока не надоедало, а тогда продавала и покупала новые, еще более прекрасные.

— А что делали с прибылью? — спросил Розниекс.

— Я люблю одеваться. Да и какая женщина не любит? Но многие из-за своей ограниченности не могут. Я умею. Но разве этот инженеришка мог обеспечить такую возможность? Смешно. Мне незачем больше скрывать. Все равно, обе эти трусливые дурочки, Ария и Лиесма, выболтают все, надеясь на снисхождение!

Она перевела дыхание.

— Все было бы прекрасно, если бы мой супруг случайно не повстречал своего сына в студенческой столовке. Рассказывай сам, черт бы тебя взял! — крикнула она Лубенсу.

Тот взглянул на следователя. Розниекс кивнул. Лубенс, запинаясь, заговорил:

— Сына… Ромуальда… я действительно встретил в столовой случайно. В первый миг меня словно по лбу стукнули. Казалось — этого юношу я уже встречал где-то. Словно он — близкий знакомый, имени которого я никак не мог вспомнить. И непонятная сила заставила меня сесть за его столик. Но разговора не получилось. Общих знакомых у нас не нашлось, не могли мы и припомнить, где встречались раньше. Я долго ломал голову. Этот парень не оставлял меня даже во сне. Но я ничего не мог понять. Меня так и влекло в студенческую столовую, хотя на работе можно было поесть и вкуснее, и сытнее.

Лубенс рассказывал спокойно, словно самому себе.

— Но однажды я узнал о странном совпадении. Он родился девятого сентября шестидесятого года. Как и мой сын. Тогда я еще ничего не заподозрил. Это случилось позже. Однажды вечером, разбирая бумаги в столе, я нашел свою юношескую фотографию. И снова как молнией ударило: Ромуальд так похож на меня! Потом я узнал у него, где работала его мать. Позвонил. Зиедкалне была честной женщиной и ничего не стала скрывать. Рассказала, как Эдит в больнице разыграла роль обманутой и брошенной девушки. Она уже тогда играла прекрасно. — Он вздохнул. — Дома произошел скандал. Не хочется ни вспоминать, ни говорить об этом. Я перебрался в другую комнату. Сказал, что она обокрала меня — украла сына. Понял, что простить этого не смогу, и решил развестись с нею и жениться на Ольге Зиедкалне.

— Вы сообщили жене об этом решении?

— Да. Она, разумеется, разыграла истерический припадок.

Эдит повернулась к Лубенсу. Ее глаза излучали презрение.

— Ха, из-за такого дуболома впадать в истерику! Идиот в квадрате, и больше никто. Мне нужен был муж — вывеска того, что я солидная замужняя дама. Этот наивный дурачок ведь не понимал, что значит быть оставленной в моем возрасте. Это лишиться всего: престижа, места в обществе, выслушивать лицемерное сочувствие от дам, которые завтра повернутся к тебе спиной, а послезавтра и вообще перестанут узнавать.

— Зиедкалне отвергла ваше предложение? — спросил Розниекс Лубенса.

— Да, но Мелнсиле я об этом не сказал. Ольга считала, что такая искусственная семья не может существовать, а для Ромуальда это будет лишней травмой. Она попросила, чтобы я ничего не говорил сыну.

— Вы исполнили обещание?

— Разумеется.

Розниекс взглянул на Эдит:

— И вы тоже ничего ему не говорили?

— Вот еще. Зачем? У меня были свои планы. Когда я увидела Ромуальда, то поняла и Лубенса. Ситуация была незавидной. Красивый, видный парень, фактически твой сын — и принадлежит другой женщине, он называет матерью другую, говорит с нею, ласкается… Нет, это было выше моих сил. — Теперь в голосе Мелнсилы звучали искренние нотки. — Этот мальчик — мой сын, и я имею право отнять его. Он мой. Но я поняла, что уговорами ничего не добьешься. Надо было действовать, чтобы навсегда разлучить Ромуальда с Зиедкалне. Но как это сделать, я не знала. Изобретала всяческие варианты, но они никуда не годились. Поговорив с Зиедкалне, я поняла, что пока она жива, Ромуальда она не покинет. И тогда у меня понемногу созрел план. Я действительно пригласила Зиедкалне пожить у моря, в санатории, якобы для того, чтобы еще раз все обдумать. Намекнула, что отнимать сына не хочу, но должна время от времени видеть его, и желательно было бы вместе обдумать, как это сделать. Вы правы, я договорилась встретиться с нею в тот вечер в санатории. На станции осенью бывает мало пассажиров. А ночью — тем более. Я посоветовала ей идти по дороге, чтобы не сбиться.

Она закрыла глаза ладонью.

— Я знала, что Уступс спит у Лиесмы, взяла его машину и поехала…

Розниекс закрыл папку с документами и в упор взглянул на Эдит.

— Итак, вы совершили преступление, чтобы вернуть сына и сохранить мужа, семью? Подходящая версия для самолюбивой женщины, да еще в вашем возрасте.

Мелнсила и Лубенс одновременно напряженно взглянули на него.

— Но почему же вы ограбили убитую, взяли вот эти вещи? — не спуская глаз с лица Эдит, следователь медленно, осторожно положил на стол сумочку Ольги Зиедкалне и золотое кольцо с бриллиантом.

Эдит рванулась вперед, но, словно собака на цепи, тут же шатнулась обратно. Она до крови прикусила губу.

— А где сказано, что это я? — в изнеможении она предприняла бесполезную попытку сопротивляться. — Там было много людей…

— Ну, хватит, — сказал Розниекс. — Вы передали кольцо парикмахерше Арии, чтобы продать поскорее. Все доказано. В ту ночь вы, убедившись, что Зиедкалне мертва, взяли ее сумочку, чтобы мы не смогли так скоро установить ее личность, забрали деньги и кольцо с бриллиантом, и скрылись. Лесом дошли до машины, в которой вас ожидал вот этот человек.

Эдит перевела взгляд на Лубенса и обмякла, как подстреленная. В глазах Лубенса сверкнул стальной отблеск. Маска благородства исчезла.

— Встаньте, Лубенс! — холодно проговорил Розниекс.

Стабиньш был уже рядом, вместе с конвойными. Щелкнули наручники.

— Вы не могли успеть в одиночку спрятать машину в лесу и прежде всех других прибежать на место происшествия, — продолжал Розниекс, словно бы ничего не произошло. — В момент убийства за рулем был Лубенс, он оставил свои следы и возле озера. Не помогло то, что и угнали машину, и поставили ее назад вы, что и заметил Стрелниекс. Вот так, — Розниекс встал. — Свою роль вы исполнили довольно успешно. — Он приблизился к Эдит. — Но все же немного перестарались. Вы не из тех матерей, что способны пожертвовать собой ради своего ребенка. Пожертвовать — в высоком смысле слова. Возвращение вам Ромуальда было лишь побочным обстоятельством, и одновременно — неплохой легендой на случай, если преступление все же будет раскрыто. В этой игре вы не туз, хотя и хотели им выглядеть. Надеялись, что вам поверят. Хотели разжалобить: как же, женщина, сожалея об ошибках молодости, решила вернуть себе ребенка и, не видя иного пути, бросилась в крайность. Ранее не судима, свою вину признала и раскаивается. Так?

Эдит зевнула.

— Жаль, — сказал Розниекс, — что такой актерский талант погиб. Вернее — использован во зло и понапрасну.

В комнате раздалось шипенье магнитофона, из которого вылуплялись слова и фразы.

«Чего вы от меня хотите? — голос директора Зале выражал недовольство. — Пора бы знать, что меня поймать на крючок или запутать в сеть никому не удавалось».

«Значит, сегодня это произойдет впервые». Эдит, услышав свой голос и вспомнив ситуацию, побледнела.

«Мы будем все же иметь эту честь», — поддержал ее хрипловатый голос Лубенса. Сейчас он, под надзором конвойного, сидел на стуле посреди комнаты и внимательно слушал запись, как если бы слышал разговор впервые.

«Прошу вас. Вот фотокопии всей вашей подпольной бухгалтерии, страница за страницей, — голос Лубенса звучал необычайно мирно, — сколько доставлено левого товара, когда, откуда, на какую сумму, сколько денег взято из кассы… А здесь сфотографированы некоторые любопытные накладные, которые, без сомнения, в ваших официальных отчетах не фигурируют…»

Наступившую затем тишину нарушил низкий альт Зале.

«Можете дальше не показывать. Сколько вы заплатили Канцане за иудин труд и сколько хотите заработать сами?»

«Почему Канцане? А может быть, Зиедкалне?» — вступила Эдит.

«Зиедкалне не в курсе дела».

Снова пауза.

«Без Зиедкалне вы не могли провернуть эти операции», — усомнился Лубенс.

«Мне хватает одной продавщицы на отделение, — отрезала Зале. — Итак: сколько вы хотите за пленку? За негатив, не за копии, разумеется».

«Гм… Зиедкалне не в курсе дела? — Лубенс был разочарован. — Жаль. Она отнеслась к делу с таким интересом…»

«Вы показали ей снимки?!»

«Некоторые».

«Этого достаточно. Что вам было нужно от нее?» — в голосе Зале чувствовалась осторожность.

«Был один вопрос личного характера. Теперь это не актуально».

«И ваши векселя потеряли силу. Меня не сегодня-завтра арестуют. Вы начали не с того конца».

«Все еще поправимо».

«Каким образом?»

«Надо убрать Зиедкалне».

«Этого только не хватало! Лучше уж тюрьма».

«Да только ли тюрьма? Ваши масштабы, похоже, легко тянут на вышку», — с издевкой засмеялся Лубенс.

«На мокрое не пойду. Пускай расстреливают».

«Погодите, да почему именно вы? Любой шофер из тех, кто вам привозит левый товар, не откажется. Несчастный случай на дороге — пять, от силы шесть лет. Да и то, если еще поймают».

«Это все пьяницы, дураки и трусы. Стоит такому попасть — потянет всех остальных».

«Сколько заплатите за работу?»

«Я уже говорила».

«Ну что ж — тогда собирайте вещички и заодно напишите завещание».

Скрипнул стул. Пауза.

«А какие гарантии?» — хрипло выдавила Зале.

«Векселей не выдаю. Но сам заинтересован не влипнуть».

«Сколько вы хотите?» — спросила Зале нетерпеливо и взволнованно.

«Десять тысяч за пленку, десять за Зиедкалне. Из них пять заплачу сам за свою ошибку. С вас — пятнадцать», — хладнокровно объявил Лубенс.

«Двенадцать!»

«Не будем торговаться. Сделка для вас выгодна. Окупится за год».

Запись кончилась. Розниекс выключил магнитофон. Глаза Эдит сверкали, словно она только что посмотрела фильм ужасов и не могла еще вернуться к действительности. Лубенс поежился.

— Кто это записал? — спросил он негромко, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Розниекс вынул из стола пачку «Риги», открыл, предложил присутствующим, закурил сам. Стабиньш удивленно поднял брови.

— Записала Зале, — ответил следователь, неумело выпустив дым. — Это был ее последний шанс, как говорят, последняя индульгенция — гарантия на случай, если вы решите утопить ее, чтобы вывернуться самим.

— Такие дела, — добавил Стабиньш. — После этого разговора Зале пыталась заставить Зиедкалне молчать, перетянуть ее на свою сторону, предотвратить убийство и сэкономить деньги. Тогда Зале предложила бы вам совсем другой вариант сделки: обменять пленку на ее ленту. Но Зиедкалне не поддалась и тем подписала себе смертный приговор. Наутро вы получили аванс, а окончательный расчет состоялся уже после убийства, в железнодорожном ресторане. Но, понятно, не в присутствии Пуце и Канцане. Вы меня там не заметили? Жаль. И здесь Зале оказалась умнее. Она взяла с собой Пуце, чтобы на всякий случай заприметил вас, и Канцане, чтобы свести вас обоих вместе, напугать девушку и заставить ее молчать.

— Зале арестована? — хрипло спросил Лубенс, протянув руку за второй сигаретой.

— Естественно, — подтвердил Розниекс.

— А Канцане?

— И Канцане, — сказал Стабиньш. — Она ненавидела Зале, которая втянула ее в свои махинации, она хотела прервать отношения с ней, поэтому вам удалось заполучить ее на свою сторону. Что вы обратите полученное оружие против Зиедкалне, она, конечно, не думала.

— А когда сообразила, то пришла к вам и заложила всех, — злобно усмехнулся Лубенс и сплюнул на пол. От интеллигентного инженера не осталось и следа.

— Не плюйте, Риекст, — предупредил Розниекс. — Так вас, кажется, звали в заключении? Или вернее — Яканс, Лейтманис, Ориньш или Овчинников. Расскажите лучше, как вы стали инженером Лубенсом!

Лубенс не выглядел удивленным. Только гримасы стали еще резче.

— Ничего не выйдет, начальнички, — перешел он на блатной жаргон. — Вторую мокруху мне не пришьете. Хватит того, что есть. Лубенса я не кончал. — Он не старался больше притворяться.

— Перестаньте, Риекст, подчеркивать свою принадлежность к блатному миру. У вас незаконченное высшее образование, так что не пройдет. Расскажите, что случилось с Лубенсом.

— Сам потонул. Провалился в полынью и потонул.

— А вы ничего не сделали, чтобы спасти его.

— Ха! — Он презрительно глянул на следователя. — Чтобы потонуть с ним?

— И тогда у вас возникла возможность побега.

— Дураком надо было быть, чтобы не использовать такой шанс. Вижу — вы основательно изучили мою биографию.

— Это произошло незадолго до его отъезда? — продолжал спрашивать Розниекс.

— За несколько часов.

— Вы взяли его одежду?

— Ну да! — Риекстом овладело свойственное рецидивистам желание похвалиться. — Да, надел его одежду. Документы, деньги, билет — все было в кармане, чтобы ему только переодеться перед отбытием. А прилепить фото — плевое дело. Да к чему спрашивать, если вы и так знаете? — Риекст не мог простить себе, что он, кого прочие считали умным и удачливым, он, разработавший столь хитроумный и детализированный план преступления, так глупо попался. Это и выводило его из себя.

Розниекс не обращал внимания на смены настроения Риекста.

— И тогда вы явились к Эдит.

Риекст вдруг развеселился.

— Ах, вы думаете, эта красотка, эта змея, эта шлюха — вдова инженера Лубенса? — Ему показалось, что наконец нашелся пункт, в котором следователь ошибся, и можно хоть немного отыграться. — Нет! — Риекст указал на нее пальцем. — Она этого Лубенса и в жизни не видала. Она из тех кошечек, которым нравится слизывать с жизни сливки. Но сын — мой. Это точно. Да, Ромуальд — мой.

— Хорошо, что он этого не слышит, — тихо сказал Розниекс. Ему было от души жаль Ромуальда.

Эдит, съежившись, сидела на стуле и была, казалось, уже далеко отсюда. Собственно, для нее все и кончилось. Дальнейшее ее не интересовало.

— И еще один маленький вопрос, ответа на который мы не знаем, — усмехнулся Розниекс. — Кто ухитрился подсунуть Виктору Зиедкалнсу сумочку покойной Ольги?

— Только и всего? — Казалось, Риекст был разочарован. — Тоже искусство — всучить сумку такому алкашу! А ход был неплохой, а? Пришлось-таки повозиться с этим Зиедкалнсом.

— Ну, пока хватит, — Розниекс вложил в объемистую папку последний лист. — Могу посоветовать лишь одно: быть правдивыми в своих показаниях. Может быть, на суде это поможет вам — хоть немного.

Валдис Розниекс — старший следователь по особо важным делам Латвийской прокуратуры

Улдис Стабиньш — полковник полиции, начальник отдела по борьбе с особо опасными преступниками

Марис Спрогис — следователь районной прокуратуры

Елена Спуре — майор полиции, работник криминальной полиции, заместитель Стабиньша

Шота Брегвадзе — капитан полиции, работник криминальной полиции в отделе Стабиньша

Алина Розниекс — студентка факультета журналистики, дочь Розниекса

Янис Граудыньш — следователь по особо важным делам Латвийской прокуратуры

Инта Розниекс — жена Розниекса

Андрей Силав — подполковник-лейтенант, работник криминальной полиции

Ингула Силиньш — адвокат

Эдгар Эглон (Паук) — главарь преступной банды

Эрика Пигачева (Красотка) — преступница-рецидивистка, помощница главаря банды

Юрий Пакалн (Карлик) — квартирный вор, бывший художник

Владислав — вор, не раз судимый

Стрижельский (Том) Георгий Петров — преступник-рецидивист, убийца

(Маленький кот) Роберт Зиверт (Бегемот, Робот) — преступник-рецидивист, убийца и насильник

Лилия Грике (Ягодка) — воровка, подружка Георгия Петрова

Байба Сеглиньш (Шведка) — проститутка

Ольга Метлиньш — мать Байбы, воровка

Антон Калачников — грабитель-вор, не раз судимый

Алексей Борзов (Большой лев) — бизнесмен, в прошлом судимый; контрабандист

Александр Сизов (Полено) — бизнесмен, в прошлом судимый

Янис Озолиньш (Джон Узолинг) — бизнесмен-контрабандист

Левенсон — майор, работник израильской службы безопасности

Эшколи — капитан, работник израильской службы безопасности

Либман — полковник, начальник отдела израильской государственной службы безопасности «Моссад»

Джонсон — оперативный работник Интерпола

Милешко — майор, работник уголовного розыска управления милиции Минской области

Иванов — генерал, командир части российской армии

Гамашвили — полковник, заместитель командира части российской армии

Маша — служанка и любовница Гамашвили

Толик — преступник, переделывающий краденые машины

Новый роман Ильи Фридмана (лит. псевдоним Миермилис Стейга) «Кондоры не взлетели» — как бы продолжение двух предыдущих: «Шаги за спиной» (Рига: Лиесма, 1976) и «Последняя индульгенция» (Рига: Лиесма, 1982). В романе действуют те же герои — следователь прокуратуры Валдис Розниекс и работник полиции Улдис Стабиньш. Но прошло много лет. В борьбу с преступностью включились и новые кадры.

В романе отражены события лета 1992 года в Латвии. На фоне социальной обстановки показана криминогенная ситуация, разного ранга преступники, их биографии и причины правонарушений. Достаточно ярко показаны следователи, их сложная и самоотверженная работа. Автор очень хорошо владеет материалом, о котором пишет; будучи юристом по образованию и профессии, на протяжении многих лет он работал в прокуратуре, был следователем и прокурором. В настоящее время продолжает работать в юриспруденции — уже почти двадцать лет адвокатом (теперь — присяжным адвокатом).

В романе персонажи, факты и обстоятельства — вымышленные. В жизни конкретных прототипов герои не имеют. Любое кажущееся совпадение будет носить случайный характер.

Автор опирается на свой жизненный и профессиональный опыт. Частично использованные отдельные сюжеты и истории уголовных дел, с которыми он сталкивался в своей работе, также переработаны и изменены.

Наряду с напряженностью действия и острыми сюжетными поворотами, роман вызывает интерес у читателя глубоким социологическим и психологическим исследованием событий, участников и их поступков.

Утренняя заря уже высвобождается из объятий весенней ночи. Где-то вдали, за зубчатыми черепичными крышами брезжут первые полоски света. Кругом призрачная тишина, на улицах — ни живой души.

Шурша мягкими шинами, по лабиринту узких кривых улочек Старой Риги без огней крадется новенький «мерседес». Позади остается темный, окутанный мглою рельеф греческих богов на одном из зданий. Но древнегреческие боги едущих не пугают. Машина ловко заруливает в тесную мощеную улочку и останавливается. Из нее выходят четверо. Бесшумно закрывают дверцы. Они в темных комбинезонах, на лицах маски. Высокий мужчина со складной алюминиевой лестницей и альпинистскими «когтями» в руках легко шагает впереди. За ним, пыхтя и отдуваясь, широко ступает толстяк, что вдоль, что поперек. Рядом с ним, едва поспевая за остальными, семенит щуплый недомерок с необычно длинными руками и большой головой, похожий на детеныша гориллы. Последним выходит шофер, бросает критический взгляд на автомобиль, желая увериться, что он в надежном укрытии, потом, оглядевшись вокруг, словно нехотя следует за остальными. Длинный садится на порог ближайшего дома и ловко пристегивает к альпинистским ботинкам «когти». Затем встает, раздвигает лестницу, приставляет ее к стене коттеджа оригинальной постройки и ловко, как цирковой гимнаст, по ней поднимается. Добравшись почти до третьего этажа, вонзает «когти» в цемент кирпичной кладки стены. Привязывает себя капроновой веревкой к железному стояку, подтягивает лестницу, крепит ее крюками к выступу под окном четвертого этажа и взбирается наверх. Вынув из широкого кармана комбинезона алмаз, он ловко, у самой ручки вырезает кусок стекла и открывает окно. Проделав то же самое со второй рамой, он тихо влезает в окно, втаскивает за собой веревку, лестницу, снимает альпинистские ботинки и обувает мокасины. Попав в роскошную гостиную, вор бесплотной тенью проскальзывает через нее и безошибочно попадает в прихожую. Ощупывает взглядом дверь, вытаскивает из кармана щипчики и, встав на стул, перекусывает провода сигнализации. Потом тихо отпирает несколько французских замков. За дверью уже нетерпеливо топчутся остальные. Сообщники, поднявшись по лестнице один за другим, тихо, без единого слова входят в элегантную, со вкусом обставленную мебелью цвета слоновой кости спальню на втором этаже квартиры. По ярким персидским коврам неслышно проходят к солнечного цвета бархатному пологу, скрывающему резьбой по дереву украшенную кровать, где сладким утренним сном спит супружеская чета: он — брюнет лет сорока, она — моложе, светлые волосы волной рассыпаны по подушке.

Длинный отдергивает в стороны тяжелый полог. Спящие не просыпаются.

— С добрым утром, — пыхтя как паровоз, изрекает толстяк.

Первой просыпается женщина. Она рывком садится в постели, широко раскрыв глаза, смотрит на вошедших и в ужасе вскрикивает. Но детеныш гориллы тут же рукой зажимает ей рот.

Мужчина, открыв глаза, быстро сует руку под подушку. Однако длинный его опережает. Ладонью бьет мужчину по руке и достает из-под подушки автоматический пистолет. Двое других, крепко схватив мужчину за плечи, ставят его на ноги.

— Не спеши, дорогой, — нараспев тихо говорит шофер. — Чему бывать, того не миновать. — И скалится при этом.

Толстяк, не спуская глаз с женщины и медленно качая большой головой — как удав при виде кролика, — движется к кровати. Мужчина взвывает как раненный зверь и изо всех сил рвется к жене — защитить ее. Но двое держат его железной хваткой. Детеныш гориллы короткими, сильными ударами бьет мужчину по лицу и злобно смеется:

— Стой спокойно, ничего с твоей бабой не станется. Большой кайф будет, и только.

— А ну-ка быстро показывай, где доллары, марки! — добавляет длинный. — Где золотишко, бриллианты! Показывай живо, а то неровен час — толстяк твою бабу придушит, и каюк!

Лицо мужчины багровеет, вздуваются на висках жилы — вот-вот лопнут. Шофер бьет мужчину ладонью по шее.

— Не слышишь, что ли, шевелись, падла!

Неестественно дергая плечами и оглядываясь, мужчина пятится назад; в глазах страх за жену. Подбегает к шкафу, распахивает дверцы.

— Вот, хапайте, жрите, подавитесь, чтоб вы сдохли! Только отпустите жену, не трогайте мою жену! — кричит он, выкидывая из шкафа пачки долларов и марок. Потом подбегает к туалетному столику, открывает ящички и бросает на пол драгоценности — кольца, браслеты, ожерелья.

В то время как шофер держит его под прицелом пистолета, длинный ловко подбирает деньги и ценности и рассовывает в широкие карманы комбинезона. Потом, распрямившись, подходит к мужчине.

— Слушай меня внимательно, Лева, — наставляет он. — Паук велел тебя пришить вместе с твоей марухой, а хазу спалить, чтобы ты не лез в чужую малину, понял? Но я сегодня добрый, — он многозначительно подмигивает. — Я в хорошем настроении, и ты должен это ценить. Смекаешь, Большой лев?

Мужчина с ненавистью щерит зубы.

— Передай, что ему это так не пройдет, — отвернувшись от Длинного, он с угрозой смотрит на остальных. — Попомните мои слова, кровью харкать будете, сявки[1].

— Ах вот как, не пройдет, кровью будем харкать?! — вскидывается детеныш гориллы. — Ты у нас, падла, сейчас запоешь, сейчас ты у нас расколешься и выложишь, какая сволочь тебе устроила «черных козлов»! — Он бьет кулаком мужчину по лицу, а ногой в пах. Мужчина корчится от боли, а горилла толкает его к кровати. Толстяк, видно, только того и ждал. Он вмиг срывает одеяло и, рыча как дикий зверь, кидается на женщину, рукой сжимает ей горло. Гримаса ужаса искажает красивое лицо. Она не может крикнуть, задыхается. Толстяк ловко срывает с нее ночную рубашку, трусы и наваливается на нее. Женщина хрипит. Толстяк медленно ее душит и насилует.

— Что вы делаете! Негодяи! Подонки, что делаете?! — в отчаянии вопит муж.

— Тихо! — шипит горилла. — А то — сам знаешь!

Мужчина замолкает, в ужасе глядя на жену.

Толстяк сопит, пыхтит. Женщина с синим лицом, с выпученными глазами, как рыба, выброшенная на сушу, ловит воздух, от резких толчков толстяка голова ее мотается.

— Так кто тебе спровадил «козлов»? Говори, пока еще жива твоя маруха, быстрей говори: кто та сука? — кричит шофер, рукояткой пистолета долбая его по затылку. Но мужчина словно больше не чувствует боли. Сквозь застилающие глаза слезы он видит и не видит, что происходит на кровати. Лицо у него стало землистым, губы дергаются. Он совсем скрючился. Из привлекательного, статного мужчины превратился в ссохшегося старика. Опустился на ковер и сидя качается, обхватив голову руками. Потом вдруг начинает заикаться, хочет что-то сказать. Тут подлетает Длинный с истошным криком:

— Ах, не хочешь говорить, не хочешь?! Я тебе счас покажу! — и дважды в него стреляет. Мужчина падает навзничь.

Детеныш гориллы и шофер столбенеют от неожиданного поворота событий. А Длинный продолжает кричать:

— Что вы, болваны, стоите, точно в штаны наклали, шалавы, сявки! Пора сматываться! — Потом обращается к шоферу: — Калачик, мотай вниз и прихвати технику. Да живо! Мы тут заваландались!

Шофер, пожав плечами, быстро спускается по лестнице в гостиную, отключает и забирает японский телевизор, видеомагнитофон, магнитолу, сует в мешки и выносит в дверь. На улице у машины останавливается, кладет свою ношу на мостовую и открывает ключом дверцу.

Вдруг его ослепляет яркий свет фар: в улочку въезжает полицейский патруль. Из машины выскакивают три полицейских, быстро подбегают.

От неожиданности шофер роняет ключи, которые со звоном падают на брусчатку.

— Что вы тут делаете в ночное время? — спрашивает пожилой сержант. — Что там у вас в мешках?

Двое других с пистолетами в руках становятся по бокам шофера.

Бежать тому некуда.

— Я… я поругался с женой, — запинается шофер, воровато оглядываясь по сторонам.

— А это что за вещи? — полицейский развязывает мешок. — Ого, япончики!

— Это мое барахло, начальник, — жалобно тянет шофер. — Ухожу от бабы, еду к своей марухе.

Полицейскому не понравилась его речь. «Попахивает зоной», — думает он.

— Где вы живете?

— На пятом этаже, в тридцать восьмой квартире.

— А есть в этом доме такая квартира? — смеется сержант. — Сейчас проверим. — И, глядя вверх, считает: — Раз, два, три… Э, брат, тут всего четыре этажа!

Водитель сообщает по рации:

— Задержан подозрительный тип в старом городе, у своего «мерседеса». Собирался увезти видеотехнику. Возможно, понадобится подкрепление.

Сержант надевает задержанному наручники, вталкивает в полицейскую машину, приковывает к железной скобе в салоне.

— Присмотри за этим молодцом, — говорит он своему товарищу, — а мы сейчас глянем: что у него там за квартира и где взял технику.

— Хватит! — Длинный хлопает толстяка по плечу. — Хватит наслаждаться природой. Пора смываться! Я что сказал?! — Он сильно бьет толстяка кулаком по спине.

И тут в дверях появляются три полицейских. У одного на шее автомат, у двух пистолеты наготове.

— Руки вверх! — кричит сержант. — Ни с места!

Толстяк мигом скатывается с кровати на пол и, выхватив пистолет, стреляет. Длинный швыряет дымовую шашку и одним прыжком сигает в окно. Вся комната в дыму. Выстрелы, треск автомата.

Когда дым рассеивается, преступников и след простыл.

Мужчина, смертельно бледный, по-прежнему лежит на ковре, из груди его сочится кровь. Женщина на кровати мертва. Один полицейский ранен, сидит на полу. Сержант взволнованно говорит по радиотелефону:

— Немедленно оперативную группу и «скорую помощь»! — Он называет адрес.

За церковными шпилями Старой Риги всходит солнце. Дома и домики старого города с узкими окошками и широкими окнами, с островерхими и плоскими крышами сбрасывают с себя покров темноты.

По одной из улочек ковыляет толстяк. Он волочит правую ногу и рукой держится за плечо. Из ладони сочится кровь. Мясистое лицо с двойным подбородком, широким носом, толстыми губами и маленькими раскосыми глазками совсем белое, в красных пятнах.

— Задал я дохлякам жару, — бурчит он. — Еле оторвался. Еще немного — и сгорел бы, трюм на много лет, а может быть, и вышка. Тьфу, — сплюнув, он смачно ругается. Ругается долго и зло. Потом, свернув за угол, чуть не налетает на своего сообщника гориллу.

— Ты, Кот? А где же Том? — удивляется толстяк. — Вы же смылись вместе через окно?

— Нет, не так! — Кот настроен мрачно. — Том велел мне спускаться по водосточной трубе, а сам схилял по крышам. Вместе, говорит, не годится. Я чуть не влетел ментам в лапы. — Хотя вид у него страшный, грозный, Кот говорит фальцетом. Тонким, женским, писклявым, как у евнуха, голосом.

— Сволочь такая, фуфляжник, — недовольно гудит толстяк. — Ей-ей, смылся со всей хабарой.

— Ах вот что! — Кот приходит в ярость. — Падла, паскудник! — визжит он. — Паук никогда этого не простит, и мы тоже! Крантик ему сделаем — и в ящик!

До толстяка наконец доходит смысл его слов, и он долго ругается. Потом надолго закашливается.

— Том нас облапошил. Кто нам теперь заплатит долю? — справившись с кашлем, стонет он. — За работу кто заплатит — долю-то Паук обещал…

Истерические вопли толстого Коту не по нраву. Он переводит разговор на другое.

— Куда делся после шухера Калачик, что я его больше не бачил, а? — интересуется он.

— Я бачил. Его тормознули. Фараоны. Когда я вырвался из их лап и дал деру, Калачик уже сидел в ихнем моторе на привязи. Теперь уж, наверное, он в участке, а менты ему душу мотают. Не расколется, как думаешь?

— Нет, Калачик не продаст, он ни за что не запоет, будет держаться до последнего, — заверяет Кот.

И вдруг как заорет:

— Ой, кто ж это нас продал? Так настучал, что фараоны явились точно как часы? Может, Том? — Кот полон подозрений. — На фиг он Льва дырявил?

Толстый не отвечает. Молчит. Не хочет высказываться.

На улице появляются первые прохожие.

— Айда, — спохватывается Кот, крутит большой головой и воровато стреляет злыми глазками по сторонам. — Айда! Тут не место калякать. Встретимся в хазе. Там обговорим, все обмозгуем.

Они расходятся в разные стороны.

На дворе уже позднее утро, но в комнате еще сумрачно. С низкого серого неба за окном сеется дождик. Тяжелые капли, срываясь с крыши, время от времени звонко стучат о жесть подоконника.

Валдис Розниекс, старший следователь по особо важным делам Латвийской прокуратуры, сегодня остался дома, хотя по субботам, а то и по воскресеньям он обычно работает. Чувствует себя плохо — сильно ноет желудок, тошнит и даже немного повысилась температура. Жена Инта встревожилась, вызвала врача. На прошлой неделе оба они были на похоронах однокурсника и давнего друга Валдиса. Он был даже чуть моложе Валдиса. И вот — рак. На кладбище к ним подошел один из старых сослуживцев. «Да, Валдис, — сказал он, — близко рвутся снаряды и уносят друзей из наших рядов!» Розниекс ничего не ответил. Только вздохнул.

Валдис никак не мог примирится со смертью, хотя по работе встречался с ней очень часто. Вместе с судебным врачом осматривая трупы, он воспринимал их иной раз как неодушевленные предметы, а иной раз думал о том, что осталось от сущности человека, от его «я» в мыслях, чувствах, эмоциях; куда подевалось все то, что он делал, переживал, говорил? «Потому, видно, люди и считают, что душа мертвого улетает на небо», — решил он.

Несмотря на запрет жены, Валдис поднялся с постели, вошел в гостиную, сел в мягкое кресло, включил торшер и открыл книгу. Это был детектив Агаты Кристи. Его откуда-то притащила дочь Алина. Валдис начал читать его еще вчера вечером, немножко тем унимая боль. «Идиотство, — сердился про себя он. — Автор с мировым именем, а в ее книгах ну никакой связи с юриспруденцией, с логикой следствия, никакой причинно-следственной связи, доказательств преступления. Положите такое дело судье на стол — он не сможет вынести приговор, юридическим языком выражаясь, за недостатком доказательств. А люди запоем читают ее и хвалят».

Розниекс откладывает книгу. Читать не хочется. Надо бы идти работать. Уголовные дела не ждут, но Инта на сей раз непреклонна, они с дочерью Алиной следят, чтобы исполнялись все предписания врача.

Валдис Розниекс уж больше не тот молодой высокий блондин, что работал следователем в районной прокуратуре в Пиекрастес. Минули годы. Но он остался верен своей профессии.

Теперь он пожилой человек, рослый, плечистый и грузный, с большими крестьянскими ладонями, лысиной с венчиком поредевших светлых волос, широким лицом и серыми цепкими глазами. Крупный короткий нос и волевой подбородок дополняют пшеничные усы, гордость Розниекса. Инту они раздражают. Алина же над ними добродушно посмеивается.

У Розниексов трехкомнатная квартира в новом девятиэтажном доме, в Пурвциемсе. Эту квартиру ему дали при переводе на работу в Ригу. Вначале с тремя детьми было трудновато. На взморье квартира была больше, однако без всяких удобств. Но дети быстро выросли и вылетели из гнезда. Старший, Андрис, — электронщик, кандидат наук, работает в солидной фирме. У него уже двое детей, живет хорошо. Младший, Имант, — геолог, мотается по белу свету, как любит говорить Инта, и хочет добыть счастье из-под земли. Пока не обзавелся женой. Есть у него одна женщина, разведенная, с десятилетним сынишкой. Старше Иманта и сильно к нему привязана. Но жениться он не думает, хотя материально ей помогает и, когда приезжает, живет у нее. Имант считает, что бродяге не следует жениться.

Младшая дочь Алина живет с родителями; стройная, живая девушка, в мать — смуглая, с неправильными чертами лица, и как отец — широкоплечая. Она отнюдь не красавица. Однако есть в ней то обаяние, какое всегда привлекает. Алина учится на факультете журналистики и посещает режиссерские курсы, интересуется литературой, живописью, музыкой. Но у нее свои взгляды, зачастую не совпадающие с общепринятыми. По натуре она самостоятельная, независимая. «Эмансипированная женщина-анархист, — шутит Розниекс. — Тебе бы еще черную кожанку с портупеей и маузером на боку». Отца своего она очень любит, уважает и понимает; к матери относится с бережной терпимостью, жалеет ее. В свободное время Алина занимается астрологией и народной медициной. Она помогает отцу лечиться народными средствами, в которые верит, а Розниекс не очень. Отец для нее идеал, воплощение честности, хотя она видит в нем немало и отрицательных черт, недостатков.

Инта спит и видит, как бы выдать дочь замуж, но ничего у нее не выходит.

— Да ладно, ладно, — неизменно ворчит Розниекс, когда Инта снова и снова заводит об этом речь. — Не останется в старых девах.

— Уже осталась, — отрезает Инта. — С твоего благословения. Разве не мог ты пригласить кого-нибудь из своих молодых сослуживцев, пусть бы познакомилась.

— Не понравится ей ни один из нашей молодежи, не понравится, — вздыхает он и переводит разговор на другое.

В кухне перестает греметь посуда, и в комнату входит Инта. С годами она располнела и поседела. От высокой и худенькой, немного похожей на цыганку девушки ничего не осталось. Правда, лицо такое же, только круглое, с морщинками и небольшим двойным подбородком.

— Все-таки вылез из постели, чучело гороховое! — восклицает Инта. — Не можешь в постели полежать? На работу, что ли, спешить надо? Все работа и работа, преступников ловить, бандитов — как будто от твоих стараний их убавится. А они себе размножаются как клопы. Всех их перестрелять — и дело с концом! Успокоился бы ты и ушел на пенсию. Включи телевизор! Сейчас будет «Панорама», посмотрим, что творится в нашем безумном мире! — сыплет она как горох. У нее свои заботы, дом, кухня. Детей теперь нет, и она регулярно смотрит телевизор, внимательно следит за тем, что происходит в республике, в мире. Вечером все рассказывает мужу, конечно, со своими комментариями. И потом соответственно действует. Если услышала, что плохо будет с продовольствием и даже наступит голод, то закупила продукты и набила доверху большой холодильник. Где-то раздобыла еще один. Однако потом оказалось — продуктов в магазинах полно, правда, цены ужасные. Когда деньги стали быстро обесцениваться, Инта стояла в очередях, покупая все, что только можно, себе, Алине, Валдису, сыновьям, покупая все дефицитные товары, что выбрасывали на прилавок. И набила шкафы. «Потом не будет, — говорила она Валдису, — а товар — это всегда деньги».

Она была не единственной. Люди бегали по городу как угорелые, покупая, хватая все, что можно, с прилавка, из-под прилавка, все нужное, а чаще ненужное. Но какое-то время спустя магазины постепенно стали наполняться товарами, появились новые, частные магазины. Купить можно было все. Однако люди не покупали — не было денег. Зарплаты жалкие, безработица, а цены — заоблачные. Новоиспеченные бизнесмены-богачи покупали только роскошные товары — новые, дорогие, современные. Безработные и пенсионеры не покупали ничего, они хотели что-нибудь продать. Но на такие вещи больше не было спроса, рынки и так ломились. Инта тоже пыталась избавиться от накупленного. Но не тут-то было, хоть выбрасывай. Да жалко.

Потом заговорили о денежной реформе; объявили, что из обращения будут изъяты советские деньги, их будут менять на латы, но немного. В сберкассах-де они будут в целости и сохранности. Люди штурмовали сберкассы, днями стояли в очередях, чтобы сохранить свои в поте лица добытые сбережения. Инта собрала все имевшиеся в доме деньги, взяла еще у родных и друзей, двое суток не евши не пивши простояла в очереди, но деньги на счет положила. Но и это, как оказалось, было очередным блефом. Старые деньги обменяли на новые, латвийские, причем рубль на рубль. Никаких латов пока не ввели. Однако в сберкассе, где платили ничтожный процент, при диком росте инфляции деньги превратились в труху. Инта забрала все, аннулировала книжку и одним махом истратила деньги на хозяйственные нужды. Неприятностей было так много, что она уже и не помнила, что было сначала, а что потом.

Но на этом все не кончилось. Премьер-министр Годманис объявил, что зимой в домах не будут топить и надо покупать экономные печки-буржуйки и дрова. Где Инта раздобыла печку, Валдис по сей день не знает, однако же притащила домой и вывела дымоход в кухонное окно. Нашла Инта и машину краденых дров. «Ты ничего не смыслишь! — кричала она на мужа. — Ты со своей честностью сам сдохнешь и нас уморишь». Потом оказалось — топить будут. Но цены за отопление, электричество, газ установили!.. «Господи, Боже мой, — причитала Инта. — Это же никто не в состоянии оплатить, а о пенсионерах и говорить не приходится. Ей-богу, с нашим правительством и от такой жизни свихнуться можно. Сумасшедший дом да и только!»

Розниекс снимает очки и пересаживается на стул ближе к телевизору. Инта устало бухается в клубное кресло. На экране пикеты у Верховного Совета, в основном старики и дети с лозунгами и транспарантами. «Долой красно-коричневую мафию!», «Латвия — только для латышей, русских — вон из Латвии!», «Выдворим русских оккупантов!» Бородатый мужчина кричит: «Только латыши должны решать судьбу Латвии, только латыши имеют право голосовать!»

— Чего им нужно? — не может удержаться Инта.

— Карабах им нужен, Нагорный Карабах плюс югославский вариант, — бурчит в ответ Валдис.

Из своей комнаты тихо выходит Алина, сзади подходит к отцу и нежно обнимает за шею.

— Национализм и патриотизм, так же как водка, хороши лишь в небольших дозах, а когда перебор, получается явно не то — драка да тяжкое похмелье. Знаете, сколько этим старикам за такое стоянье платят?

— А это Народный фронт делает? — недоумевает Инта.

— Народный фронт, Интерфронт. Где фронт, там и война, — на какой-то мотив поет Алина.

На экране телевизора сменяются кадры. Теперь показывают другую демонстрацию — у Латвийской прокуратуры, у тюрьмы и Верховного суда. И снова лозунги, транспаранты, только другие: «Палачи, освободите Рубикса!», «Прочь грязные руки от Парфенова!», «Хельсинки! Не дадим нарушать права человека!» и тому подобные.

— Вот она, другая сторона медали, — заключает Алина.

— Да, толпа есть толпа, — добавляет Розниекс. — Любую толпу можно поднять и повести за собой. Это ясно показал Октябрьский переворот. С несведущим и необразованным народом демагоги всегда делали все, что хотели! Толпа становится опасной, когда войдет в раж!

Теперь шагают айзсарги или какая-то воинская часть, с песней: «Не поедем мы в Сибирь копать русским руду…»

— И эти туда же! — всплескивает руками Инта. — Вот горе-то! Кто выдумал эту дурацкую песню?

Розниекса передергивает.

— Можно подумать, что это простые русские люди отправляли в Сибирь латышей копать руду. Будто мало было латышей, которые отправляли. Разве дело в национальности? А может, в сталинско-брежневском режиме и его прихвостнях? — все больше горячится Валдис.

— Не волнуйся, отец, — трется носом о плешивый отцовский затылок Алина. — Тебе нельзя волноваться, разболится язва. У кого голова слабая, у того ноги крепкие, и они знай себе шагают под команду. Правые, левые, красные, коричневые! Раз-два, раз-два!

— Я все же не понимаю, для чего нам столько вооруженных людей в форме? — удивляется Инта. — Армия, земессарги, айзсарги и прочие. Воевать, что ли, мы собираемся? Воевать, когда людям есть нечего!

— Будем, будем воевать! — смеется Алина. — С великой Россией воевать будем — и победим ее, разгромим и захватим нефть, уголь, газ, золото, алмазы, да мало ли еще что! И начнем с Западом вовсю торговать.

— Лучше бы с преступниками воевали, — ворчит Розниекс. — А то на улицу выйти нельзя.

Он кладет свои теплые большие ладони на очень женственные, без маникюра, руки дочери, гладит, нежно пожимает. Неординарной выросла его дочь — угловатой, своеобразной. Он и не заметил, как она выросла. Всегда был занят. Непохожей на других была Алина еще совсем ребенком, когда только начинала говорить. «Это не картошка», — лепетала она, показывая на свеклу, не зная еще этого слова. «Задай ему, мамочка, — когда Имант напроказил, — поделом ему, поделом!» В куклы она не играла, не очень интересовалась и другими игрушками. Всегда она о чем-то размышляла, что-то рисовала, вырезала из бумаги, клеила. Однажды испачкала клеем руки и платье. Когда Инта надавала ей по попке, она не плакала, только сказала: «Опрокинулся, паршивец!» Из всех своих игрушек любила только белого лохматого медвежонка. Брала его с собой в постель. Потом, когда медвежонок из белого превратился в серо-бурого и потертого да еще лишился передних и задних лап, которые оторвал Имант, Инта решила сжечь его в печке. Алина не возражала. В тот день она устроила настоящие похороны, с шествием по всем комнатам, украсила медвежонка цветами, нарвав их на Интиных клумбах.

Когда Имант искалечил белого медвежонка, Алина набросилась на него с кулаками, но ей досталось. Назавтра утром, когда Имант был в школе, Алина прямо посреди комнаты сожгла его учебник, за что и ей досталось от матери. Инта частенько ребят шлепала. Но Розниекс — никогда. Инта смотрела на дело иначе. «Совсем от рук отбились, — упрекала она мужа. — А ты смотришь, как на зверинец в цирке. Одна я должна, по-твоему, воспитывать этих сорванцов?»

Училась Алина хорошо, ей нравились почти все предметы. Но за домашние задания садилась неохотно. Ей было достаточно того, что усвоила в классе. Иной раз учителю казалось, что Алина не слушает, занята чем-то посторонним, но когда он ее вызывал, она без труда могла повторить все, о чем говорилось на уроке. У нее всегда были вопросы. И не потому, что она чего-то не поняла, а потому, что хотела знать больше; иногда пыталась и оспорить то, что считалось само собой разумеющимся. Из-за этих ее глубокомысленных и даже еретических вопросов на работу Розниексу позвонил директор школы и просил зайти побеседовать…

Кто-то скребется в дверь. Алина подходит, открывает. Мягко, величаво ставя лапы и важно подняв хвост трубой, в комнату входит черно-белый кот Мик. За ним, виляя хвостом, тяжеловесно ступает Марта — сенбернар каштанового цвета, с крупными белыми пятнами. Марта подходит ближе, смотрит на экран телевизора и с неудовольствием отворачивается. Алина садится на стул, берет на колени Мика и, погладив Марту, совершенно серьезно говорит:

— Эти двое умнее тех, что на экране и…

В комнате резко звенит телефон.

Трубку берет Инта.

— Никуда он не поедет. Розниекс болен, у него бюллетень.

Подходит Валдис и забирает у нее трубку.

— Что случилось, кто говорит?

— Простите пожалуйста, — в трубке молодой мужской голос, — что в субботу вас потревожил. Я понимаю — вы больны, я не знал, простите.

И дает отбой.

Розниекс кладет трубку и бросает злой взгляд на жену, которая, однако, не обращает на это внимания.

— Никуда ты не поедешь, — стоит она на своем, — хватит, ты больной старик. Не поедешь, говорю. Ты мне всю жизнь отравил этой своей прокуратурой, своими поездками, трупами, ворами, грабителями. Даже в субботу и воскресенье, когда все нормальные люди отдыхают, нет покоя!

— Он не из нормальных, — отзывается Алина. — Он фанатик, любит свою работу. Ничего другого не может! Пора бы уж тебе привыкнуть.

Розниекс хочет на Инту цыкнуть, чтоб не лезла не в свое дело, но после монолога дочери только пожимает плечами и, взяв трубку, набирает номер.

— Дежурный следователь? Это Розниекс. Говорите! — Тон у него категорический.

В трубке какое-то время молчание.

— Я только что звонил районному прокурору, — раздается голос, — он велел звонить вам, очень сложное дело. Действовать надо немедленно, а то будет поздно.

— Так что там такое? — теряет терпение Розниекс. — Изложите суть дела!

— Вооруженное ограбление квартиры с изнасилованием.

— Но это же больше в компетенции полиции.

— Там два трупа. Изнасилована и задушена женщина, раненный мужчина при смерти. Он в больнице. Ранен и полицейский. А грабители ушли по крышам, взять удалось только шофера с краденой видеотехникой. Одному мне не справиться… — И снова пауза, после чего, словно извиняясь: — Я работаю только второй год!

— Пришлите дежурную машину! — коротко говорит Розниекс и задумчиво смотрит на трубку, поворачивая ее вправо и влево, потом кладет на рычаг.

— Надо ехать, — понимает Алина.

— Надо, дочка! — подтверждает Розниекс и уходит в спальню одеваться.

В хирургическом отделении больницы, как обычно в субботу пополудни, почти не видно персонала. Утренние хлопоты кончились, и врачи, сестры, санитарки разбрелись кто куда. Длиннейший коридор с плиточным, под мрамор, полом полон больных. На кроватях, раскладушках и на матрацах прямо на полу — всюду больные. Одни лежат, другие сидят. У кого перевязана голова, у кого рука или нога. У одного кверху задрана нога — привязана к блоку с противовесом. Другой лежит под капельницей. Возле постелей — тумбочки с продуктами, лекарствами, киселем, фруктами и всякой всячиной. Двери в палаты открыты. Там обитают счастливцы, которые уже вылежали очередь в коридоре. Воздух здесь спертый, пахнет лекарствами и кровью.

По узкому проходу между кроватями следователь Розниекс пробирается к ординаторской, стараясь никого не задеть, ничего не опрокинуть. Больные не обращают на него никакого внимания — кто тихо стонет, кто дремлет, кто без сознания, а кто просто размышляет о своей участи. Лишь сухонький старичок с седой бородой невесть почему смотрит на него с доброй улыбкой. Как луч солнца в темноте.

Добравшись наконец до нужной двери с надписью «Ординаторская», Розниекс хочет постучать. Но тут перед ним как из-под земли вырастает накрашенная сестра с красным крестиком на белой шапочке и золотым крестиком на шее.

— Что вы здесь делаете? Кто вам разрешил сюда пройти, притом без халата? — налетает она на Розниекса и кричит: — Уходите, не то позову врача!

— Именно врач мне и нужен, — миролюбиво защищается Розниекс. Его спокойный тон несколько охлаждает ее пыл.

— Что вам нужно от врача? Никто вас сегодня не примет, — нерешительно ворчит она, но уже без крика, опасливо разглядывая Розниекса и цербером становясь у двери.

Дверь в это время отворяется, и в ней появляется статный, с проседью врач в темных роговых очках.

— Что вам угодно? — тихо и вежливо спрашивает он, — Заходите, пожалуйста!

Пожав плечами, сестрица исчезает.

— Присаживайтесь! — приглашает доктор и сам тоже садится по другую сторону стола. — Что вас сюда привело? — Усталые глаза в сети мелких морщинок смотрят вдумчиво, благожелательно.

— Видите ли… — сдержанно начинает Розниекс. С этим любезным человеком ему не хочется говорить официальным, служебным тоном. Однако же время не терпит. — Видите ли, — повторяет он, — я из прокуратуры.

В лице врача не дрогнул ни один мускул, он так же любезен и благожелателен.

— Я вас слушаю, — терпеливо говорит он, глядя в лицо посетителю.

— Сегодня утром к вам привезли Алексея Борзова, — продолжает Розниекс.

— Да, он в крайне тяжелом состоянии, вряд ли выживет, делаем все возможное, но… — он с сожалением разводит руками. — Пуля застряла в легких. Мы ее извлекли, но человек этот потерял слишком много крови. Донорской крови у нас нет, консервированной крови тоже.

— Какая у него группа? — спрашивает Розниекс.

— Третья. Но теперь уже не поможет, — медленно говорит врач.

— Третья? — оживляется Розниекс. — Я позвоню дочери, она состоит в донорском благотворительном фонде.

— Не надо, — безнадежно машет рукой доктор. — Теперь уже поздно. Возникли серьезные осложнения, которые мы не можем устранить. К сожалению, часто мы бессильны, — вздыхает он.

Розниекс молчит, не зная, что сказать, как начать важный разговор.

— Нельзя ли мне немножко побеседовать с этим человеком? — говорит он. — Совершено тяжкое преступление. Этот человек — и потерпевший и свидетель одновременно. Его показания очень помогли бы нам в поимке преступников…

— Понимаю, — кивает головой врач, — понимаю. Но он больше не приходит в сознание и вряд ли придет. Он в реанимации.

— Может быть, можно попробовать?

— Попробовать можно, но применять антигуманные средства я отказываюсь.

— Что за средства? — У Розниекса мелькнула надежда.

Врач делает вид, что вопроса не расслышал, и встает:

— Пойдемте! Я вас к нему отведу.

В реанимации палата тоже полная. Жизнь в больных здесь поддерживают подключением к системе, кислородными подушками и другими средствами.

На одной из кроватей лежит брюнет. Лицо серое, на лбу крупные капли пота. Он тяжело дышит, стонет и хрипит.

— Вот он, ваш человек, — показывает доктор.

— Сильва, что они делают, Сильва! — больной, видимо, кричит изо всех сил, но губы его едва шевелятся. Но Розниекс слышит. Словно захлебнувшись, больной хрипит. И потом снова: — Сильва, Сильва, я сейчас этого толстяка убью, застрелю толстого кабана, потерпи, Сильва, я сейчас…

Он начинает метаться. Подходит сестра, тут же в углу сидевшая на табуретке, вытирает ему мокрый лоб и вопросительно смотрит на доктора, потом бросает на Розниекса осуждающий взгляд.

— Сегодня уже были посетители, — говорит она. — Жена и брат, и уже мучили больного.

— Жена и брат? — глядя на сестру, Розниекс удивленно поднимает брови.

— Ну да, близкие родственники, мы не можем не пустить.

— А как они выглядели?

— Как, как! — недовольна сестра. — Брат высокий брюнет, с проседью на висках, словом, интересный мужчина.

— А жена?

— Жена яркая, с пышными волосами и красивыми темными глазами. Им повезло. Больной на минутку пришел в сознание.

«Странно, — думает Розниекс. — У Алексея Борзова нет братьев, а жена Сильва-Генриетта в морге». Он только пожимает плечами.

Но сестра попалась разговорчивая:

— Они рассуждали о каком-то бизнесе, больной разволновался и снова впал в беспамятство.

Доктор внимательно смотрит на больного, приоткрывает ему веки, щупает пульс. Больной по-прежнему хрипит, на губах появляется пена.

— Да, кончается, — печально вздыхает доктор.

Розниекс в задумчивости.

— А нельзя ли этого человека хоть на минутку привести в сознание? — неуверенно спрашивает он. — Мне необходимо задать ему несколько вопросов. Это очень важно.

Доктор качает головой:

— Не имею права, это ускорит смерть и будет негуманно.

Но Розниекс не сдается:

— Если мы поймаем преступников, убийц, то тем самым спасем не одну жизнь — много, и это будет гуманно. Не так ли?

Врач колеблется, снова качает головой и, немного помедлив, называет сестре по-латыни какой-то препарат. Вскоре сестра приходит с поднятым шприцем — на игле бисеринка жидкости. Делает укол. Больной стихает. Потом медленно открывает глаза. Выражение осмысленное. С опаской смотрит на Розниекса. Тот живо извлекает небольшой магнитофон, привезенный ему другом из-за границы.

— Я следователь, — тихо говорит Розниекс. — Сколько их было, как они выглядели? — Он прикладывает микрофон к самому рту больного.

— Слушайте, следователь, я вас не звал, — сердито шепчет больной почти одними губами. — Никто вас не просит вмешиваться. Со своими проблемами сами справимся, — он набирает в грудь воздуха. От лица отливает кровь, оно становится белым как мел, потом землистым. Больной вздрагивает и стихает. Глаза стекленеют, смотрят в потолок. Сестра закрывает ему веки.

— Все, — говорит доктор.

Розниекс растерян.

— Он мог бы еще жить? — несмело спрашивает он.

— Часа два, не больше.

Розниекс вздыхает, медленно встает, кладет в портфель портативный магнитофон и уходит.

Андрей Силав — коренастый лысый мужчина — открыл дверь своего кабинета.

— Заходите, пожалуйста, я вас жду! — обратился он к дородной блондинке средних лет, сидевшей в коридоре на стуле у двери кабинета. — Заходите, присаживайтесь, — Силав подчеркнуто вежлив и любезен.

Женщина робко вошла в просторный, но очень безвкусно обставленный кабинет и села напротив массивного дубового письменного стола.

Силав неторопливо подошел к сейфу, вынул папку и положил на стол перед женщиной несколько фотографий.

— Ну, вот они, — он встал позади женщины. — Посмотрите, пожалуйста, и подумайте, кто из этих молодчиков двадцать третьего марта был в вашем магазине. Смотрите внимательно.

Женщина повертела в руках одну, другую, третью фотографию, вынула из сумочки очки и, рассмотрев снимки еще раз, положила на стол и покачала головой.

— Знаете, господин подполковник, — она, смущаясь, глянула на Силава, — знаете, я и правда была в сильном волнении. Первый раз в жизни такой случай. Я так испугалась, что толком не разглядела грабителей, не могу вам сказать…

— Ну что вы, что вы, — Силав дружески положил ей руку на плечо. — Чего же так неуверенно? Приглядитесь, вот этот не похож? — Он ткнул пальцем в одну из фотографий.

— Может быть, может быть, — сомневалась женщина. — Только я не уверена.

— Уверенность появится, когда вы увидите этого негодяя в натуре, как говорится, во всей красе, — он настаивал. Сел в мягкое кресло за письменным столом, откашлялся и подал ей фотографию. — Возьмите снимок домой и вечером перед сном как следует рассмотрите. Вспомните и восстановите в памяти, как все было, все происшествие. Только не робейте, чтобы завтра утром вы могли мне все рассказать, разыграть как по нотам. Ха-ха-ха, — Силав нехорошо засмеялся. — Завтра в девять я вас жду.

Женщина вздрогнула. Однако не возразила. Хозяином положения был Силав, он продолжал:

— Придете, устроим опознание, потом у вас с этим подонком будет очная ставка. Скажете ему в глаза, что он в тот день творил.

На лице женщины появились страх и растерянность. Она смотрела Силаву прямо в рот. Ухмыляясь, он встал с кресла и начал ходить по кабинету, как наставник, задавшийся целью во что бы то ни стало вдолбить бестолковому ученику сложный материал.

— Вот придете и сядете там, у моей двери. Когда этого молодца поведут, вы его как следует рассмотрите, возьмите с собой газету и читайте, чтобы он заранее вас не заметил. Ясно?

Женщина обстоятельно, точно делая важное дело, открыла сумочку, долго в ней рылась, достала носовой платочек, вытерла им сухой нос и затеребила платочек. Вид у нее был как у загнанного барсука, которому не убежать.

— А если я не смогу его узнать, не опознаю? — пыталась она возражать безнадежным голосом — как девушка, которая знает, что все равно придется уступить, но упирается, чтобы оправдаться перед собой.

— Ну, знаете, это ваше дело! — Силав уже терял терпение. — Запомните: если грабителей не изобличат и настоящий виновный не будет найден, то отвечать будете вы. Вы материально ответственное лицо, вы подписали договор, вам и покрывать убытки из своего кармана. — Теперь он говорил твердо и зло. — Может, у вас в чулке есть сто тысяч репшиков? Так и платите на здоровье… — откровенно издевался он.

— Таких денег у меня нет, — тихо, одними губами выговорила она.

Силав по-прежнему ухмылялся:

— Их будет перед вами трое молодцов. Виновный будет посредине. Как следует его разглядите, покажите пальцем, и мы составим протокол опознания.

— Но… если вдруг все же не он? — в отчаянии выбросила она последний козырь. — Я… я не хотела бы брать грех на душу…

Силав вскочил, как подброшенный пружиной.

— Вы мне будете еще тут сомневаться! Нашлась безгрешная торговка! Мы же знаем, кто взял вашу кассу, — отчеканил он. — Виновный нам давно все рассказал, — соврал он. — Опознание — всего лишь формальность, нужная для суда. Пусть эти олухи там радуются. Значит, договорились, — заключил он тоном, не терпящим возражений. — Завтра в девять, уважаемая, я вас жду, — сказал он другим голосом, уже любезней. И галантно открыл дверь кабинета.

— Дура набитая, — вслух сказал он, когда дверь за женщиной закрылась. — Старая сволочь! — сплюнул, снова сел в кресло за письменным столом и взял трубку внутреннего телефона: — Ну как, бензин достали?.. Негде взять?.. Черт бы вас всех побрал! Лопухи вы, а не полицейские! Не могут конфисковать у кого-нибудь бензин вместо штрафа…

— Нет бензина, все нету и нету, — бурчал Силав, удобней устраиваясь толстым задом на мягком сиденье. — Надо немедленно провести следственный эксперимент, пока еще этот парень теплый. Остынет, спохватится, тогда попробуй с ним поговорить. Замкнется как сейф с шифром.

Силав — старый оперативник, собаку съел на этом деле. Он-то знал, что такое следственный эксперимент. Если хорошенько и умелыми руками обработать задержанного, то он сознается во всех своих и не своих грехах. Тут уж надо сделать все, чтобы он в присутствии понятых свои слова подтвердил и показал, где и что делал, что взял. Потом сфотографировать и снимки вклеить в дело. Хорошо, если он возьмет на себя как можно больше эпизодов — свои и чужие. Тогда процент раскрытия преступлений растет, ой как растет! И глядишь — вместо выговора за нераскрытые преступления премию заработаешь. Однако нужно, чтобы опер, обработавший парня, был с головой и сумел хорошенько ему втолковать, где и как, в каком месте и что взято, во всех деталях, чтобы совпало с материалами дела. Обвиняемому все равно — если на нем уже есть три эпизода, он возьмет еще пять, подумаешь, статья ведь та же. А чистосердечное признание является смягчающим вину обстоятельством. За признание можно потом предоставить свидание с женой или с девушкой, дать водочки, пусть выпьет, и раскладушку — пусть всласть натрахаются. Всем хорошо — все довольны. Неплохо пригласить на следственный эксперимент и адвоката — из тех, кому ты когда-то подкинул жирное дело. Или из «близоруких», которые охотно подпишут протокол. Вот и пусть потом обвиняемый попробует отказаться от своих показаний! В приговор запишут: хочет уклониться от ответственности, не искренен — и добавят срок…

Силаву не терпелось действовать. Он вскочил с места и короткими шажками стал мерить кабинет от окна к двери, от стены к стене.

— Черт бы побрал эту нашу независимость вместе с Верховным Советом и Годманисом впридачу. Раньше был порядок, бензин из России тек рекой, на служебной машине езжай куда хочешь — и по делам, и в кабак, и к девочкам. Начальство каталось почем зря, сколько душе угодно. А теперь на место происшествия не на чем выехать!

«У меня-то в гараже есть пара бочек трофейного бензина, — вспомнил Силав. — Да фигу им, пошли они в зад, буду я на них свой бензин тратить!»

Приглушенный звонок телефона бисером рассыпался в кабинете Силава, оборвав нить его мыслей.

— Того домушника мы тебе подготовили, — рокотал в трубке низкий мужской голос. — Вести наверх?

— Вы, старики, не перестарались? — весело отозвался Силав. — Он врача не потребует? Сейчас явится следователь из прокуратуры.

— Не бойся, шеф, не потребует. На этот раз другой вариант. Так вести наверх, тебя спрашиваю?

— Нет, не надо, сам спущусь.

— О’кей, — и в трубке короткие гудки.

В следственных камерах Полицейского управления народу было в этот час довольно много. Силаву пришлось работать рядом с соседкой, которая уже в присутствии адвоката допрашивала подростка. Полицейский ввел арестованного.

Силав поднял глаза от бланка протокола допроса, который уже начал заполнять, бросил на вошедшего вопросительный взгляд.

Плечистый парень в полосатой майке, с темными кудрями и хитрыми цыганскими глазами лениво уселся на прибитую к полу табуретку и подмигнул Силаву.

— Антон Калачников, — он снова подмигнул, — родился в 1968 году в Риге…

— Хватит! — грубо оборвал его Силав. — Протокол составим после. Рассказывай, как вы ограбили квартиру, сколько вас там было, кто да что? Говори, говори, нам все равно уже все известно. Если не скажешь, твои товарищи все выложат, и тогда будет поздно! — Силав так и сыпал штампованными фразами, не глядя на Калачникова. — Давай, рассказывай, сейчас придет следователь из прокуратуры…

В этот самый момент дверь открылась и вошел Валдис Розниекс с молодой миловидной женщиной.

— Без адвоката я ничего не скажу, — заартачился вдруг Калачников. — Слышите, не скажу! Дайте мне адвоката!

— Этот ход я предвидел. Вот вам адвокат — госпожа Силиньш, — Розниекс широким жестом указал на вошедшую женщину и вежливо предложил ей сесть.

Калачников с головы до ног смерил ее оценивающим взглядом.

— Ладно, — сказал он, — это другое дело. К вашему сведению, — продолжал он, — я тут ни при чем, меня надули. Не знал я, что будет ограбление, меня хитростью втянули в это дерьмо, — выражение его лица вдруг резко изменилось. Он стал всхлипывать, дергаться. Кулаками бить себя по голове. — Сволочи! — вопил он. — Запихнули меня в торбу…

— Тихо! — крикнул на него Силав. — Сиди спокойно! Хватит комедию ломать, не то сейчас загремишь в подвал. Там тебе покажут настоящую торбу!

— Рассказывайте все по порядку! — примирительно вступил в разговор Розниекс. — Мы слушаем.

Калачников смолк и, словно обессилев, снова сел.

— Машина не моя — у меня доверенность. Машина крестного. Я ехал из Юрмалы. Подвернулась халтура. У Лиелупского моста меня остановили двое фраеров. Я взял их. По дороге один спрашивает, не могу ли я их выручить — надо вывезти из квартиры барахлишко, пока жена развлекается со своими хахалями. Эти концерты ему уже надоели. Будет разводиться. Поэтому кое-что надо увезти к матери. Обещал заплатить хорошие бабки…

Розниекс с нескрываемым интересом разглядывал татуировки на руках Калачникова. На большом пальце левой руки — что-то вроде квадратного кольца с полоской посредине. Это значит — был в заключении. Над локтем — кот с лапами, в шапке. Это означает удачу, осторожность и что вор не расстанется с преступным миром. А на правом предплечье — голая девушка приложила к губам палец, что означает: умеет держать язык за зубами. Розниекс бросил на Калачникова многозначительный взгляд. Тот это заметил. Но ничуть не смутился.

— Все так, — с легкой иронией согласился Розниекс. — И как же звали этих людей? — как бы между прочим спросил он.

— Не знаю, не знаю, ничего не знаю, — вдруг озлился Калачников. — Они мне не представлялись, — ему не нравилась легкая, непринужденная манера, в какой вел допрос Розниекс. Перед таким быстрей расколешься, чем перед таким, кто берет криком и угрозами.

— Так, может быть, они обращались друг к другу? — с завидным спокойствием продолжал Розниекс. — Называли по имени?

Теперь Калачникову было над чем подумать.

— Кажется, одного звали Эдик! — радостно воскликнул он, словно нашел сотенную купюру. — Эдик, точно Эдик. Так его называл другой. А как другого, не знаю, — Калачников изобразил огорчение. — Его по имени другой не называл.

— А как они выглядели, как были одеты? — не отставал Розниекс.

— Как все сейчас одеваются. На одном пестрый лоскутон, на другом джинсы с розовой рубашкой. Если б я знал, что мне придется их подробно описать, ей-бо пригляделся бы, — он скосил глаза на адвоката, будто ожидал похвалы за сметливость.

— Что такое лоскутон? — словно из женского любопытства поинтересовалась адвокат и, кокетливо взглянув на Розниекса, прикусила язык. По лицу следователя поняла, что не к месту перебила рассказ. Силав, который внимательно следил за ходом допроса и не вмешивался, был доволен.

— Это пестрый спортивный костюм, сшитый из узких лоскутов. У молодежи теперь в моде, — галантно пояснил он.

— А лица?.. Какого роста?.. — сердито продолжал сыпать вопросами Розниекс.

— Батюшки мои! — возликовал Калачников. — Люди как люди, оба молодые, симпатичные, стройные, одного роста, ну, почти одинаковые. Один блондин, на другом цветная летняя шапка, — Калачников все больше входил в роль.

— Значит, молодые, симпатичные, стройные? — переспросил Розниекс. — А толстого там случайно никакого не было?

Силав тут же поднял глаза и бросил на Розниекса подозрительный взгляд.

Калачников на мгновение замер, потом опомнился и бесшабашно рассмеялся:

— Что вы, начальник, никакого толстого там не было.

— А лица у них какие? — словно не поняв игры Калачникова, продолжал спрашивать Розниекс.

— Я что — их разглядывал? Мне надо было следить за дорогой. Как-никак ночь была. Все, кто едет навстречу, норовят полоснуть тебе в глаза дальним светом.

— А на каком языке они говорили? — продолжал свое Розниекс.

— Между собой — по-латышски. Думали, я не понимаю. А со мной по-русски.

— И о чем они говорили?

— О том самом. Блондин сказал… то есть брюнет, — поправился он, — что сегодня субботний вечер, жена уже ушла к своим пижонам. Они там устраивают групповой секс, и сейчас самое время без скандала увезти шмотки. Еще он сказал, что не видать ему этой квартиры как своих ушей, потому что у них есть малыш.

— И все это он рассказывал другому?

— Рассказывал.

— Странно, — точно недоумевая, пожал плечами Розниекс. — Разве они между собой не были знакомы?

— Почем я знаю, — отыграл мяч Калачников. — Но отчасти это говорилось и для меня, ведь они хотели, чтобы я поехал за шмотками.

Упершись подбородком в свою широкую ладонь, Розниекс впился глазами в лицо Калачникова, словно говоря: «Заливай, заливай. Уж я сумею распутать этот клубок и тебя, друг ситный, выведу на чистую воду, со всеми твоими сообщниками». Он вспомнил, как потерпевший стонал перед смертью: «Сильва, Сильва, я убью толстого гада!» Значит, толстый… А Калачников что есть сил старается скрыть своих сообщников, направить следствие по ложному пути. Однако Розниекс ничего не сказал. Калачникова на пушку не возьмешь. Надо искать тех молодчиков, надо их найти, и только тогда…

Розниекс задал другой вопрос:

— Что вы в такой поздний час делали в Юрмале?

Калачников поерзал на табурете, но, не ответив, попросил:

— Можно мне закурить?

— Да, пожалуйста… — Силав подал ему сигарету и спички.

Тот закурил, затянулся, выпустил дым. И, прищурившись, сказал:

— Секрет фирмы. Этого не скажу. У той женщины есть муж, а у мужа верные друзья. Так что извиняйте! Алиби в этот раз у меня не будет.

— И вы все же рискнули?

Калачников недоуменно поднял брови. Он не сразу уловил, что кроется за этими словами.

— Рискнули? — повторил Розниекс, пристально следя за выражением его лица. — Рискнули. Въезжать на машине в старый город строго запрещается, — отыгрался он. — И не только потому вас поймали, — тут Розниекс немного блефовал, чего обыкновенно не делал. Однако этот разговор мог дать Калачникову материал для размышлений. Что сразу и стало очевидным. По обычаю рецидивистов он начал психовать.

— Чего вы от меня хотите?! — истерично завопил он. — Что цепляете? Дело пришить хотите? Не выйдет! Я не виноват, ничего я не крал. Да, у меня есть судимость, была, был малолеткой. Мальчишки втравили, и я угодил в хизовку. Но в этот раз я правда не знал, что эти двое задумали, эти хевры.

Розниекс медленно поднялся:

— Кончайте комедию ломать, Калачников! Мы вашу биографию подробно изучили. На месте преступления найдено много отпечатков пальцев. Среди них, надо думать, будут и ваши.

— «Была без радости любовь…» — усмехнулся Калачников и вдруг успокоился. — В квартире я не был, и моей клавиатуры там нету.

— У госпожи адвоката будут вопросы? — спросил Розниекс.

— Нет, спасибо, — сказала она, подумав, — пока не будет! Возможно, потом, в ходе следствия.

— Подпишитесь под каждым листом, — Силав пододвинул протокол Калашникову.

— На сегодня хватит, — махнул рукой Розниекс. — Прикажите увести.

Силав позвонил. Вошел полицейский.

— Я не виноват! — снова заорал Калачников. — Отпустите меня!

Полицейский вытолкал его в дверь.

— Что еще за этим? — спросил Розниекс у Силава.

— Ничего нет, и остальные как в воду канули.

— Возможны следы?

— Ха, найдешь там следы! В перчатках они все действуют.

— С этим субъектом вы будете работать?

— А как же, только не рассчитывайте на успех. Тертый калач. Не дай Бог — еще придется выпустить, — безнадежно махнул рукой Силав. — Версия у него хорошо отработана. Нам ее не опровергнуть.

— Поживем — увидим, — Розниекс подал ему руку и пошел.

Когда он вышел из Полицейского управления, адвокат Ингула Силиньш стояла одной ногой на тротуаре, а другой на проезжей части улицы и смотрела по сторонам. Вид у нее был такой, словно она заблудилась в чужом городе и не знает, куда идти.

— Кошмар, — передернулась она, когда подошел Розниекс. — Как таких негодяев защищать?

— Защищать надо каждого, какой бы он ни был, — возразил он. — Это ваша задача. Каждый имеет право на защиту. Так говорит закон.

— А если я этому парню не верю? Так ведь в жизни не бывает.

Розниекс с интересом взглянул на ее живое, выразительное лицо:

— В жизни много чего бывает. Иной раз такие дела творятся, каких ни в одном романе не вычитать. И вообще, уважаемая коллега, с такой установкой нельзя работать адвокатом. Даже следователем нельзя, если никому не веришь, а все ставишь под сомнение.

— Хм, — она была разочарована. Ей хотелось знать о деле гораздо больше того, что рассказал хитрый Калачников. В том, что он лжет, она не сомневалась, а вот известны ли следствию настоящие грабители и убийцы? Однако прямо этот вопрос она не задала, так как побоялась получить отрицательный ответ и тем перекрыть себе путь к возможности узнать что-нибудь в будущем. Грациозно тряхнув каштановыми волосами, она поднялась на тротуар и подошла ближе.

— Сомневайся, сомневайся и сомневайся — таков у нас, юристов, основной принцип, — она сдержанно засмеялась. — Всякое сомнение обвиняемому во благо, — она ловко вывернула мысль Розниекса наизнанку. — Вы и сами ни на грош этому Калачникову не верите, — она вопросительно смотрела в лицо Розниексу.

«Не так уж она наивна», — заключил он и уклончиво ответил:

— Во всяком случае уж не Эдик с Федиком там орудовали, которых он первый раз видит. Один блондин, другой в летней шапке, и оба высокие, одного роста…

— А кто же тогда? — пальнула она в этот раз напрямик, однако же мимо цели.

— Мы это еще проверяем, — одними глазами смеялся Розниекс. — Когда поймаем, вы узнаете первой.

— Ну нет, для меня это вовсе не так важно, — дала она задний ход. — Всего лишь профессиональный интерес плюс женское любопытство. Я же должна защищать Калачникова и придерживаться любой его версии.

— Ну-ну, — Розниекс глянул на часы, дав тем самым понять, что у него мало времени. — Не так уж глупа эта версия Калачникова, коли ее не легко опровергнуть.

Адвокат была более или менее довольна. Значит, сообщники неизвестны, и Розниекс вольно или невольно это раскрыл. Она перевела разговор на другую, более нейтральную тему.

— К сожалению, — вздохнула она, — мы, адвокаты, защищая клиента, обязаны поддерживать его позицию, какой бы глупой она ни была. В нашей среде бытует старый анекдот: будто один молодой адвокат на заседании суда по уголовному делу встал и сказал: «Хотя мой подзащитный не признает себя виновным, придерживаюсь другого мнения…» Председатель суда его перебил: «Ваш подзащитный не нуждается в двух прокурорах. Садитесь! Суд объявляет перерыв, чтобы адвокат мог как следует подготовить защитительную речь». Правда, здорово? — Она снова повернулась к Розниексу. — Но у меня свой метод. Я объясняю своему подзащитному материалы дела и, когда убеждаюсь, что он стал разбираться, предлагаю варианты. Если он будет говорить так — из этого может выйти то-то и то-то, если будет говорить иначе — получится другое. Словом, даю возможность выбрать позицию, в то же время разъясняя ему, какая была бы логичней и целесообразней. Что вы об этом думаете, коллега? — адвокат как бы старалась к нему подластиться.

Розниекс не ответил. Восприняв ее слова как разговор ради разговора, он кивнул и молча подал ей руку. Ладонь ее была приятно теплая, мягкая и — энергичная.

Я нахожусь в одной камере СИЗО с Владимиром Д., по кличке Бельмо. Поскольку ему исполнилось восемнадцать, он переведен в наш корпус. Как старшему товарищу в заключении, Бельмо рассказал мне следующее: он состоит в постоянной группе квартирных воров, и все они подчиняются одному вору, по кличке Том. Настоящие имя и фамилия ему неизвестны. Составить точный портрет с его слов трудно. И все же: высокого роста, стройный, атлетического сложения, темноволосый. В комбинезоне с широкими карманами, черной шерстяной шапочке. Бельму звонят домой и назначают встречу в постоянном месте (место он не назвал). Приезжает туда машина. Когда «вольво», когда «форд» или «ситроен». За рулем чаще всего сам Том. В машине еще один или двое. Одеты все одинаково — в комбинезоны. Я сказал Бельму, что и сам домушник, многих знаю и мог бы ему помочь. Он ответил, что ему не нужна помощь. Все необходимое ему регулярно поставляют. Каким путем? Это само собой понятно. В салоне автомобиля ему дают газовый пистолет, дымовые шашки и портативную рацию. Потом высаживают на углу какой-нибудь улицы или в другом месте, откуда хорошо просматриваются окрестности и соответствующий дом. Обо всем подозрительном он должен сообщать по рации. В случае тревоги — прикрывать отход, действуя по обстоятельствам. За эту работу ему очень хорошо платят. Бельмо мелкий воришка, ранее судим за угон автомашины, которую обчистил. Сейчас арестован за старое дело. Он очень доволен и горд, что нашел наконец свою нишу и настоящих жиганов. Хвастал, что они воры в законе, по многу раз сидели, и татуировки у них со значением. Один низенький парень, блондин, несколько раз бежал из тюрьмы, у него правая рука прострелена и плохо слушается. Но домушник из него хороший. На большом пальце раненной руки у него татуировка — карты крести и пики (насколько известно, это означает «загубленная молодость»), а у Тома на предплечье он видел распятую на кресте женщину (это крест воров — больших авторитетов). Иногда с ними ездил еще один, тоже небольшой, сухощавый мужчина, смуглый, с плешью на затылке и длинными руками, видимо, цыган. На нем татуировки — пират с трубкой в зубах (убийца и садист). Завтра Бельмо отправят в зону. Там можно с ним еще поработать…

Охотничий домик стоял глубоко в лесной чаще, почти целиком врытый в землю. Снаружи он походил на бункер, где прежде, в послевоенные годы, жили «лесные братья». Эдгару Эглону такое жилье было по душе, такое он и велел себе построить. Однако внутри домик никак не походил на землянку с дощатыми нарами, некрашенными лавками, старой железной печуркой со скрытым дымоходом наружу. Внутри бункера было две современно обставленные комнаты и удобная кухонька. Новая импортная мебель, японская видеотехника, а в ящике за диваном — легкий американский скорострельный пулемет, два автоматических пистолета и даже несколько гранат.

Здесь, в охотничьем домике, в свободные дни собирались кое-кто из нынешних друзей и коллег Эглона — депутатов и чиновников. Устраивали охоту, а потом обильное застолье. Однако членов преступной банды Эглона сюда не приглашали. Никто из них даже не знал о существовании охотничьего домика.

Таковы были две стороны жизни Эдгара Эглона по кличке Паук. Эглон был высоким костистым стариком с прямыми седыми волосами, мощным орлиным носом, тонкими губами в ниточку и маленькими бегающими глазками на узком, обветренном, дубленом лице. Когда Эглон, подавшись вперед, шагал, поднимая длинные ноги, он был похож на большого грифа, высматривающего добычу. Семьи у него никогда не было, он в ней не нуждался. Чувство любви было ему совершенно чуждо. Столь же чуждой и непонятной была бы и мысль кому-то помочь в трудную минуту. Эглон любил только себя и помочь мог только себе, и то не всегда.

В этот вечер он был один. Поужинав, он еще походил по кухне, потом лег на диван и стал растирать на ноге то место, где и по сей день еще сидел осколок русской мины.

— Будет дождь, наверняка будет.

Врачи не советовали трогать осколок — придется пилить кость. Но что делать, если этот проклятый осколок так досаждает, особенно перед дождем и грозой.

Растерев больное место так, что оно просто горело огнем, Эглон надел толстый шерстяной носок, подошел к холодильнику, вынул бутылку «Распутина», налил в стакан, опрокинул в рот и крякнул.

— Уф, ну теперь будет порядок, — пробормотал он и включил телевизор. Показывали мексиканский телесериал «Богатые тоже плачут». Удобно устроившись в мягком кресле, Эглон приготовился смотреть. Раздался дальний раскат грома. «Ну да, — подумал он, — вот и гроза».

Эглон ничего не боялся. Во всяком случае всегда себя в этом убеждал. Однако он никогда не был смельчаком, что очень умело скрывал. Смелые люди чаще всего благородны, душевны, самоотверженны. Тогда как трусы обычно хитры, подлы, жестоки. И ради утверждения своего «я» в глазах собственных и чужих готовы пойти на величайшую подлость.

С годами Эглону было все труднее скрывать свое истинное лицо. Довольно часто, когда он оставался один, на него буквально накатывали приступы страха. Он боялся своего прошлого, людей, которых замучил, хуторов, которые сжег или разорил. Боялся расплаты за причиненное зло, боялся смерти. И странно, этот отчаянный страх не удерживал его от новых злодеяний. Отнюдь нет. Эглон и грозы боялся. Ему всегда казалось — вот молния в него ударит, и все будет кончено.

В такие минуты ему вспоминалось детство — тот день, когда он со школьными товарищами гонял тряпичный мяч в большом кабинете отца. Окно было открыто, гремел гром. Вдруг в комнату влетел огненный шар и перед маленьким Эдгаром остановился. Эглон увидал злую гримасу на лике огненного шара, ему послышался тонкий писк: «Ты будешь служить мне!» Сзади него кто-то закрыл дверь, и шар выкатился в окно.

На следующий же день в очередной драке с еврейской школой Эдгар налетел на кудрявого мальчонку и финским ножом его ранил. «Это ничего, — успокоил тогда маленького Эдгара отец, — не волнуйся, сынок. Этим жидам так и надо». Эти отцовы слова сопутствовали Эдгару Эглону всю жизнь. Слепая ненависть влилась в его жилы и подбивала на злодейства.

Когда началась вторая мировая война, Эдгар одним из первых поступил в шуцманы. Он гордо носил на боку пистолет, активно участвовал в создании гетто и отселении еврейских семей в Московский форштадт, с энтузиазмом расстреливал евреев… Легко и просто было стрелять в беззащитных людей, отбирать ценности, вырывать золотые зубы. Такие, как Эглон, евреев за людей не считали. То были жиды, которых надо истреблять как вредных насекомых. Эглон всегда хвалился своими «подвигами», они укрепляли его уверенность в себе и вдохновляли на новые злодеяния.

Воевать по-настоящему, лицом к лицу с врагом, ему вовсе не хотелось, было страшно. Но когда гетто ликвидировали, волей-неволей пришлось вступить в легион СС. Однако ему повезло: попав под обстрел, он, спасаясь бегством, получил осколок мины в голень. На том для него война и кончилась…

Что-то сильно громыхнуло, потом еще и еще. Эглон вскочил на ноги. Нет, то были не грозовые раскаты, гроза прошла мимо.

Кто-то сильно колотил в дверь. Эглон напряженно вслушивался.

— Паук, открой! Я знаю, что ты здесь! — услыхал Эглон хорошо знакомый голос.

— Ты что, Том, чего тебе? — с опаской отозвался Эглон. Ему никак не хотелось встречаться с Томом, когда он один, без своих телохранителей, и особенно теперь.

— Мне сказали — ты хотел меня видеть! — настаивал Том.

— Нашел время! Уходи, Том. В другой раз поговорим, — Эглон старался говорить как можно миролюбивее.

— Открой, говорю! — требовал Том. — Открой, не то сейчас дверь разнесу!

Эглон знал, что Том не шутит. Он медленно, нехотя поднялся, дрожащими руками долго возился с многочисленными замками и задвижками, пока не открыл двойную стальную дверь.

Том, высокий, уже немолодой брюнет с энергичным лицом и седыми висками — воротник поднят, шляпа надвинута на глаза, — буквально ворвался в Эглоново жилище. Широко расставив ноги и упершись руками в бока, он с вызовом встал посреди комнаты.

— Говорят, Паук, ты меня искал! — угрожающе шипел он. — Я пришел. Чего надо?

Настала тишина. Эглон сел на край дивана и взглянул исподлобья на Тома. Его злые мутные глазки стали блестящими и круглыми, как у ночной совы, когда та. бросается на добычу.

— Уходи, Том! — рычал Эглон. — Или тебя отсюда ногами вперед вынесут, сявка, сука! Нажму кнопку, и ребята будут тут как тут!

— Не успеешь! — Том медленно высунул из-под плаща ствол автомата и злорадно засмеялся. — Ну, нажимай кнопку, старая калоша, мокрушник, нажимай! Тут кругом никого нет.

Эглон обвел взглядом стены комнаты, словно в поисках спасения.

— Ладно, — сжав кулаки, со злостью выдохнул он. — Ладно. Надо было поговорить. Отдай хабару, которую взял у Большого льва в его двухатке. Такого уговора не было!

— А больше ничего не хочешь? — усмехнулся Том, выдвинул из-под стола стул, сел на него верхом и величественно заложил руки за голову.

— Пока все! — отрубил Эглон, смерив Тома пронзительным взглядом.

— Тогда слушай, старый Паук. Я тебе достаточно много носил, а что досталось мне? Крохи с барского стола. Это — честно заработанная мной доля. Хватит, я выхожу из игры!

— Выходишь? — опустив взгляд, медленно проговорил Эглон. — Жаль, жаль. И чем займешься? Будешь делать новый бизнес? — Он теперь говорил мягко, угодливо.

— А хотя бы и так! — упрямо отрезал Том.

— И какой?

— Это уж мое дело!

Эглон какое-то время молчал, исподлобья глядя на Тома.

— Знаешь, Том, мне будет жаль с тобой расстаться, очень жаль, — в голосе его слышалась двусмысленность и скрытая угроза. — Ты хочешь бросить меня, старого человека. Ведь ты моя правая рука, я тебе всегда доверял. Что я без тебя буду делать? — Злой блеск в глазах плохо вязался с его слащавой речью.

— Переживешь, старая лиса, не строй из себя сиротинку, — самоуверенно засмеялся Том.

Эглон подозрительно наблюдал за ним, следя за каждым его движением.

— Тогда, может, ты открыл бы свой филиал и скооперировался с нами?

— У меня будет другой бизнес!

— И на другом бизнесе можно заработать много баксов — и вложить в наше общее дело. Разве я не прав? — Эглон вроде бы старался наладить отношения.

— Ну, прав. И что из того? — не поддавался Том. — Все решено — и баста! — Он встал со стула и нетерпеливо зашагал по комнате.

— Э-э-э, хитер ты, куманек, хитер, — услыхал он за спиной старчески скрипучий голос Эглона. — А я еще хитрее. Я тебя, Том, насквозь вижу. Ты хотел один, без нас, прижать к стене Большого льва, сломать и вырвать его бизнес с русскими, себе захапать. Кот говорил: ты все время Льву что-то тихо бормотал. А когда он отказался с тобой работать, ты его застрелил!

— Так, значит, я его застрелил! Бред это, кто тебе наплел? — надвигался Том на Эглона. — Кто сказал?!

— Кот сказал, — не испугался Эглон. — Кот сказал, и Калачик тоже. Ты убрал с дороги Льва, чтобы захватить его команду. Сука ты, предатель. Ты завербовал одного из его подручных. Но ты ошибся, Том. Лев никому русских не доверял. Все нити были только в его руках, — на этот раз Эглон ловко блефовал, желая выудить у Тома козырную карту. — И ты остался на бобах! — Он бросил на Тома победный взгляд.

— Глуп ты, Паук, — снова сел на то же место Том. — Глуп как бревно. Большой лев давно согласился со мной работать, зачем мне было его убивать? Шмалял маленький Кот. Уж будто не знаешь. Ведь это было твое задание, Паук, Льва замочить, маруху его задушить, а хазу сжечь. Не правда, что ли? За тех двух мокрых, Паук, ты в ответе. Ты и больше никто! — повысил голос Том. — Твоих рук дело!

— Может, пойдешь настучишь?

— Зачем стучать. Но если вздумаешь спихнуть мокрых на меня, то в тебя же и ударит рикошетом!

— Ах, вот как? — вдруг озлился Эглон. — Смотри, как бы тебе это не вышло боком!

Том пропустил его слова мимо ушей. Терпение его кончилось.

— Тебе еще есть что сказать, старый пес? Некогда мне с тобой любезничать, — он поднялся.

— Есть что сказать! Ты случайно не знаешь, как Большой лев добрался до «черных козлов» и что свело его с русскими?

— Это я и хотел выяснить, кстати — по твоему заданию, — бросил Том и направился к двери.

— Хотел выяснить и убил Льва, заткнул ему рот, чтоб он не выболтал: кто? — Эглон смотрел на Тома с любопытством, в глазах — злые огоньки. — Все это, ой, как интересно!

Том остановился у двери.

— Я уже раз сказал! — крикнул он. — Льва убил маленький Кот. И хватит! А если ты мне не веришь, а веришь этому сброду, сявкам, шестеркам — твое дело! Ты же сам велел Коту замочить Льва. Чего же ты от меня хочешь?!

— Хочу сказать, что ты, Том, нас продал, теперь все ясно. Ты отдал Льву «черных козлов», свел с русскими. А когда вы были там и он чуть не раскололся, ты его застрелил. Иначе Кот с Бегемотом на месте бы тебя разорвали. Потом ты ходил в больницу вместе со своей Вандой, чтобы Льва прикончить, заткнуть ему рот навеки. Такие вот пироги.

— Послушай, старая вонючка, — вконец разозлился Том и, отступив на шаг, встал в воинственную позу. — Я и тебе могу заткнуть рот навеки, — он навел на Эглона ствол автомата, — и ни один петух вслед тебе не кукарекнет.

— Да ладно, ладно, — не на шутку струхнул Эглон и вдруг пошел на попятный. — Ты был мне все равно как сын. Но с детьми ведь тоже приходится расставаться, когда они вырастают и вылетают из родительского гнезда. Что тут скажешь, что сделаешь… — Эглон с сожалением развел руками. — Мне, конечно, жаль с тобой расставаться, но будь по-твоему, — вид у него был огорченный. — Ладно, я подумаю. Придешь, когда позову. Соберем сходку и решим, что делать.

С подозрением покосившись на Эглона, Том, пятясь, отступил и вышел, с силой захлопнув за собой дверь.

— Ну подожди у меня, сволочь! — шипел Эглон, скрипя зубами. — Я тебе покажу твою долю, твой отдельный бизнес с «козлами»! Я тебе покажу, сука, как продавать свою кодлу и перекидываться к другим! Кровью ты у меня блевать будешь, падла! — Он подошел к холодильнику, вынул начатую бутылку, открыл пробку и лил себе в глотку прямо из горлышка до тех пор, пока бутылка не опустела. И взялся за другую.

Повернувшись на другой бок, Марис собирался еще поспать. Да куда там. Сна ни в одном глазу. Он лег на спину и взглянул на часы. Без десяти восемь. Сквозь оконные занавески бесцеремонно пробивалось солнце, пока не добралось до дивана и маняще-ласково погладило Марису лоб. Он откинул одеяло, соскочил на коврик и раздвинул занавески. Был ясный день.

Во дворе шумели дети. Вдалеке с натужным пыхтеньем и рокотом тронулся с остановки рейсовый автобус. Марис открыл окно настежь, взял гантели и стал делать упражнения. Сложен он был атлетически — широкоплечий, с мускулистыми руками и ногами. Соломенный цвет волос шел к его смуглой, загорелой коже. Черты лица не тонкие — полные губы, короткий вздернутый нос. Зато взгляд небесно-голубых глаз выражал открытость. Одна девушка ему сказала: «Если мужчина чуть краше черта, он уже красавец». Марис с увлечением занимался спортом. Зимой — лыжами, летом — парусным спортом. Он был и каратистом, хотя приемами карате пользовался лишь в целях самозащиты.

Сегодня к гимнастике душа не лежала. Какая-то ноющая усталость ощущалась во всем теле. Прошлой ночью, уже под утро, позвонил районный прокурор, поднял с постели соседей и попросил Мариса срочно выехать для расследования тяжкого преступления в их районе. Прокурор нервничал, опасаясь, что он не справится.

Картина действительно была жуткая — изнасилованная и задушенная жена, раненный муж и ограбленная квартира. Преступники ушли через окно по крышам. Сложное, вязкое дело. Хорошо, что на помощь пришел старший следователь по особо важным делам Республиканской прокуратуры Розниекс и обещал взять это дело в свое производство, и возможно — Мариса в свою бригаду. Такое предложение было заманчиво. Розниекс считался хорошим, опытным следователем. Будет чему поучиться.

Этим делом параллельно занимался и подполковник Силав из Управления криминальной полиции, он тоже побывал на месте происшествия. Неприятный тип, решил Марис. Ничего хорошего нет и в том, что вначале одним делом занимаются многие, а потом многими делами не занимается никто. Частенько так бывает.

Сунув гантели под диван, Марис отправился под холодный душ. Ледяные струи приятно щекотали кожу, и напряжение постепенно прошло.

Следователь Марис Спрогис снимал небольшую, просто обставленную комнату на окраине Риги. Жил один. Родители с младшей сестренкой жили и работали в сельском районе. Раньше были колхозниками, теперь — новохозяева. Марис решил учиться и стать юристом. Жениться еще не успел, да и не торопился. Спиртное употреблял в меру и только по праздникам. Не курил. К слабому полу относился сдержанно. Однако бывало — если какая-то понравится, не упускал случая. «Нормальный парень», — отзывались о нем сокурсники, то же самое говорили о нем позже сослуживцы.

Растеревшись жестким махровым полотенцем, Марис надел тренировочный костюм и, выйдя на кухоньку, стал готовить себе завтрак. Яичница, хлеб с маслом, помидоры, творог со сметаной. Наскоро поел, поставил посуду в раковину, оделся и пошел.

Небольшая яхта «Эрна» была пришвартована в Лиелупском яхт-клубе, в самом конце причала. Марис прикрепил паруса, разобрал канаты и так увлекся делом, что не заметил, как подошел его старый друг Аскольд с незнакомцем, низкорослым белокурым парнишкой.

— Чао, старик! — поднял руку в знак приветствия Аскольд. — Мы так и думали, что застанем тебя тут, на воде. Позвонить нельзя — у тебя нет телефона. Живешь как в джунглях! А ехать к тебе далеко и больно дорого.

Марис, перестав работать, поднял глаза и недовольно взглянул на подошедших. Ему сегодня не хотелось никого видеть, ни с кем не хотелось разговаривать. События прошлой ночи все еще, как он любил говорить, давили на психику. А в таких случаях лучше одному походить под парусом, даже просто пустить яхту на волю волн и не думать о людях, о доброте, подлости, о смысле жизни. Сегодня Марису нужны были волны. Волны, которые смыли бы мрачные мысли.

— Чао, — негостеприимно буркнул он. — Чего тебе?

— Ха, чего мне! Скажи лучше, какая муха тебя укусила — в воскресное утро, в такую погоду? — Аскольд подошел ближе и прыгнул в яхту. — Помощь нужна? — Не дождавшись ответа, он взялся за канаты.

Блондин стоял у причала отвернувшись и тщательно изучал пейзаж. На плече его висел этюдник, правая рука неестественно согнута. Весь вид его говорил, что разговор не имеет к нему никакого отношения.

Аскольд, лучший друг Мариса, был учителем и поэтом. Сухощавый, смуглый, неизменно сгорбленный, с продолговатым лицом, он никак не производил впечатления физически развитого человека.

— Куда двигаем? — снова весело и напористо заговорил Аскольд.

«Сам — слабак, а любит командовать», — подумал Марис.

— Куда хочешь, — пожал он плечами.

«А может, так оно даже и лучше, — подумал он. — Компания, люди, можно отвлечься, забыться, стереть из памяти кошмарную картину».

— А этот чего стоит как неприкаянный? — Марис бросил взгляд на белокурого парня.

— Ой, чуть не забыл. Это Юрий, мой новый знакомый, классный художник! Весьма таинственная личность, всегда с умным видом молчит, выражает свои мысли только на холсте и, знаешь, вполне удачно, — воодушевленно сказал Аскольд и махнул Юрию рукой: — Иди сюда, познакомься!

Юрий оторвал взгляд от стройки на другом берегу реки, медленно ступил на яхту и подал Марису руку. Симпатичное, с тонкими чертами лицо овевала грустная улыбка, словно говоря: «Того, что видел я, ни один из вас не видел и не чувствовал».

Оглядев парня, Марис дружески улыбнулся:

— Ну что, Аскольд, какие у тебя планы?

— Вот так… — Аскольд с маху плюхнулся на лавку, так что яхта качнулась. — Председателем буду я, ставлю на голосование: на пляже у залива жарятся на солнце две хорошенькие девушки, они скажут, куда ехать, а Юрий хочет в Капитале, там, говорит, есть на что посмотреть.

— Только две? — изобразил возмущение Марис. — А я для вас всего лишь извозчик? В Калнгале они поедут, знаю, — там есть укромные местечки, где никто не помешает. Там даже нудисты разгуливают как у себя дома. Ловко придумали!

— Не волнуйся, Марис, секса не будет, — успокоил его Аскольд. — А если приспичит, можем устроить групповой секс, тогда число участников значения не имеет.

— Не могу ли я вам помочь? — спросил Юрий, словно этот разговор о сексе не имел к нему никакого отношения.

— Спасибо, уже все в порядке, — отозвался Марис, крепче натянул паруса, зацепил канат за крюк и отвязал яхту от мостков. Аскольд сел на руль, и яхта медленно вышла на середину реки.

Какое-то время все трое молчали, потом Марис не выдержал.

— Кто же они, твои красавицы? — повернулся он к Аскольду. — Где ты их закадрил?

— Сам увидишь, — отшутился Аскольд. — Единственное, что тебе скажу — это не какие-нибудь там дурехи, неотесанные дуньки из колхоза, но и не секс-бомбы, годные только для постели. Интеллект, братец, интеллект! — Аскольд поднял вверх палец. — С ними можно поговорить, поспорить. Это же гораздо интереснее, чем сразу нырять в постель. Словом, сам увидишь, — он замолчал и подмигнул Юрию. Однако тот не реагировал. Он все время смотрел вдаль. Вынув из этюдника белый лист, что-то на нем набрасывал. Потом взглянул на Мариса и стал его рисовать на фоне реки, берега и парусов.

— Хитрая ты шельма, Аскольд, — засмеялся Марис. — И как ты все это спланировал? С яхтой, девушками, Калнгале. На вечер тоже у тебя есть план? И вообще, откуда ты мог знать, что я сегодня буду в яхт-клубе?

— На вечер у меня тоже есть план, — подтвердил Аскольд. — Одно прекрасное местечко, с дискотекой, кофе, сладостями и рюмкой коньячку, но главное — интерьер. Что-то необыкновенное — правда, Юрий?

Тот, не прекращая рисовать, молча кивнул.

— А догадаться, что ты в яхт-клубе, совсем нетрудно, — весело продолжал Аскольд. — Ты каждое воскресенье там, с утра пораньше.

— Да, но только если нет срочных дел, — возразил Марис.

— Какие могут быть срочные дела в такой чудный воскресный день? — жестикулируя, Аскольд нечаянно выпустил руль. Яхта вильнула в сторону. — Сам Бог бы этого не допустил, — он выправил ход судна.

Жара усиливалась. В белесо-голубом небе ни облачка. Время от времени хлопая парусами, яхта легко и плавно вошла в морской залив.

Зеленоватый простор встретил их умеренными волнами, бьющими в дно яхты, то и дело ее подкидывая. Какое-то время спустя Аскольд подвел яхту к пляжу и ловко спрыгнул на песок.

— Вот так, ребята. Сидите тут смирно, — скомандовал он, — а я пойду разведаю, где прекрасные дамы.

Отсутствие его не затянулось. Видимо, он знал, где искать дам — тут же вместе с ними и вернулся. «Не то, чтобы очень, — подумал Марис, когда приятель подвел девушек. — Зато интересные».

— Знакомьтесь! — с подъемом крикнул Аскольд.

— Сольвейг, — сказала одна с озорной улыбкой.

— Алина, — сдержанно представилась другая, окинув оценивающим взглядом обоих парней, потом яхту.

Стройные загорелые фигуры девушек в бикини радовали глаз. Сольвейг — высокая блондинка с чувственным, открытым кукольным личиком, курносым носиком. Алина — ниже ростом, угловатая, с каштановыми волосами, не очень правильными чертами лица — казалась не такой складной. Но глаза ее светились умом. Обе они — такие разные, но было в них и что-то общее.

Марису больше понравилась Алина, хотя Сольвейг по-женски привлекательнее.

— Ну что, ребятки? — смело взялась за дело Сольвейг. — Куда вы нас прокатите на этой прекрасной яхте?

— Как прикажут милые дамы, — отозвался Марис. — Как прикажут!

Юрий пристально посмотрел на Алину, мельком — на Сольвейг и отвернулся, будто девушки его ничуть не интересовали.

— Ну нет, — кокетничала Сольвейг. — Вы кавалеры, вам решать. — Она выдержала паузу, метнув взгляд на Мариса, и вдруг выступила с предложением: — Да что там рассуждать? Сегодня такая чудная погода, море спокойно, поедем так просто, прокатимся, а там видно будет.

Алина чуть надменно улыбнулась, но тут же стерла с лица улыбку.

Юрий еще раз на нее посмотрел и неторопливо сказал:

— Не знаю, интересно ли это вам. В Калнгале много красивых мест. Я иногда езжу туда поездом…

Алина поймала его взгляд и поднялась на яхту, давая понять, что вопрос решен.

— Ну, в Калнгале так в Калнгале! — присоединилась к ней Сольвейг, села рядом и сунула пакеты с одеждой под скамейку. — Вы художник? Это очень интересно, — продолжала болтать она.

— Есть за ним такой грех, — отозвался Аскольд, который успел снова сесть за руль.

Марис с силой сталкивал яхту с мелководья. Юрий помогал, однако левой рукой. Алина заметила, что правая у него неестественно согнута, но от вопроса воздержалась. Потом оба молодых человека прыгнули в яхту, Марис туже натянул паруса, и яхта вышла на водный простор.

— Ну чудо, как хорошо! — восхищалась Сольвейг. — Колоссально, Аскольд, здорово ты придумал! Как это тебя осенило?

Аскольд вынул из кармана джинсов блокнот и, сняв очки, протер стекла носовым платком. Стал читать свои стихи. Читал он выразительно, с чувством. Одно из стихотворений называлось «Денежная реформа». Однако говорилось в нем вовсе не про деньги, а про Юрину картину и трудную сегодняшнюю жизнь, про старую учительницу, любящую искусство, которая всю жизнь работала, скопила денег на старость, на похороны. Никого у нее нет — всю себя она отдала чужим детям. Когда началась инфляция, обмен денег, она забрала свои деньги из сберкассы, чтобы купить что-нибудь ценное, и купила Юрину картину. И не могла больше с ней расстаться: даже когда впала в нищету, она так и умерла — с картиной в руках.

Все внимательно слушали. Сольвейг даже смахнула слезу. Юрий смотрел вдаль. Море было синее-синее, почти гладкое, и уходило в бесконечность, лишь кое-где вспенивая мелкие барашки, которые тут же таяли. Волны монотонно плескались о борт, скрипели канаты, хлопал парус.

Марис сидел напротив девушек и, внимательно слушая, следил за ходом яхты. Вдруг он увидал круглые коленки Сольвейг и уже не мог оторвать от них глаз. Не слышал больше стихов, взгляд его скользил выше по фигуре девушки. Она это почувствовала, озорно посмотрела на него из-под прищуренных век за большими круглыми солнечными очками. Ей это было приятно. Алина, сложив руки на коленях, внимательно слушала. Юрий набрасывал ее портрет. Алина следила за каждым штрихом. Вдруг Сольвейг перебила Аскольда.

— У меня идея! — воскликнула она вскакивая. — Прямо сейчас — купаться!

Юрий поднял голову.

— Это очень рискованно, — медленно проговорил он. — Мы слишком далеко от берега, а яхта идет быстро.

— Юрий прав, — согласился Марис. — Скоро придем, тогда и искупаемся.

Вдали показались низкие крыши Вецаки и сразу за ними — лес Калнгале. Яхта на всех парусах послушно бежала к берегу. Людей на пляже здесь было значительно меньше, чем в Дзинтари.

Юрий поднял свой рисунок к солнцу, критически его осмотрел и молча протянул Алине ее портрет. На фоне паруса и воды она сидела, чуть подавшись вперед, руки сложены на коленях, в глубокой задумчивости. Это была она, Алина, как живая.

Она вгляделась в рисунок, и лицо ее озарилось благодарной улыбкой, глаза стали яркими и влажными.

— Благодарю вас, — произнесла она тихо. — Можно взять его себе?

— Он предназначен вам, — очень серьезно подтвердил Юрий и почему-то потупил глаза.

Марис ослабил паруса, и яхта подошла к берегу. Аскольд с Юрием спрыгнули в воду и помогли сойти девушкам. Марис выбросил якорь и загнал железный стержень в буро-желтый песок. Пляж тут был намного лучше, чем на другой, обжитой стороне залива. Ровный, широкий и чистый, а ближе к лесу — кустарником поросшие дюны и за ними впадины, где можно укрыться от ветра.

— Где расположимся? — Аскольд шел впереди, неся тяжелый рюкзак с едой и питьем. За ним, перешептываясь, следовали девушки, а замыкал шествие Юрий. Марис еще задержался возле яхты — убрать паруса и кое-что привести в порядок.

— Здесь будет хорошо! — вскричала Сольвейг. — Зачем далеко топать?

— Ну нет! — возразил Аскольд. — Местечко должно быть тип-топ, со всеми удобствами. Вон там, — показал он пальцем на полянку за дюной, в окружении кустов. — Самое то!

Аскольд развязал рюкзак, вынул широкий зеленый плед и, расстелив его, сел.

— Прошу вас! Садитесь!

Алина легла, а Сольвейг продолжала стоять.

— Надо сейчас же искупаться, — ей просто не терпелось окунуться. — Кто пойдет со мной?

Аскольд вскочил на ноги, нехотя поднялась Алина. Юрий спрятал мольберт под одеяло, прикрыл сверху одеждой, как будто мольберт невесть какая ценность, и пошел. По пути Сольвейг подошла к яхте.

— Кончай, Марис, хватит возиться, пошли в воду! — И бегом бросилась в тихие волны.

Марис немножко постоял и бросился за ней следом.

Вода была теплая, чистая. Несмотря на запрет купаться в море, желающих было порядочно.

Искупавшись, компания с аппетитом уплела взятую с собой провизию и по предложению Юрия пошла в лес осматривать живописные места.

— Вот, смотрите! — восторженно воскликнул Юрий. Он точно проснулся, глаза горели, лицо раскраснелось. — Этот пейзаж можно назвать охотой на бизонов. Не видите? Жаль, — говорил он теперь приглушенным голосом. — Давайте здесь сядем… — Не дожидаясь, пока Аскольд расстелет плед, он стал быстро рисовать.

— Я вижу, — отозвалась Алина, — действительно интересно.

Юрий вынул из этюдника темную квадратную рамку, поднял ее перед Алиной на расстоянии вытянутой руки.

— Теперь закройте глаза, — сказал он.

Стройные сосны с голыми стволами и не очень пышными кронами покачивались на ветру. В беспорядке брошенными копьями торчали они на двух горбах дюн. По склону сбегал усеянный желтыми цветами ковер.

— А теперь смотрите сюда, — показал рукой Юрий. — Это умирающий великан.

Он снова поднял рамку, и Алина увидела: громадная сосна лежала поперек лесной тропки, двумя ветвями, как руками, упершись в дюну, словно из последних сил старалась подняться.

— Вы поняли… — Юрий был доволен. — Все это мы возьмем с собой. — Он снова принялся за работу.

Алина села и неотрывно смотрела на холст, где рождалась картина. Юрий не подбирал заранее, не опробовал краски. Он сразу находил то, что было нужно. Картина постепенно оживала, Алине казалось, что каждая сосна в ней дышит и каждый цветок с любопытством на нее смотрит…

Аскольд, лежа на животе, лихорадочно писал в свой блокнотик, а Марис и Сольвейг по-английски, не прощаясь, исчезли.

— А можно будет купить картину? — шепотом спросила Алина, точно не желая нарушить воскресную тишину в лесу и на холсте.

— Это еще не картина, — не отрываясь от работы, так же тихо ответил Юрий. — Это всего только эскиз. Чтобы получилась картина, надо еще работать и работать. Но свои работы я не продаю. Это все равно, что продать частицу своей души.

— Почему бы вам не устроить выставку — пусть люди смотрят, получают удовольствие?

— Выставку? — Юрий перестал работать и не то удивленно, не то укоризненно посмотрел на Алину. — Кому я там нужен? Какой дурак мне ее будет устраивать?

— Но ведь у вас талант, дарование, — смутилась Алина.

— Какое-то раньше было, когда слушалась правая рука, а теперь — какое там дарование. Мазня просто! — Он горько, язвительно засмеялся. Алина вдруг почувствовала в его смехе сарказм и увидела на его лице что-то, похожее на звериный оскал. Такой был у тигра в цирке, когда дрессировщик ударил его плетью и тот нехотя попятился назад. Такое же выражение лица она видела у человека с бритой головой, который сидел в кабинете отца между двумя милиционерами, когда она, еще школьница, принесла отцу термос с обедом. Она вдруг испугалась и замолчала.

Из леса с шумом вышла Сольвейг. За ней широко шагал Марис. Вид у нее был помятый, усталый, но явно довольный.

— Вот и наш Шерлок возвратился со своей дамой! — Аскольд приподнялся.

— Шерлок? — удивилась Алина. — Почему Шерлок? — с интересом подняла она взгляд на Мариса.

— Ты разве не знаешь? — шумно вмешалась в разговор Сольвейг. — Он же следователь, чем не Шерлок Холмс?

Юрий посмотрел на Мариса так, словно увидал снежного человека, и отвернулся.

— Он обещал рассказать много интересного из своей уголовной практики, — продолжала тараторить Сольвейг. — Правда же, Марис? У него сейчас трудное, но жутко интересное дело. Он всю прошлую ночь работал, — она была горда за Мариса, со значением взяла его под руку и прижала к себе. Будто хотела сказать: «Теперь он мой, только мой!»

Юрий молча снял незаконченную картину с этюдника, сложил свои вещи, вскинул все на плечо и коротко сказал:

— Мне пора! — Повернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом двинулся к железнодорожной станции.

Никто не успел и слова сказать, как Юрий уже скрылся в лесной чаще.

Точно маленький солдатик перед могучим танком, встала на его пути сухонькая секретарша:

— Нельзя туда, говорю вам, директор занят, он никого не принимает!

— Меня примет, — стройный элегантный брюнет с проседью на висках мягко оттеснил секретаршу и решительно вошел в кабинет.

Сидящий за столом полный человек привстал на ноги, дважды открыл рот и, выкатив рыбьи глаза, снова упал в кресло.

— Ну что, шестерка, — деланно засмеялся вошедший, высокомерно уселся на стул перед письменным столом и пнул ногой стоящий напротив стул. — Что, уже не хочешь меня узнавать?

— Почему же, почему же, — запинался хозяин кабинета. — Почему не хочу узнавать, шеф, — он опасливо глянул на телефонный аппарат и нащупал в брючном кармане пистолет. — Рад тебя видеть, Том! Каким ветром? — Голос был напряженный, задушенный. В любой момент можно было ждать нападения.

Однако вошедший держался дружелюбно.

— Есть дело, — сказал он, загадочно глянув на директора.

Хозяин кабинета немного успокоился.

— Завязал на вечные времена, гад буду, — приложил он к груди левую руку.

— На вечные времена, говоришь? — ехидно повторил Том. — На вечные времена? А в зоне ты совсем другое говорил. Пойдешь-де за мной хоть на край света, клялся — хоть в пекло, к черту на рога. Уже запамятовал, Полено?

— Это было тогда… — плотный директор пришел в себя и хитро смотрел заплывшими глазками.

— Тогда? А теперь? — напирал Том.

— Теперь другие времена, другие возможности.

— У тебя, Полено, есть возможности, а у меня нет!

— Сколько надо, шеф? — оживился директор. — Скажи, сколько тебе надо?

— Ну, это другой разговор, — Том был доволен. — Но капусты мне не надо, сам могу одолжить, у меня самого навалом. На простое воровское дело тоже не зову. Ты прав, Полено, сейчас другие времена, и вообще — воровское дело рискованное и неприбыльное. У меня совсем другие планы. Бизнес — меньше риска и гораздо гуще башли. Ты, Полено, выбрал правильный путь. Спекуляции больше нет, подпольных цехов тоже. Разбазаривания государственного имущества нет, мошенничества нет, и валютные операции — почтенное дело. Словом, теперь это называется бизнес! Никто не работает, ничего не производит — все занимаются бизнесом! Теперь всех к нам приравняли. А ты, дурошлеп, последние пять лет отсидел за спекуляцию в крупных размерах, трубил от звонка до звонка. Обидно, правда, Полено?

— Обидно! — согласился директор. — Но чего ты все же от меня хочешь, шеф? — Он снова инстинктивно ощупал в кармане рукоять пистолета. — Может быть, рэкет замышляешь, хочешь долю с меня получать? Не выйдет, — директор осмелел. — Я тут одним постоянно плачу. Может быть, ты хочешь предложить мне свою охрану, так у меня уже есть, нажму кнопку, и ребятки мигом здесь будут. Чего тебе надо?

— Я сказал, не волнуйся, у меня на сей раз совсем мирные планы, — Том оставил надменный тон. — Я хочу, Александр Петрович, с выгодой вложить деньги в твой бизнес. Знаю, что ты на мели, и я, Саша, могу тебе помочь.

— Да иди ты! — удивился директор. — Это другой разговор, Том, — он был явно рад. — Что мне делать? — понизил он голос, готовый услужить, даже наклонился к гостю.

— Прежде всего я должен стать твоим коммерческим директором, со всеми полномочиями, — объяснил Том.

— Ну да, какой умный, — директор был разочарован. — Ты провернешь какое темное дельце и ляжешь на дно вместе со всей моей капустой. Мы это проходили.

— Я же сказал, — возмутился Том, — мне твоих башлей не надо. Документы мне нужны, ксивы. Тупой ты, что ли, стал здесь на воле?

— Хм, — задумался Александр. — А что мне тут отломится?

— Много чего, — Том выдержал паузу и хитро усмехнулся. — Одна треть от чистой прибыли, ну, скажем, с полмиллиарда, — он посмотрел, какое это произвело впечатление.

Александр набрал в грудь воздуха, с шумом выдохнул и стал лихорадочно искать сигареты. Найдя, закурил.

— Ого! — крикнул он, с силой выпуская дым, потом, одумавшись, спросил: — А какие у меня гарантии?

— Только честное слово вора!

— Хм, и что же ты конкретно думаешь делать?

— Это уж не твоя забота. Риск мой, — Тому не нравились эти вопросы, он недовольно сдвинул брови.

— Так не пойдет, — Александр стал серьезным. — Я должен знать, на какой я сижу пороховой бочке, и если посадят, то хотя бы знать, за что.

— Не посадят. Но раз уж ты такой любопытный, — Том встал со стула и прошел к окну, потом вернулся, — слушай. Если мы договоримся, то послезавтра рано утром я еду в Таллин, оформляю там сделку — филькину грамоту на поставку товара. Понял? А настоящий товар придет из Узбекистана, но в фальшивой упаковке и с поддельными документами, — неприязненно объяснял он. — Дальше товар пойдет в Бельгию. Теперь ясно? И так слишком много я сказал тебе, Полено! — Том злился, что был вынужден открыть карты.

— Марафет, соломка, наркотики? У тебя грандиозные обороты, — с удовольствием признал Александр. — Где же ты такую работенку оторвал?

— Ну так как? — торопил Том.

— Мне надо подумать.

— Некогда думать, отвечай, и я звоню в Таллин!

— Ладно, быть посему, — согласился Александр. — Только не вздумай меня надуть.

— А ты держи язык за зубами, не вякай! — наказал Том.

Александр нажал кнопку. Вошла сухонькая секретарша.

— Попросите ко мне бухгалтера! — начальственным тоном приказал он.

Когда Том час спустя вышел из офиса, гибкий женский силуэт нырнул в тень подворотни. Том почувствовал, что за ним наблюдают. Он еще раньше замечал, что за ним следят. Может быть, полиция? Вряд ли. Полиция ленива и бестолкова. И не так уж опасна. От хвоста-полицейского нетрудно оторваться. И кроме того, у них нет никаких доказательств. Опаснее, если это бывшие дружки из кодлы, подумал Том. Он перешел улицу в хорошо просматриваемом месте, потом обернулся, свернул за угол и быстро юркнул в ближайшую парадную. В стеклянные прорези был виден перекресток. Ни одного подозрительного типа. Женщина с ребенком в коляске, другого держит за руку; сгорбленный старик. На сыщиков не похожи. Впрочем, как знать, всякая бывает маскировка. Главное — он избавился от хвоста.

Том вышел, огляделся — никого… Прошел через двор, сел в новый, стального цвета «вольво», там его ожидавший, и поехал.

Целых два часа протомилась Эрика Пигачева. Сперва она стояла в подворотне. Но там тянуло сквозняком. Тогда она устроилась на лестничной площадке второго этажа, откуда хорошо был виден в окно шикарный темно-красный БМВ. Как только Александр подошел к своей машине и стал отпирать дверцу, Эрика стрелой вылетела на улицу, остановилась и, растерянно глядя по сторонам, подошла к нему.

— Простите, пожалуйста, — задыхаясь, частила она, — у меня случилось несчастье, помогите…

— В чем дело? — перестал вертеть ключиком Александр и недоверчиво повернулся к женщине.

— У меня сильно заболел ребенок, надо вызвать врача.

— Так вызывайте! — пожал он плечами, будто говоря: «Мне-то какое дело!»

— Не могу дозвониться, — взволнованно продолжала Эрика. — Все время занято.

— Так вызовите «скорую помощь»!

Она бросила на него укоризненный взгляд.

— У меня свой семейный врач, — Эрика выдержала паузу, — а муж сейчас в длительной командировке, — она тяжело вздохнула. — Некому съездить за врачом.

Он только теперь по-настоящему рассмотрел молодую женщину. Она была очаровательна. По-мальчишески коротко стриженные волосы, дерзко-красивое лицо с лучистыми раскосыми глазами, коротким носиком, страстными губами, а фигурка — что надо. Совсем по-особому пикантная, весьма привлекательная, сексапильная. В джинсах и яркой курточке. «Редко встретишь такую женщину, — заключил Александр. — Разве что на обложке заграничного модного журнала…»

Она перехватила его жадный взгляд и обещающе ему улыбнулась.

— Поедем, прошу вас, быстрее, — говорила она низким грудным голосом и, едва он успел открыть дверцу, без приглашения села на переднее сиденье.

Александр включил мотор.

— Куда вам?

— Езжайте, я скажу, — интимным тоном шепнула она. — Здесь недалеко, на улице Лачплеша…

Машина мягко, легко тронулась с места.

— И кто же ваш муж? — как бы между прочим спросил Александр. — Раз он ездит в длительные командировки?

— Мой муж бизнесмен, — гордо ответила Эрика и села прямее.

— Я тоже бизнесмен, так что мы должны помогать друг другу, — отозвался Александр. Красный свет. Машина стала на перекрестке. — И куда он уехал? — продолжал расспрашивать он.

— Он в Америке, вот уже два месяца, и не знаю когда вернется, — подавила вздох Эрика.

— И часто он так уезжает? — Александр проявлял к мужу особый интерес. — И оставляет вас одну, такую соблазнительную женщину.

Эрика не ответила. Она кокетливо поерзала и, когда машина делала поворот, как бы невольно придвинулась ближе.

Он медленно положил руку ей на колено.

— И он вам пишет?

— Он не любит писать, — она сняла его руку и, отведя ее подальше, с легкой дрожью сказала: — Вот здесь, пожалуйста, остановитесь, я сейчас же вернусь вместе с доктором, — она ловко распахнула дверцу, выпорхнула из машины и скрылась в парадной большого дома.

Александр ждал долго, чуть ли не полчаса. Может быть, его просто надули? Женщина, по всему видно, не робкого десятка, и хитра тоже. Но какой ей от этого толк, думал он. Может быть, выйдут сейчас бравые парни? Он нащупал в кармане пистолет. Но Эрика вышла одна, и притом совсем спокойная.

— Слава Богу, — подойдя к машине, сказала она. — Все в порядке. Пока мы ехали, мама дозвонилась нашему доктору. Он приехал на своей машине. Я с ним сейчас говорила по телефону. Все хорошо, ничего страшного он у ребенка не нашел. Мама уже дала лекарства, температура спала. Фу, как я испугалась! — кокетливо сыпала она слова, как горох. — Вы меня отвезете назад? — Она открыла дверцу и снова села.

Александр не спешил ехать. Он повернул к Эрике свой плотный корпус и, глядя ей в глаза, сказал:

— Вам сегодня повезло — ребенок почти здоров, это надо как-то отметить. Мне тоже повезло, причем сегодня уже второй раз. Первой удачей была очень доходная сделка. И совершенно неожиданно после того… — он выдержал паузу, — я встретил вас, такую прелестную женщину. Все это вместе надо отметить, а то Бог не простит и не пошлет больше удачи.

— Ну нет, — покачала головой Эрика, — я должна быть с ребенком, и потом… — она покраснела и запнулась, — мы так мало знакомы.

— С ребенком, насколько я понимаю, мама, — стал настойчивым Александр. — А познакомиться мы можем и ближе. Меня зовут Саша…

Она задумалась и, посмотрев в окно, решила.

— Разве что на минутку, не больше, — она смотрела умоляюще.

Посетителей в ресторане было немного — еще рано. Швейцар с низким поклоном указал им столик на двоих в самом углу зала, вполне уединенный. Александр не скупился — заказал дорогой импортный ликер и много всякой всячины — Эрика сама выбрала. У нее губа не дура, подумал он, видно, не первый раз в ресторане. Но что же тут удивляться, успокаивал он себя. Жена бизнесмена!

— Ну так — за нашу удачу! — блестя глазами, подняла бокал Эрика.

— За нашу дальнейшую дружбу, — присоединился Александр.

Они выпили — Эрика медленно, маленькими глотками, со вкусом, Александр — залпом.

— Расскажите что-нибудь интересное, — попросила она.

— Что же вам рассказать?

— Ну, хоть о себе, — она сощурилась так, что вместо глаз остались щелки, и в них сверкнуло плутовство. — Мы же так мало знаем друг о друге.

— О себе — что там может быть интересного, — он налил в бокалы шампанского. Они выпили, потом еще…

— Тогда о вашем бизнесе. Мы же пили за то, что у вас неожиданно сладилась очень выгодная сделка. Бизнес, так ведь? — не отступала Эрика. Она вела себя как кошка, которой во что бы то ни стало нужен кот.

Александр был уже заметно под парами.

— О бизнесе, — бормотал он, — о бизнесе, превосходно… Только о каком — с прибылью или без?

— С прибылью, с прибылью, — она передвинула свой стул ближе к Александру и положила ему руку на плечо. — О том самом, который тебе сегодня предложили, мой дорогой…

— Ну нет, это секрет фирмы, этого всем говорить нельзя, — он поднял вверх указательный палец.

Эрика надула губки.

— Но разве я — все? — чуть не хныкала она.

— Ты, ты… не все, но рассказать можно только очень близким людям.

— А я тебе не близкая?

— Близкая, но не очень, — упирался он. — Когда будешь очень близкая, расскажу.

— Нет, сперва ты мне расскажешь, а потом я стану очень близкой.

— Нет, сперва стань мне очень близкой, и тогда я тебе все расскажу, там же в постели все выложу. Все расскажу про моего лагерного дружка Тома и про весь наш большой бизнес, — язык плохо его слушался.

— Большой, говоришь, очень большой, а может, он небольшой, а маленький, малюсенький тот бизнес, крошечный, — дразнилась Эрика.

— Нет, большой, очень большой, Том обещал полмиллиарда. Только — тс-с! — никому ни звука. — Александр ее обнял, привлек к себе и слюняво поцеловал. — Я… Я ему ксивы оформил, — продолжал он. — Он теперь мой заместитель, коммер… коммерческий директор, — он гордо хлопнул себя ладонью в грудь, так что внутри гулко ухнуло. — Послезавтра рано утром он едет в Таллин за товаром, но товар будет другой, не тот, что указан на упаковке, — он сошел с тормозов, все шире открывал шлюзы, все больше распалялся, становясь все величественней в собственных глазах, все могущественней.

— Мой муж тоже возит товар в другой упаковке. Интересно, что там такое у этого Тома может быть? — наивнейшим тоном спросила Эрика и поцеловала его в щеку.

— Секрет фирмы, — он снова поднял вверх указательный палец и прижал его к губам. — Секрет фирмы, тс-с!..

Она придвинулась ближе, ласково взяла его руку и, положив ее себе на колено, подвинула кверху.

— Что там такое может быть? — говорила она словно в порыве страсти и только затем, чтобы что-то говорить. Расстегнула у него на брюках молнию и залезла рукой. — Что там такое может быть… — шептала она, словно это относилось только к мужским его атрибутам. Потом вдруг замолкла, вздрогнула и выпрямилась. — Что там может быть? — повторила она уже спокойней.

Его круглое простоватое лицо налилось кровью от желания и от выпитого. Он стал нетерпелив.

— Что там может быть, что из Узбекистана везут в Бельгию? Марафет, конечно, гашиш, разве не понимаешь? Поехали быстро, поехали, — простонал он, — я больше не могу терпеть! — Он помахал рукой официанту.

— Поехали, — сочувственно согласилась Эрика и, будто совсем пьяная, снова поцеловала его в щеку. — И в Таллин поедем. На чем Том поедет в Таллин? — пьяно лопотала она. — На поезде или…

— Фу, — поднял палец Александр и погрозил им. — Какой дурак с такими деньгами едет поездом? Спятила ты, что ли?

— Ну, значит, на самолете, — продолжала гадать Эрика. — На самолете, на своем личном самолете, как же еще летать бизнесменам.

Он засмеялся с чувством превосходства и выпятил живот.

— Пока у него только новенький «вольво». Хорошая тачка.

— Возьмите меня с собой, возьмите, — заскулила она. — Я хочу в Таллин…

Но Александр ее не слушал. Его несло:

— Самолеты у нас с Томом еще будут, когда сорвем этот крупный куш. И тогда мы тебя, золотце, катать будем напропалую. Хо-хо-хо, — смеялся он низким голосом. — Том просил и сейчас с ним поехать, но я не могу, много работы. Делать деньги надо везде, где только можно.

Официант подал счет. Александр небрежно глянул и бросил на стол пачку денег.

— Пошли! — Он взял ее за руку и потащил из ресторана.

— Куда ты меня повезешь? — пьяно смеялась Эрика, когда они с трудом уселись в машину. — Куда, а? Дома у тебя ревнивая жена, у меня моралистка мама. Куда мы поедем? Снять меблированный номер мы не успели. Знаешь что, — как будто осенило ее. — Поехали! У меня есть хорошая подруга, едем, только пусти меня за руль!

Александр заметно опьянел. Он машинально пересел, уступив свое место. Он уже плохо соображал. Только вздыхал и фыркал.

А у Эрики все шло по плану.

Она включила передачу и поехала.

— К тебе, поедем к тебе, — бормотал он. Потом погрузился в дрему.

Эрика мчалась по пустым ночным улицам Риги, не глядя на огни светофоров. У двери какого-то дома она остановилась.

— Вставай, старик, — трясла она его за плечо. — Вставай, приехали.

Он что-то пробормотал и продолжал храпеть.

Она пожала плечами — ну и черт с тобой! Вышла из машины и захлопнула дверцу. Пройдя насквозь проходной двор, очутилась на другой улице. Там ее ждал синий «форд». Она села в него и повернула ключ зажигания. Теперь она ехала медленно, совсем медленно. Спешить было некуда. Дело сделано, притом по высшему классу. Можно расслабиться. Ни о чем не думать. Но мысли сами лезли в голову.

«Молодец, Том, — рассуждала она, — правильно сделал. Только дорого придется заплатить за смелый шаг. Опасный, рискованный. По существу, он подписал себе смертный приговор. А если попробовать Тома спасти, присоединиться к нему и вместе бежать? Бежать куда глаза глядят… — Она горько улыбнулась. — Куда сбежишь, большой пахан достанет на краю света. Свои люди у него на всем земном шаре. Именно этого Том не учел. И все же Том не дурак. Это же надо додуматься — порвать с нами и уйти, прихватив весь улов! А теперь этот бизнес с наркотиками! У него есть голова на плечах! Ничего не скажешь. Он хотел еще захватить новый бизнес с „козлами“ и выбить из седла старого Паука. Может, и правда с ним скрыться? Хорош он собой, умен, — Эрике он давно нравился. И в самом начале знакомства она с ним спала. Но появилась Ванда. — Эта гадина, сволочь тогда меня продала, а теперь отняла и мужика! — Эрику вдруг охватила ярость. — Убрать их обоих, убрать, и без промедления! — Мысли сумбурно, хаотично обгоняли друг друга. Она не успевала привести их в порядок. — А если мне попытаться уговорить нашего старого Паука объединиться с Томом?.. Нет! Свою новую жилу Том никому не уступит и делиться ни с кем не станет. Исключено! Он упрямый. И заставить его никто не заставит. И старик прямо в панике. Он никогда не простит Тома, никогда. Жестокий, мстительный, он ничего не забывает и не прощает. И все-таки Тома жаль. Фартовый мужик! — Мысль ее ходила по кругу. — Однако он принадлежит не мне — Ванде. Ну так пусть не достанется никому! — успокаивала себя Эрика. — Жребий брошен! — Она с облегчением вздохнула, будто у нее гора свалилась с плеч. — Жребий брошен… А теперь в ночной клуб — немножко развеяться». Она нажала на газ, машина рванулась вперед, набирая скорость.

На табуретке у окна стоит тарелка с двумя пирожными, двумя плодами киви и дымятся две чашки кофе. Комната пустая, голая. Мебель уже вывезли и прочие вещи тоже. Они сидят друг против друга и молчат. Это последняя встреча. Они знают, что никогда больше в этой жизни не увидятся. Они уже не молоды. Их жизнь позади. Ирена уезжает навсегда. Ее муж уже уехал. Ей остается только собрать дорожную сумку. Билет в кармане. Она не просит Улдиса проводить ее на поезд.

— Не нужно. Это лишнее, — говорит она. Ирена была молодостью Улдиса Стабиньша и его подругой несколько трудных лет. Много у них было хорошего, очень хорошего и не очень. Потом они расстались. Расстались без упреков, без слез, без громких фраз. Эта женщина его любила, любила по-настоящему, самоотверженно, и была готова для него на все. Сейчас она не может уехать, не простившись. Это было вовсе не просто, но она его разыскала и позвонила.

Перед ним сидит женщина в годах, седая, много пережившая, просто одетая, с коротко стриженными волосами. Только в серых глазах за толстыми стеклами очков блестит былое озорство, Улдису так хорошо знакомое. Да, это она — Ирена. Они не говорят о прошлом. Они его прекрасно помнят. Не говорят и о будущем. Его у них уже не будет. Они молчат. Так лучше.

— Уже пора! — поднимается Ирена.

Пора! Встает и Улдис. Ирена к нему подходит. Он ее обнимает, они целуются. Это последний поцелуй. Нежный и горький, без страсти. Они не обмениваются адресами и телефонами.

— Это ни к чему, — сказала Ирена.

Она провожает его до двери. Он, не оглядываясь, спускается по лестнице. Потом поворачивает голову. Ирена стоит в дверях. И вдруг с грустной улыбкой говорит:

— Марите — твоя дочь, а не Валентина. Я так хотела.

Улдис не сразу понимает смысл ее слов. Потом круто поворачивается и взбегает по лестнице. Но она накидывает на дверь цепочку.

— Не надо, — так же грустно говорит она, — не надо. Какое это теперь имеет значение. Марите отсюда далеко, и ей незачем это знать.

Улдис медленно поворачивается и уходит. В памяти встают дни молодости: он — франтоватый старший лейтенант милиции с улыбчивым девичьим лицом, и она, Ирена, — два года отсидев в тюрьме, она пришла к нему. Ей негде было жить, квартиру забрали. Такой был тогда закон. Через одного знакомого Улдис устроил ее на работу в Риге, с общежитием.

Работа была тяжелой, физической, но работала она хорошо. Со временем стала учетчицей, нормировщицей, потом перешла в технический контроль. Ей дали маленькую комнатушку. Когда Ирена устроилась, она приехала в Пиекрастес и явилась к Улдису на работу.

Он был удивлен. Ирена пригласила его к себе в гости. Он пытался отговориться тем, что в Риге бывает очень редко. Но она настойчиво просила. Он обещал, но не приехал. И все же что-то его смущало, не давало покоя. Он старался себя от поездки отговорить. Однако Ирена позвонила, и они договорились о встрече. В одно из воскресений она встретила его на рижском вокзале. Они поехали в Межапарк, катались на карусели, потом на лодке по Киш-озеру, ели мороженое и оба были счастливы. Они забыли обо всем, о том, что Улдис милиционер, а она сидела в тюрьме. Уже вечером, когда Улдис собирался ехать домой в Пиекрастес, Ирена сказала:

— Куда торопиться, тебя ведь не ждут жена и дети. И дома, наверное, как у всякого холостяка, нечего есть.

Он попробовал отказаться. Ирена смеялась:

— Боишься прийти домой к преступнице… Не дай Бог кто увидит, тогда погоны долой и на Седское болото торф копать!

Улдис тоже смеялся и отвечал, что может работать трактористом или сельским рабочим. Начинал ведь он в деревне. Но слово «боишься» задело его за живое.

Комната у нее была маленькая — кровать, столик, две табуретки и белый шкафчик. Очень чисто, прибрано. В вазе на столике свежие цветы. Ему стало неловко.

— Я же цветы тебе не принес, — расстраивался он. — Вот дубина!

— В следующий раз, — она равнодушно махнула рукой. — А сейчас, так и быть, простим.

— А если следующего раза не будет? — вырвалось у него.

Она как-то странно на него посмотрела, но ничего не сказала. Накрыла на стол и подала горячий ужин.

— Ого, — посмеялся Улдис, — ты живешь не по средствам! Давно я не сиживал за таким знатным ужином. — Он ел с аппетитом.

— Ну нет, — отвечала она, закусывая, — только на честно заработанные деньги, — и показала свои мозолистые руки. Потом вдруг стала серьезной: — Ты помнишь, Улдис, то утро, когда я пришла к тебе с повинной? И помнишь, что я тогда сказала?

— Само собой, помню, — подтвердил он. — Ты сказала: «Не считайте меня окончательно испорченной, неисправимой, пропащей…»

— И еще, — продолжала Ирена. — «Мне не безразлично, что вы обо мне думаете». Мне и теперь не безразлично, что ты обо мне думаешь. Больше того — я влюбилась в тебя сразу, когда ты пришел в магазин расследовать уголовное дело Зале. Не могла забыть тебя и в тюрьме. В лагере ты был для меня светом в окошке, моим спасением. Твой образ давал мне силы вынести весь тот ужас, какой я пережила в лагере, — она села на кровать и, сцепив пальцы, смотрела на него с тоской. — Это не каприз, Улдис, не прихоть. Я не могу без тебя. Понимаю, что ты не вправе путаться с женщиной, которая была в заключении. Но я ничего не прошу, мне ничего от тебя не нужно. Если хочешь, можешь сейчас уйти. Если желаешь, мы никогда больше не будем встречаться. Я выдержу. Я много всего выдержала. Но если хочешь, останься у меня. Я тебя люблю. И ничего не могу с собой поделать. Ты моя первая настоящая любовь. Знаю, что я тебе не пара и на семейное счастье рассчитывать не могу. Я никогда не встану на твоем пути: знаю, что работа для тебя все, что в ней твоя жизнь…

Воцарилось молчание.

Улдис встал и надел пиджак.

— Ты мне вовсе не безразлична, — признался он. — Но я не хочу портить тебе жизнь. Ты выйдешь замуж и будешь счастлива. А меня забудешь.

Он медленно шагнул к двери.

Ирена смотрела на него такими глазами, что он не выдержал. Вернулся и подошел к ней. Ирена встала, обняла его.

— Нет, милый, не уходи! — шептала она. — Тебе нельзя от меня уходить. Я не хочу тебя потерять. И никому тебя не отдам!

У него больше не было сил бороться с собой. Он стал горячо ее целовать. Она отвечала с такой страстью, что комната поплыла у него перед глазами.

Три года он каждое воскресенье ездил к Ирене в Ригу. Ее перевели в контору бухгалтером. Она училась, увы — не на юриста: с судимостью ее не взяли. За ней стал ухаживать симпатичный инженер и сделал ей предложение. Она ответила, что подумает. Поделилась с Улдисом. Тот не знал, что сказать. Потерять ее он не хотел, однако понимал, что когда-то все равно конец будет. И посоветовал ей выйти замуж — будет нормальная семья, дети. После свадьбы они еще несколько раз встретились, и каждый раз называли эту встречу последней, прощальной. Встречи были горькими. Они оба понимали, что допустили ошибку — не надо было Ирене выходить замуж. Но где же выход? Тогда Ирена сказал, что ждет ребенка, что муж очень хочет ребенка и продолжать им встречаться — грех. Она пригласила Улдиса к себе домой. Мужу было известно ее прошлое, и она познакомила Улдиса с мужем. Они друг другу понравились, и это решило все. На том все и кончилось.

Улдис так и не женился. Ни одна женщина не нравилась ему так, как Ирена. Ни одной такой не встретил, даже чуточку похожей…

Глубоко задумавшись, Улдис Стабиньш не замечает, что пришел к Полицейскому управлению. Вдруг кто-то сзади мягко берет его под руку. Вздрогнув, Стабиньш приходит в себя. Елена!

— Я вас искала, шеф!

— Давно не видели?

Она отнимает руку и серьезно на него смотрит.

— Да, и это. К тому же есть интересные новости.

— А именно? — Он останавливается.

— Силав выпустил Калачникова!

— Странно. А почему?

— В постановлении он пишет, что нет достаточных доказательств вины. Калачников не знал, что произошло ограбление. А в своем рапорте начальству Силав пишет, что хочет взять его под наблюдение, чтобы выследить сообщников Калачникова.

— Возможно, и так, — пожал плечами Стабиньш. — Поднимемся ко мне наверх, Елена, поговорим.

Они входят в его кабинет, и Елена кладет на стол ксерокопии обоих документов. Он садится на свой стул и, надев очки, читает.

— Возможно, не так уж плохо придумано, — немного погодя замечает он.

Елена другого мнения:

— Плохо, шеф, очень плохо. Калачников прожженный тип, четыре раза судим за ограбление и за убийство тоже. Никого Силав не выследит. Это миф, легенда. Калачников ляжет на дно. А до этого предупредит остальных, вконец спутает наши карты, и больше того — я чувствую, он сотворит что-то страшное.

— М-да, — протяжно говорит Стабиньш, — запахло паленым, дело совсем не такое простое, как казалось вначале. Видимо, вы все так же правы, нельзя было выпускать Калачникова.

Елена садится.

— Мне все это не нравится, не нравится подход Силава и его действия.

— Хм. И что вы предлагаете?

Она пожимает плечами.

— Не знаю, шеф, честное слово, не знаю! Только чувствую, что у Силава это дело надо забрать. Ведь он занимается квартирными кражами, а мы тут имеем дело с убийством и изнасилованием.

— И ограблением квартиры тоже, — уточняет Стабиньш.

— И все же наши козыри больше. Скажите своему другу Розниексу, пусть он быстрей примет целиком это дело в свое производство. Мы поможем раскрыть преступление.

— Решает не Розниекс. Начальство может отдать дело и другому следователю.

— Не думаю. Он — самый сильный. А мы что будем делать, с чего начнем?

— Послушайте, Елена, меня, кажется, осенило.

— Ну-ну, шеф, выкладывайте!

— Вы помните того человека, которого мы видели на экране, — маленького роста, светловолосый, с неестественно согнутой рукой?

— Квартирный вор, и что?

— Это Юрий Пакалн, по кличке Карлик, — продолжает Стабиньш. — Я его хорошо знаю. Он один из моих крестников и не откажется со мной поговорить.

— Он ваш агент? — заинтересованно спрашивает Елена.

— Никоим образом. Однако для нас это важно. Он не участвовал в последнем ограблении квартиры — со стрельбой, изнасилованием. Это что-нибудь да значит, — задумчиво заключает Стабиньш.

— Значит, — соглашается Елена. — Значит, что он квартирный вор в законе, поэтому не признает мокрые дела и изнасилование. И что из того? Эти стучать никогда не будут. Так что надежды совсем мало.

— Все это я знаю. Но Карлик не простой неотесанный вор. Он одаренный, умный и интеллигентный. Даже ничего нам не сообщая, он может сказать очень многое.

— Ну-ну, только вряд ли. Не верю я никому из этой компании.

— Попробуем. Попытка не пытка, — задумчиво говорит Стабиньш.

— Оптимист вы, шеф! Никто из них для нас и пальцем не пошевелит, если как следует не прижать хвост или не будет от этого большой выгоды. Счеты между собой они сводят сами. Что вы замыслили с этим зэком, шеф? На какой вы его поймали крючок? Карты на стол!

— Увы! — ни на какой, — медленно говорит Стабиньш. — У нас с ним просто обоюдная симпатия.

— Симпатия? Это интересно.

— Было это давно… Карлик попался тогда после признания своего подельника. Юрий понял, что запираться бессмысленно, безнадежно. Он рассказал все о своих преступлениях, но никого другого не выдал. Я спросил, что у него с рукой, и Юрий ответил: «Моя жизнь — это моя жизнь, и никому до нее нет дела. Моя биография — это мой крест, мое копье и мой щит…» Уже тогда я заметил в нем то, чего не встретишь у воров: хороший язык, ум, интеллигентность, способность к логическому мышлению. В его глазах я не увидел ни страха, ни отчаяния, ни злости и наглости, присущих всем преступникам. В них была только грусть. Я решил узнать об этом парне как можно больше. Запросил с места заключения личное дело. Не поленился даже съездить и поговорить с администрацией и кое с кем из Юриных родственников.

— Вы филантроп, шеф! — восклицает Елена. — Я в вас такого прежде не замечала.

Он настолько увлекся, что на ее реплику не обращает внимания.

— Разговор с Юрием у нас был с глазу на глаз, — продолжает Стабиньш. — Не в тюрьме, конечно, и не в моем рабочем кабинете. Я забрал его из тюрьмы и привез к себе домой. Взял под свою личную ответственность, без конвоя. Как бы для того, чтобы провести следственный эксперимент и другие оперативные мероприятия. Дома приготовил ужин. Выпить он категорически отказался. Так мы и сидели уютно за столом и говорили про жизнь.

— Послушайте, шеф, ведь для вас это был ужасный риск, к тому же двойной. Во-первых, что бы с вами было, если бы ваш Юрий сбежал? Во-вторых — не дай Бог, об этом узнал бы кто-то из начальства, — взволнованно говорит Елена. Она в восторге от решения своего начальника.

— Вначале Юрий чувствовал себя скверно — как пойманный зверек в непривычной обстановке, — продолжает свой рассказ Стабиньш. — Стеснительный был, пугливый, потом пообвык. Я показал ему свою довольно большую библиотеку. Он проявил интерес к книгам, особенно по искусству. Есть у меня дома и небольшая коллекция репродукций, кое-что из латышской, русской, голландской, французской живописи, но совсем немного. Он говорил об искусстве, я бы сказал, довольно профессионально, как знаток. Я был просто поражен. Мы просидели весь вечер за интересным разговором. Я оставил Юрия у себя на ночь. Это его очень удивило…

— И меня тоже! — вставляет Елена. — А если бы он все же ночью сбежал?

— Не сбежал бы, я был уверен.

— Это уж просто самоуверенность! Я бы не рискнула.

— Вы — нет. В особенности потому, что вы женщина, — подпускает легкую шпильку Стабиньш. — Юрий не из тех, кто может обмануть. Тем более того, кто ему однажды поверил. Поздно вечером, когда мы оба были в постелях, Юрий Пакалн рассказал мне печальную историю своей жизни. Я в тот раз постарался, чтобы дело расследовали объективно и всесторонне. Чтобы был вдумчивый следователь.

— И это был Розниекс?

— Нет. Дело пошло в район. Но свое обещание я выполнил. Нашел и хорошего адвоката. Юрию дали минимальный срок. Он решил покончить с прошлым. На беду, объявились старые дружки… Юрий был им нужен, как говорится, живой или мертвый…

— Интересно, — снова перебивает его Елена. — Какова же его история? — Она достает из сумочки сигареты, вытряхивает одну и закуривает, приготовившись слушать.

Тут неожиданно дверь распахивается, и в кабинет врывается подполковник Силав при полном параде.

— Что это такое! — раздраженно кричит он. — Кто в конце-то концов будет заниматься этой последней квартирной кражей? Ты или я? — Присутствие Елены он игнорирует. — Мои люди работают, проводят оперативные мероприятия, уже напали на след, а ты вмешиваешься, хочешь все запутать! — Он выкрикивает все это залпом, не давая и слова вставить, и, широко расставив ноги, останавливается посреди кабинета.

— Постой! — поднимает руку Стабиньш. — Чего шумишь, какая муха тебя укусила?

— А такая — зачем ты приделал хвост Калачникову? — не унимается Силав.

— Какой хвост? — не понимает Стабиньш.

Елена медленно встает со стула.

— Это сделала я — чтобы они еще кого-нибудь не укокошили, — она совершенно спокойна.

— Ах, вон что! Я сейчас же доложу начальству. Я… Я вам покажу, как вмешиваться в дела другого отдела!

Он выскакивает за дверь так же стремительно, как влетел.

Стабиньш с Еленой обмениваются многозначительными взглядами.

Настоящим сообщаю, что, находясь со спецзаданием в СИЗО № 1, в камере № 315, где содержится 36 человек, я узнал следующее. К моему сокамернику Ивану Сыромятину, по кличке Симас, через пробитые в стене дыры из камеры № 316 приходит в гости его давний знакомый — парень по кличке Калачик, настоящее имя — Антон Калачников. Калачик — член мафиозной группировки. Мафия занимается разными делами, в том числе ограблением квартир богатых фирмачей. В этот раз Калачик залетел по-дурацки — кто-то из группы продал его фараонам. Он знает кто, и тому теперь хана. Из этой квартиры Калачику ничего не досталось. У него много судимостей, и среди преступников у него авторитет. Он хвастает, что скоро выйдет из тюрьмы. Кто его освободит, не сказал. Как только выйдет на волю, ляжет на дно. А всплывет с другими ксивами. И будет работать в той же мафиозной структуре, только немного в другом плане. Он хороший спец по угону машин. Хвастал, что может расшифровать любой секрет и взять машину, отключить любую сигнализацию. Сам Калачик классный шофер, и за рулем нет ему равных. Он будет угонять новые иномарки — «вольво», «ауди», «мерседес», БМВ, «форд» — и доставлять в определенное место. Куда — не сказал. Остальное — не его дело. Но ему известно, что машины в мастерской перекрасят, номера двигателей и шасси перебьют, если надо — заменят детали, и машины уйдут в дальний путь. Бизнес с большой прибылью и малым риском. Я как бы случайно слышал их разговор, хотя говорили они тихо, осторожно. Калачик предлагал Симасу, т. е. Сыромятину, который тоже надеется скоро выйти из заключения, работу в «группе металлистов», т. е. красть цветной металл. Платить будут хорошо. Найти объект, где красть, куда сбывать металл — не его забота. Все будет заранее организовано.

День уже клонился к вечеру, когда Эрика наконец проснулась. Проснулась и открыла свои зеленовато-серые глаза под темными тонкими бровями. Вставать не хотелось, да и нужды никакой не было. Она сбросила с себя легкое одеяло в нежно-розовом пододеяльнике и осталась совсем голой в своей кровати красного дерева, отделанной золотой инкрустацией. С удовлетворением оглядела свое стройное, красивое и пропорциональное тело, маленькие, дерзко торчащие кверху девичьи груди с твердыми темными сосками. Она медленно погладила ровно загорелую бархатную кожу на бедрах, живот, потом рука ее скользнула к поросшему золотистым пушком холмику между длинных стройных ног. Эрика потянулась и почувствовала во всем теле блаженную истому.

Ее наманикюренный пальчик скользнул в щель влагалища. Она повела ногой вверх и тихо застонала. В животе отозвалась приятная ноющая боль. Себя она любила больше, чем весь остальной мир. Наслаждалась своим телом и была довольна. Чаще всего ей никто другой не был нужен. Она с обожанием ласкала и баловала саму себя, хотя прекрасно сознавала свое обаяние и необычайный успех у представителей другого пола.

Она знала себе цену. Ни одного мужчину она никогда по-настоящему не любила, к одним была совершенно равнодушна, на других смотрела свысока, а от третьих ее просто тошнило. Были и такие, которые ей нравились, но не настолько, чтобы зажечь в ней настоящее чувство. С мужчинами ей нравилось играть, как играет кошка с мышью. Заманит в свои нежные сети и потом с аппетитом съест.

Такая она была, Эрика Пигачева, самобытно-яркая женщина, необычная, притягательная, самолюбивая и в то же время умная, коварная и злая. Такая она была. Может быть, потому, что жизнь часто ее обижала. Может, и потому, что часть жизни она провела в тюрьмах и научилась себя любить и за себя постоять. Там, в тюрьме, ее буйный темперамент заставил ее познать и лесбийскую любовь.

Удовлетворив себя, она не то задремала, не то впала в забытье, потом ушла в воспоминания о своем детстве, о прошлой своей жизни. Эрике стало себя жаль. Она была еще совсем маленькой девочкой, когда отец бороздил моря, а мать развлекалась в компаниях с мужчинами. Они приходили по одному, по двое, по трое и больше. Приходили и мамины друзья — тетя Вия, дядя Петер, дядя Оскар. Пили, слушали магнитолу, танцевали. Потом запирались в спальне. Там мама и тетя Вия пыхтели и стонали, а дяди кряхтели и хрипели. Иногда они запирались втроем, без дяди Петера, когда тот был в дымину пьян. Приходили и другие гости, которых Эрика плохо помнит. Напившись, мать забывала закрыть дверь спальни. Однажды мать в приливе страсти громко застонала и вскрикнула. Девочка испугалась, вбежала в комнату. Там дядя Петер, совсем голый, навалившись на маму, ее тискал. Эрика подбежала и ударила дядю Петера палкой по голому заду. Но никто и внимания не обратил на ребенка. Тогда Эрика забилась в угол и заплакала. Однако ничего плохого не случилось. Дядя Петер маму потом отпустил, и она увидала Эрику, поднялась с постели и, взяв девочку за руку, молча вывела из спальни, заперла изнутри дверь.

Когда пришла телеграмма, что домой едет папа, мать убрала квартиру и сдала в магазин бутылки. Тогда больше госта не появлялись. Мать пошла в парикмахерскую и вернулась оттуда очень красивая. В то утро она надела импортный костюм, дорогие украшения, привезенные ей отцом из-за границы, нарядила как куклу маленькую Эрику, повязала в волосы яркий бант, и они на машине поехали в морской порт встречать отца. Для девочки это был настоящий праздник. В порту стояло много судов. Большой белый корабль «Феликс Дзержинский» как раз швартовался. Этот корабль Эрика знала. На нем плавал отец. Он стоял на палубе и махал им рукой. Потом сошел вниз, схватил на руки маленькую Эрику, подкинул вверх, поймал и поцеловал. Потом обнял и поцеловал маму долго-долго. Эрике надоело ждать. Папа привез дочке много чудесных подарков, игрушек, одежды. Особенно полюбилась ей большая кукла, которая умела ходить и говорить «мама». Счастливые дни были! Втроем они пошли в кино «Пионер» смотреть детские фильмы, поехали в Межапарк, гуляли во зоосаду, посещали аттракционы. Эрика ездила на пони, каталась на карусели. В другой день они поехали в Юрмалу, побывали в Луна-парке, обедали в детском ресторане «Ку-ка-ре-ку», катались по Лиелупе на лодке и на катамаране по морю. Фотографировались. Ели мороженое. Прекрасная была жизнь… Кадр за кадром, как в многосерийном фильме, видела Эрика свое детство, свою жизнь. У нее сжалось сердце. С отъездом отца все хорошее кончалось и начиналось плохое.

— Зачем тебе все время ходить в море? — спросила однажды маленькая Эрика. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, останься со мной.

Больше она ничего не сказала, вспомнив, что мать строго приказала молчать.

Отец пристально посмотрел в глаза дочери, но расспрашивать не стал.

Как только отец уехал, снова явилась тетя Вия. Они с матерью нарядились и ушли. А Эрике велели ложиться спать. Ночью девочка проснулась от шума: громкие голоса, смех, и снова играла музыка, какие-то дяденьки говорили на незнакомом языке. Это повторялось часто.

Когда маленькая Эрика пошла в школу, ей никогда не удавалось выспаться, и это мешало учебе. Вскоре у нее открылся странный интерес к мальчикам ее класса. Ей очень нравился Ояр. Хотелось его обнять, поцеловать, пощупать, что у него в брюках. Шепчась с девочками, Эрика вскоре узнала много интересного. Однажды после уроков Ояр пригласил ее к себе домой. Пошел с ними и Вилнис. Когда дети посмотрели телевизионную передачу, Эрика вдруг спросила: «Что вам больше нравится — лодка или весла?» В глазах мальчиков было недоумение. «А у меня лодка, — продолжала она. — Хотите посмотреть?» Она быстро залезла под кровать. Мальчики — за ней. Под кроватью девочка легла навзничь и спустила трусы. Мальчики полапали ее и быстро вылезли. «А теперь покажите свои весла!» — настаивала Эрика. Ей тогда было всего восемь лет…

Где-то внизу скрипнули автомобильные тормоза, громко залаяла собака. Эрика жила в новом районе, на шестом этаже девятиэтажного дома, в изящно, со вкусом обставленной двухкомнатной квартире. Жила одна. Не было у нее ни родственников, ни друзей. Она ни в ком не нуждалась. Вдруг ей стало прохладно и неуютно. Она повыше натянула одеяло, легла на бок, свернулась клубком, так что колени чуть не касались подбородка, и продолжала вспоминать.

Случилось это сразу после очередного папиного отъезда. Корабль в тот день почему-то в море не ушел. Вечером, когда мамина компания была уже сильно во хмелю и не давала маленькой Эрике спать, раздался резкий звонок в дверь. Никто и ухом не повел. Опять звонок, потом настойчивей. Эрике стало страшно, она забилась с головой под одеяло. Потом стали колотить в дверь. Гомон в спальне затих. Мать подошла к входной двери.

— Кто там колошматит среди ночи?

За дверью раздался голос отца:

— Открой, Илга, — по-хорошему открой, не то дверь ломать буду!

— Не открою, — пьяным голосом отрезала мать. — А если ломать будешь, покличу соседей! — И ушла от двери.

В спальне зашептались. «С шестого этажа не выпрыгнешь!» — услыхала Эрика чей-то голос.

В дверь грохали, видно, каким-то тяжелым предметом. Эрика выскочила из кровати, подбежала к двери.

— Папа, не ломай дверь, я открою!

Прежде чем подоспела мать, дверь уже была открыта. Она успела лишь схватить девочку за волосы, но от удара в лицо упала навзничь.

Воспользовавшись замешательством, гости улизнули.

Отец ворвался в спальню.

— Это мои товарищи с работы! — оправдывалась мать.

— Ах, с работы?! — показал отец на взвороченные постели, — значит, с работы!

Он подошел к матери, сорвал с нее пеньюар. Она была совсем голая. Он снова ее ударил.

— И все это ты делаешь при ребенке, проститутка, дрянь, потаскуха!

— Она не твоя дочь, только моя! — возразила мать.

— И что из того? Она ребенок!

«Не твоя дочь, — эти слова ударили Эрику точно обухом по голове. — Не твоя дочь, только моя, не твоя, только моя…» — тикало у нее в мозгу, как будильник на кухне.

Мать с истерическим плачем хлопнулась на кровать. Потом вдруг вскочила и, голая, с криком бросилась к отцу. Тот ее отшвырнул снова в постель. Снял со шкафа дорожную сумку и стал укладывать свои вещи. Эрику бил озноб, она большими глазами смотрела то на отца, то на мать.

Когда вещи были уложены, Эрика подбежала к отцу.

— Папа, возьми меня с собой. Я не могу тут жить, возьми меня! — и заплакала.

Отец взял ее на руки и поцеловал.

— Сейчас нет, — сказал он, — не могу. Брать на корабль детей не разрешают. Когда приеду в отпуск, заберу тебя. Потерпи, детка! Все будет хорошо!

Хлопнула дверь, внизу фыркнула машина и уехала. Больше никогда Эрика отца не видела. Впоследствии она узнала, что он остался за границей.

Всю ночь она проплакала. Мать из спальни так и не вышла. С тех пор дядя Петер и тетя Вия больше не появлялись. Зато приходили другие дяденьки, а иногда и тети. И все вошло в прежнюю колею. Выпивали, пели, шумели, потом стонали и кряхтели. Чуть не каждую ночь и до самого утра.

На работу мать больше не ходила. Днем спала, о дочери не заботилась, еду не готовила, комнаты не убирала. Маленькой Эрике нечего было есть. Питалась она объедками со стола после очередной попойки. Вскоре и объедков не стало. Дяди и тети приходили теперь какие-то обшарпанные, оборванные, несло от них водкой и еще чем-то. Приносили бутылки — больше ничего. Холодильник мама куда-то увезла, в кладовке было пусто. Всякий раз после попойки Эрика собирала пустые бутылки, сдавала и покупала себе хлеб. Но бывало и так, что, проснувшись, мама начинала искать, чего бы поесть. Находила дочкин хлеб и съедала. Эрика больше не ходила в школу — нечего было надеть. Она теперь ходила по дворам и на стадион, где валялось много пустых бутылок.

Раз как-то ночью, когда в спальне была очередная попойка, к Эрикиной кровати подошел плечистый мужчина. Он сорвал с нее одеяло и прорычал:

— Ты меня слушай, крысенок, а то задушу, поняла, вот этими самыми, — и он поднес к ее глазам широкие ладони с короткими пальцами. Эти ладони остались в памяти Эрики на всю жизнь.

Потом раздвинул ей ножки, встал на колени и принялся лизать языком ее писю. Эрике очень захотелось писать. Но она боялась. Потом дядя на Эрику навалился. Ей было тяжело, нечем дышать. Что-то твердое дядька пихал ей в живот. Живот болел все сильнее, так сильно, что было уже невмочь. Она кричала от боли и страха, но мама не пришла на помощь. Она не слышала, а может быть, и слышала. Эрика потеряла сознание…

Когда очнулась, она лежала вся в крови. У нее болело все тело. Она не могла подняться. Весь день она пролежала на спине, и никто к ней не подошел. Она с трудом поднялась только на другое утро, оделась и, шатаясь, пошла на стадион за бутылками. На столе ни одной не было, наверно, сами унесли.

Через несколько дней пришел тот самый дядька и сказал: «Ну, крысенок, жив-здоров? Сегодня опять сделаем „шток“». Он прошел в другую комнату, поставил на стол две бутылки и сел. Эрика тихонько взяла пальтецо и выскользнула за дверь. Она пошла на стадион. Но там никого не было, и бутылок тоже не было. На улице было холодно. Тогда она двинулась на железнодорожный вокзал, слонялась у буфетов, где продают еду и питье, просила хлеба, но чаще как собачонка жалобно смотрела на людей голодными глазами, когда те ели. Изредка ей кое-что подавали. Кто хлеб, кто монетку. Однажды толстый дяденька дал целых два рубля. Эрика зорко следила — не останется ли что-то на тарелке, хотя бы откусанный хлеб или другая еда. Тут надо было успеть до того, как уборщица соберет посуду. Она Эрику ругала и гнала. Другая уборщица была более доброй. Она разрешала есть и даже, бывало, приносила девочке с кухни каши или картошки.

На вокзале она познакомилась с подростками, и они приняли ее в свою компанию. Один из них был самым старшим — командир. Ночью они проходили через зал ожидания, высматривая у спящих пассажиров, что плохо лежит, и крали. Старший, по имени Федя, собирал у компании вещи, сумки, чемоданы, рюкзаки и уносил. На следующий день он на перроне за кафе делил с ними деньги.

Жизнь у нее стала теперь веселее, не приходилось клянчить кусок хлеба и есть объедки. У нее были свои деньги, и можно было купить съестное.

Федя был красивый мальчик, чернявый, мускулистый. Правда, косоглазый, но это ничего. Эрике он очень понравился. Однажды вечером он пригласил Эрику, как он выразился, «даму», поужинать. Они сидели в буфете за столиком, ели пирожные и пили лимонад, а Федя втихую под столом подлил в стаканы водку. Эрика первый раз в жизни опьянела. Федя отвел ее на чердак одного дома. Там он Эрику целовал и сделал с ней то же, что чужой дядька. Но теперь было не так больно. И писать не хотелось. Ей нравилось, что Федя ее все время целовал. Так они побывали на чердаке еще три раза, и ей это понравилось. Но потом он Эрику на чердак больше не звал. Как-то вечером она увидела, что Федя сидит за столиком в кафе с Зиной, девочкой, которая пришла на вокзал позже, после Эрики. Эрика сильно разозлилась. Подбежала к столику и стала Зину колотить. Та закричала. Сбежались люди. Федя схватил Зину за руку, и они скрылись в толпе, а Эрику молодая женщина и подбежавший милиционер отвели в железнодорожную милицию.

Эрику долго расспрашивали. Она рассказала, что у нее нет ни отца, ни матери и ей негде жить. Ее отправили в детский приемник-распределитель, а оттуда — в детский дом.

Эрике понравилось жить в детском доме. Там было очень весело. Много ребят. Эрику зачислили в среднюю группу. Кровать ее была в большой спальне у окна. Столы в столовой — длинные, и кормили сытно, вкусно. После еды все вставали и хором кричали «спасибо». И все смеялись. Ребята всюду ходили строем, по двое взявшись за руки. Утром все ходили в школу, а после обеда под присмотром воспитательницы делали уроки. Вечером в большом зале учительница музыки играла на пианино, и дети пели пионерские песни. Все ребята были в одинаковой серой форме.

Воспитательницу Эрики звали тоже Эрика — Эрика Яновна. Совсем молодая и очень красивая. Всегда с доброй улыбкой, иногда она гладила светловолосую головку Эрики. Девочке до того нравилось жить в детском доме, что будь ее воля — осталась бы там навсегда. Но однажды зимним вечером в спальню девочек вошла директор — старая дама в темных очках. Ее дети очень боялись. Вместе с директором — мужчина и женщина. Он — коренастый, невысокого роста, лысый; она — сухощавая, длинная. Директор велела девочкам выстроиться у стены, и пришельцы стали их разглядывать, как разглядывают при покупке лошадей. Эрика однажды видела, как это делается. Осмотрели руки, велели раздеться, смотрели тело, зубы. Потом велели прочесть стишок, решить пример на счет. Эрика легко со всем справилась.

И пара остановилась возле нее.

— Хорошенькая девочка, — сказала женщина.

— Откуда? — спросил мужчина.

— Из распределителя, — отвечала директор.

— Есть у нее родители, которые могли бы возражать, предъявить претензии?

— Нет, никого у нее нет.

— Ну что ж, берем? — повернулся мужчина к женщине.

Та согласно кивнула и только тогда обратилась к Эрике:

— Как тебя зовут, девочка?

— Эрика, — прошептала она севшим от волнения голосом.

— Хочешь ты пойти к нам жить?

Эрика запнулась. Не знала, что сказать.

— Не знаю, — робко пискнула она, как цыпленок, и сама не узнала свой голос.

— Она пойдет к нам жить, — самоуверенно заявил мужчина, и они вдвоем с директором ушли. Женщина взяла Эрику за руку и посадила рядом с собой на кровать.

— У нас тебе будет хорошо, — сказала она и вопросительно посмотрела девочке в глаза. — Не бойся, ты теперь будешь нашей дочкой. Других детей у нас нет.

«Почему?» — хотелось спросить Эрике, но она промолчала. Ей очень не хотелось расставаться с детским домом и с ребятами.

С того дня у нее началась совсем другая жизнь. Она была красиво, но скромно одета. В школу ее возили на машине, из школы домой тоже. Одноклассницы завидовали ей, единственной дочери секретаря райкома партии. Дома были строгие порядки. Отец написал по пунктам — что можно делать и чего нельзя. Когда Эрика как-то привела с собой в дом одноклассницу, отец долго ее расспрашивал — как та учится, чем занимаются ее родители. А когда девочка ушла, наказал Эрике с этой девочкой не дружить. Потом отец пошел в школу и принес лист бумаги с именами и фамилиями девочек, с которыми Эрике следует подружиться, но именно эти девочки ей не нравились — туповатые, зазнайки, которым учительница ни за что ставила хорошие отметки.

Эрика записалась в школьный драмкружок. У нее способности, сказала руководительница. Эрика занималась спортом, плаванием. С большой охотой. Мать купила ей щенка терьера. Девочка его любила, воспитывала. Раз ее одноклассница, из тех, с которыми ей запрещали дружить, но которая Эрике по-настоящему нравилась, пригласила ее к себе. Родители ее были простые душевные люди. Шофер отца прождал Эрику у школы целый час. Когда она вернулась, отец ее нещадно выпорол и предупредил — чтобы это было в последний раз. Но Эрика заупрямилась. В следующий раз, когда она пришла от той же подружки, отец запер дверь на задвижку и не пустил ее в дом. Мать плакала, а Эрика мерзла за дверью почти до утра. Ночью, когда отец спал, мать тихо открыла дверь и впустила ее в комнату. За какой-то другой проступок отец запретил ей ходить в драмкружок, а еще за какой-то забрал из спортивной школы. Потом отнял и собаку. Эрика все чаще упрямилась и поступала по-своему. Зрела вражда. Отец ее бил, кричал: «Дочь проститутки!», «Яблоко от яблони недалеко падает!» В школу она теперь ходила нерегулярно. Не на машине ездила, пешком. Идти из школы домой не хотелось, и она задерживалась у подружек.

Точку в этом деле поставил случай. Во дворе, где жила Анита — ее лучшая подруга, жила одна старушка. Как-то раз Анита пригласила Эрику навестить старушку. «Там очень интересно», — сказала она.

Эрика пошла. Там и правда было что посмотреть. На стене в комнате висела икона, и несколько женщин, стоя на коленях, молились. Анита тоже встала на колени и потянула за собой Эрику. После молитвы Анита подвела Эрику к хозяйке, которая ее перекрестила. Потом стала тихо рассказывать про Бога, Деву Марию и Божьего Сына Иисуса Христа. Эрика слушала внимательно. Она никогда об этом раньше не слыхала. Старушка велела никому ничего не говорить — ни дома, ни, упаси Бог, в школе. Но если в классе есть дети, которым можно довериться, то пусть приходят на молебен.

Пришли еще две девочки и один мальчик. Те сказали еще нескольким. Среди них — одна девочка из тогдашнего отцова списка. Все стало известно в школе. Собрали большое собрание. Пришел отец и родители еще нескольких учеников. И отец в присутствии всех школьников сорвал с Эрики и других ребят пионерские галстуки. Кричал: религия — опиум для народа, он искоренит это вражеское гнездо, в школе нет никакого политического воспитания. После чего директора школы сняли, учительницу выгнали, а старушка со двора исчезла, никто ее больше не видел.

Эрике было стыдно идти в школу. Она сбежала из дома и жила у той самой подружки. Родители ее приняли. Как-то вечером пришла мать. Она долго разговаривала с родителями Аниты. И они вместе уговорили Эрику вернуться домой и ходить в школу. Она согласилась. Но теперь она стала совсем другой. Ее больше не интересовала школа. Она больше не участвовала в драмкружке и не ходила на плавание. Отец ее больше не лупил, но с ней и не разговаривал, только шипел. Она стала открыто интересоваться мальчиками. Но теперь уж не ровесниками или одноклассниками, а подростками с соседних дворов. Научилась курить, а также выпивать с мальчиками. В подвале одного из домов у них был штаб. Они там собирались, сидели на двух старых диванах, курили, выпивали и обсуждали свои дела: как забраться в тот или иной подвал и украсть варенья и соленья, где взломать киоск и унести водку, шоколад и прочее. Однажды в подвал гурьбой ворвались ребята с другой улицы — свести счеты. Их было больше, они избили мальчишек, отняли все запасы, Эрику и еще одну девочку изнасиловали. Эрика не кричала, не сопротивлялась. Это бы не помогло. Однако после этого случая она выбрала себе одного из мальчиков и стала с ним регулярно спать.

Хотя Эрика была младше других, она вскоре стала признанным вожаком подростков. Она не забыла случая с молебном и инцидента в школе. Богу она больше не молилась. Если Бог тогда их не защитил, то отец прав — Бога нет. Или же Он вовсе не так справедлив, как говорила о нем старушка. Но Эрика отомстила. Ей удалось узнать, кто из девочек их класса их выдал — дочь заместителя председателя исполкома. Эрика собрала старших подростков. Сначала они угнали машину. Подкараулили ту девчонку недалеко от школы. Эрика заманила ее в машину — поговорить. И вместе с тремя подростками увезли на окраину города, где огороды. Там в садовом домике, угрожая ножом, Эрика заставила ее догола раздеться, и подростки по очереди ее изнасиловали, насиловали на разный манер и при этом издевались. Больше всех издевалась Эрика, во время изнасилования жгла девочке пальцы ног горящими обоями, колола ей иголкой в зад и в грудь, давала пощечины, била. Девочке грозили смертью, если она их выдаст. Но когда она поздно вечером вернулась домой совершенно истерзанная, родители обо всем дознались и тут же сообщили прокурору. Приемный отец Эрики тогда уже в райкоме не работал, а был директором небольшого завода.

Подростков и Эрику судили за групповое изнасилование. Ее признали организатором. Приговор был суровым. То была ее первая судимость. Потом следовало еще несколько. В местах заключения она постигла все лагерные премудрости. Научилась за себя постоять и заняла прочное место среди зэков-женщин. Когда Эрика последний раз вышла из тюрьмы, она была вором в законе и признанным главарем воровской банды. Она была умной, сметливой, хитрой и беспощадной. Ее отличала способность к логическому мышлению, умение придумать необычный план кражи и ограбления, она умела наперед просчитать ходы, знала, как все сделать, чтобы не попасться, ее фантазия была неисчерпаема. Она действовала по вдохновению, не считаясь ни с кем и ни с чем. Она была очаровательной женщиной. Лицо ее меняло выражение, как меняют цвет огни светофора. Оно было то озорное и кокетливое, то злое и беспощадное. Только доброты, сочувствия, любви на этом миловидном личике не бывало. Порой в нем сквозило что-то хищное, циничное, что заставляло быть осторожным…

Еще раз позабавившись сама с собой, она встала с кровати и подошла к большому зеркалу в раме красного дерева. Из зеркала на нее смотрела весьма своеобразная красивая женщина. Эрика была собой довольна. Она медленно прошла в отделанную цветной плиткой ванную комнату, где долго давала теплым струям душа гладить и пощипывать ее смуглую нежную кожу.

Вдруг зазвонил телефон. Эрика грязно выругалась, накинула на плечи махровый халат, вышла из ванной и схватила с ночного столика телефонный аппарат.

— Послушай, Красотка! — бесцеремонно проскрипел в трубке низкий старческий голос Эглона. — Ты сделаешь, как я скажу. Поняла? — не давал он ей возразить. — Сегодня вечером у нас сходка, кое-что надо обсудить, обмозговать. Том предатель, сука он, двурушник! Теперь это ясно, как день. И кое-что новое добавилось! Пора действовать. Поняла, красотка? Придешь, как всегда, на старое место! — И в трубке раздалось: пи-пи-пи…

Эрика сочно пустила трехэтажным матом и с силой швырнула телефон на ковер с мягким ворсом.

Слепяще-желтый свет на миг озаряет мутное свинцовое небо. Зигзаг молнии раскалывает тучи. Выстрелом гремит гром — и с глухим рокотом прокатывается дальше. Дождь начинается сразу, отвесными струями хлещет по асфальту и, взбивая пузыри, бежит к уличным стокам.

Мастерски втиснувшись между двумя «Жигулями», к парадной двери ресторана подкатывает новенький темно-фиолетовый «сенатор». Резко распахиваются четыре дверцы, все разом. Двое мужчин и женщина ловко бросаются к входу и тут же скрываются в вестибюле. Эдгар Эглон — в элегантном костюме, в руке трость с набалдашником — замедляет шаг и, слегка прихрамывая, солидно направляется в зал. Юрий Пакалн — в американском джинсовом костюме — следует за ним, держа согнутой правую руку. Эрика Пигачева в мини-юбочке и модных ярких колготках, плотно облегающих ее стройные ножки, спешит к зеркальной стене вестибюля. Взбив коротко стриженные рыжеватые волосы, она критически осматривает свое броское, нахальное личико, прищуривает узкие глаза и, довольная своей внешностью, догоняет старика, берет его под руку. Втроем они входят в большой роскошный зал ресторана. Четвертый, Антон Калачников, — в легкой импортной курточке и широких брюках шоколадного цвета — за ними не следует. Нащупав кобуру с автоматическим пистолетом, удобно спрятанным под курткой, он быстро исчезает, затерявшись среди других посетителей — иностранцев и местных, которые стоят группами или прохаживаются по просторному холлу.

Троица останавливается среди зала. Балансируя полным подносом, к ним тут же подходит официант. Эглон говорит ему несколько слов. Тот понимающе кивает, и троица направляется в одну из кабин, отгороженных барьером и темно-бархатной портьерой, в самый конец зала.

Эглон прислоняет трость к стене, удобно располагается в мягком кресле за столиком, расстегивает пиджак, вынимает из кармана массивный золотой портсигар с монограммой и закуривает тонкую гаванскую сигару, окутываясь ароматным дымом. Его дубленое морщинистое лицо с острыми чертами, тонкими губами и орлиным носом абсолютно бесстрастно, спокойно.

Эрика садится справа от него, достает из сумочки пачку «Дипломата», журнал «Плейбой» и, полистав его, тоже закуривает. Юрий неторопливо, нехотя занимает стул слева.

— Так, значит, Том оторвался, — словно продолжая начатый разговор, протяжно говорит Эглон, — и лег на дно вместе со всей добычей. Такого уговора не было, — в его мутных желтоватых глазах загораются злые огоньки, а голос — как стальная пила, которая пилит металл. — Зря он так сделал, некрасиво.

Юрий резким движением снимает со стола согнутую руку.

— Том давно хотел выйти из игры, — ершисто возражает он. — Слишком грубой, сказал он, становится игра, слишком варварской. Он все же тонкий специалист своего дела, — Юрий говорит довольно интеллигентным языком, слегка пришепетывая.

— Тонкий. Тонкий-претонкий в наши трудные времена, — словно песенку мурлыкает Эглон и, деланно вздохнув, поднимает взгляд на Юрия. — И ты, Карлик, тоже так думаешь?

— Я тоже не буду участвовать в грубых, мокрых делах. Пора наконец это понять, — решительно заявляет Юрий и откашливается.

— Мокрых? — Старик вопросительно смотрит на женщину. — Эрика, детка, кто же у нас занимается мокрыми без крайней необходимости?

Выпустив густые клубы дыма, она отрывает взгляд от журнала и с сознанием своего превосходства складывает губы в едкую усмешку.

— А то ты не знаешь. В этот раз даже двоих замочили.

— Неприятно, неприятно, — деланно продолжает свое Эглон. — Неумелая, грубая работа. На Тома совсем не похоже, — он говорит медленно, растягивая слова. — И ты, Карлик, говоришь! Вы с Томом домушники, у вас тонкая работа. А знаешь ты, кто пальнул в Большого льва, не знаешь? Твой друг Том пальнул!

— Неправда, неправда! — вскрикивает Юрий. — Том не стрелял, стрелял Маленький кот.

— Ты так думаешь? — Эглон насмешливо смотрит на Юрия. — Тебе Том говорил?

— Сам знаю! — неуверенно отвечает Юрий.

— А я думал, ты встретил Тома. Может быть, знаешь, где его можно найти? Нам бы надо с ним душевно потолковать.

— О чем же ты хочешь говорить?

— О том самом. Твой друг Том — предатель, сука он. Он настучал ментам и вызвал их в нужный момент, чтобы самому смыться со всей хабарой по крышам, а Маленькому коту велел спуститься по водосточной трубе. Вот как отличился твой Том, всех обвел вокруг пальца. Он взял и твою долю, Карлик, которую ты бы вложил в операцию с «черными козлами». Что ты на это скажешь?

Юрий молчит, кусая губы, потом, взвешивая каждое слово, говорит:

— Такая доля, которая добыта мокрым делом, мне не нужна. Я же сказал — я не мокрушник, мои руки чистые, на них нет крови. Но вы иначе не можете, как только насилием и убийством, — он сплевывает.

Эрика стряхивает в пепельницу пепел с сигареты.

— Не строй из себя простачка, уж будто ты не знал, что надо не только обчистить двухатку, но и наступить Льву на горло, вышибить его из игры с «козлами».

— И для этого понадобился дебильный Бегемот, толстый боров, чтобы он долбил жену на глазах у мужа? — Юрий брезгливо смотрит на Эрику. — И еще мокрушник Маленький кот.

— Не только для этого, — с олимпийским спокойствием объясняет Эрика. — Этот бизнес с «козлами» не упал Льву с неба, кто-то из наших свел его с русскими военными, и надо было из него вытащить — кто именно.

Эглон как бы с интересом смотрит на Юрия и медленно, всем корпусом к нему поворачивается.

— Ты случайно не знаешь, кто? — говорит он размеренно, даже мягко, но бросив на Юрия такой ледяной взгляд, какой способен превратить человека в ледышку.

— Ах, вот как! — пружиной выпрямляется Юрий. — Ты хочешь сказать, что это сделал я? Тогда запомни, старый палач, мокрушник, падла, я тебя не боюсь! Не таких видел, — все больше распаляется Юрий. — Я тебе покажу, как из меня суку делать! — Он вскакивает и хватается за нож.

— Ну-ну, какой ты горячий! — примирительно бурчит Эглон. — Я же не сказал, что это был ты.

— Ах, так? Значит, все же не я та сука?!

— Нет, не ты, — подтверждает Эрика, продолжая листать журнал и оценивающе глядя на яркие снимки голых женщин в разных позах. — Но не исключено, что ты знаешь, кто это.

— Не знаю я, а если бы знал, то не сказал бы. Я не дешевка, не стукач ни для вас, ни для ментов. Надо было Льва потрошить, вытащить из него, кто виноват.

— Что и делали, но Лев отдал концы, — Эрика выпускает тонкую струйку дыма.

— Жаль, как жаль, — с явным ехидством смеется Юрий. — А то бы они отыгрались, — торжествует он. — Тогда только держись!

— Гм-м, — нехорошим голосом рычит Эглон, как тигр, приготовившийся к прыжку, готовый растерзать жертву. — Гм-м… Наши мужики бы как-нибудь с ним справились. К нашему штабу им ни в жизнь не подобраться, а их офисы взорвать — пара пустяков, — и, выдержав паузу, продолжает: — А твой друг, Карлик, твой Том нас здорово подковал — сорвал все предприятие, и мы это так не оставим, — Эглон теперь говорит дребезжащим голосом. Он крайне возмущен. — Если хотите знать, Кирюхи, у Тома давно был тонко задуманный план. Он давно хотел нас бросить, как ты, Карлик, сейчас подтвердил, но бросить не с пустыми руками. Все сходится.

— И потому он взял хабару? — вставляет Юрий. — Не беспокойся, старик, вашу долю он отдаст. Том еще никого не обжулил.

— Не обжулил, говоришь? Тогда слушай. Том не только ссучился, взял хабару, сорвал нам бизнес. Но, если хочешь знать, это он, спутавшись с Большим львом, сдал ему наших «козлов», свел с военными при условии — встать во главе нового бизнеса. Не зря Том Льва застрелил, едва тот открыл пасть, чтобы все сказать, когда толстяк мял его жену, а Кот его колотил. Теперь ясно?

— Слушай, старик, — подавшись вперед, зло шипит Юрий. — Я с детства люблю сказки, но твоим сказкам не верю! — Он стремится отвести подозрения от Тома. — Том никогда не ссучивался. Абсурд это, полный абсурд! — возмущенно кричит он. — Вы просто хотите с ним рассчитаться!

— Том уже давно у нас на мушке, — подтверждает Эрика. — Были подозрения. Он в последнее время очень плохо себя вел.

— Так надо было идти на дело без Тома. Если были подозрения. И нечего тут теперь хвастать своей прозорливостью! — машет рукой Юрий.

— Ха-ха, без Тома никак нельзя. Он альпинист и квартирный вор, — теперь злорадно смеется Эрика. — Без тебя, Карлик, можно было обойтись, а без Тома никоим образом. Так что будем делать с Томом?

Эглон долго разглядывает тлеющий кончик своей сигары, который медленно превращается в серый столбик пепла.

— По воровскому закону… По воровскому закону!

— Зачем вам еще одно мокрое дело? — возмущается Юрий. — Я против, вы что — хотите накликать на себя вышку? Галстуков или маслин захотелось?

— Том должен заплатить по всем счетам, — бесстрастно продолжает старик, не обращая внимания на слова Юрия. — Он должен заплатить не только за взятую хабару, но и за то, что ссучился и всех нас продал. Он стал для нас опасен.

— Но ведь Том сбежал! — вдруг осеняет Юрия. — Его же здесь больше нет… — хватается за эту мысль Юрий, как утопающий за соломинку.

— Никуда он не сбежал, — спокойно отвечает Эрика. — Здесь он, в Риге, и собирается выгодно вложить капитал в наркобизнес.

— Что ты, Красотка, говоришь? Откуда ты все это знаешь? — Эглон поднимает голову и смотрит на нее с живым интересом.

— Я все знаю. Завтра рано утром он со своей хавиркой Вандой и с большим мешком капусты едет в Таллин делать бизнес…

— Ну, замечательно! — старик в восторге. — В пути надо его убрать и взять капусту. Хотя бы часть себе вернем.

— Я уже все просчитала! — с подъемом говорит Эрика, глядя на золотые часики с большим бриллиантом, на золотой цепочке висящие у нее на шее. — Через несколько минут здесь будет Маленький кот со своей марухой. Им и поручим выполнить это деликатное задание.

— Стоп! — Юрий поднимает два пальца, как школьник, который знает решение задачи. — Не надо торопиться. Я сам поговорю с Томом. Я думаю, он согласится, — пытается он хоть что-то спасти. — Том заработает на наркотиках большие башли, и ему будет очень выгодно участвовать в нашем новом деле. Я уверен, что все, взятое в квартире фирмача Борзова, он отдаст нам с большими процентами. А потом, если уж он вам так не по нутру, пусть сломает себе шею.

— Как ты думаешь, девочка? — Старик медленно поворачивается к Эрике и вопросительно смотрит ей в лицо.

В бликах красноватого света Эрика предстает во всей своей дивной красоте. Она как бы плывет в мареве мечты — мечты об исполнении своих планов, о сладкой мести Ванде и Тому. Барабанный бой оркестра и режущие звуки музыки взрывают тишину. Эрика поднимает насмешливые глаза и низким бархатным голосом тихо, будто сама с собой советуясь, протяжно говорит:

— Никуда они не уедут. Здесь словно медом намазано. Такой бизнес цветет вовсю, и мы ничуть не нужны. Ты знаешь, Карлик, что будет делать Том после наркобизнеса, когда загребет большие миллионы? Не знаешь? Да знаешь, не темни! Он сам создаст конкурирующую фирму с «козлами», куда вложит капитал, и переймет дело Большого льва. Уж не напросился ли ты ему в помощники, а? А Ванда нас провалит. Чтобы убрать с дороги, продаст тихо, умело, а сама слиняет. Она же штатная сука. Флайш мне сказал. И тогда они проглотят все, что останется после нас, и возьмут себе заодно нашу крышу, — она выкидывает последний крупный козырь и выдерживает паузу, наблюдая, какое он произвел впечатление.

Старик слушает внимательно, холодно, а Юрий нервничает, у него дергаются веки, он с трудом себя сдерживает, чтобы не двинуть кулаком в красивое наглое лицо Эрики.

— К Тому вы не подберетесь, — вдруг цедит он сквозь зубы. — Он сумеет защитить себя и Ванду. Смотрите, чтобы не вышел шум.

— И ты пойдешь к нему на выручку? — вполне серьезно спрашивает Эглон.

— Пошел бы, да не знаю, где он, — горько, безнадежно усмехается Юрий. И гнев его проходит.

— Ладно что так, а то бы мы тебя, Юрик, заперли, — снова смеется Эрика.

— А может, и замочили?

— Возможно, — отзывается старик. — Но ты еще нам нужен. И всех сук сразу нельзя, — ему хорошо известно, что Карлик никого никогда не продал.

Юрию становится жаль, что ввязался в разговор. Он бессильно откидывается на спинку стула.

— Делайте, как знаете, — машет он рукой. — Я в такие дела никогда не вмешиваюсь. У меня такой принцип. Заварите кашу, сами же и будете расхлебывать.

— Теперь все ясно, абсолютно ясно, — сипит старик. — Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Зелено-серые глаза Эрики загораются льдинками. Приговором она довольна и заранее рада скорому его исполнению. Ее согревает месть за уязвленное женское самолюбие.

Старый Эглон долго думает, стараясь что-то вспомнить.

— Жоржик, Маленький кот, говоришь, с марухой. Куда они придут?

— Сюда, конечно, сюда, — подтверждает Эрика.

— Зачем, разве тут место разговаривать с этими курвами? А я вообще не желаю видеть этих липких вонючек, — его передергивает так, будто он увидал в своей тарелке червяка.

— Куда же, по-твоему, их пригласить — в нашу резиденцию, в нашу контору? Дипломаты они, что ли?

— Куда хотите, и притом без меня, — вдруг раздражается, пугается Эглон. — Для полного счастья мне только не хватает протокола опознания!

— Видишь ли, Эдгар, — вдруг фамильярно обращается к нему Эрика, уступчиво и покорно, — у нас другого выхода нет, слишком мало времени. Операцию надо провести завтра рано утром. Это единственный шанс. О поездке Тома в Таллин я узнала только вчера поздно вечером. Мы должны вместе обсудить все детали. Возможно, ты сможешь что-либо посоветовать или будет у тебя важное предложение или вопрос. Ты умный старик, никогда еще не давал маху, — обхаживает она старого Эглона.

Такая лесть ему нравится.

— Не имею привычки всякой сволочи показывать свое лицо, — примирительно говорит он. — Это лишнее, — он медленно поднимается и выходит из кабины.

— Может быть, это отребье не явится, сюда не припрется? — Юрий смотрит в спину уходящему Эглону. У него мелькает лучик надежды.

— Придут, никуда они не денутся, — гасит его надежду Эрика. — Запах денег эти чуют, как шакалы падаль. За деньгами они побегут на край света, не только сюда придут, — презрительно говорит она.

— А ты нет, Красотка? — с усмешкой спрашивает Юрий.

— Я — другое дело. Я умею делать деньги более чистым и надежным способом, а те умеют делать только черную, грязную работу. Большая разница! — хвалится она.

— Значит, все же более надежным способом, — цепляется к слову Юрий. — Надежным, говоришь. Так, может, все-таки не будем связываться с этими шкурами, провалятся они сами и нас за собой потянут. И тогда конец нашим малинам. Тут риск, — пользуясь отсутствием старого Эглона, Юрий снова пытается вернуть разговор к его началу и выиграть время. — Может, все-таки поискать другие, более верные пути?

— Хватит! — кричит за его спиной старик Эглон, садится и хлопает ладонью по столу, словно бьет муху. В глазах его приговор. — Мы решили, и баста! — Его лицо теперь — в темной бородке клинышком, усиках. Вид у него другой, моложе.

— Тут нет никакого риска, — Эрика пристально изучает новый вид Эглона и возобновляет разговор, чтобы самой же и поставить в нем точку. — Нет риска, — с нажимом повторяет она, снова глядя на Эглона. — Флайш разработал детальный план действий. Там все предусмотрено, каждый шаг взвешен, случайности исключаются, и — концы в воду…

Юрий вдруг понимает, что его старания будут напрасны. Все заранее решено, от него ничего не зависит. На лице — тень обреченности, оно мрачнеет.

Эрика не торопясь достает из сумочки модную пудреницу с зеркальцем и губную помаду, начинает старательно красить губы, то и дело поглядывая на входную дверь.

И вдруг расплывается в довольной улыбке. В двери показывается Георгий Петров по кличке Маленький кот, низенький мужичок лет сорока, с большой лысой головой, смуглый, с широким боксерским носом, кривыми ногами и длинными-длинными руками, в черной шерстяной фуфайке с высоким воротником. Вид у него и правда небольшой гориллы. И Лилия Грике, по кличке Ягодка, — долговязая, непонятного возраста, сильно крашенная, вульгарного вида женщина в джинсах и кожаной куртке. Глаз опытного криминалиста сразу бы определил, что эта парочка — из нижних слоев преступного мира.

Эрика закрывает журнал и подается вперед. Эглон распрямляет спину и бросает взгляд на официанта, который неподалеку закончил обслуживать столик. Официант странно смотрит на неузнаваемое лицо Эглона, подходит, но ничего не говорит. Здесь, в ресторане, он ко всякому привык. Эглон показывает глазами на вошедших. Официант поспешно бросается к ним и приводит их в кабину.

— Добрый вечер, — небрежно бросает Эрика.

Эглон жестом хозяина указывает на свободные, красным бархатом обитые мягкие стулья. Официант задергивает тяжелые красные портьеры и выскальзывает из кабины.

— Как добрались? — весьма прохладно интересуется Эрика, чтобы что-то сказать.

— Без происшествий, нормально, — небрежно бросает Ягодка, усаживается за стол и закуривает «Ригу». Кот садится и, покачавшись на пружинах стула, криво усмехнувшись, берет изо рта у женщины сигарету, затягивается и впивается в Эглона злыми, близко посаженными глазами.

— Ну что, хозяин, — нагло выпячивает он подбородок, — вишь, как перекрасился! Работенку дашь? Только без туфты. Мне нужна серьезная работа, с гарантией, и за нее — хорошие баксы. Мелочевкой не занимаемся… Слушай, мара, — обращается он к Эрике. — Когда будут башли за прошлое, где моя хабара?

— Будет! — отрезает Эрика.

— Будет, будет… Пока не будет, я и пальцем не пошевелю, — сипит фальцетом Кот.

— Разве Том тебе ничего не отстегнул? — вдруг хитро спрашивает Эрика.

— Том? Про Тома лучше не спрашивай, поймаю — замочу, и все. А ты, Красотка, гони капусту, не темни. Не строй из меня дурака. Макитра у меня еще варит. Иначе…

— Что иначе? — грубо смеется ему в глаза Эрика и уже срывающимся голосом, угрожающе: — Что иначе? Я тебе, Кот, шнобель оторву, фары выколю! Падла, сявка! Я тебе…

Кот съеживается, становится еще меньше.

— Ну ладно, ладно, — примирительно говорит он. — Давай болтать о деле.

— Это другой разговор, — соглашается Эрика. — Завтра утром будет у тебя хабара, прошлая и новая — с походом, и заодно сможешь порешить Тома вместе с его хабалкой. Завтра рано утром в новом «вольво» стального цвета он едет в Таллин. Номер машины LA-4265. Запомни. Вместе с ним едет Ванда — Яблонька. Знаешь? У девяностокилометрового столба ты его задержишь, сыграешь гаишника и задержишь, там же и кончишь.

От неожиданности на лице Кота растерянность. Эрика понимает его невысказанную мысль.

— У тебя поджилки дрожат? Возьми с собой толстого Бегемота. Он с великой радостью потрудится и отделает Ванду. На сей раз разрешаем, так ведь? — она поворачивается к Эглону, который на все только согласно кивает, но молчит, чтобы не выдать себя голосом.

— Разрешите? — официант отводит тяжелую штору и протискивается в кабину. В руке у него поднос с закусками и напитками. Все это он составляет на столик, потом откупоривает шампанское и водку, наливает в рюмки и тут же исчезает.

Маленький кот вожделенно следит за движениями рук официанта. А Ягодка пристально изучает лицо Эглона, словно хочет сказать: «Где я этого старика видела?»

— Так вот, — поднимает рюмку Эрика. — Форму ГАИ, шпалера и инструкцию получишь там, — она протягивает Коту записку, но ее перехватывает женщина и сует себе в карман.

Кот одним махом опрокидывает стопку, наливает вторую и снова посылает в рот. Глаза блестят, смуглое лицо лоснится от удовольствия. Эглон наливает себе и Эрике из другой бутылки — дорогой коньяк — и медленно, со вкусом пьет. Кот хватается за бутылку водки, но Ягодка закрывает ладонью его рюмку.

— Хватит! — одергивает его она. — Хватит, а то завтра дров наломаешь! — И обращается к Эрике: — Ему много нельзя, — словно извиняется она, — а то пойдет — недели на две!

— Вон как! — не может сдержаться Эглон. — Тогда у нас вряд ли что толковое получится, — сомневается он и разочарованно смотрит на Эрику.

— Не беспокойся, хозяин, — женщина демонстративно хлопает Кота по плечу, — Не беспокойся, все будет о’кей, в полном порядке. Нам не впервой, — и спрашивает: — Какая будет плата?

— Я же сказала, — теряет терпение Эрика.

— Это несерьезный разговор, — женщина протягивает ладонь. — Позолоти ручку! — по-цыгански, нараспев просит она.

Эглон молча вынимает толстый бумажник и отсчитывает доллары, несколько сотенных купюр.

— Это аванс, — произносит он низким, измененным голосом. — Расчет после. И запомните… — он выдерживает паузу. — Нам точно известно, сколько у Тома с Вандой в моторе капусты, сколько баксов и сколько репшиков. Все скопом привезете нам, чтоб было точно, как в аптеке. Иначе из-под земли достанем и живыми сунем в ящик! — грозный его тон не оставляет сомнений, что он не шутит. — Ясно?

— Куда уж ясней, хозяин, — ощеривает Ягодка блестящие золотые зубы, делаясь похожей на хищную лисицу. — Мы не фуфляжники, чтобы блефовать. Воровские законы знаем и блюдем, — она тщательно пересчитывает доллары и, снова оскалив зубы в довольной улыбке, прячет деньги в лифчик под блузкой.

Юрий внимательно следит за происходящим. Он не прикоснулся ни к водке, ни к закускам.

— А теперь можете идти, — бесцеремонно заявляет Эрика и встает проводить гостей. — Времени у вас мало.

Они послушно уходят.

Джаз наяривает так, что дрожат стены. Низенький певец-толстячок с визгливым голосом из кожи вон лезет, стараясь перекрыть музыку. Несколько парочек, вихляясь и дергаясь, отплясывают шейк.

Юрий Пакалн, по кличке Карлик, медленно поднимается и, не прощаясь, уходит.

Эглон и Эрика еще остаются поговорить.

Под утро в дежурном помещении полиции тишину взорвал пронзительный телефонный звонок и вырвал из очередной дремы помощника дежурного, лейтенанта Стубайло.

— Алло, алло, кто это? — еще не понимая, где он и что происходит, сердито рявкнул лейтенант, левым кулаком протирая глаза и зажав между плечом и подбородком телефонную трубку.

— Слушайте внимательно! — раздался в трубке чуть пришепетывающий приятный мужской голос. — Примерно через час на Таллинском шоссе, на девяностом километре от Риги, произойдет убийство… Примите меры, сделайте что-нибудь, чтобы предотвратить, — интонации голоса просительные.

— У, черт! — наконец приходит в себя Стубайло. — И взрывчатка тоже спрятана? Говорите уж сразу: в какой школе или в какой автомашине и когда рванет? — хрипло поиздевался лейтенант и с силой бросил трубку на рычаг.

Но тут же вновь раздался пронзительный звонок.

— Я вам серьезно говорю. Произойдет убийство! — настаивал человек. — Не шучу!

— Кто говорит, откуда вы звоните, назовите свою фамилию и номер телефона! — приказал Стубайло со злостью, становясь на формальную позицию. Его круглое, красное, мясистое лицо стало еще краснее, на шее надулись жилы.

— Какое это имеет значение? — продолжала трубка. — Я вам не нужен, езжайте и ловите убийц!

— Как это не нужны? — лейтенант вдруг стал любезен и разговорчив. Он дал знак сержанту, сидящему в углу дежурки на скамейке. Тот лениво, нехотя поднялся, подошел к аппарату на пульте управления, включил магнитофон, взял другую трубку и позвонил по внутреннему телефону.

— Зафиксируйте звонок! — распорядился он. — Откуда!

А лейтенант продолжал разговор:

— Да вы нам даже очень нужны. Будете главным свидетелем. Как же мы без вас…

— Говорю вам, готовится убийство, — в голосе слышалось нетерпение, отчаяние. — Разве вы не понимаете? Прикажите оцепить место, район. В девяноста километрах от Риги будет задержан стального цвета «вольво», госномер LA-4265. Пассажиры будут убиты. В салоне деньги, очень много денег, их украдут, — человек в трубке пытался побудить полицейского к действию.

— Кто вам это сказал? Откуда у вас такая информация?

— Да говорю вам!

— Мало ли что вы говорите. Раз не даете свои координаты… Откуда нам знать, что это не хулиганство, не обман полиции? — продолжал словопрения Стубайло. — Ты езжай за сотню километров от Риги и ищи то, сам не знаю чего! Ха, машины задерживают на дороге каждые десять минут. Что же — нам всех их ловить?

Этот разговор, видимо, начал лейтенанта забавлять.

— А если кого задержим, кто докажет, что он настоящий убийца? — мясистые губы сложились в ехидную усмешку.

— Убийцы вооружены! — Голос звучал уже безнадежно.

— Удивили! Теперь каждый кооператор, каждый фирмач вооружен. «Волк в овчарне, волк в овчарне», — балагурил на знакомый мотив Стубайло. — Знаете сказочку про ленивого пастушонка, которому было лень пасти овец? — усмехнулся он хриплым голосом, поперхнулся и закашлялся.

— Дубина! — зло прошипела трубка.

— Звонок по радиотелефону в окрестностях Межциемса, — громко доложил сержант.

— Срочно выслать дежурную машину! — к Стубайло наконец вернулось дыхание. Он на секунду забыл, что продолжает говорить в трубку. — Пусть выловят этого подонка и доставят ко мне. Я ему покажу дубину и охоту на волков!

— Напрасно стараетесь, меня вам не поймать, — ответила трубка. — Жаль только, что с вами связался, с ментами. Надо было самому, и сразу, — вздохнул мужчина. — Теперь может быть поздно, однако попробую, — и раздались короткие гудки.

— Тьфу, черт, — сплюнул лейтенант и грязно выругался по-русски. — Звонят всякие говенные детективы, нет покоя. Убийства сейчас что ни день, и ложные звонки по десять раз в сутки, — он снова устроился в своем кресле и закрыл глаза.

Шоссе как ножом разрезало лес. По асфальту в том и другом направлении мчатся машины. Стальной «вольво» ходко идет по гладкому полотну. Спидометр показывает сто пятьдесят километров в час. Но в салоне скорость не чувствуется. Том, спортивного вида брюнет с приятным лицом и седыми висками, играючи держит руль двумя пальцами левой руки. В правой руке дорогая импортная сигарета, из которой он время от времени потягивает ароматный дым и выпускает в открытое окно. Молодая стройная спутница — Ванда — мечтательно смотрит вдаль и улыбается. Это одна из тех немногих женщин, которых нельзя не заметить, мимо которых нельзя равнодушно пройти. Том бросает на нее любящий взгляд, и женщина ему отвечает блеском своих темных выразительных глаз. Он к ней наклоняется, скользя по ее руке поцелуем, глубоко вдыхает ее аромат и на секунду зарывается лицом в густые темные волосы. И снова внимание — на дорогу. Колеса «вольво» стремительно съедают расстояние до поворота. За поворотом вдруг как из-под земли вырастает силуэт, все четче обрисовывается, пока не превращается в инспектора ГАИ в форме и с полосатым жезлом в руке.

Владислав Стрижельский — Том — живо снимает ногу с акселератора, выключает сцепление и тормозит. Стрелка спидометра быстро падает, и «вольво», сердито рыча и фырча, проехав еще немного, останавливается рядом с поднятым жезлом полицейского.

— Старший инспектор Булавин, — прикладывает руку к козырьку полицейский. — Вы превысили скорость. Предъявите ваши права! — У инспектора пустой взгляд шизофреника, в лице злорадство, губы сложились в кривую злую усмешку.

Ванда чувствует что-то неладное. Страх пронзает ее до мозга костей, свертывается в ледяной комок, переходя в ужас, и холодом бежит по спине. На лбу и под мышками выступает пот. Она хочет что-то сказать, но не в силах вымолвить ни слова.

Владислав вдруг видит лицо инспектора, глаза, нос, он его узнает, взгляды их скрещиваются. Владислав хватается за пистолет, но не успевает. Щелчок выстрела звенит как пощечина.

— Вот тебе, Том, твоя хабара, — шипит инспектор. — Сука.

Том откидывается на мягкое сиденье, красной ягодкой блестит на лбу капля крови и секунду спустя катится между глаз.

Ванда все еще не вполне понимает, что произошло, когда сильные руки хватают ее за плечи, вытаскивают из салона и вталкивают на заднее сиденье. Двигатель взвывает, и «вольво», переваливаясь, въезжает в лесную чашу. Ванде в отчаянии кажется, что она громко кричит, но она не может выдавить из себя ни звука. Вдруг на нее нападает смех, она смеется все громче и громче, потом начинает истерически биться в припадке.

— Тихо! — кричит «инспектор» и рулит все глубже в лес.

Ровно три минуты спустя после того, как «вольво» въехал в лес, мимо того места пронесся темно-синий «форд-скорпио». Машина промчалась до 95-километрового столба, повернулась и медленно пошла обратно, доехав до проселка, свернула, спряталась за старой ригой, стала ждать.

А в это время «вольво», колыхаясь, выезжает на лесную полянку и останавливается. Из чащи выныривают толстый Бегемот и сухопарая женщина — Ягодка.

— А, прибыли, птички, — говорит она, вытаскивает из салона Ванду и, размахнувшись, бьет по лицу. Ты падает как подкошенная. Ягодка в один момент срывает с нее одежду.

— Уй, какая красавица! — выкрикивает она, дрожа, падает на колени и принимается страстно лизать, целовать голое тело Ванды.

— Так мать твою перетак, курва! — длинно ругается Бегемот. — Эй ты! — тяжелый удар кованым ботинком валит Ягодку с ног. Бегемот всеми своими 140 килограммами наваливается на Ванду. Она не сопротивляется. Ее стеклянный взгляд блуждает где-то далеко. Может быть, она уже на том свете, здесь ее больше нет. Она как будто мертва. Не чувствует никакой боли, когда большой грязный, с вшитыми в кожу дробинками член терзает ее внутренности. Она лежит недвижима. Перед ее глазами прыгает красное от возбуждения, отечное лицо пьяницы, которые пыхтит и сопит от злости, похоти и удовольствия. Густая липкая слюна течет по жирному двойному подбородку. Потом чиркает зажигалка. Бегемот глубоко затягивается сигаретой и выдыхает дым в лицо Ванде. Но она этого не чувствует. Режуще-острая боль вырывает ее из полубеспамятства. Когда обожжешь палец, и то сильно болит, а тут нежная грудь. Запах паленого мяса бьет ей в ноздри, и они дрожат, как у скаковой лошади. Ванда испускает стон. Крупные слезы катятся по вискам, теряясь в густых волосах. Она откидывает голову.

Короткие пальцы-сардельки подкрадываются к ее шее и медленно, постепенно ее сдавливают. Ванда бьется, извивается, как угорь на разделочном столе. Лицо наливается кровью. Глаза выпучиваются. Толстый Бегемот с торжествующим криком совсем сжимает ей горло, и она стихает. Потный Бегемот с нее скатывается и ложится на спину рядом.

Там же невдалеке на мху, на яркой подстилке, вытащенной из машины, по-турецки скрестив ноги, сидит «инспектор». Стерев с лица грим и сняв форменную одежду, он выглядит сейчас совсем иначе — приземистый мужичок с лысой головой и сломанным носом боксера, злыми глазками. Над левой бровью шрам, на голой груди большая синяя татуировка — голова тигра, что в преступном мире означает — яростный и беспощадный; на плече «палач и женщина» — судим за убийство жены или близкого родственника. На другом плече татуировка — стоящие друг против друга быки, что означает борьбу за главенство в камере. Он считает деньги, жадно, хищно на них глядя, то высунет язык, то спрячет, то прищелкнет языком и оближется.

— Ну, Бегемот, — не поднимая глаз, рубит он, — за такой кайф и такую гагару придется платить. — На лице его наглая гнусная ухмылка. — Вычтем, вычтем из твоей хабары, да еще с налогом, — бубнит он.

Тяжело пыхтя, толстяк поднимается, не спеша надевает брюки, застегивает, бросает на мертвую Ванду равнодушный взгляд, как смотрят на опорожненную, брошенную банку пива.

— Свою хабару я не отдам, — сипит он. — Попробуй только, чертов Кот! Это премия за толком сделанную работу.

Он сплевывает.

Старая дама с пышной седой шевелюрой, модно, но просто одетая, подает дежурному полицейскому пропуск. Рядом с ней нервно переминается с ноги на ногу невысокого роста согнутый старичок с тростью.

— Нам к господину полковнику Силаву, — с ударением на «полковнику» важно говорит дама. — Он нас уже ждет.

— Да, да, он ждет, — в знак подтверждения кивает старый господин.

Полицейский внимательно разглядывает документ.

— Пожалуйста, второй этаж, кабинет 227, — объясняет он и возвращает даме пропуск.

Пара медленно, осмотрительно поднимается по широкой удобной лестнице, несколько раз из-за одышки старика останавливаясь, и подходит к нужной двери.

На стук в дверь никто не отвечает. Потом наконец раздается нетерпеливый окрик:

— Ну кто там, входите!

Дама энергично открывает дверь, и они входят в кабинет. Подполковник Андрей Силав в полной форме, откинувшись в кресле за письменным столом, вопросительно смотрит на посетителей.

— Мы пришли по делу об убийстве нашего сына, — начинает дама.

— Делами об убийствах мы не занимаемся, — прерывает ее Силав. — Это другой отдел.

— Нет, нет, — вступает в разговор старик, нетерпеливо постукивая тростью по полу. — Нам сказали, что именно у вас, господин полковник, все делопроизводство, у вас.

— Хм, — чешет в затылке Силав. — Как же звали вашего сына?

— Алексей Борзов, жил с женой в Старой Риге. Их обоих вместе с женой убили и квартиру ограбили! — на одном дыхании выпаливает старая дама. — Такая трагедия, такое зверство. Сильва ждала ребенка, нашего внука… — Она достает из кармана кружевной платочек и прикладывает к глазам.

— Садитесь, пожалуйста, садитесь, — становится весьма любезным Силав. — Я вас понимаю. И выражаю глубокое соболезнование. Он у вас единственный сын?

— Сын единственный, — отвечает старик, — но есть еще две дочери. Одна замужняя, живет в Москве, тоже занимается бизнесом. На похороны обязательно приедет, но сейчас она очень занята. Она звонила нам, чтобы мы пришли сюда и поговорили с вами.

— А, теперь знаю, — подтверждает Силав, — она и мне звонила. Госпожа Соколова, так ведь?

— Да, это она — наша дочь, — кивает старая дама, — Мы хотим просить вас о помощи, господин полковник! Поймайте этих бандитов и по возможности найдите украденное.

— Разумеется, разумеется, — тут же соглашается Силав. — Делаем, что можем. Работаем без отдыха, но трудно, дело очень сложное. — Он беспомощно разводит руками. — Сотрудников у нас мало, техники нет, работаем сверхурочно, и никто нам за это не платит.

— Мы могли бы вам в помощь нанять частного детектива, — предлагает старик.

— Тш-ш! — обрывает его жена. — Может быть… — она вопросительно смотрит в глаза Силаву.

— Частного детектива не нужно, он будет не в курсе и ничего не сможет сделать, — спешит возразить Силав. — Мы сами все знаем, так как были на месте происшествия. Так что мы могли бы постараться.

— Ну так нижайше просим, — заметно оживляется старичок.

— Тш-ш! — раздражается жена. — Мы были бы вам очень благодарны, — многозначительно обещает она.

Силав понимающе кивает.

— Видите ли, уважаемые! Такая сложная работа требует много времени, работать приходится по ночам и в выходные дни, надо много ездить на такси, ведь у нас в полиции нет ни столько машин, ни бензина, надо ходить в рестораны, казино и прочие злачные места, где пропивают награбленное воры и где у них могут быть друзья и знакомые. За рюмкой мы могли бы с ними побеседовать и кое-что выведать. Не исключено, что придется ехать в другие республики и страны. Сами понимаете… нужны средства… — Все это Силав говорил медленно, как бы обдумывая. — У полиции сейчас таких средств нет.

И следует выразительный жест.

— К тому же частный детектив работает в одиночку, у него нет таких широких возможностей, как у нас, нет и помощников, агентов, нет достаточных навыков и квалификации. В большинстве они балбесы и мошенники…

— Одним словом… — Старая дама поднялась, потом снова села, будто расправив черную юбку. — Одним словом, сколько надо, чтобы поймать грабителей и вернуть награбленное, хотя бы часть?

— Я вас понимаю, — соглашается Силав. — Надо действовать, время работает против нас, надо действовать, и наше сотрудничество наверняка будет вам выгодно, ведь награблено очень много. Одним словом, — повторяет он слова старой дамы. — Для начала, я полагаю, трех тысяч будет достаточно. Долларов, разумеется, не репшиков же. Для начала мероприятий плюс разные расходы. Но когда найдем ценности, то двадцать процентов от их стоимости. Это не много! 

— Это не много, — соглашается старая дама.

Силаву жаль — мало запросил.

— А если не хватит? — Он в раздумье. — Давайте для верности пять, и дело с концом!

— Хорошо, но не больше, — настораживается старая дама.

Силав это чувствует.

— В самый раз будет, — старается он ее успокоить. — Сразу же и возьмем быка за рога. — Он поднимает трубку внутренней связи. — Петрович, зайди ко мне! Да, сейчас!

Минуту спустя в кабинет без стука входит строгий светловолосый капитан и садится на свободный стул у письменного стола.

— В чем дело? — небрежно бросает он.

— Вот эта дама и господин просят нашей помощи. Придется крепко поработать. Это — дело об убийстве Борзова.

— Понимаю, — капитан оглядывает стариков. — По договоренности?

— Само собой, — подтверждает Силав. — Сегодня вечером обсудим, набросаем план и завтра за дело. Все прочие отложи. Это — внеочередное задание. Я сам активно включусь.

— Ясно. Разрешите идти? — И, не дождавшись ответа, капитан уходит.

Обрадованные старики встают.

— Завтра привезу деньги, — обещает старая дама, и они покидают кабинет.

— Дело в шляпе, — бурчит Силав. Встает, открывает сейф, влезает в него с головой, наливает себе из графинчика выдержанный армянский коньяк и, подняв рюмку на свет, медленно выпивает. — Дело в шляпе, — повторяет он и снова садится в кресло.

Мать Андрея была уборщицей в потребсоюзе. Отца он никогда не видел. Мать билась в одиночку, чтобы прокормить и одеть маленького Андрея. Когда он, бывало, спросит про отца, мать либо переведет разговор на другое, либо на него прикрикнет — не приставай. Андрей был смышленым парнишкой, рано научился за себя постоять, на практике понял, что такое борьба за существование. Ребятам в школе он врал, что отец его был летчиком во Вьетнаме и погиб смертью храбрых, потом говорил, что отец был ранен и с заданием переброшен в Америку, и теперь там работает советским разведчиком. Но об этом — никому, молчок.

В школе он не отличался прилежанием или способностями, был хитрым, изворотливым. Всегда умел своего добиться. Ни один предмет его не увлекал — ни математика, ни зоология, ни литература. Он не знал, кем бы хотел стать. Разве что чекистом. Читал он очень мало и лишь так называемую приключенческую литературу — про шпионов, диверсантов и советских разведчиков. Прочитанному верил просто потому, что не утруждал себя размышлением и не обладал способностями к анализу. Он всегда старался выделиться среди школьников, умел показать себя с лучшей стороны. Этим искусством он овладел, еще когда был звеньевым в пионеротряде. Отталкивая слабых ребят, он собирал вокруг себя сильных. Умел подлизаться к учителям, особенно к классной руководительнице, рыхлой и близорукой старой деве с куриными мозгами и грацией квочки. Она называла Андрея своим помощником. Он доносил на всех, кто на перемене бегал, орал или дрался, а стоило ей отвернуться — передразнивал ее неуклюжие жесты.

Когда он подрос и учился в старших классах, он уже не указывал на кого-то пальцем, а втихую стучал директору о том, что происходит в классе, в школе, о слишком вольных разговорах между школьниками, неказенной подаче материала некоторыми преподавателями. В особенности по таким предметам, как история и литература.

Однажды директор попросил Андрея зайти к нему в пятницу после уроков. В кабинете, удобно расположившись, сидел молодой блондин в стального цвета костюме и благосклонно улыбался. С того дня Андрей доносил не только директору. А однажды сдал и самого директора, когда у того вырвалось в сердцах острое словцо насчет некоторых безобразий в нашей жизни. У директора были неприятности, его вызвали в партком, сняли стружку, но все же не уволили. Он понял, кто донес, но не сказал Андрею ни слова.

Жизнь у Андрея в школе стала еще вольнее. Он мог ходить в школу, мог и не ходить, готовить уроки или не готовить. Он всегда мог оправдаться — общественная работа. К тому времени он уже был секретарем комсомольской организации и руководил политучебой, что ему очень нравилось. По всем предметам ему ставили пятерки, за исключением истории. Однако вскоре этот учитель вынужден был уволиться.

Когда Андрей учился в одиннадцатом классе, он соблазнил восьмиклассницу. Девочка забеременела, и ее исключили из школы — за аморальное поведение. Андрей тогда по всей строгости песочил ее на комсомольском собрании. Насчет того, кто отец ребенка, девочка — ей пригрозили — молчала. Многие ребята знали, кто отец, но и они не сказали.

По окончании школы Андрея взяли инструктором в райком комсомола, где он сразу же вступил в партию, причем сразу в члены, без кандидатского стажа.

Прошло немного времени — он стал вторым секретарем райкома. Из симпатичного юноши Андрей превратился в привлекательного, спортивного, хорошо одетого молодого мужчину с уверенной самодовольной улыбкой. За ним бегали девушки, и он умел тайком этим пользоваться. Поздно вечером в отдельную, хорошо обставленную квартиру к нему приходили молодые симпатичные активистки, комсомольские секретари предприятий и учреждений, а утром из нее выскакивали. Днем Андрей в коллективах читал лекции о моральном облике советской молодежи. И в кабинете за занавеской у него был диван, и в шкафу всегда была пара бутылок коньяка, рюмки и закуска. Нет, пьяницей он не был, но всегда был не прочь пропустить рюмочку-другую с добрыми друзьями или с хорошенькой особой, перед тем, как лечь на тот самый диван. Любовницы были у него в каждом колхозе, совхозе, на заводе, в учреждении, но он искал все новых, красивых. Без жалости бросал прежних. Многие из них питали надежду заполучить Андрея в мужья, но их надеждам не суждено было сбыться. По выходным, а иногда и в будни, вместе с руководящим составом райкома партии, райисполкома он ездил «отдохнуть» в благоустроенную финскую баню. На культмероприятия такого рода выделялись солидные средства, а если надо, то подкинут и руководители предприятий. Андрей был главным поставщиком девушек. В саунах устраивали оргии и групповой секс, о чем не должен был знать никто из посторонних. Существовала особая конспирация. Девушек предупреждали. И плохо пришлось бы той, которая проболтается. Все они это хорошо усвоили. Андрей охотно участвовал и в запрещенной охоте, рыбалке, в том же составе (только без девушек).

Была у него и другая возможность поправить свое материальное положение: друзья в Центральном Комитете комсомола, и особенно в «Спутнике», могли достать комсомольские путевки в заграничную поездку. Красивые молодые женщины платили натурой, все остальные — звонкой монетой. Со своими коллегами в ЦК и в «Спутнике» он рассчитывался полностью и своевременно.

Потом настали трудные времена. ЦК партии кликнул очередной клич: руководящим работникам — независимо от специальности, образования и познаний в области сельского хозяйства — предлагалось идти в председатели колхозов. Надо вытащить колхозы из болота. Отвертеться не удалось. Отвертелись те, кто рангом выше — кто сам вызывал в райком и отдавал распоряжения. До таких высот Андрей еще не дошел, так что пришлось ехать. За год руководства колхозом «Ленинский путь» Андрей вконец запустил хозяйство. Однако и там он себя не забывал: кое-что из продуктов колхоза велел продавать в Риге на центральном рынке и львиную долю прибыли клал себе в карман. Лучшую пшеницу из семенного фонда пускал налево, телят, свиней, овец продавал и потом списывал как павший молодняк.

Он как всегда аккуратно платил районному начальству — чтобы удержаться на плаву. Так было принято. Потом в районной прокуратуре появился новый следователь, присланный по распределению из университета. И стал копать колхозы. Руководство района не раз пыталось заткнуть ему рот, но молодой специалист не унимался. Возбуждал уголовные дела, писал докладные своему начальству в ЦК партии. В скором времени «зеленого, неотесанного» парня убрали. Тем не менее в ЦК партии остались недовольны: колхоз-то упал ниже некуда. Андрею стали предлагать другую работу. В это время, по счастью, партия бросила новый клич: ликвидировать очередной прорыв, укреплять партийцами кадры милиции.

У Андрея не было ни юридического образования, ни знаний в этой области. Он был типичным номенклатурным работником с партбилетом в кармане, работником, которого перебрасывали с одного руководящего поста на другой. Таких было много — людей некомпетентных, без способностей. Одни из них — изворотливые, другие же просто недалекие. Особенно из среды армейских офицеров.

Андрея назначили старшим оперуполномоченным районного отдела милиции по борьбе с хищением и спекуляцией и присвоили чин капитана. С помощью сети своих стукачей он очень быстро наловчился собирать материал на торговых работников среднего звена. Это были заведующие потребсоюзовскими магазинами, торговавшие левым товаром, начальники цехов промкомбинатов и мясокомбинатов, производивших левую продукцию, заведующие мясозаготовительными пунктами, которые обманывали колхозников, принимая скот живым весом, и прочие. Без шума их вызывал, брал хорошие отступные, а оперативные материалы уничтожал. То была одна цепочка, начало которой — поставщики и производители сырья, а конец — магазины. И цепочка эта, ясное дело, не заканчивалась в пределах района. Концы зачастую можно было найти в Риге и других крупных городах. Одно ее звено было в его же бывшем колхозе «Ленинский путь», в цехе, который заготовлял фрукты в южных республиках, производил вино, фруктовые консервы и получал большую прибыль, главным образом для себя. Теперь там был ловкий председатель, умевший все организовать.

Прошло немного времени, и у Андрея даже отпала необходимость собирать материал. Всем этим деятелям было ни к чему, чтобы он слишком много знал. Они больше не игнорировали Андрея, как вначале, а втихую приходили к нему и добровольно платили дань. Такая система его устраивала: барыш получался гораздо больше, чем при сборе оперативных материалов.

Он неукоснительно платил своему начальству, и рижскому и районному, особенно же руководству райкома и райисполкома. Он давно постиг эту науку. Почти все, кто занимался заготовкой, производством и торговлей, были членами партии. Партия была отличным щитом, ведь без согласия райкома никого из них не могли привлечь к уголовной ответственности. А согласия партия, конечно, не давала, поскольку у самой было рыльце в пушку.

Но Андрею было крайне необходимо проявить себя на работе, доказать руководству: как старший оперуполномоченный по борьбе с хищением и спекуляциями он более чем на месте.

Раньше Галина работала в колхозе «Ленинский путь» дояркой, красивая была девушка и активная комсомолка. Когда в селе открыли новый магазинчик, Андрей рекомендовал назначить ее заведующей. Он имел на нее виды; но Галина не поддавалась. В магазине она проработала полгода. Работала честно. Никому ничего не платила. Вдруг нагрянула ревизия и обнаружила у нее недостачу. Доказывать хищение или растрату в то время не требовалось. Не требовалось и устанавливать: взяла ли она что-то себе, присвоила ли деньги. Никто и разбираться не стал — в чем причина, как образовалась недостача. Возможно, Галина в чем-то просчиталась или ее надул кто-то из поставщиков. Она этого не знала. Но и ревизоры, не очень компетентные, могли допустить ошибку. Достаточно было обнаружить недостачу, чтобы возбудить уголовное дело и привлечь к ответственности за расхищение общественной собственности, что грозило заключением сроком до двадцати лет.

Эту девушку Андрей прекрасно помнил. Ее ни с кем не спутаешь: тонкая, как тростиночка, свежая, как весенний морской ветерок, стыдливая и наивная, сладкая, как липовый мед. Она вошла в кабинет, вся дрожа и пугливо озираясь. Робко опустив руки, сидела она перед его письменным столом. Андрей вынул из ящика стола зеленоватый, на машинке отпечатанный бланк с жирной фиолетовой, страшной печатью в углу и положил перед Галиной.

— Прочти и распишись, — тихим, бесстрастным голосом сказал он. — Это постановление о твоем аресте.

Она читала долго. С лица ее постепенно, как песок из песочных часов, отливала кровь. Оно становилось все бледнее, а шея краснела. Мелкие бархатные кудряшки прилипли к вискам, выступили бусинки пота, которые медленно скатывались по щекам и падали на узкие девичьи плечи. Она подняла голову — на Андрея смотрели большие серо-голубые глаза простодушного ребенка. В зрачках — страх, отчаяние. Андрей остро почувствовал, что хочет обладать этой дикой косулей. Взглядом обласкал маленькую девичью грудь под тонкой кружевной блузкой и полез дальше — под простую шерстяную юбку. В любую минуту мог кто-нибудь войти, сотрудники или начальство. Не принято было тогда друг от друга таиться. Свободно ходили коллеги по кабинетам, зорко наблюдая за своими же, и смотришь — у тебя уже готов компромат, на тот случай, если понадобится себя защищать, а то и просто сообщить куда следует. Такая была система.

Сам-то Андрей не очень боялся: у него были прекрасные отношения с ребятами из районного отдела госбезопасности. Да поди знай, кто еще из сотрудников на них работает…

Галина сжала нетронутые поцелуями детские губы бантиком, которые в приливе желания ему так хотелось целовать.

— Так-то, дружок! — Он бросил на девушку сочувственный взгляд. — Арестуют тебя и посадят в тюрьму. Плохо там будет, очень плохо, но ничего нельзя сделать.

Девушка поперхнулась и неожиданно зашлась таким кашлем, что согнулась пополам и только судорожно вздрагивала. Казалось — прямо здесь, в кабинете ее вот-вот вырвет. Андрей даже почувствовал, что у нее намокли трусики. И странно, это не вызвало у него отвращения или жалости. Он хотел Галину, желал ее, явственно видел ее маленькие ножки и влажную щелочку между ними. Андрей налил из графина воды и подал ей стакан. Она выпила с жадностью и дрожащей рукой поставила стакан на стол.

— Что будет с мамой! — еле слышно прошептала она.

Не в обычае тогда было протестовать. Люди покорно все сносили. У Галины была больная мать-инвалид, за которой нужен уход. Мать с трудом передвигалась по комнате. И дочь думала не столько о себе, сколько о матери. «Добрая душа, — решил про себя Андрей. — Но все равно ты будешь моя!»

— Хорошо, — заговорил он приподнятым тоном, словно по внушению свыше. — Этот документ будет лежать у меня в сейфе. И от тебя, девочка, будет зависеть судьба твоей мамы, от твоего поведения. — Он бросил на нее жадный взгляд.

— Что я должна делать? — В ее глазах было отчаяние.

— Приходи сегодня в двадцать один час к большому дубу за школой. Знаешь, где это?

Она кивнула.

— Будь осторожна, чтобы никто тебя не видел!

Съежившись, как выпоротый щенок, Галина бочком, бочком вышла из кабинета.

С той ночи она каждый вечер приходила к Силаву домой. Андрей обещал, что все уладится. Она верила. Для нее забрезжил лучик надежды. Андрей ей понравился, она в него даже влюбилась. Ведь он был первый мужчина в ее жизни. Вскоре она забеременела. Андрей обещал, что ее пожалеют: суд примет во внимание, что у нее скоро будет ребенок, что она ранее не судима, учтет ее чистосердечное признание. А также то, что следователи ее не арестовали.

Ее приговорили к двенадцати годам колонии усиленного режима и взяли прямо в зале суда. Через два месяца умерла мать. С тех пор Галину никто не видел.

Три года спустя Андрея перевели в Ригу, с повышением, и он женился. Теперь у него двое детей…

Кто-то открывает дверь кабинета. Андрей Силав просыпается. Задремал в своем кресле. Перед ним — Иван Петрович Голубев.

— Ты велел вечером зайти, — свойски говорит высокий капитан. — Обмозговать дело об убийстве Борзова. Вот оно, досье, — легким взмахом он кладет папку на стол и садится.

— Ха, ты исполнителен, Петрович. Мне это всегда нравилось. Но нам некуда спешить, пусть дело еще полежит, пусть созреет. Когда они притащат зелененьких, тогда помаленьку начнем думать.

— Как начальство прикажет, — безразлично пожимает плечами капитан. — У тебя нет выпить? В горле пересохло.

— Есть! — оживляется Силав. — Сейчас сообразим по маленькой, — он вынимает из сейфа графинчик, наливает в рюмки.

Сырой ветер с трудом гонит мимо бледного серпа луны стаи грузных чернильных облаков.

Дремлет уставший от дневной жары хвойный лес. Большое темное озеро, словно брошенное среди леса, глубоко дышит, качая свое зеркало, схваченное барашками волн. У берега возле мостков мерно качается лодка. Где-то далеко в лесной чаще слышен прерывистый рокот мотора, который иногда усиливается. Мелькает желтый огонек. Он набирает силу. Теперь уж лучи, скользя по стволам сосен, то пропадая, то открываясь, рвутся вперед. Пробившись сквозь кустарник, свет фар замирает на мостках, тянущихся из тростника к центру озера. Из леса выныривают две автомобильные фары, бросая перед собой пучки света. Ощупав берег и осторожно продвинувшись к воде, машина останавливается. Тихо открываются дверцы, и из салона, шурша кожаными куртками, выходят двое мужчин. Один — низкорослый — отходит на несколько шагов и пристально осматривает окрестность. Другой — здоровая будка — пыхтя и отдуваясь, открывает в машине багажник и кряхтя достает из него мешок, несет его по доскам причала, которые пляшут под его весом, и бросает мешок в лодку. Возвращается в машину, берет из багажника другой такой же мешок и несет.

Прямой, ядовито-желтый луч пронзает темноту и выхватывает из нее двух мужчин и автомобиль.

Толстяк, словно защищаясь от удара, поднимает руку, бросает мешок наземь и вскакивает в машину. Маленький бежит следом. Сердито взревев, машина в мгновение ока разворачивается и, вырвавшись из берегового песка, набирает скорость и исчезает в лесу.

Катер с заглушенным мотором тихо подходит к мосткам. Рыбинспектор сноровисто прыгает в лодку и, глядя вслед уехавшей машине, пожимает плечами. Потом, быстро вынув нож, вспарывает мешок и в ужасе отшатывается. На него смотрят широко раскрытые остекленевшие глаза женщины. В уголках губ — запекшаяся кровь.

Старший следователь по особо важным делам Латвийской прокуратуры Валдис Розниекс закрывает папку, кидает в рот две таблетки и, запив лекарство водой, собирается обедать. И вдруг в шипящем селекторе — глухой голос начальника:

— Розниекс, срочно зайдите ко мне!

Ему вовсе не хочется идти к начальнику, которого он не очень уважает. Антипатия у них взаимная. Под ложечкой ноет язва, надо сейчас же что-то съесть, особенно если ты принял лекарство. А тут, чтоб ему было пусто, этот брюхан, сердится Валдис, поесть по-человечески не дает. Валдис не ходит в столовую прокуратуры. Обеды там острые, невкусные, но главное — очень дорогие. У него с собой большой пухлый портфель, куда можно вместить и поросенка. По утрам Инта заботливо кладет туда термос с бульоном, бутерброды и маленький термос с чаем.

— Розниекс, зайдите, пожалуйста! — в голосе начальника откровенное нетерпение.

— Сейчас, — вздыхает Розниекс. С сожалением глянув на свой портфель, как на доброго друга, с которым приходится расстаться, он уходит.

Кабинет начальника больше и светлее кабинета Розниекса. Начальник есть начальник. Потолок отделан гипсовой лепкой, импортные моющиеся обои, на полу яркий ковер. Розниекс шагает в простых черных туфлях, утопая в мягком ворсе ковра.

Государственный советник юстиции третьего класса Ивар Густсон, невысокий полный человек, сидит без пиджака в летней рубашке за массивным столом красного дерева и большим розовым носовым платком поминутно вытирает румяную плешь.

В углу кабинета, откинувшись на спинку мягкого кресла и небрежно вытянув ноги, сидит полковник полиции Улдис Стабиньш. Давно зная Густсона, Улдис не принимает его всерьез. Однако же обращаться к Розниексу в обход Густсона нельзя. Особенно когда речь идет о приеме нового дела. На то существует строгий порядок.

— Наконец-то! — Величественным жестом Густсон указывает Розниексу на стул за письменным столом. — Садись! Твой друг принес тебе работу, — с иронией сообщает начальник. — Он думает — нам нечего делать.

Стабиньш грузно поднимается с кресла и, подойдя к Розниексу, протягивает ему широкую ладонь.

— Не отказывайся, — тяжело дыша, как после долгого бега, убеждает он. — Дело интересное, но трудное. Тебе по плечу. Одно обстоятельство тебя несомненно заинтересует.

Несколько смущенный, Розниекс так и стоит среди комнаты. В его планы отнюдь не входило к своим пяти весьма заковыристым делам добавить еще одно.

«Но раз Улдис говорит — ему можно верить. Что-то важное там наверняка есть. Не зря он хочет именно мне всучить это дело», — думает про себя Валдис. И делает Стабиньшу приглашающий знак рукой:

— Пошли, зайдем ко мне в кабинет! Раз уж ты одному мне доверяешь расследовать дело. Пошли, эксплуататор!

— Так договорились. — Густсон рад, что он свободен от долгого обсуждения слишком уж для него обременительного дела. — Идите, потолкуйте. Я подключусь позже. Только зарегистрируйте дело в канцелярии. Потом сообщите мне план мероприятий.

— Ему был бы план мероприятий, — бурчит Розниекс, когда они уже в коридоре, — суть дела его мало трогает.

— Что делать, — разводит руками Стабиньш. — Какой он был раньше, таким и остался, только сменил партбилет на депутатский мандат, и вот уж теперь он ярый борец за полную независимость.

— Такой же ярый, каким был, когда боролся за укрепление в Латвии советской власти. Хамелеон! — Розниекс отпирает дверь кабинета, и они входят.

— Ты меня извини, — Валдис садится за письменный стол в свое кресло, достает из портфеля термос, бутерброды и стелит газету. — Давай закусим чем Бог послал, а то я не могу сосредоточиться, язва чертова донимает.

— Не откажусь, хоть я завтракал. Не Бог, я вижу, а твоя Инта портфель набила.

— Тут уж, друг, никто не виноват, что ты всю жизнь привередничал, девок браковал и никак не мог жену выбрать.

Стабиньш хочет ответить как обычно: «Хорошо хоть ты женой обзавелся», — но молчит.

— Я уже многого не понимаю, — прожевывая бутерброд, через какое-то время снова заговаривает Розниекс. — Чем вся эта наша чехарда кончится?

— Что ты имеешь в виду? — Стабиньш берет булочку.

— Не знаю, может, я ошибаюсь, может, и действительно постарел, выжил из ума, — брюзжит Розниекс. — Но все же хотелось бы знать, зачем это надо — так злобно, ожесточенно травить русских? Они же не виноваты, что советская власть ввозила сюда рабочую силу. Тут их дом, сад, квартира, тут родилось и выросло целых два поколения, они не хотят покидать Латвию, — продолжает он, — правда, некоторые уехали. Но кто уезжает и кто остается? Едут те, кто может устроиться где-то еще. Хотя бы в России.

— А многие и в Америке, — добавляет Стабиньш.

— Едут ученые, экономисты, врачи, инженеры, деятели культуры, едет интеллигенция. А кто тут остается? Многие из них сброд, пьяницы, преступники, воры, грабители. Их и поганой метлой не выгонишь. Это они повседневно нам угрожают, а не интеллигенция. Чтобы развивать свою науку, культуру, повышать благосостояние, Америка и другие страны покупают мозги. А мы в эти трудные времена их разбазариваем. Ну не тупость ли?

Стабиньш скользит взглядом по висящей на стене большой карте Латвии.

— Ты прав, Валдис. А что у нас делается с преступностью? Прямо беда. Мы завязли в трясине. Печально, что шестьдесят лет во всех государственных учреждениях говорили только по-русски. Делопроизводство было на русском. В полиции сейчас примерно восемьдесят процентов работников — русской национальности, со специальным образованием и с опытом. И мы хотим их всех сразу выгнать? Они просто в шоковом состоянии. Никто не знает, что с ним будет завтра, и не работает. А преступники свободно гуляют по городу, крадут, грабят, насилуют. Полиция деморализована. Одни нашли общий язык с мафией, другие из полиции бегут. Зарплата у нас мизерная. Где же брать кадры? Когда еще наши собственные кадры вырастут! — У Стабиньша встает комок в горле, он говорит медленно, борясь с удушьем. — Знаешь ты, Валдис, какой процент преступлений раскрывается и сколько преступлений остается нераскрытыми? — Он взволнованно встает на ноги.

— Из ста преступлений раскрывается в среднем десять-пятнадцать, — осведомленно сообщает Розниекс.

— Э, друг, это чушь, официальные данные, предназначенные для дураков. А сколько преступлений остается незарегистрированными!

— Как этот так?

— Как, как… Наивный ты все же, Валдис. Прямолинейное мышление, честное слово. Во-первых, многие пострадавшие в полицию не заявляют. Не хотят связываться с полицией, — продолжает Стабиньш. — Считают это безнадежным делом. Другие боятся мести преступников и их друзей. Самое интересное, что многие потерпевшие обращаются за помощью не в полицию, а к мафиозным структурам. Нанимают за деньги телохранителей, мстителей из тех же команд рэкетиров и так обеспечивают себе безопасность, иногда так же возвращают себе кое-что из награбленных ценностей.

— Ну да, — печально тянет Розниекс. — Нанять таких парней — это могут себе позволить только богачи, а бедняки и пенсионеры, как всегда, беззащитны.

— Если хочешь знать, существует целая система, — пропускает мимо ушей «бедняков и пенсионеров» Стабиньш и продолжает свое: — Это крепкие ребята, которые не только охраняют, но и отнимают у воров награбленное. Но чаще всего такая команда выбивает деньги из должников, которые не желают платить, и возвращает владельцам. Они работают на процентах и зашибают деньгу. Эти ребята выполняют функцию суда. Волк — санитар леса!

— Что делать, — соглашается Розниекс. — Наши суды безнадежно зачахли по той же причине — кадры. Некому работать, да и законы, соответствующие нынешнему времени, тоже еще не приняты.

— Хаос, самый настоящий хаос! До каких же пор это будет продолжаться! — возмущается Стабиньш.

— До тех пор, Улдис, пока там, наверху, будут заниматься междуусобицами, пока не дадут полиции человеческую зарплату, на которую можно жить, не очистят кадры полиции от коррумпированных элементов и не перестанут кричать насчет русских неграждан. Другое дело — язык они обязаны изучить.

— Кто-то может счесть, что мы с тобой тут защищаем русских, — горько усмехнулся Стабиньш.

— Не русских мы защищаем, а своих кровных от их недомыслия, — раздельно говорит Розниекс. — Ведь больно за себя и за страну. А что происходит в экономике? Буквально то же самое, — перестает есть Розниекс, и на лице его гнев. Разорваны все связи! Никто нам не нужен! Сами себе хозяева! Пятьдесят лет только и делали, что интегрировались, пятьдесят лет нас заставляли идти в одной упряжке. Минск производил одни детали, Ленинград — другие, Киев — третьи, Урал — четвертые, а Рига, скажем, занималась сборкой и давала готовую продукцию. Интеграция! Это была не случайность, а продуманная система, которая позволяла держать республики в узде, командовать ими из центра. А теперь будем рвать связи. Не постепенно, а разом. Результат уже налицо — массовая безработица и нищета.

— Это и есть резерв преступности, — добавил Стабиньш.

— Вот так и живем, — грустно качает головой Розниекс. — Ссоримся, грыземся, деремся за портфели, гребем все под себя, а про экономику и благополучие людей никто не думает. — Он тяжело вздыхает. — Что-то мы с тобой толчем воду в ступе, как раньше на профсоюзном собрании, как будто от нас что-то зависит, как будто мы решаем дело.

— Значит, давно у нас не было случая поговорить по душам.

— Так оно и есть, Улдис. — Бланком протокола Розниекс вытирает руки и бросает бумагу в корзину. — Трудное сейчас время, просто необходимо выговориться, и хорошо еще, если есть добрый друг, на которого можно взвалить всю ношу. — Розниекс медленно завинчивает крышку термоса, складывает газету и, смяв ее, тоже бросает в корзину, потом поворачивается к Стабиньшу, который уже вынул из кейса уголовное дело и, послюнявив палец, его листает.

— Ну так давай сюда свое драгоценное дело, или уж стало жалко расставаться? Посмотрим, что там такое? — Он надевает очки на нос.

— Тут двойное убийство с попыткой затопить трупы в Мельничном озере.

— И ты хочешь всучить мне эту темную лошадку?

— Себе тоже. Нам придется вместе работать, так что от меня тебе тоже не отвертеться.

— А с чего это именно мне такая честь? — И вдруг, как старый охотник, чующий дичь, Розниекс жадно смотрит на папку в руках Стабиньша. Усталое сердце начинает быстрее биться. — А ну показывай! — В нем просыпается нетерпение.

Почувствовав его азарт, Стабиньш, немножко помедлив, говорит:

— А знаешь, кто убит?

— Не знаю!

— Насколько известно по первичным данным, возможно, это Владислав Стрижельский, по кличке Том, и его дама Ванда. Он один из самых квалифицированных домушников.

— И что из того? — Розниекс немного разочарован.

— То, что именно Том участвовал в ограблении квартиры Алексея Борзова, когда Борзова ранили, а его жену, австрийку Сильве-Генриетту, изнасиловали и задушили. Ты сам был у Борзова в больнице, и на твоих глазах он умер, — напоминает Стабиньш.

— Хм, интересно, — буркает Розниекс. — Борзов тогда отказался со мной говорить, это, сказал он, их собственные проблемы.

— Ну видишь, а ты не хотел брать это дело. Да, а где находится сейчас то, первое дело? — резко меняет тему Стабиньш.

— У Густсона в сейфе, — язвительно бурчит Розниекс. — Дело приостановлено как нераскрытое, он сидит на нем, как курица на яйцах.

— Оба дела надо сразу объединить и брать быка за рога, — решает Стабиньш. — Теперь мы всех этих мокрушников за уши вытащим на свет Божий. Теперь им кранты, решетка, а Бог даст — так и вышка. — Стабиньш вдруг прямо по-юношески встает и потягивается. В нем начинают бродить дрожжи старого оперативника, которые образуются в крови с момента раскрытия первого же дела, когда поймаешь негодяя, докажешь его вину — к удовлетворению потерпевшего. Но особое удовлетворение от своей удачи получает оперативник, и ему хочется ловить еще и еще. Тут тоже азарт — надо выследить, выждать, поймать, — сравнимый с игрой в рулетку, футболом, охотой или рыбалкой, и с шахматами, где надо сильно шевелить мозгами, если они, конечно, есть. Видимо, это не случайность, что во всем мире, несмотря на огромные трудности в работе, на большой риск, со своей профессией полицейские редко расстаются. И полицейский, который долго проработал, в глубине души до конца жизни остается полицейским.

Улдис кладет папку на стол. Полистав дело, Розниекс начинает читать протокол осмотра места происшествия. Палец его задерживается на фамилии следователя, составившего протокол, — Спрогис, Марис Спрогис. Он был на месте происшествия, следователь районной прокуратуры.

— Ты такого знаешь? — поднимает на Улдиса взгляд Розниекс.

— Видел тогда, на Мельничном озере, когда вместе пришлось осматривать трупы. Молодой, еще необстрелянный, но по первому впечатлению — парень толковый.

— Я тоже его видел, — припоминает Розниекс. — Послушай, этот парень ведь с самого начала в курсе дела, — размышляет Розниекс. — Может быть, взять его — молодые, свежие силы — в нашу стрелковую бригаду?

— О’кей, так тому и быть. — Стабиньш широким взмахом подает ему руку. — Все свои пожелания, запросы, заявки адресуй мне. И объяснения в полном объеме можешь требовать с меня в любое время дня и ночи. А я все, что удастся раскопать, буду носить тебе. Когда дело изучишь, позвони, я прибегу, и мы, как говорят наши клиенты, поработаем, покалякаем и капитально обмозгуем это дело.

Углубившись в чтение уголовного дела, Валдис ничего не ответил.

Юрий взглянул на часы. Уже почти два часа как он наблюдает за входом на факультет. Сперва он медленно, с независимым видом прохаживался взад и вперед. Потом решил, что это может броситься в глаза: купил газету, первую попавшуюся, и сел на скамейку в скверике, так, чтобы видна была дверь.

Алины все нет и нет. Студенты входят и уходят, по одному, стайкой, шумной гурьбой. Потом их поток иссякает, обрывается и дверь замирает. Уже третий раз Юрий поджидает Алину. В первый день она вышла одна, но он не осмелился к ней подойти, посмотрел издали, как она удаляется легким шагом. Потом он себя ругал и решил с ней встретиться как бы случайно. На другой день она вышла не одна. С ней были три-четыре студентки. Юрий незаметно следовал за девушками. Но вскоре они все вместе впорхнули в какой-то дом и там застряли. Оказалось, что это библиотека.

Юрию очень хотелось с ней увидеться. Она именно тот человек, который сейчас ему так необходим. Нет у него ни друзей, ни даже хороших знакомых, с которыми можно откровенно поговорить. Стеснительный, замкнутый по натуре, он трудно сходится с людьми. И всегда отдает предпочтение одиночеству: не тянет его развлекаться в компании воров и блатарей, хотя сам он, конечно, из их братии. Укорять его в нетоварищеском поведении никто не посмеет, поскольку он — вор в законе высшего разряда. Несмотря на маленький рост и увечную руку, Юрий умеет за себя постоять. Кое-кому из громил пришлось пожалеть, что вздумал наступить ему на любимую мозоль. Сам он первый ни к кому не лезет, драк не затевает. Он метко стреляет из пистолета и виртуозно владеет ножом и кастетом. Эту науку он постиг в колониях для малолетних, где прошел суровую жизненную школу. Позже он встретил Тома — Владислава Стрижельского. Они подружились. Том был старше и уже имел среди воров авторитет. Он взял Юрия под свое покровительство, защищал его и кое-чему научил. У них было много общего: оба они явно отличались от грубой, неразвитой, в какой-то мере даже дебильной массы воров с их совсем особенным восприятием жизни и психологией. Но Тома больше нет. Замочили, собаки, вместе с его красавицей Вандой. По воровскому закону приговор должен быть приведен в исполнение, и никто не вправе этому помешать. Юрий не боялся смерти, но, как и всякий вор, не хотел стать сукой, это еще опасней. После мучительной смерти он был бы проклят до седьмого колена. Воровские законы жестокие, беспощадные. А в тот раз Юрий всю ночь искал Тома. Какие только он не облазил хазы — никто не мог ничего сказать. И под утро, преступив воровской закон, он позвонил в полицию. Мент у пульта, правда, артачился, язвил, но Юрий все же надеялся, что они примут меры. Хотя бы доложат по начальству, и оно распорядится. Потом, после трудных раздумий, он решил сам съездить на то место. Что бы он там делал, как поступил, ему и самому не было ясно. Вначале он со своей машиной спрятался за старой клетью и стал ждать. Но так и не дождался. Тогда он пошел искать. Сквозь заросли он видел, как толстый Бегемот с Маленьким котом и Ягодкой заталкивают в мешки трупы Тома и Ванды. От ярости, отчаяния он хотел их всех застрелить. Но потом, когда остыл, начал взвешивать все за и против. Что это даст, если он уберет этих шестерок, но и сам, как требует воровской закон, наверняка будет ликвидирован? Ничего. Тома уже не вернуть. Одно обстоятельство, правда, было Юрию непонятно: как могло случиться, что Том, этот ушлый, сильный и ловкий вор, ничего не заподозрил, не оценил обстановку и не покончил с этим сбродом? Юрий вернулся в город и позвонил в инспекцию рыбоохраны: пусть последят за озером — замечены браконьеры. Он хотел, чтобы Том и Ванда хоть похоронены были по-человечески. Но теперь он себя ругает: зачем он так долго болтался ночью по городу, зачем понадеялся на ментов, зачем не выехал раньше и не преградил путь Тому или хотя бы шатии Маленького кота.

Настроение сейчас препоганое. Алине он, разумеется, ничего не расскажет. А так хотелось бы с ней поговорить!

Юрий держит перед собой газету, глядя поверх нее на входную дверь. Неприятный, промозглый воздух. Встряхнувшись, он поднимается на ноги и делает несколько шагов. Тут тяжелая дверь открывается и выходит Алина. За ней пожилой человек с козлиной бородкой. Они останавливаются у двери, разговаривают, потом мужчина прощается и уходит.

Алина подходит к цветочной лавке, разглядывает витрину, в которой выставлены яркие свежие розы, герберы, хризантемы, в горшках азалия и многое другое.

«Да, — размышляет Юрий, — сейчас я ей нужен как собаке пятая нога. У нее наверняка куда более интересная компания, чем я — вор-домушник». И тем не менее он за ней следует, ноги сами несут.

— Добрый вечер, — выныривает перед ней из толпы Юрий. — Какие красивые розы… — Они оба смущены.

— Добрый вечер, Юрий! — не скрывает радости Алина. — Каким ветром вас сюда занесло? — Они оба смущены.

— Я… по делу тут недалеко был, — запинается он. — Шел и увидел вас…

— И что — досадуете?

— Да почему же, я очень рад.

— Что же вы тогда не являетесь? Нигде вас не найти. Аскольд тоже не знает, где вас искать. Таинственная личность!

— А вы хотели меня найти?

— Хотела. А что — нельзя? — Она по-свойски берет его под руку и ведет.

Юрий, такого не ожидавший, останавливается.

— Уй, какой вы необщительный, — добродушно смеется Алина. — Я не кусаюсь. Пойдемте немножко пройдемся. Мне надо проветриться. Только что сдала довольно трудный зачет. Старый Чубак целый час меня мучил, ему, видно, нравится со мной философствовать. Умен он, старый донжуан.

— Кто этот Чубак?

— Доцент он, Чубарин — наш преподаватель этики. Большой ценитель искусства, дома у него солидная коллекция картин. Надо будет вас с ним познакомить. Послушайте, Юрий, может, посидим немножко в кафе, тут рядом, в Старой Риге, есть чудесное местечко. Но там, как принято у студентов, каждый платит за себя. Пошли?

Юрий не отвечает. Не знает, что сказать, и послушно шагает рядом.

Кафе действительно богемное. Массивные дубовые полумягкие стулья с высокими спинками вокруг низких столиков, металлические розовые шары-лампы бросают красноватый свет: интимный полумрак располагает к тихому откровенному разговору. Официантка в белоснежном кружевном фартучке на темно-коричневом платьице бесшумно подходит и останавливается, вопросительно глядя на Юрия.

— Кофе, пирожное и немного шампанского, — выпаливает Алина. — А вы, Юрий, что будете?

— Я? То же самое, и еще салаты…

— Счет, как всегда, отдельно! — добавляет Алина.

— Ну нет, это не пойдет, — выпрямившись и покраснев, возражает Юрий. — Кавалер сегодня я и хочу даму угостить.

Алина бросает на него пристальный, однако благосклонный взгляд, но ничего не говорит.

Немного погодя маленькая официантка приносит салаты. Юрий к ним не притрагивается. Смотрит на Алину в задумчивости.

— Почему вы молчите, Юрий, почему не расскажете о себе?

Вопросов такого толка он больше всего боится.

— Мне нечего рассказывать, — бурчит он. — Родился, рос, жил как умел, где-то работал, словом — ничего интересного…

Ей непонятно — либо не хочет, либо не может о себе говорить, потому и о ней не спрашивает. Жаль, что она слишком прямо, примитивно задала этот вопрос. Теперь он замкнется, спрячется. А ей очень хочется побольше узнать о нем. Она испытывает к нему интерес. Он не такой, как другие мужчины, на них не похож. В нем есть какая-то внутренняя интеллигентность, ум. И, видимо, что-то печальное, что-то загадочное таится на дне его души. И никого он туда не пускает, даже близко. Так говорит ей интуиция. У Алины богатый внутренний мир, и интересны ей только умные люди. К остальным она относится с жалостью, что ли, с сочувствием, хотя ее и занимает их образ мыслей. Но она не высокомерна. На третьем курсе у нее был роман с преподавателем. Она впервые влюбилась и, по словам матери, при своем-то уме совсем потеряла голову. Он был женат, и это плохо кончилось. Не ушли они вдвоем, как он обещал, на край света. Вмешалась парторганизация. Ему влепили строгий выговор за аморальный образ жизни. А ей пришлось сделать аборт и взять академический отпуск. С тех пор она смотрит на любовь скептически. Хотя живет отнюдь не аскетом, вращается среди молодых поэтов, писателей, художников. Иной раз с кем-то и переспит, однако с разбором. Человек должен быть в ее вкусе, должен ей нравиться. А нравятся ей мужчины только определенного типа. По характеру она самостоятельная, независимая. Превыше всего на свете ценит свободу, а не деньги и достаток, даже не любовь — а полную свободу. Без свободы не может быть настоящей любви. Как только кончается свобода, кончается и любовь. Держать человека на привязи, подавлять его ради сохранения семьи — просто подлость. Она терпеть не могла девушек, для которых предел мечтаний — выгодное замужество, и ехидно проезжалась на их счет. Ей нужен человек свободный, независимый, такой, как она сама, с которым они бы понимали друг друга. Брачные узы да обручальные кольца — тоже утрата независимости. Человек свободен по рождению, и это отвечает законам природы.

Она берет в руки газету, которую Юрий рассеянно положил на край стола. Ту самую, купленную возле факультета.

— «Шаги», что это за шаги? — Она вертит газету так и сяк. — Хм, Христово учение. Это религиозная христианская газета. Вы, Юрий, верите в Бога? — Она поднимает глаза с нескрываемым любопытством.

— Как вам сказать, — пробует вывернуться он. — Верю не верю, но кто-то же, видимо, есть, кто вершит наши судьбы, что-то такое есть, что не зависит от нашей воли, нашего желания. Возможно, это и есть Бог. — Он вопросительно смотрит на Алину.

У нее наконец появляется возможность втянуть Юрия в философский разговор и хоть что-то узнать о его внутреннем мире.

— Видишь ли, Юра… Может, мы перейдем на ты?

Он согласен.

— Видишь ли, — продолжает она. — Я думаю, что Бог — не какое-то существо в небе, которое все видит и все решает. Бог должен быть в каждом человеке, в его душе, в сердце, неважно, как это назвать. Бог — это доброта в человеке, сердечное отношение к ближним, к животным, ко всем земным тварям. Ведь мы тоже дети природы. Бог — это сочувствие, сострадание, благородные, добрые дела.

Юрий берет вилку и, повертев в руках, снова кладет на стол, не переставая внимательно слушать.

— Ну вот и выходит, что Бог — это мы сами, и сами вершим свои судьбы. То же самое проповедовали и коммунисты-атеисты.

Он поднимает голову, весьма увлеченный разговором.

— Мне лично совсем не пришлось самому решать свою судьбу. За меня все решали другие. И почему так, я до сих пор не понимаю.

— У тебя была трудная жизнь?

— Хм, трудная — это мягко сказано. — Он вдруг прикусил язык.

Алина понимает, что он больше ничего не скажет, и продолжает свою мысль:

— Вера в Бога несовместима со злом, завистью, алчностью, с преступлением, насилием и особенно с убийством.

Юрий пожимает плечами. Алина это замечает, но не подает вида.

— Человек должен быть ближе к природе, любить ее должен и беречь. Разве спасает крестик на шее злого, алчного человека, если с этим крестиком он идет грабить, насиловать, убивать? И если он думает, что крестик послужит ему амулетом, хранящим его талисманом, — то это богохульство.

Юрий весь съеживается, потом вдруг саркастически усмехается, будто в него вселился сам дьявол.

— Ты проповедуешь мне закон Божий. Ты случаем не евангелистка из какой-нибудь секты, а?

— Не надо так, Юрий. — Она не сердится. — В тебе говорит обида за зло, причиненное тебе людьми, за твою горькую жизнь. — Она говорит тихо, проникновенно, как утешают плачущего ребенка. Ее мелодичный, участливый голос льется ему в душу. Он поднимает влажные глаза. Уперевшись в них долгим пристальным взглядом, Алина продолжает: — Я не евангелистка, не сектантка — я даже не верующая. По-моему — надо стараться меньше грешить, тогда не придется замаливать грехи. Молитва — это самоутешение. Однако в Христово учение я верю. Христос был гением, человеком выдающихся дарований. Он нес людям свет, мир, доброту, а также культуру и знания. Он бы проклял тех миссионеров, которые с его именем нападали на другие племена и народы, угнетали их, истребляли под тем предлогом, что те не христиане, а язычники, завоевывали их земли, уничтожали их обычаи, традиции, культуру и навязывали свои порядки и законы. Христос проклял бы инквизиторов, которые с его именем посылали людей на костер, за блестящие открытия судили судом инквизиции. Они же страшней каннибалов, которые жарили своих ближних и ели от голода, от лени или в силу традиций. А кто такие крестоносцы — орденские братья, которые шли с крестом и мечом, истребляли, порабощали другие народы? Разве Христос этому учил людей?

Юрий слушает с открытым ртом, а она с жаром продолжает:

— А нынешние ультранационалисты всех рангов, народов и мастей? Человек, у которого в душе есть Бог, не может быть националистом, шовинистом, фашистом. Все люди по сути своей одинаковы. У всех одинаково красная кровь. Нельзя делить людей на высших и низших, исходя из национальных особенностей, развития и традиций. Христос учил, что все люди братья, а не враги. Учил жить в мире и согласии. Иисус Христос был гений. Он был неизмеримо выше своих соплеменников и тогдашних цивилизованных римлян. По уму, талантам и знаниям он на несколько веков опережал свою эпоху. В чем и заключалось его счастье и несчастье. Люди не терпят слишком умных и одаренных. Завистливые тупицы их уничтожают. Ведь тупость и жестокость — родные сестры, где одна, там и другая…

— Слушай, Алина! — наконец спохватился Юрий. — Да у тебя ума палата.

— А ты сомневался, — краснеет она.

— Нет, совсем нет, — оживляется Юрий и начинает помешивать ложечкой кофе. — Не помню, кто из мудрецов это сказал — что движение мысли есть самое интересное движение, иначе говоря, процесс мышления — это самый интересный процесс. Точно не помню.

— В сущности это одно и то же, — ее лицо светится от возбуждения, она довольна. — Давай пить кофе, а то остынет!

Они с удовольствием принимаются за кофе с пирожными.

— Знаешь, Юрий, — немного погодя снова заговаривает Алина, — те, кто презирает и угнетает, — они сами рабы. Ведь раб не тот, кто нищ, а тот, кто беден душой, разумом. Он раб по природе, по своей сути. Он будет кланяться сильному, всеми силами стараться ему угодить. С радостью будет давить слабого, беззащитного. Самоутверждаясь тем самым в собственных глазах. Рабы не способны к единству. Они вечно между собой ссорятся. На этом основано рабство. Это выгодно хозяевам. Как только рабы объединятся, они перестанут быть рабами. Но длится это недолго. Рабы не выдерживают свободы. Среди них всегда найдутся предатели, которые захотят угодить сильному. Рабы в своей среде не терпят не-рабов — более умных, ловких, развитых, сильных духом, тех, кто стремится к свободе, к настоящей свободе. Таких людей их среда отторгает. В сущности, раб не жаждет свободы, она ему не нужда. Он доволен рабством и не знает, что делать со свободой. — Алина вздыхает и вытирает салфеткой рот. — Мы говорили о рабах, в другой раз расскажу тебе про господ и сама еще не знаю про что, — смеется она.

— Насчет рабов ты права, — серьезно говорит Юрий. От волнения он хуже выговаривает «р». — Так и обстоит дело в зоне, в заключении то есть. Там командует сильный и жестокий. Он подминает под себя более слабых, но боится того, кто сильнее. Там правят волчьи законы. Тюрьма лишает человека не столько свободы, сколько самоуважения и облика человеческого. Человек там становится диким зверем с его первобытными повадками и инстинктами. Он деградирует и живет в другом, темном мире. А когда оттуда выйдет — он как с луны свалился, не может найти свое место в жизни и скоро опять попадает в зону.

— Ты был в заключении? — вставляет Алина, пристально на него глядя, словно впервые его видит.

— Да, к сожалению, был, — зло бросает Юрий, жалея, что разговорится.

— А за что? — В ее голосе не осуждение, но сочувствие.

— Это долгая история, в другой раз расскажу, — машет он рукой, и Алина понимает: он раскрылся лишь на мгновенье и снова запер на замок свою душу.

Но Юрий неожиданно говорит:

— Что бы ты сделала, если бы твоему лучшему другу грозила смерть?

— Все, все возможное и даже невозможное, — горячится Алина. — Головой бы стену прошибла, всех на ноги подняла, — спешит она убедить Юрия.

— А если ты бессилен и ничего не можешь сделать?

— Человек не бессилен. Он очень силен. Он даже не знает, на что способен, и часто сам себе удивляется — как здорово он действовал в решающий момент!

— А если он теряется, боится?

— Значит, он раб, раб каких-то условий или обстоятельств. Условность — самый опасный враг человека. Они заставляют приспособляться к обстоятельствам, и человек теряет свое «я», свое лицо, индивидуальность.

Юрий молчит, напряженно думает.

— Да, это так, — коротко бросает он, — я тоже всего лишь раб, жалкий раб.

— И тебя это мучает, мешает жить? — в ее голосе сочувствие.

— Да, мучает, иногда просто жить не хочется.

— От того, что мучает, надо освободиться, сбросить с плеч.

— Поздно. Заколдованный круг. Не смотри на меня так. Больше я ничего не скажу.

— Не говори, Юрий, не говори, я ничего не спрашиваю, я тебе верю.

На глаза его снова набегает влага. С малых лет он никогда не плакал. Он отворачивается, потом говорит:

— Это и есть то единственное, что мне от тебя нужно, что мне сейчас так необходимо. Понимаешь…

— Да, понимаю.

Подходит официанточка и подает счет. Юрий платит. Они поднимаются.

Алине грустно.

— «Не тащите за собой прошлое, — говорит она, — это тяжелая ноша». Чьи это слова?

— Не знаю, — вздыхает Юрий. Он чувствует облегчение, как будто часть своей тяжелой ноши передал Алине.

— Вы, видно, занимаетесь спортом, — говорит Марис Спрогис, глядя на мускулатуру инспектора рыбоохраны, проступающую под тонкой трикотажной футболкой.

— Вы угадали, боксом, — охотно поясняет Клявиньш. — Второй разряд, до мастера еще не дотянул, — небрежно бросает он, а лицо заливает довольный румянец.

— Мне больше нравится карате, — желая поддержать разговор, сообщает Марис. — Намного шире возможности развернуться. Бокс, мне кажется, слишком консервативный вид спорта. Он переходит, я бы сказал, в разряд исторических. Вам не кажется?

— Почему же? — с неудовольствием отвечает Ян. — У каждого спорта свои преимущества. Не думаю, чтобы каратист мог устоять против квалифицированного боксера. Карате — спорт для всех, да это, пожалуй, даже не спорт, а средство самозащиты. Тут не нужно особой физической подготовки, выносливости, постоянных тренировок, — горячо защищается инспектор. — Это все равно что приобрести оружие. А бокс — спорт аристократический.

— Ну-ну, — возражает Марис. — Именно карате требует физического развития, подготовки и постоянных тренировок. Карате — современный спорт.

— Тут вы ошибаетесь, — не сдается Ян. — Карате идет из далекого прошлого и гораздо старше, чем бокс. Только пришло оно с востока, а бокс — с запада.

Молодая женщина — следователь, которая сидит против Мариса и допрашивает облезлого парнишку, поднимает на них глаза и, прислушиваясь к разговору мужчин, перестает писать. Однако, не услышав ничего интересного, заканчивает свои записи, придвигает поближе пишущую машинку и начинает так на ней стучать, что Марису и инспектору трудно расслышать друг друга.

Кабинеты в районной прокуратуре небольшие и довольно бедно обставлены. В иных кабинетах из-за нехватки помещений сидят по двое, по трое. И мешают друг другу.

Однако в последнее время теснота не так остро чувствуется. Не потому, что им дали дополнительные площади. Нет. С этой трудной и неблагодарной работы следователи уходят, один за другим увольняются, а новые на их место не приходят. Следователи русской национальности уезжают в Россию. Здесь их донимают проблемы гражданства и языка. Не говоря уж о прямо-таки ничтожной зарплате. Солидные, опытные следователи-латыши тоже уходят. Одни создают юридические фирмы, бюро, другие активно включаются в бизнес. Чего ради день и ночь мучиться с восемнадцатью-двадцатью уголовными делами за плату, не достигающую даже официального прожиточного минимума! Преступность растет не по дням, а по часам. А работать некому! Уголовные дела месяцами лежат без движения в сейфах. Все это проносится в голове следователя Мариса Спрогиса, пока его коллега стучит на своей старой раздрыганной машинке.

Недавно Марис зашел к своему однокурснику, который работает в юридической фирме. Ну, шапки долой! Новая современная мебель, на каждом письменном столе компьютер, есть видеомагнитофоны, ксерокс, телефаксы. Связь с любой точкой в любой стране тут же, в любое время. Нет проблем с транспортом… И зарплата! Нам бы хоть десятую часть того. Их профиль — юридическое обслуживание солидных фирм. А мы… богадельня!

— Приемами карате должен овладеть каждый порядочный человек, — словно отвечая на собственные мысли, говорит Марис. — А принимать на курсы — тех, у кого хорошая характеристика и нет судимостей. Так же, как будет с выдачей разрешений на покупку оружия.

— Это мне нравится, — Клявиньш доволен. — Вы со мной согласны. Карате всего лишь средство самозащиты. Им может заниматься каждая девчонка. А боксом нет, это уж нет, — стоит он на своем, не зная, как понять перемену настроения у следователя.

— Хорошо, хорошо, — примирительно говорит Марис. — Скажите мне лучше — что вы в ту ночь видели, когда пытались задержать преступников с машиной на берегу Мельничного озера. Это было в июле. Постарайтесь точнее вспомнить, детали тут имеют важное значение.

Немного подумав, Клявиньш говорит:

— В ту ночь я на своей моторке стоял в тростнике и наблюдал за озером. Мне сказали, что могут появиться незваные гости.

— Кто сказал, откуда такие сведения? — удивленно перебивает его Марис.

— Кто сказал? Начальник сказал. — Клявиньш недоволен, что следователь не дал ему закончить. — Кто-то неизвестный позвонил и сказал, что на этом озере будут браконьеры. Начальник велел мне их выследить и поймать.

— Вы были один?

— Мне никого не нужно. Я с кем угодно справлюсь. Кроме того, у меня есть оружие. — Он вынимает из кармана пистолет Макарова. — Пусть только сунутся! Клявиньш не из робких. Бывает, начальник велит взять кого-нибудь в помощь — я отказываюсь. Будет только путаться под ногами. — Он говорит кратко, отрывисто.

— Ну и дальше?

— Смотрю — на озере все тихо. Ни одной лодки. Хотел уж это дело бросить и домой ехать. Вдруг слышу: где-то вдали гудит мотор. Нет, не лодочный. Автомашина! Потом в лесу мелькнул свет фар. Ну, думаю, едут ловить рыбу. Но почему ночью? Может, хотят поставить в озере сеть и назавтра ночью прибыть за уловом? Так они делают. Смотрю — подъезжают. Выходят двое: один — большой, толстый, другой — маленький. Толстый вынимает из багажника тяжелый мешок и тащит к мосткам. Там привязана лодка. Смотрю — это не сети, что-то другое. Толстяк сваливает мешок в лодку. Тащит второй. Я включаю мотор. У меня мощный глушитель — ничего не слышно. Правлю прямо к ним. Включив прожектор, ослепляю. Всегда так делаю. Они бросают мешки и дают деру. В машину — развернулись — и в лес. — Клявиньш говорит, как дрова колет.

— Как они выглядели, помните? — подперев голову руками, Марис — весь внимание.

— Еще бы. При свете прожектора разглядел в точности. Я говорю, один здоровый, другой маленький.

— А как они были одеты?

— Толстяк в кожаной куртке, флотской тельняшке, темных широких брюках. Маленький — в темной кожаной куртке, фуфайке и джинсах.

— Постой, постой, запишу. — Марис берет ручку. — И лица тоже рассмотрел? — переходит на ты Марис.

— Лица хорошо помню. Воров ловить — надо лица запоминать. Такая профессия. — Ян Клявиньш собой доволен. — У толстяка лицо круглое, большое, чуть не квадратное, плоское, паскудное, нос картошкой, губы толстые, волосы курчавые. Мясник да и только. Такого редко встретишь. Маленький — плешивый, лицо узкое. Больше ничего не вдел, он стоял дальше отвернувшись.

— Ого, старик, ты настоящий профессионал, знаток своего дела, — усмехается Марис.

— Учусь, учусь, — подтверждает Ян, — уже второй год учусь.

— А где?

— На таможенника учусь, это еще интереснее. Как считаешь?

— Неплохо, — соглашается Марис. — Этих двоих ты бы узнал, если б мы их тебе показали?

— Наверняка. С гарантией. Этих бандюг я век буду помнить!

— А что было потом?

— Потом ничего. Гнаться за ними в лодке посуху я не умею. Амфибии же у меня нет. А надо бы. Вскрыл я мешок. Там голая баба. Задушенная. Другой мешок вскрывать не стал. Уехал. Позвонил. Потом прибыли вы со всей бригадой.

— А машину заметил?

— Да. «Вольво» стального цвета. Я марки машин знаю. Занимаюсь автоспортом, собираю маленькие модели. В свете прожектора машина была голубая.

— Может быть, синяя?

— Нет, стального цвета. Я не дальтоник.

— Может, заметил еще чего интересное, подумай хорошенько!

— Больше ничего. Ничего такого. Ну, четки, черные. Ты сам их нашел в лодке. Да, в зубах у маленького была сигарета. Он жевал ее, когда толстый нес мешки. Окурок ты нашел у мостков. Больше ничего не могу сказать.

Марис вынимает из стола бланк протокола и пишет. Не переносит он стук машинки. Мешает сосредоточиться и правильно строить фразу. Был бы компьютер — другое дело. Говорят, в Америке есть компьютеры, которые сами записывают речь. Вот легко-то, наверно, работать.

Клявиньш смотрит, как Марис пишет и, словно прочитав его мысли, говорит:

— Отстаете от жизни, следователь. В моей конторе давно уж работают на компьютере.

Марис не реагирует.

— Вот здесь, пожалуйста, распишитесь, на каждом листе, — пододвигает он протокол. — Сперва прочти, правильно ли записано.

— Чего там читать, — машет рукой Ян. — Я же смотрел, когда ты писал. Все правильно! Когда понадоблюсь, не стесняйся, звони. И о спорте поговорим. Если надумаешь, можем вместе порыбачить. Ну, чао! — Он подает руку и уходит.

Закончив допрос за соседним столом, коллега отпускает подростка.

— Мерзкое дело тебе досталось. — Она вопросительно смотрит на Мариса.

— Все они мерзкие, — отвечает Марис. — Но это особенно. Изнасилована и задушена женщина. Грудь в ожогах от сигареты. И во влагалище воткнута фляжка из-под ликера.

— Садист какой-то, просто зверь, — возмущается она. — А есть на фляжке отпечатки пальцев?

— Да, есть. Сейчас проводим экспертизу. Возможно, эта фляжка окажется визитной карточкой какого-то зека.

— Там было два трупа?

— Да. Мужчина убит из пистолета системы Макарова.

— Удалось установить, кто он такой?

— Точно — пока нет, но наши из криминальной полиции работают.

— Слушай, Марис, идем пообедаем. Надоело мне тянуть из термоса чай и жевать сухие бутерброды. Тут недалеко, в доме Тейкмана, хорошо готовят и главное — вдвое дешевле, чем в других местах.

— В доме Тейкмана? Где это?

— Ну, в городской думе.

— А нас туда пустят?

— Почему же нет, пойдем!

Марис потягивается, но, спохватившись, что это неприлично, встает.

— Знаешь, Гайда, это дело у меня заберут. Республиканская прокуратура заберет! — уже в дверях замечает Марис.

— Да почему?

— Почему, почему! Само убийство произошло наверно за пределами нашего района — это одно. А второе — я еще желторотый, чтобы расследовать такие дела.

— И тебе будет жалко? Избавишься!

— Откровенно говоря, да, жалко. Это дело меня заинтересовало…

Дверь в дежурке отскакивает настежь и, тяжело дыша, скрипя зубами от злости, в нее широким шагом входит Стабиньш — и прямо к лейтенанту Стубайло, который сидит у пульта и взахлеб треплется с дамой по телефону.

— Ах, сукин ты сын! — сквозь зубы шипит Стабиньш, сгребает лейтенанта за шкирку и, сдернув его со стула, швыряет на пол, матерясь при этом по-черному.

— Что вы, что вы делаете! — барахтаясь на полу, растерянно бормочет Стубайло.

— Я тебе покажу, пьянчуга, бабник! Мразь такая!

— Вы за это ответите! — приходит в себя Стубайло. — Ответите! — тоже кричит он.

— Я тебе отвечу! Встать! — рявкает Стабиньш и одним махом срывает с него погоны. — Я тебе отвечу!

— Вы не имеете права! Не имеете права!

Стиснув ему плечо, Стабиньш толкает его перед собой к двери. Тот упирается, вцепляется руками в дверной косяк, но, получив как следует еще раз, отпускает руки и идет.

— Сержант! Садитесь на пульт! — повернув голову, кричит Стабиньш сержанту Янковскому, который за столом листает журнал оперативных донесений. И снова толкает перед собой Стубайло по коридору, по лестнице и, втолкнув в свой кабинет, бросает его, как мешок, в мягкое кресло. Возвратясь назад, закрывает за собой дверь, с гадливостью на лице вытирает руки, будто дотронулся до чего-то липкого и вонючего.

Сев за стол и с трудом отдышавшись, Стабиньш поднимает телефонную трубку.

— Инспекция? — гудит он. — А, узнаю, Вилциньш. Если не трудно, зайди ко мне! Да! Я эту мразь арестовал. Здесь он, в моем кабинете. Еще упирался, сукин сын! Да, сейчас прибудет и Розниекс, да, Розниекс из прокуратуры. Он расследует это дело об убийстве, пусть послушает. — Он устало откидывается на спинку кресла и закрывает глаза. Сердце у него словно хочет выскочить из груди.

Точно пойманная в капкан крыса, Стубайло пугливо озирается.

— За что? — несмело подает он голос. — Я же ничего такого не сделал.

Стабиньш открывает глаза.

— Ты еще не знаешь, за что? Сейчас узнаешь!

В кабинет входит коренастый полковник в темных роговых очках. Сразу же за ним появляется Валдис Розниекс.

Стабиньш молча встает, вынимает из сейфа магнитофон и, подрегулировав, включает в сеть.

— Сейчас-сейчас. Весьма интересная будет передача, — объявляет он и нажимает кнопку.

Сидя по другую сторону письменного стола, инспектор по служебному расследованию министерства и Розниекс переглядываются и внимательно вслушиваются в журчанье магнитофона.

«Слушайте внимательно! Примерно через час на Таллинском шоссе, на девяностом километре от Риги, произойдет убийство… Примите меры, сделайте что-нибудь, чтобы предотвратить.

— И взрывчатка тоже спрятана? Говорите уж сразу — в какой школе или в какой автомашине и когда рванет?

Молчание.

— Я вам серьезно говорю. Произойдет убийство. Я не шучу.

— Кто говорит, откуда вы звоните, назовите свою фамилию и номер телефона!

— Какие это имеет значение. Я вам не нужен, езжайте и ловите убийц!

Стабиньш перематывает ленту вперед.

— Говорю вам, готовится убийство. Разве вы не понимаете, прикажите оцепить место, район. За девяносто километров от Риги будет задержан стального цвета «вольво», госномер LA-4265. Пассажиры будут убиты. В салоне деньги, очень много денег, их украдут.

— Кто вам это сказал? Откуда у вас такая информация!

— Да говорю вам!

— Мало ли что вы говорите. Раз не даете свои координаты… Откуда нам знать, что это не хулиганство, не обман полиции? Ты езжай за сотню километров от Риги и ищи то, сам не знаю чего! Ха, машины задерживают на дороге каждые десять минут. Что же — нам всех их ловить? А если кого задержим, кто докажет, что он настоящий убийца?

— Убийцы вооружены!

— Удивили! Теперь каждый кооператор, каждый фирмач вооружен. «Волк в овчарне, волк в овчарне». Знаете сказочку про ленивого пастушонка, которому было лень пасти овец?

Смех и кашель.

— Дубина!

— Срочно выслать дежурную машину! Пусть выловят этого подонка и доставят ко мне. Я ему покажу дубину и охоту на волков!

— Напрасно стараетесь, меня вам не поймать. Жаль только, что с вами связался, с ментами. Надо было самому, и сразу. Теперь может быть поздно, однако попробую.

— Тьфу черт! Звонят всякие говенные детективы, нет покоя. Убийства сейчас что ни день, и ложные звонки по десять раз в сутки».

После каждой фразы, как от удара хлыста, Стубайло трусливо съеживается. Если бы можно было, он бы, казалось, совсем ужался, просто исчез.

— Ну как? — спрашивает Стабиньш, сверля лейтенанта презрительным взглядом. — Нравится?

Тот, как паршивый кот перед стаей паршивых собак, ставит шерсть дыбом и выгибает спину.

— А что тут такого? — хорохорится он. — Без конца звонит всякая шпана, всякая шваль, подростки… Если на каждый звонок реагировать, то… — Он хочет выразиться грубо, но, передумав, заканчивает фразу иначе: — То можно и серьезного много упустить. Нам сказано: на анонимные звонки не реагировать.

— Кто это сказал? — с возмущением спрашивает инспектор.

— Начальство! — огрызается Стубайло.

— Какое начальство? Где такой приказ? — теряет терпение инспектор. — Знаете, лейтенант Стубайло, сигнал был очень серьезный. В ту ночь действительно было совершено убийство, притом двойное. Если бы вы прореагировали и сделали все как положено, его наверняка можно было предотвратить. — Как непослушному ребенку, читает полковник Вилциньш мораль лейтенанту. — Вы нарушили несколько пунктов служебной инструкции, — укоризненно продолжает он, — не говоря уж о моральной ответственности.

— Полагаю, что речь здесь идет о халатности во время несения службы и злоупотреблении властью с тяжелыми последствиями, — резко вмешивается в разговор Розниекс. — А значит, об уголовной ответственности по статьям 162¹ и 163 Латвийского уголовного кодекса.

— А может, это не я принял телефонограмму, — трусит Стубайло. — Может, кто-то другой, может, это и не в мое дежурство… — пытается он вывернуться.

— Не надо лить пули! — Стабиньш выпустил пар и теперь говорит спокойно и веско. — День и даже час точно установлены, а голос твой, сочный и мелодичный тенор, экспертиза идентифицирует, так что готовься сесть. Но постой — голос, голос… — мысль Стабиньша вдруг принимает другое направление. — Голос сообщившего мне знаком, это пришепетыванье, приятный голос… — Он хлопает себя ладонью по лбу так, что Розниекс и Вилциньш удивленно на него смотрят. Включает магнитофон. — «Жаль только, что с вами связался, с ментами. Надо было самому…» — снова повторяет магнитофон.

— Это Карлик! Карлик! — радостно вскрикивает Стабиньш.

— Что за Карлик? — интересуется Розниекс.

— Юрий Пакалн… домушник, мой давний клиент. И все-таки… нет худа без добра. Открылась редкая возможность хоть что-то вылущить в этом темном деле!

Полковник Вилциньш на эту новость не реагирует. Он спокойно, неторопливо поднимается.

— Идемте со мной, Стубайло! — коротко отчеканивает он.

Лейтенант Стубайло бросает злой взгляд на Стабиньша, потом на Розниекса, молча встает и покорно, как нашкодивший мальчишка, следует за Вилциньшем.

— Пожалуй, у нас есть шанс кое-что выяснить в этом деле, — оживленно говорит Стабиньш после ухода Стубайло.

— Думаешь, твой Карлик поможет? — спрашивает Розниекс.

— Тут и другой момент. Карлик, он же Юрий Пакалн, зафиксирован в ограблении Бельского и других квартир. В квартире Бельского он вместе с Томом — Владиславом Стрижельским — снят скрытой видеокамерой. У нас есть пленка. Что же получается? Если звонил Юрий, или Карлик, значит, он знал о настоящем убийстве Тома и хотел его предотвратить. Значит, мы имеем дело с одной и той же бандой, в которую входят Карлик и Том. Я и Тома знал. Они домушники, воры в законе. В мокрые дела никогда не впутывались, это исключено. Вместе с ними в кадре и молодая женщина.

— Как говорят математики — задача с многими неизвестными, — усмехнулся Розниекс.

— Кое-что у нас все же есть, за что можно уцепиться.

— Кое-что — все равно что ничего. А как тебе, Улдис, пришло в голову проверить магнитофонную запись дежурных?

— Запись мне принесла Елена.

— Елена? Что это за барышня?

— Это не барышня, а капитан Спуре, мой сотрудник и помощник. Очень приятная, работящая и пикантная дама.

— Ну-ну, Улдис, тебе всегда везло на оперативных и пикантных дам, а живешь холостяком.

— Помнишь, Валдис, как я тебе однажды сказал: «Хватит и того, что ты женой обзавелся». Трудно сказать — как лучше.

— Ну ладно, ладно, — примирительно замечает Валдис Розниекс, — ты лучше скажи, что будем делать с тем убийством?

— Я и раньше планировал встретиться с Юрием Пакалном по кличке Карлик. Все некогда, да и боялся я, что настоящего разговора не получится. Теперь обстоятельства изменились. Не знаю почему, но он был заинтересован в том, чтобы предотвратить убийство, — задумчиво объясняет Стабиньш.

— И знает, кто убийцы, — обрадованно заключает Розниекс.

— Ты, Валдис, много хочешь. Может, знает, а может, и нет. Он вор в законе, так что Юрий Пакалн ни за какие коврижки никого не выдаст. Такова специфика.

— Так чего же ты тогда ждешь от этой встречи?

— Никогда нельзя все просчитать до последней мелочи. Расчет может и не оправдаться. Поживем — увидим. А может быть, он намекнет, вскользь даст понять. Но может быть, и нет, закроется, замкнется.

Стабиньш сидит задумавшись, упершись подбородком в левую ладонь, а правой рисует на листе бумаги человечков.

Розниекс из конца в конец меряет кабинет Стабиньша нервными шагами.

— Видишь ли, друг, у нас, старых следователей, это называется гаданьем на кофейной гуще. Очередные трюки оперативников-иллюзионистов. Не обижайся, старик, ты ведь тоже оперативник и мастер таких фокусов-покусов, знаем мы вас. Я считаю — надо немедленно провести официальное расследование, по всем правилам. Трюки к делу не приобщишь и в суд не пошлешь. И собеседования. Мы только что прослушали запись — в каком месте убийцы поджидали жертв. Что же следует делать? Нам следует ехать, искать, найти место, где совершено убийство, и провести осмотр места происшествия. Произошло это на девяностом километре от Риги, в лесу, о чем свидетельствуют и сосновые иголки на голой спине потерпевшей, — Розниекс словно читает студентам лекцию по уголовному процессу. — Надо немедленно ехать, искать это место и обследовать самым тщательным образом. Убежден, что только там надо искать нить к раскрытию преступления. Кроме того, инспектор рыбоохраны Клявиньш сказал, что машина, доставившая оба трупа, возможно, «вольво». Твой Карлик тоже называет «вольво» и даже указывает госномер. Надо срочно искать машину. И в ней наверняка будут следы, может быть, даже ясные, годные отпечатки пальцев…

Кто-то нетерпеливо стучит в дверь и, не дождавшись разрешения, ее открывает. В кабинет входит Елена.

— Шеф! — радостно восклицает она. — Все подтвердилось! — Но, заметив Розниекса, запнувшись здоровается. — Экспертиза подтвердила, что убитый в лесу — действительно не кто иной как…

— Проходите, Елена, садитесь, — прерывает свою помощницу Стабиньш, указывая рукой на стул.

— …Владислав Стрижельский, по кличке Том, — сев на стул, заканчивает она начатую фразу. — И также его подруга Ванда Плесковская. — По отпечаткам пальцев компьютер выдал. Оба раньше судимы.

— Теперь все становится на свое место, — Стабиньш очень доволен. — Как в детской игре с раскрашенными кубиками. Когда правильно сложишь, то все совпадает — руки, ноги, голова и прочее — как на рисунке. Карлик и Том — давние друзья и подельники. Вот почему Юрий так старался предотвратить убийство.

— Знаешь, друг, — поворачивается к Стабиньшу Розниекс, — я должен извиниться. Видимо, разговор с этим Карликом, Юрием Пакалном, дело немаловажное.

— Да, особенно когда до него дойдет, что у нас есть возможность его прикрыть. — Стабиньш широко улыбается своей доброй мальчишеской улыбкой.

— Как это понимать? — интересуется Розниекс.

— Ну так. У нас есть свои, другие возможности сделать так, чтобы у воровской шайки не возникло подозрений.

Заложив ногу за ногу, усталая Елена все же кокетливо улыбается Розниексу. Она тоже довольна результатом.

Вечерняя заря в сумеречном кабинете Стабиньша сливается со световым бликом от лампы на его письменном столе.

Микроавтобус стоял у здания Республиканкой прокуратуры. В нем уже сидели Розниекс, Стабиньш, Марис Спрогис, Елена Спуре и технический эксперт Ольгерт Стипниек. Почему-то запаздывала судебно-медицинский эксперт Велта Викман. Розниекс взглянул на часы. Они показывали 8.15.

— М-да, — буркнул он, — надо было заехать за ней домой, а не здесь ждать.

— Все верно, — усмехнулся Стабиньш. — Она же дама.

— Зачем так сразу — дама! В городе вечно нелады с транспортом, всякий может застрять, — заступилась за свою приятельницу Елена. — Ей далеко ехать.

Вдруг подкатила серая «Волга», из нее вышел подполковник Силав и — к автобусу.

— Вот вы где, голубки, слетелись и воркуют, — радостно воскликнул он, влезая в автобус. — Про меня совсем забыли? Ай-ай-ай, как же так? Некрасиво получается! Я занимаюсь делом об ограблении квартиры, Том, то есть Владислав Стрижельский, который участвовал в ограблении, убит, а вы меня хотите оставить. Нет уж, я еду с вами! Хотите вы того или не хотите. — Он влез в автобус, как ни в чем не бывало уселся на переднее сиденье.

Никто ему не ответил. Появление Силава было неожиданным, но и возразить ему тоже было нечем.

Молчание прервала доктор Викман: волоча сумку с инструментами, она тяжело взобралась на подножку. Поспешивший Марис взял сумку и подал ей руку.

— Простите, коллеги, — смущенно извинялась она, обводя всех близорукими глазами. — Долго не было автобуса. А предыдущий сломался. — И села рядом с Еленой.

— Поехали, — скомандовал шоферу Розниекс. — Теперь все.

— Даже больше, чем все, — не удержалась от колкости в адрес Силава Елена. Но он притворился, что не расслышал.

«Рафик» свернул направо и набрал скорость.

Сидевший впереди Розниекс повернулся к остальным.

— Видите ли, коллеги, прежде чем мы прибудем на место происшествия, мы должны знать — где и что искать. Следователь Марис Спрогис, который с сегодняшнего дня переведен в нашу группу, расскажет нам, что он видел при осмотре места на озере и обследовании — вместе с техническим и судебно-медицинским экспертами — тел убитых, а также каковы на сегодняшний день результаты экспертиз.

Марис чувствовал себя польщенным.

— Ну, прежде всего о Владиславе Стрижельском. Это был он, хотя найденные при нем документы — доверенности и полномочия действовать от имени фирмы «Афины» — на имя Александра Перкона. Судя по документам, в машине была очень крупная сумма денег. Она пропала вместе с машиной…

— Ограбление? — перебив Мариса, предположил Викман.

— Надо незамедлительно разыскать машину, — пропустил мимо ушей ее реплику Розниекс и что-то записал в свой блокнот.

— Найдешь ее! — горько усмехнулся Стабиньш. — Много ты, Валдис, хочешь. Я уверен, что она уже не машина — давно уж разобрана на запчасти. В лучшем случае преобразилась — другого цвета, другой у нее и госномер, как и номера на шасси и моторе. Это в лучшем случае. А вероятней всего — машина на дне озера.

— Искать, искать и искать, полковник Стабиньш, — постучал шариковой ручкой по блокноту

Розниекс. — В салоне машины, хотя бы на стеклах, дверцах с внутренней стороны, на руле могут быть следы, даже отпечатки пальцев… Что нам скажет технический эксперт? — будто в классе вызывая к доске, говорил Розниекс.

— Насколько я понимаю, Стрижельский убит в машине, за рулем. Выстрел — с очень близкого расстояния. По траектории судя, пуля вошла в лоб сверху вниз и прошла через шейный позвонок. Что подтвердила и медицинская экспертиза.

— Да, так, — кивнула доктор Викман.

— Значит и пуля должна быть в машине, — заключил Розниекс.

— Безусловно, — подтвердил технический эксперт. — В спине сиденья. Калибр ствола без самого оружия и наличия пули определить трудно. Стреляли, видимо, из пистолета Макарова, о чем можно было бы судить по размеру отверстия и следам пороха на лбу…

Доктор Викман, как школьница, подняла два пальца.

— Видите ли, коллеги. О том, что покойный в момент выстрела сидел за рулем, в машине, свидетельствует поза трупа, — подкрепила она версию. — И хотя потом потерпевший был из машины перемещен, выпрямлять его никто не стал. Так что позвоночник, колени и бедренные кости так и остались в несколько согнутом положении…

Наступившая на мгновение тишина позволила Марису продолжать:

— На месте происшествия, у озера, я нашел труп Владислава Стрижельского полностью одетым. Правая рука засунута в левый нагрудный карман. Там мы нашли изящный браунинг, заряженный и поставленный на предохранитель. Стрижельский, видимо, хотел оказать сопротивление, но не успел.

— По-видимому, убийцы очень торопились, раз оставили пистолет, — добавляет технический эксперт Стипниекс.

— Возможно, он их не очень интересовал, — дополняет Стабиньш. — Ведь в машине была куча денег…

Пожирая километры, микроавтобус несся, обгоняя грузовые, легковые и другие машины. Навстречу бежали столбы и столбики, деревья, дома, хутора. Потом

надвинулись леса и уплыли вдоль оврага. С металлическим треском били камешки в днище салона.

— Все-таки странно, — словно проснулся Розниекс. — Стрижельский вез огромную сумму денег — и остановил машину. Так не бывает.

— Том был матерый вор, с большим жизненным опытом, — отозвался с заднего сиденья Стабиньш. — Он никогда не ошибался. Без особых на то причин он бы машину не остановил.

— Может быть, стреляли по шинам, — выскочил Марис.

— Вряд ли, — отечески разъяснил ему Стабиньш: — Тогда он был успел приготовиться к нападению и так просто к нему бы не подступились. Думаю, что под сиденьем у него было оружие и посерьезней. Легко вооруженный он не поедет, и вдобавок с такими деньгами. Я подозреваю, что нападение было не случайным, а заранее спланированным и детально подготовленным. Н-да, и все-таки почему Том остановил машину, — согласился он с Розниексом, — и главное — кто был заинтересован в том, чтобы убрать Тома?

Силав поднял глаза и, метнув на Стабиньша злой взгляд, тут же отвернулся. Стабиньш этого не заметил. Зато заметила Елена.

— Ванду, наверное, убрали просто как свидетеля, — слегка сменив тему, сказала она.

— Зато ее зверски изнасиловали и задушили, — подхватил Марис.

— Это уже эксцесс исполнителя, своего рода самодеятельность, — продолжала Елена. — Думаю, что между мотивами убийства и Вандой Плесковской никакой связи нет. — Елена многозначительно посмотрела на Силава, потом на Стабиньша и замолчала.

— Бедная женщина, — сочувственно сказал эксперт Викман. — На шее у нее кровоподтеки, ее душил очень сильный человек. Смерть наступила от асфиксии. Во влагалище обнаружена сперма, ее взяли на экспертизу. Сперма сохранилась потому, что во влагалище была засунута фляжка от ликера, пустая.

— А на бутылке четкие отпечатки пальцев, — прибавил Марис.

— В результате изнасилования наружные половые органы Ванды были сильно повреждены — несколько разрывов, как при рождении крупного ребенка.

— Эти детали очень напоминают картину ограбления в Старой Риге, — вмешался Силав. — Оперативные материалы по этому делу у меня. Там то же изнасилование с удушением и такие же типичные телесные повреждения, тот же почерк. Знаменательно, что в том ограблении квартиры Борзова, по моим сведениям, принимал участие Стрижельский, по кличке Том. Уж не сведение ли это счетов? Может, они что-то не поделили? — Силав загадочно и хитро усмехался.

— Том никогда не стал бы связываться со сбродом из низших кланов и главное — с убийцами и насильниками. Это совсем другая компания, — высказал сомнение Стабиньш.

— Ну, ну, эти молодчики пойдут на все, лишь бы побольше отхватить. — Силав криво усмехнулся. — Ты не прав, друг. Стрижельский был в квартире Борзова вместе с тем самым насильником. Так что у них были одинаковые интересы. Больше того. Стрижельский-Том забрал тогда весь улов и ушел по крышам, оставив других с носом. Вот откуда у Тома-Стрижельского в машине было столько денег, и если хотите знать, ехал он в Таллин затем, чтобы получить большую партию мака — наркотика, опия, который прибыл из Узбекистана в тюках хлопка. Наркотик он хотел переправить в Бельгию. Вот чем занимался Стрижельский как представитель фирмы «Афины». Но фирма была только прикрытием. Прибыль заграбастал бы Том, а жалкие крохи кинул бы директору фирмы, не раз уже ранее судимому Александру Сизову. Он же Николай Слепаков и Алексей Рыжков, по кличке Полено. Последний раз этот тип сидел вместе со Стрижельским и был у него первой шестеркой.

— Откуда у тебя такие сведения? — Стабиньш был поражен и даже несколько растерян.

— Работать надо, дружок, работать, а не демагогией заниматься. И вот еще что скажу. Насильник в обоих случаях — рецидивист Роберт Зиверт. Он же Карл Заува, Семен Бунка, есть у него и другие имена. Убийца, грабитель насильник, много раз судим, по кличке Бегемот, а также Толстый Кабан и Робот. Можете не ждать дактилоскопической экспертизы, результаты уже у меня. Я же занимаюсь делом об ограблении той квартиры, — прибавил он, точно

оправдываясь. — Остается арестовать фирмача Александра Сизова и немедленно разыскать и арестовать Зиверта. Вот что!

В салоне воцарилась тишина.

«С чего это он так поспешно, оперативно нас обскакал и с какой целью бросил нам эту жирную кость? — напряженно думала Елена, но вслух ничего не сказала. — Ведь Силав не любит себя утруждать работой, и если что делает, то при условии, что это выгодно ему самому. Неужели только ради карьеры?»

А он повернулся своим плотным телом и сладким голосом обратился к Розниексу:

— Мне сказали, что делом об ограблении квартиры Борзова теперь будете заниматься вы, господин Розниекс, продолжите расследование, и дело будет объединено с этим убийством. Все правильно. Оба эти дела тесно связаны. И я со своим отделом, конечно, буду продолжать оперативную работу и выполнять все ваши задания и указания.

«Вот как, — чуть не вырвалось у Елены, — а Стабиньш и я — побоку…»

— Сейчас будет девяностый километр, — объявил шофер, вырулил на обочину дороги и остановился.

В небольшой приемной на старомодных стульях с мягкими сиденьями сидят две старушки, инвалид без ног и женщина с ребенком. Все они пришли сюда в надежде на помощь. Какой-то посетитель надолго задержался в кабинете, остальные нервничают.

За дверью сидит Эглон — за большим письменным столом, заваленным разными бумагами, — и злыми глазками сверлит тщедушную, нездорового вида бабулю в пестром платочке. Она, робко присев на самый краешек стула, точно собралась уже убежать, смотрит в пол, не зная, куда девать тощие натруженные руки с узловатыми ревматическими пальцами. То положит на колени, то свесит по бокам.

— Не горюй, бабуся, — объясняет ей Эглон каркающим голосом. — Все утрясется. Как только у нас будет по-настоящему свое, национальное государство, всех инородцев, прочую нечисть и дармоедов мы унич… — и спохватившись, поправляется: — …мы отсюда выгоним. Границы закроем — чтобы никто к нам больше не лез. Мы народ работящий. Будем трудиться, и все у нас будет. «Arbeit macht frei», — выкрикивает он и переводит: — «Труд делает свободным». — Эту надпись он видел на воротах концлагеря. — Так говорили немцы, — продолжает Эглон. — Но теперь нам и немцы не нужны. Они уже не те немцы. Совсем другие. — Он говорит кротким, благостным тоном, однако ледяные, стального цвета глазки за стеклами дымчатых очков горят ненавистью и презрением.

Старушка слушает, открыв беззубый рот, иногда закроет его, пошамкает губами. Когда же Эглон замолкает, она вдруг, набравшись храбрости, бурчит:

— А что прикажешь нам сейчас есть, почтенный господин? Я на швою пенсию даже за квартиру жаплатить не могу, даже хлеба купить не на что. Что будет потом — я того не увижу. Но ведь я всю жизнь честно работала. И хочу еще пожить на белом свете…

Эглон смотрит на старушку так, словно перед ним призрак. И сердито машет рукой.

— Все ваши претензии адресуйте правительству, — сухо, недовольно бросает он. — Там во всех креслах сидят коммунисты, пусть они о вас и заботятся, если такие умные!

Старушка жалостно качает головой.

— Пока вы там наверху между шобой деретешь, мы, штарые люди, все передохнем. — Она медленно поднимается со стула и не оглядываясь плетется к двери.

Мимо нее шустро проскакивает мужчина средних лет в спортивном зеленом импортном костюме и золотых очках.

— Чем могу служить? — холодно и официально спрашивает Эглон.

Вошедший на него смотрит так, что Эглон даже заерзал в своем кресле.

— Вы меня не помните, господин обершарфюрер? — он дружески смеется. — Не желаете признать родного сына старого друга?

Эглон долго и с подозрительностью разглядывает посетителя, пока лицо него не складывается в благостную гримасу, которая должна означать улыбку.

— Постой, так ты, наверно, Ян Озолиньш, сын моего друга?

— Он самый, — подтверждает Озолиньш.

— Ха! — Эглон вскакивает, протягивает к нему свои длинные руки. — Вот так номер! Ну прямо вылитый штурмфюрер Зигмунд Озолиньш! И правда похож, как две капли воды! Вот так сюрприз! А где же отец? — обнимает Озолиньша. — Каким ветром… Вы же далеко махнули, насколько я слышал — в Канаду…

— Да, в Канаду, — самодовольно смеется Озолиньш и вальяжно откидывается на спинку стула. — Где мы только не были! Жили в Канаде, в Бразилии, в Мексике, Уругвае и черт его знает еще где. В Буэнос-Айресе у меня два солидных дома, казино с увеселительными заведениями и такими девочками, какие тебе, старик, и не снились, — Озолиньш переходит на ты. От сладких воспоминаний морщины сбегаются в похотливую улыбочку, губы становятся влажными. — А в Мехико у меня крупная строительная фирма, — продолжает он хвастать. — Строим дома, фабрики, офисы и продаем. Весьма прибыльное дело. — Тут Озолиньш понижает голос: — А отец, он пять лет как умер.

— Жалко, настоящий человек был штурмфюрер Зигмунд Озолиньш, снимаю шляпу. На него можно было положиться, вместе прошли мы огонь и воду и медные трубы. — Эглон вздыхает. — Бравый был солдат. — И обращается к гостю: — А что тебя сюда привело? Какие-нибудь дела, а?

— Родина, родина зовет, — уклончиво тянет Озолиньш. — Как же не откликнуться на зов предков? Ведь я настоящий, чистокровный латыш, не то что некоторые здесь у вас, — усмехается Озолиньш.

— И надолго ты к нам в Латвию? Может, насовсем? — интересуется Эглон.

— Что ты! — испуганно отодвигается назад Озолиньш вместе со стулом. — Что мне тут делать, в вашей богадельне?

— Ну, может, какой-нибудь офис откроешь, создашь фирму?

— Презервативами, что ли, торговать?

— Ну зачем. Дорогим импортом — спиртные напитки, кофе, сигареты, жевательная резинка. Здесь все торгуют, только никто ничего не покупает. Одни совсем бедными стали, другие очень богатыми…

Озолиньш в раздумье.

— Насчет офиса, нет, не офиса, а насчет какой-нибудь фабрики надо подумать. Мне ведь здесь в Риге надо вернуть два отцовских жилых дома, фабрику и хозяйство с крупными земельными угодьями в Гулбенском районе. Мои предки были богатые люди.

— И тогда останешься здесь?

Озолиньш вскакивает и смеется:

— Ты что, идиотом меня считаешь? Знаешь ли ты, как меня зовут? Меня зовут мистер Узолинг, Джон Узолинг, а не Ян Зигмундович Озолиньш.

Эглон поднимается, обходит вокруг письменного стола, кладет обе руки Озолиньшу на плечи и вдавливает его в стул. Потом идет к двери и, открыв ее, громко объявляет:

— Сегодня прием закончен. Извините, важные государственные дела. — И, заперев дверь, возвращается к столу.

— За нашу встречу грех не выпить. И отца помянуть. — Он вынимает бутылку армянского юбилейного коньяка и рюмки. — Помню, мы с твоим отцом хлебали самогон. Другие были времена.

— Самогон есть самогон… — Озолиньш радостно хлопает Эглона по плечу. — Но отец рассказывал, как вы, обчистив несколько сельских магазинов, слили в молочный бидон все подряд, сделали ерш, в котором чего только не было — водка, ликер, какая-то зубровка и Бог знает что еще. Бр-р, — передергивает его. — И как можно было все это хлестать!

Эглон наливает. Они поднимают рюмки и пьют. Потом Эглон достает из холодильника закуску, и они выпивают по второй.

— А заведующую магазином, толстуху Вилму он тоже вспоминал? — уже раскрасневшись, хихикает Эглон. — Как мы ее вместе с ее выводком к стенке. Ничего себе была баба. — Эглон наливает еще по одной. — Хорошо двигала своей толстой жопой, но язык у нее был больно длинный, жаль — пришлось ликвидировать. Меня она знала с давних пор. Кое-когда заходил к ней выпить чарку-другую. А как мы отделали этих фининспекторов, комсомолок, большевистских сучек? Которые выжимали налоги из крестьян!

Они выпивают еще по рюмке, закусывая бутербродами с колбасой.

— Красивые были девки, честное слово, — продолжает Эглон, чавкая полным ртом. — Как же их звали? Постой, постой, я помню, помню. Одну — Дзинтра, светловолосая, другая — Юдите, с черными волосами…

Эглон ставит на стол еще две бутылки коньяка и откупоривает.

— Юдите, говоришь… Юд по-немецки — жид. Не жидовка ли она была, раз черноволосая… — сомневается Озолиньш.

— Что ты, что ты. Обе чистокровные латышки. Разве я стал бы трахать жидовку, фу!

Они распивают уже вторую бутылку.

— Помню, как они чуть штаны не намочили, когда мы с твоим отцом вышли из леса, как упали на колени, как плакали, когда мы взяли их в работу. Потом задушили и утопили в болоте. — Эглон все больше погружается в приятные воспоминания, распаляется, то и дело облизывает губы. В разговор внезапно врывается телефонный звонок — собеседники вздрагивают. Эглон обрывает поток слов и, очнувшись, отрывается от воспоминаний. Он нервно смотрит на аппарат, но не поднимает трубку. Опять раздается звонок, настойчивый и долгий. Эглон берет трубку и снова кладет на рычаг. Однако звонок упорно сверлит тишину кабинета.

— Ч-черт побери! — он с сердцем хватает трубку и подносит к уху. И лицо его неожиданно расплывается в угодливой улыбке.

— А-а, господин полковник! — хвастливо восклицает он. — Да-да. У меня есть дополнительный списочек. Да, да, новые бизнесмены. Русские, в большинстве русские. Пся крев, как говорили польские шляхтичи. Да, да, в бюро регистрации? Да… с адресами и телефонами. Как всегда. Сведения насчет оружия и сигнализации соберете сами. Да, безусловно… ладно… Это важно… Встретимся… обсудим. Да, ну хоть завтра. Нет, сегодня я занят. Созвонимся.

Эглон бережно кладет трубку. Какое-то время молчит, что-то про себя обдумывая, потом снова обращается к гостю:

— Ну, дружок, так о чем мы говорили?

Перед его взором вдруг встает маленькая темноволосая девушка, фининспектор Юдите с большими черными, расширенными от страха и ужаса глазами, девушка, которую он изнасиловал и потом задушил. Что-то жидовское было в этой девушке, может, примесь далеких предков?

— Да, про жидов, — вдруг говорит он, точно продолжая начатый разговор. — Ты еще помнишь гетто, ну это жидовское гнездо в Московском форштадте? Вряд ли, ведь в сорок первом ты еще был карапуз, совсем маленький. А как мы их там расстреливали, в Румбуле и в Бикерниеках! Правильно сказал Гитлер — жиды вредный народ. — На губах у Эглона выступает пена. — Жиды лезут всюду. Везде их полно. Врачи, инженеры, ученые, адвокаты, музыканты, поэты, журналисты — все жиды. Прямо беда. Бр-р, прямо с души воротит. — Эглон уже не может остановиться. — Мы их, этих кривоносых, расстреливали прямо пачками — как клопов травят хлорофосом. Одних расстреливаем, вторые зарывают, вторых расстреливаем, третьи зарывают, и так далее, как по конвейеру… Жаль — не вытравили всех, вместе с гнездами. Коммунисты спасли, грузили в вагоны и отправляли в Россию. И теперь они снова у нас здесь смердят. — Эглон наливает уже из третьей бутылки. — Некоторые смылись в свой фатерланд, фу, в этот чертов Израиль, где они распяли Христа, — лопочет уже пьяный Эглон и икает. — Теперь едут сюда к нам латышей грабить, пи… пить кровь. Назад требуют свои вшивые лавчонки, халупы, фабрики, шмутки-манатки, которые у них отняли большевики.

— П… п… правильно сделали. П… правильно отняли, — пьяным голосом поддакивает Озолиньш. — П… правильно, пра… виль… но! Richtig! Гитлер тоже отобрал… Гитлер и Сталин — молодцы ребята! Аll right!

— А что сейчас творится? — Эглон печально качает головой. — Ай-ай-ай! Что творится! Латыши спутались, спарились с русскими, украинцами и черт знает еще с какими подонками. Но главная беда — что и с жидами, и наделали полужидов. Всех таких латышей надо в газовые камеры вместе с их детьми-ублюдками. В газовые камеры, и никаких. Как тогда, когда мы с твоим отцом… — кричит Эглон, разводя руками и бессильно откидывается на спинку стула, будто камни ворочал. Носовым платком отирает лоб. — Жаль, стар я с-стал, не могу уже так поработать, как тогда, в молодости.

Озолиньш пристально вглядывается в лицо Эглону.

— Так ли это, старик? — недовольно спрашивает он. — Ты уже спекся?

Эглону становится неловко перед сыном друга.

— Ну, не скажи, не скажи, — оправдывается он. — Есть еще порох в пороховницах.

— Это мне больше нравится. — Озолиньш почти трезвеет. — Это мне нравится, — повторяет он. — Это хорошая мысль. Ведь у нас теперь есть новая возможность отстреливать жидов и притом зарабатывать колоссальные деньги! С такой целью я к тебе и приехал, старина!

Заинтересованный Эглон поднимает глаза и смотрит на Озолиня так, словно впервые его видит. Он моментально трезвеет.

— Слушай, старик, ты случайно не тот самый бизнесмен, представитель крупной фирмы, приезда которого мы так долго ждем с Ближнего Востока?

— Я это, я, — бесшабашно смеется Озолиньш. — Ну понял наконец!

— Что же ты сразу не сказал?

— Очень интересный вышел разговор. Всего сразу не скажешь.

— Ну тогда, дружок, говори пароль!

— «Фирма покупает черных козлов»! — медленно выговаривает он, глядя Эглону в глаза.

— «По самым высоким ценам»! — произносит отзыв Эглон.

— Черта с два, — смеется Озолиньш. — Черта с два! Не такие высокие будут цены, как вы хотите! — он поднимается с места.

— А где же ты раньше был, козлик мой? — на мотив песенки тянет Эглон. — Мы же две недели ждем, не можем дождаться. С русскими давно обговорено, все готово. Дело за покупателем. — Эглон высказывает недовольство, вскакивает на ноги и так же стремительно снова садится на свой стул. — Русские военные нервничают. Они, слава Богу, должны с нашей земли убраться со всем своим дерьмовым войском. И продают сейчас все, что только можно и чего нельзя. Мы же могли опоздать, упустить шанс. Тут объявился конкурент. Надо было его убрать, такие вот сложности.

— Ты думаешь, с этими черножопыми так просто и легко договориться? — надменно смеется Озолиньш, взад-вперед прохаживаясь по кабинету и возвращаясь к своему стулу. — С этим разноперым сбродом. Но теперь у меня есть надежные покупатели. Они не так богаты, как вы здесь думаете, зато весьма удобны для наших общих целей. Есть такие террористические организации у палестинцев — «Хамас» и «Хисбулах». Они гораздо сильнее сброда Арафата. Боевики «Хамаса» не спят, а когда спят, то видят во сне, как они истребят всех евреев, убьют и сбросят в море. И тогда создадут в Израиле свое государство мусульманских фундаменталистов во главе с Аллахом. Нас с тобой Аллах не интересует, а истреблять жидов мы им наверняка поможем, и тем самым завершим ту работу, которую когда-то начали вы с отцом. Святое дело! Твоя задача, Эдгар, договориться о закупочной цене на наших условиях. Я беру на себя транспортировку. Команда твоя. Я знаю, у тебя сильная команда. Если у тебя для начала не хватит денег…

Громкий нетерпеливый стук в дверь прерывает интересную беседу.

Эглон лихорадочно убирает со стола, сует все в холодильник. Собеседники напряженно слушают.

Стук повторяется, притом гораздо сильнее, настойчивей.

— Эдгар, — раздается за дверью женский голос, — открывай, быстро! Я знаю, что ты здесь.

— Жена, что ли? — пожимает плечами Озолиньш.

— Да нет, — вздыхает с облегчением Эглон. — Мой человек.

— Чего тебе, Эрика? — он открывает дверь. — Зачем ты сюда пришла? — набрасывается он на нее. — Зачем? Сколько раз говорил — на службе у меня не показываться! — Его мутные глазки становятся блестящими, круглыми, как у старой совы ночью; нос краснеет.

Без церемоний оттеснив Эглона в сторону, Эрика энергичным шагом входит в кабинет.

— Дрянь дело, — шипит она приглушенным голосом. — Завал, говорю!

— Что такое? — пугается Эглон.

— Что такое, что такое, — передразнивает она. — Толстяк с Котом погорели.

— Что ты говоришь? — ничего не понимает Эглон. Он никак не может переключиться. — Не сработали, что ли?

— Разыграли все как по нотам!

— Так в чем же дело?

— Накрыл их какой-то кретин — инспектор рыбнадзора. Большой поднял шухер!

— Что же они — не могли этому инспектору дать по кумполу?

— Оба полные штаны наложили и дали ходу. Сразу и менты тут как тут! Здорово, правда?

Весь втянувшись в свой стул, Озолиньш слушает, хотя делает вид, будто его это вовсе не интересует, будто его здесь вообще нет.

Подозрительно смерив Озолиня взглядом с головы до ног, Эрика кричит на Эглона:

— Думай, старик, что нам теперь делать, думай! Завтра ночью сходка в наших малинах. — Она вылетает метеором, так же как и вошла, с шумом захлопнув за собой дверь.

— Мощный бабец, — сощурив глаза, бормочет Озолиньш. — Такую можно поиметь.

— Ха, попробуй! Она тебе сразу яйца оторвет, будешь шелковым. Это тебе не деревенские девчонки — которые нюни распускали и падали на колени. — Эглон задумывается, он выбит из колеи, озабочен. — Давай выпьем еще по чарке, — протяжно говорит он, как на поминках, и наливает коньяк в рюмки. Они пьют. Эглон поднимается со стула и наливает еще. — Вперед, поехали! — с наигранной веселостью вдруг восклицает он. — Тут еще больше полбутылки… Ведь мы… с твоим отцом н… никогда ни капли н-никому не оставляли. — Последние слова он уже лепечет и снова оседает на стул.

Искоса глянув на Эглона, Озолиньш опрокидывает в рот рюмку, дрожащей рукой наливает себе вторую, пьет, третью — пьет без закуски. Пьет жадно, торопливо, будто кто собирается отнять у него коньяк.

Тупым мутным взглядом Эглон видит, что тот делает, и, вылив себе из бутылки весь остаток, одним духом опорожняет рюмку. А Озолиньш откидывается на спинку стула и сникает.

Какое-то время Эглон на него смотрит. И, с трудом перегнувшись через стол, трясет его за плечо.

— Эй, ста-а-рик, вставай, вставай! — «Не хватало еще, чтобы он остался здесь на ночь», — думает Эглон. — Эй, парень, вставай! — нервничает он и, что-то вспомнив, снова садится на стул, нажимает кнопку и выключает вмонтированный в стол магнитофон.

— Друг есть друг и сын есть сын, — тихо бормочет он. — Самый лучший друг может насрать тебе полный карман. — Еще ребята из КГБ его этому учили, когда он преданно им служил. Он это хорошо усвоил.

— Вставай! — без особой надежды снова понукает его Эглон.

В ответ раздается только храп.

— Вот он, девяностый километр от Риги. — Шофер выключил мотор и затормозил. «Рафик» съехал на обочину и остановился. Поочередно выйдя из машины, пассажиры стали кучкой.

— Дорога как дорога. Лес как лес, — оглядываясь вокруг, сказал Стабиньш. — Где они тут могли в лес заехать?

— Думаю, что первое убийство совершено где-то здесь, прямо на дороге, потом они въехали в лес, по ходу машины, — высказал свое мнение Марис Спрогис. — Поворачивать назад не было нужды — видимо, так было спланировано.

Стабиньш с Марисом прошли вперед и вскоре обнаружили узкую лесную дорогу. По бокам ее на кустах были обломаны мелкие ветки и примята трава. На месте поворота, где обочина дороги сливалась с лесной тропинкой, довольно отчетливо был виден след автомобильного протектора.

— Наверное, здесь, — обрадовался Марис. — Видите, полковник, я был прав.

— Прав, прав, — согласился Стабиньш. — Теперь поедем в лес.

— Только надо сказать шоферу, чтобы ехать осторожно, — озабоченно сказал Марис. — Чтоб не разрушил отпечатки. На обратном пути возьмем отливки.

Они вернулись к машине. Женщины снова сели в автобус, а мужчины пешком шли впереди машины, разглядывая окрестность. Дорогу пересекал небольшой ручеек. По обе его стороны в песке были видны отпечатки тех же протекторов.

— Может, возьмем сейчас? — не утерпел Марис.

Подошел Валдис Розниекс и осмотрел отпечатки на мокром песке.

— Возьмите, Марис. Не надо откладывать то, что можно сделать сейчас. Отпечатки хорошие. У вас есть гипс?

— Есть.

— Так вы здесь и останьтесь, потом нас догоните. Думаю, что далеко идти не придется.

Машина пересекла ручеек, въехала на пригорок, и глазам пассажиров открылась небольшая лесная поляна. Дороги за ней дальше не было — лишь слабо различимые пешеходные тропки.

— Видимо, здесь. — Розниекс остановился посредине поляны. Подошли и остальные. Он поднял руку, давая знать шоферу, чтобы тот на лужайку не ехал.

Солнце стояло высоко, ярко освещая полянку. Легкий ветерок играл в высоких соснах, — качаясь, они скрипели, как ржавые петли. Где-то вдали затявкала собака и смолкла.

— Смотрите! — показал рукой Розниекс. — По самой серединке трава сильно вытоптана, а вот и окурок сигареты.

Подошел технический эксперт Ольгерт Стипниекс, взял его пинцетом и опустил в стеклянный патрон. Пригодится!

— Что за марка? — поинтересовался Силав.

— «Рига», — ответил эксперт. — Сильно смятый, может статься, им негодяй жег Ванде Плесковской грудь, возможно, помимо слюны, биологи найдут еще что-то от кожи Ванды, микрочастицы.

— Хм, да. — Розниекс осмотрел серый песок вокруг кротовой норы. — Хороший отпечаток ноги — обувь не больше тридцать девятого размера. Куда девался Марис? Со своими гипсовыми отливками как в воду канул.

Из-за кустов раздался звонкий мелодичный голос Елены:

— Господин Розниекс, тут целый музей криминалистики, — позвала она. — Видимо, здесь была стоянка племени ням-ням. Идите сюда — вместе с экспертом Стипниексом и доктором Викман.

За кустами чернело пепелище потухшего костра. Там же валялись две пустые консервные банки, водочные бутылки и стеклянный стакан.

— Вот так удача! — Розниекс был доволен.

Стабиньш принялся все собирать и аккуратно складывать в коробки. Ему помогала Елена.

— Им, наверно, и во сне не снилось, что мы здесь побываем и обследуем стоянку, — деловито заключил Силав, ни на кого не глядя. Вид у него был озабоченный.

— Не час и не два провели здесь эти вампиры, — ворчал Стабиньш. — Вот, Стипниекс, возьми! Тут целая куча окурков от сигарет, длинные, короткие, эй, смотри-ка — даже с губной помадой! — Наклонившись, он старательно их разглядывал, не дотрагиваясь руками.

— Дама! — с удовлетворением воскликнула Елена. — Насколько я понимаю, не очень шикарная, губная помада не из лучших, но это установит экспертиза.

— Дама или педераст? — усомнился Силав.

— Педераст мажется не только губной помадой, — отозвался Стабиньш. — И мажется, когда идет на свидание, а не на дело. Это женщина, и отпечаток тоже — от женской обуви, — убежденно говорил Стабиньш.

— Может быть, Ванды Плесковской? — подала голос доктор Викман.

— Ну нет, — отвергла такой вариант Елена. — У Ванды не было возможности тут прогуливаться и курить, да еще после смерти Тома. Толстый штангист Бегемот сразу ее заграбастал, изнасиловал и задушил. Тут была совсем другая дама, о чем говорит и качество губной помады. Надо будет очень тщательно обследовать это место.

— По отпечаткам обуви мы сможем примерно определить рост женщины, комплекцию, вес, даже особенности походки, — дополнил Елену Стипниекс. — А сигареты здесь разных марок, — собирая окурки, продолжал он. — Женщина курила совсем дешевые, «Астру» без фильтра, видимо, ей привычные.

— Их чаще всего курят в зоне заключенные, — пояснил Стабиньш.

— Но тут есть и довольно дорогие сигареты — «Мальборо», — нашел и такие Стипниекс.

— Теперь в зоне курят не только такие! — ухмыльнулся Силав. — Из-за границы в зону поступает гуманитарная помощь, и не только из-за границы, они живут припеваючи. Работы нет, едят икру и пьют водку, коньяк и ходят друг к другу в гости, из камеры в камеру, сколачивают веселые компании, и чего только не делают. Раньше так никогда не было, — с неприятной издевкой, насмешкой проговорил Силав. — По гуманности мы уже перегнали все западные тюрьмы.

Розниекс поднял голову.

— Таких тюрем, как у нас, нет ни в одной западной стране. Это не места заключения, а места подавления человеческого достоинства, личности, где человек безнадежно деградирует, превращаясь в животное, в зверя. Ни одного еще человека наши тюрьмы не исправили, — зло проговорил Розниекс.

Пришел Марис с гипсовыми отливками.

— Знаете, что я нашел? — он был в восторге. — Рядом с дорогой, в кустах, лежит женская одежда, свернутая в узел. Шелковый бюстгальтер, трусы, рубашка и еще кое-что, видно, выбросили из машины.

— Принес? — распрямился Стабиньш, вытер ладонью лоб и вопросительно посмотрел на Мариса.

— Нет, зачем, — возразил тот, — надо официально изъять и запротоколировать.

— Сразу видно, что следователь — из прокуратуры, законопослушного учреждения, — не упустил случая Стабиньш поддеть своего друга. — Твоя школа, Валдис!

— Не валяй дурака, Улдис, — отозвался Розниекс. — Как будто ты не знаешь, что одежду кто-то должен опознать. Как же это сделать, если она не будет по всем правилам оформлена.

— Ха, как будто нельзя зафиксировать здесь или даже потом, в кабинете. Главное — правильно оформить.

— Привыкли вы, оперативники, химичить.

— Что вы, Розниекс, Стабиньш всю жизнь работает честно, по всем процессуальным законам, — не утерпел, чтобы не подковырнуть Стабиньша, Силав. — Пойдем, Марис, возьмем одежду, позовите и доктора Викман. Осмотрим, наверное, на белье будет и кровь, и сперма. Позовите шофера, тогда и понятой будет, по всем правилам.

Когда с делами было кончено, Елена принесла из машины покрывало и большую сумку с продуктами.

— Пора завтракать, господа и дамы.

— Дамы и господа, — поправил Розниекс.

— Закусим, — продолжала Елена, — чем Бог послал.

— Бог-то Бог, да будь сам не плох, — проговорил Силав и, покашляв, грузно опустился у края покрывала.

Остальные последовали его примеру.

Елена выложила на подстилку хлеб, колбасу, сыр, помидоры, огурцы, тушенку и поставила термосы с горячим чаем.

— Ого! — воскликнул Розниекс и положил рядом свой сверточек с едой. — Твоя помощница, Улдис, не только знаток своего дела, но и хорошая хозяйка. Теперь наконец мне понятно, почему ты до сих пор не женился.

— Не надо Елену обижать, зачем ей такой старый хрыч, как я. У нее статный красивый муж, правда ведь, Елена?

— Меня обижать? Не родился еще тот человек, который мог бы меня обидеть, — рассмеялась она, продолжая резать хлеб.

Велта Викман помогала ей разложить еду. Силав открыл консервы, бутылку коньяка и лимонад, которые вынул из своего пухлого портфеля.

— Так вот, дамы и господа, было время камни разбрасывать, теперь время их собирать. — Розниекс был в хорошем настроении. — Тома с Вандой убийца встретил на шоссе и остановил машину. Там же в машине убил Тома. Потом преступники заехали в лес. Вытащили Ванду из машины, Толстяк ее изнасиловал и задушил, деньги они забрали. Денег было очень много. Потом они засунули трупы в мешки, положили туда кирпичи и пытались их утопить в Мельничном озере.

Один из преступников нам известен — Роберт Зиверт, клички Толстяк и Бегемот. Штангист! Он нам оставил не только отпечатки пальцев на фляжке, но и окурки сигарет со своей слюной и, может, даже жжеными тканями кожи Ванды, со спермой, компоненты которой совпадут с той, которую он оставил раньше, изнасиловав и задушив жену Борзова Сильву-Генриетту. С Зивертом все ясно. Доказательств больше чем нужно. Остается только его найти.

— Легко сказать — найти, — скептически возразил Силав. — Он давно уже смылся в Россию, на Украину или в Сибирь. Или же охотится на медведей в Уссурийской тайге. Он там срок отбывал, хорошо знает тайгу. Так что — лови ветра в поле. Зиверт отлично сознает, что ему грозит вышка, ведь он был признан особо опасным рецидивистом.

— Н-да, — потер подбородок Розниекс. Его хорошее настроение испарилось. — Изловить его в Уссурийских дебрях не в наших силах.

— И другие за нас это делать не станут, — добавил Силав. — Да и не захотят. У нас даже договора с Россией нет о выдаче преступников.

— Зачем так мрачно? — Стабиньш налил всем понемножку коньяка. — За нашу удачу! Все образуется.

Все за исключением Розниекса и шофера выпили.

— Теперь нет сомнений, — поставив пустую рюмку, продолжал Стабиньш, — убийц было трое, двое мужчин и женщина. Кто они — второй мужчина и женщина?

— У нас есть окурки их сигарет! — воскликнул Марис. — И отпечатки обуви.

— Окурки, окурки и отпечатки обуви! — передразнил Силав. — Ну и что? У нас есть и отпечатки шин, так ведь, Марис? А дальше?..

— Дальше — разыщем «вольво» Тома, найдем отпечатки пальцев, проверим по картотеке, они наверняка раньше судимы, арестуем преступников, закончим дело и отправим в суд, — сердито строчит как пулемет Стабиньш. — Неплохо, так ведь, Марис, а? Но… но и еще раз но. Преступление слишком хорошо подготовлено и квалифицированно выполнено, чего и ожидать было трудно от таких субъектов, как Зиверт и компания. Дирижер здесь был умелый, умный. И не деньги были главной целью. Деньги — побочное обстоятельство. Если бы инспектор рыбоохраны не захватил этих молодцов врасплох, мы и по сей бы день ничего не знали, ни один петух бы по Ванде и Тому не прокукарекал. Разве мало людей исчезает? Они же оба нигде не прописаны и, хотя жили в роскошной квартире, нигде не числились. Близких родственников у них в Риге не было, да и нигде не было таких, которые стали бы их разыскивать. Расчет был очень правильный и точный. Думаю, что за этим кроется многое другое. Из корыстолюбия вор вора убивать не станет! Ворон ворону глаз не выклюет.

— Ну-ну, я так не думаю, — снова попытался возразить Силав. — Зиверт старый квалифицированный преступник с большим опытом, следы он оставил не потому, что пентюх, а потому, что был уверен — они сумеют утопить трупы, мы их не найдем и никогда ничего не узнаем. Стабиньш прав. «Вольво» давно переделано, перекрашено или разобрано на детали. Не надо быть наивным — найдем отпечатки пальцев! Где? Да если бы мы и нашли «вольво», в чем я очень сомневаюсь, никаких отпечатков пальцев там не будет. Они же всегда работают в перчатках. В квартире Борзова и в других квартирах они все работали в резиновых перчатках. А насчет ворона — ха, просто смешно. Воровских законов больше не существует. Никто их не соблюдает. Воры могут за копейку ухлопать друг друга.

— С таким пессимистическим настроением нельзя работать в полиции, — буркнул Розниекс.

— Я все же одного не понимаю, — снова заговорил Стабиньш. — Почему Том остановил машину? За этим что-то есть, притом весьма существенное.

— Может, на дороге был какой-то знакомый? — пытался угадать Марис.

— В такую рань, на обочине шоссе, откуда ни возьмись — знакомый? И чтобы Том, этот тертый калач, остановил машину, когда у него с собой такие деньги! Абсурд! — Стабиньш странно посмотрел на Мариса.

Компания поднялась и собрала остатки еды. Елена сложила покрывало. Потом они с Велтой Викман пошли в лес.

Мужчины разбрелись кто куда и вскоре вернулись к машине.

— Угадайте, в какой руке! — возвратившись из леса, задорно вскричала Елена и протянула вперед оба кулака.

— Какие могут быть шутки в таком серьезном деле! — рассердился Силав. — А еще оперативный работник.

— Угадайте, угадайте! — озорно повторила Елена, игнорируя замечание Силава и обращаясь конкретно к Розниексу.

— Угадайте, — поддержала ее эксперт Викман.

— Ну, в правой, — неуверенно проговорил Розниекс.

— Нет, в левой. А что там?

— Ну, госпожа Спуре, я же не вижу сквозь вашу руку.

— Вот! — раскрыла ладонь Елена. На ней была блестящая пуговица от униформы офицера полиции.

— Автоинспектор! — воскликнул Стабиньш, стукнув себя ладонью по лбу. — Вот почему Том остановил машину… Как я раньше не догадался?

Звонок в квартире Александра Сизова звонил долго. Часы на руки Стабиньша показывали 3.15 ночи. Наконец за дверью послышалось шарканье шлепанцев, и сонный женский голос недовольно спросил:

— Кто там? Что вам нужно среди ночи? Если не перестанете звонить, сейчас же вызову полицию.

— Не надо вызывать, — громко и внятно ответил Стабиньш. — Мы и есть полиция. Александр Сизов здесь живет?

Молчание за дверью затянулось. Потом снова шарканье шлепанцев, теперь в обратном направлении. Через какое-то время раздался хриплый мужской голос:

— Чего надо? Если не перестанете, стрелять буду! Никакая полиция по ночам теперь не ходит. Знаю я вас, сам был такой! — За дверью щелкнул затвор пистолета.

— Не делайте глупости, Сизов! — очень спокойно проговорил Стабиньш. — Мы действительно из полиции и прокуратуры. Поговорить надо.

Опять молчание. И снова тот же мужской голос:

— Ничего я такого не сделал. Что вам от меня нужно? За прошлое я получил сполна…

— Открывай, говорю! — в голосе Стабиньша слышалась угроза. — Не откроешь — изрешетим дверь.

Снова молчание.

И потом:

— Покажите удостоверения! Я смотрю в глазок.

Стабиньш поднес удостоверение к глазку.

— Полковник Стабиньш из криминальной полиции! Не узнаешь меня больше, Сизов?

— Следователь Спрогис, — последовал примеру старшего Марис.

Один за другим лязгнули четыре разных замка, и дверь медленно открылась. В нее вошли пятеро мужчин.

— Что же — своих боишься, что так сильно забаррикадировался? Воровать ведь и сам хорошо умеешь, правда, Полено?

Теперь Сизов узнал Стабиньша и опустил глаза.

— Я же сказал, что живу честно. Больше не ворую, — не слишком уверенно протестовал он. — Чего вы, начальник, от меня хотите? Я свой срок отбыл, отсидел с лихвой.

— Не весь, — возразил Стабиньш. — Большой срок еще впереди, если не будешь вести себя прилично. Сам знаешь, как с нами надо разговаривать. Все расскажешь — так подумаем и о твоей дальнейшей жизни, не станешь говорить — пеняй на себя. Ты ведь теперь бизнесмен, верно? Стало быть, сам отлично знаешь, как решаются все проблемы — по взаимной договоренности. — Стабиньш прошелся вперед и назад, осмотрел роскошную обстановку прихожей. Остальные стояли у двери, — Чего стоишь как соляной столб? — вновь обратился он к Сизову. — Приглашай гостей в дом и скажи своей жене, чтоб не подглядывала в замочную скважину, пусть лучше сварит крепкий кофе, слышишь — кофе и ничего больше. Мы утром ничего другого не пьем.

Дверь в кухню с шумом захлопнулась, послышалось злое ворчанье, потом на пол с грохотом упала кастрюля. Мужчины не обратили на это никакого внимания, и, не дождавшись приглашения, прошли в гостиную. Сгорбившись, волоча ноги, Сизов шел за ними. Он был в полосатой пижаме, на плечи наброшен цветастый махровый халат, видимо женин.

— Идем, идем, не стесняйся! Посидим, поговорим, обсудим кое-что, — подгонял его Стабиньш. — Ведь мы с тобой встречаемся не в первый раз. Надеюсь, ты меня не забыл?

— Не забыл, начальник. — Сизов вел себя смирно, безропотно.

— Вот видишь. И на меня ты не в обиде, правда?

— Правда, начальник, — машинально отвечал Сизов. Он был точно оглушенный.

Стабиньш удобно расположился в мягком кресле, стоявшем в углу просторной комнаты у круглого столика; остальные расселись кто где на стульях. Сизов стоял среди комнаты, опустив руки.

— Иди, иди, садись, — Стабиньш указал на такое же кресло с цветочной обивкой за столиком. — Уж верно, мы поладим, коль рядом сядем. Знаешь эту басню?

Сизов замялся.

— Начальник, можно закурить?

— Кури!

— Но у меня сигареты в спальне.

— А пистолет тоже там остался?

— Нет, пистолет здесь.

— Давай сюда! — протянул руку Стабиньш.

Сизов вынул из кармана пижамы небольшой никелированный «вальтер» и отдал Стабиньшу.

— Разумно делаешь, Полено. — Стабиньш вынул магазин, оттянул затвор, выбросил из ствола патрон и положил пистолет на столик. — Разумно делаешь, — повторил он. — Я вижу, мы начинаем понимать друг друга.

Мужчина в стильной черной кожаной куртке встал и подал Сизову пачку «Bond».

— Курите!

Сизов закурил, сделал глубокую затяжку, вздохнул с облегчением и вернул сигареты. Человек в кожаной куртке молча предложил сигареты присутствующим, а когда те отказались, закурил сам, потом вынул из черной кожаной сумки небольшой компьютер и приготовился к записи.

Стабиньш с любопытством оглядел высокий, обычный для домов довоенной постройки потолок с гипсовой лепниной, дорогую хрустальную люстру, стены, оклеенные новыми импортными обоями, паркетный пол.

— Недавно купил квартиру, Сизов, и отремонтировал! — сделал он заключение.

— Обменял, — нехотя отвечал тот.

— Купил. Отдал за нее какую-нибудь старую развалюху или сарай и отвалил денег. Сколько тут у тебя комнат?

— Четыре. — В темных глазах Сизова блеснул сдерживаемый гнев.

— И живете вдвоем с женой?

— И с тещей.

— Так вот, расскажи нам, пожалуйста, Полено, когда ты последний раз видел Владислава Стрижельского, по кличке Том, и где ты встретил своего старого друга и подельника? — спросил Стабиньш.

— Первый и последний раз после моего выхода на волю — 19 июня вечером в моем рабочем кабинете. А что с ним? Что-нибудь случилось? — стал проявлять беспокойство Сизов.

— Все сразу хочешь знать, Полено! Много будешь знать, скоро состаришься. Сейчас спрашиваю я, а ты отвечаешь. С какой целью он явился?

— Ну, как старый друг явился, поговорить… — запнулся Сизов, размышляя, что рассказать, а что нет.

— О чем поговорить? — перешел в наступление Стабиньш.

— Ну, была одна работенка, — тянул время Сизов.

— Не тяни кота за хвост! Какая работенка? Для кого? Говори, чтоб понятно было!

— Ну, для моей фирмы, надо было сделать… — он смотрел вопросительно.

— Это, да? — Стабиньш выложил на стол доверенность и другие выданные фирмой документы.

Тот привстал, посмотрел и широко раскрыл глаза. Точно при виде змеи, попятился назад.

— Твоя подпись, твоя печать, твои документики, правда, а? Итак — что за работенка для твоей фирмы, где Том уже числился коммерческим директором и твоим заместителем? Говори, Полено, сгоревшее полено!

— Слишком это было неожиданно. Том пришел и, как всегда, поставил меня перед фактом. Я… не успел обдумать.

— И тут же дал ему все полномочия и деньги впридачу.

— Нет, денег он не просил, у самого, говорит, хватает.

— А тебе от всего этого какой прок?

— Хорошую прибыль обещал. Фирме.

— И тебе тоже.

Сизов обдумал ответ и нехотя согласился:

— И мне тоже.

— Ты знал, что товар этот — опий?

Сизов смешался.

— Нет, что вы, начальник, не знал, честное слово не знал. Он сказал, что это хлопок из Средней Азии.

— И за хлопок — большие проценты. Не лей пули, Полено! Ну ладно, об этом ты расскажешь совсем в другом месте и гораздо подробней, правда, коллега? — он обратился к мужчине в кожаной куртке, который сосредоточенно занимался компьютером. — А мне ты скажи — кто еще знал о посещении Тома?

— Моя секретарша и бухгалтер — та, что оформляла ему документы. Что, разве это секрет?

— Не отвечай вопросом на вопрос! Знал кто-нибудь, когда именно Том едет в Таллин, как поедет и каким транспортом?

Сизов задумался.

— Нет, пожалуй, никто из наших женщин не знал.

— Но тебе ведь он сказал?

— Да, сказал, но не мне, кому-то другому, он звонил по телефону.

— Из твоего кабинета?

— Да.

— И что он сказал?

— Сказал, что все улажено и послезавтра рано утром он едет в Таллин.

— Так. С кем он говорил?

— Этого я не знаю.

Мужчина за компьютером поднял голову и внимательно слушал. Его это, видимо, очень заинтересовало.

— Номер телефона не заметил? — продолжал спрашивать Стабиньш.

— У Тома он был записан — он смотрел в книжечку, — вспомнил Сизов.

Человек в кожаной куртке поднялся, вынул из своего кейса блокнотик в светлом кожаном переплете и положил на столик перед Сизовым.

— Этот блокнотик?

Сизов взял его в руку и, повертев, подтвердил:

— Да, он самый.

— Номер не запомнили?

— Кажется, начинается с шестерки. Я видел, как он нажал первые клавиши, потом могла быть четверка или тройка, точно не знаю.

— Неплохо для начала, — человек в кожанке довольно улыбнулся Стабиньшу, — неплохо. Так, значит, это тот самый блокнотик, — повернулся он к Сизову. — Тот самый, с которого Владислав Стрижельский считал номер телефона, начинавшийся с шестерки, я вас правильно понял, Сизов? Потом шла тройка или четверка, — подчеркнуто уточнил он.

— Скорее четверка, — буркнул в ответ Сизов.

Стабиньш вопросительно посмотрел на мужчину за компьютером, будто прося разрешения продолжать допрос.

Ответный жест означал согласие.

— Ну так вернемся к нашим баранам, — продолжал Стабиньш. — Кто знал, в какой день Том выедет в Таллин, во сколько и каким транспортом? Думай живее, Полено, думай! — подгонял Стабиньш.

Сизов был в растерянности. Сидел и кусал тубы.

— Не знаю, не знаю, наверно, никто, — тихо пробормотал он.

— Ты знал, Полено, один ты знал! Ты решил украсть у Тома деньги, которые он вез в Таллин, чтобы перекупить наркотики, прибывшие из Узбекистана, ты решил вместо Тома переправить их в Бельгию. Ты, Полено, вместе с Бегемотом-Роботом, с этим толстым кабаном, Робертом Зивертом. Вы оба встретили на дороге Тома и Ванду. Ты убил Тома, а толстый Бегемот-Зиверт изнасиловал и задушил Ванду Плесковскую, вы взяли деньги и тю-тю, поминай как звали. Заодно ты, Полено, рассчитался с Томом за зону, где Том тобой помыкал, сделал тебя своей шестеркой, гонял как сидорову козу и над тобой глумился. Что, сладка месть, правда? Потом вы хотели утопить оба трупа — Тома и Ванды — в озере, однако не вышло. У нас есть доказательства, больше чем нужно. Где машина Тома? — уже кричал Стабиньш и бил ладонью по столу так, что звенели кофейные чашки в буфете. — Где деньги?

Лицо у Сизова побелело, потом стало наливаться кровью и набрякло так, что казалось, вот-вот лопнет. Он вдруг поднял руки кверху, вскочил и, хватая ртом воздух, стал истерически кричать:

— Нет, нет, — трясся он как в ознобе. — Нет, нет, мокрое вы мне не пришьете! Я не убивал Тома и Ванду. Нет и нет, я Ванду знать не знаю! Никогда я никого не пришивал. Никакого толстого кабана не знаю. Я не из тех, вы же сами знаете, кем я был, нет, нет, нет! — Схватившись за голову, он повалился и катался по полу, дергаясь в судорогах.

Дверь распахнулась и в комнату влетела растрепанная жена в одной ночной рубашке.

— Что вы делаете, ироды! — кричала она. — Что вы делаете! У него больное сердце, хотите его угробить! В то утро нигде он не был. Дома он спал, здесь, дома! Дома! Со мной в постели!

Марис и один из полицейских пытались женщину урезонить.

— Уберите ее! — твердым голосом скомандовал Стабиньш.

Но увести ее было вовсе не так просто. Женщина не давалась, дралась, плевалась, отбивалась ногами. Наконец все же удалось с ней справиться и оставить в другой комнате под охраной.

— Посадите Сизова в кресло, — уже спокойнее сказал другому полицейскому Стабиньш и сам же ему помог.

— На вот тебе, Сизов, — Стабиньш дал ему таблетку валидола. — И пройдет.

Сизов выглядел совершенно измочаленным.

— Нет, я не виноват, — тихо бормотал он, вытирая лоб. Он утих, как стихает гроза, когда лишь редкие капли с крыши напоминают о проливном дожде.

— Ну так слушай, Полено, что я тебе скажу, — уже спокойнее продолжал Стабиньш. — Положим, что ты не виноват, но кто же тогда? — Он пожал плечами. — Ты один знал время и место, куда Том поедет, знал, что Том везет крупную сумму денег, и к тому же имел на него зуб. Что еще нужно суду? Вышка тебе, дружок, кранты, пуля в затылок, потом в ящик и похороны без музыки…

Стабиньш выдержал паузу, оценивал произведенное впечатление.

Сизов снова стал белый как мел.

— Подумай хорошенько, Полено, может быть, все же кто-то знал?

Тот наморщил лоб и, показав пальцем на приоткрытую дверь в другую комнату, шепотом сказал:

— Пусть она там не слушает!

Марис подошел к двери, открыл пошире и посмотрел. Там больше никого не было. Он плотно закрыл дверь и сел на прежнее место.

— Одна дама знала, — едва слышно выговорил он. — Я отвез ее в ресторан, мы там пили, и я проболтался, не думал я, что все может так кончиться. Я только теперь начинаю толком понимать, что произошло.

— Что за дама? — быстро спросил Стабиньш, и присутствующие как по команде повернули головы к Сизову.

— Она подошла ко мне, когда я садился в свою машину, — понуро рассказывал Сизов. — Сказала, что ей надо срочно ехать к врачу — сильно болен ребенок, просила помочь. Я отвез ее к врачу. Но оказалось, что врач уже поехал к ребенку. Я пригласил женщину в ресторан — фактически она напросилась. — Голос его дрожал от волнения. — Она очень интересно рассказывала про бизнес, — продолжал он. — Ее муж, по ее словам, крупный бизнесмен. Сейчас в командировке за границей. Мы выпили, и она намекнула, что не прочь со мной переспать… — Цвет лица у него теперь был нормальный, оно расцвело от приятных воспоминаний. — Экстра-класса женщина, такую редко встретишь. — Я ей сказал, что у меня сегодня счастливый день.

— Почему же? — тут же спросил Стабиньш.

— Во-первых, потому, что я встретил такую красивую женщину, во-вторых — что мне вдруг подвернулся такой выгодный бизнес.

— Какой бизнес? — снова перебил Стабиньш.

— Ну какой, известно какой. Предложение Тома.

— И что конкретно ты ей сказал?

— Сказал, что послезавтра мой друг и заместитель едет в Таллин и там совершит выгодную сделку, которая принесет моей фирме огромную прибыль.

— Она спросила — какую сделку?

— Да, между прочим поинтересовалась, но не очень, в то время она уже залезла ко мне в брюки.

— Прямо в ресторане?

— Прямо там. Она интересовалась, поеду ли и я — ей тоже надо съездить в Таллин, но не хочется ехать поездом. Я сказал, что не поеду, но можно договориться с другом, чтобы ее взял, он едет 21 июня очень рано утром на своем «вольво». Она еще посмеялась — красивый ли мужчина этот друг. Я сказал — очень красивый.

— А интересовалась, как он выглядит?

— Да, я описал Тома, но добавил — не исключено, что с ним будет жена. Она поморщилась и сказала — в таком случае он ее не очень интересует, к тому же возможно, уже будет дома ее муж и тогда конец празднику.

— И что было дальше?

— Мы поехали домой к ее подруге — переспать. Она сама села за руль. У какого-то дома остановилась и пошла смотреть, дома ли подруга и чтоб там никто нам не помешал. Я остался в машине. — Сизов успокоился и рассказывал теперь охотно, со всеми подробностями.

— Адрес помнишь? — продолжал допрос Стабиньш.

— Улица Лачплеша, номера не помню.

— А квартира?

— Какая квартира? — у Сизова было хитровато-глуповатое лицо. — Она меня крепко надула. Сбежала!

— И ты не пошел искать?

— Не мог я, ноги тяжелые стали, прямо ватные, парализованные, и я заснул.

— В машине?

— Да. Я еще по дороге чувствовал — что-то со мной не то. Когда я проснулся, солнце уже стояло высоко. Нечего делать, поехал домой.

— Мог бы ты показать этот дом?

— Там показывать нечего, — усмехнулся Сизов. — Я съездил. Проходной двор там, можно выйти на другую улицу.

— И все же ты не был в то утро дома? Как утверждает твоя жена, и алиби у тебя тоже нет? — заметил Стабиньш.

Сизов снова побледнел.

— Да, так получается, — забормотал он. — Но я действительно не виноват, начальник, поверьте.

— Виноват ты, Сизов, виноват, — качал головой Стабиньш. — Язык у тебя длинный и пробор тоже. Окоротить надо. А как выглядела женщина, та красотка? Опиши нам ее подробно.

— Стройная, среднего роста, в джинсах и блузке, — старался припомнить Сизов.

— Женщина переодевается три раза в день. Какое у нее лицо, волосы…

— Волосы короткие, мальчишеская стрижка, светлые, с рыжиной даже. Лицо очень красивое, колоссальная женщина!

— Красивая, колоссальная! — передразнил Стабиньш. — Глаза какие, нос, губы!

— В точности не могу сказать. Трудно вспомнить, пьян я был, — пожал плечами Сизов.

— Представь себе, что она перед тобой и лезет к тебе в брюки!

Сизову было над чем подумать.

— Глаза вроде зеленоватые… Да, узкие такие, раскосые, как у японок, это я заметил, смотрят хитро, даже лукаво, нос небольшой, вздернутый.

— Губы?

— Губы полные, страстные, — снова усмехнулся Сизов. — Когда целуется, кусает.

— А зубы?

— Красивые зубы, белые, ровные, чуть выдаются вперед. Выглядит как ангорская кошка, мягкая и немножко хищная. Да, позабыл. Слева «фикса», чисто золотая коронка.

— Руки?

— Руки маленькие, с маникюром, ногти темно-лиловые. Ноги маленькие. Роковая женщина!

— Ты бы ее узнал, если бы мы тебе ее показали?

— Да, наверняка, — уверенно подтвердил Сизов.

Компьютер как-то странно щелкнул, и человек в кожаной куртке вынул и положил перед Сизовым лист ватманской бумаги. На нем было изображение женщины.

— Похожа? — спросил мужчина в кожаной куртке.

Сизов был просто обескуражен.

— Да, действительно, очень похожа, — с расстановкой выговорил он и посмотрел на компьютер как на восьмое чудо света.

Но мужчина не отреагировал. Он вынул из аппарата несколько листов машинописного текста.

— Распишитесь здесь, на каждом листе! У нас тут три экземпляра. Это ваши только что данные вами показания. Вот, здесь, здесь и здесь!

Сизов расписался, и мужчина один экземпляр отдал Стабиньшу.

— А теперь, — продолжал он, — одевайтесь и скажите жене, чтоб собрала вещички — белье, мыло, зубную щетку и все прочее, что необходимо. Вы поедете с нами. Это нужно нам и вам самому, ради вашей же безопасности, господин Сизов.

— Да, — устало поднялся с кресла Стабиньш. — Совсем забыл представить. Это господин Джонсон, по-латышски — господин Янсон из Интерпола. Занимается борьбой с наркобизнесом. Теперь ты будешь главным образом в его распоряжении, господин Сизов!

На лице Стабиньша мелькнула давно забытая, озорная, мальчишеская улыбка. Он был доволен результатом и главное тем, что сумел опередить Силава.

Удары были глухие, как в пустую бочку. Высокий мужчина едва успевал от них защищаться. Потом он руками прикрыл голову. Но это не помогло. Внезапный удар по затылку — и он упал на колени, а после очередного тумака рухнул на мокрый асфальт. Четверо здоровых мужчин запинали его ногами. Лежащий не кричал, не звал на помощь. На губах у него выступила пена. Голова была в крови. А четверо продолжали нещадно его молотить. Вокруг собралась толпа. Смотрели как на цирковое представление, и никто не вмешивался — наверное, знали, чем может кончиться такое вмешательство. Тут один из четверки крикнул:

— Ребята, хватит. Это ему урок, и другим тоже!

И четверка растворилась в людской толпе.

Когда Елена и Шота подошли, длинный парень медленно поднимался на ноги. Шота нырнул в толпу и мигом выловил одного из четверых, заломив ему руку за спину.

— В чем дело? — строго спросила Елена, угрожающе держа правую руку в кармане джинсов.

Отряхнувшись и стерев носовым платком кровь со лба и с губ, пострадавший сказал:

— Отпусти его, кацо, — он показал на парня, которого крепко держал Шота. — Это наше личное дело, отпусти. Мы сами разберемся.

Шота в нерешительности смотрел на Елену.

— Отпусти, — сказала она, подтвердив свои слова жестом.

Задержанный неспешно пошел, толпа расступилась, и он присоединился к трем остальным, ожидавшим его. Потерпевший двинулся в противоположную сторону.

— За что они его били? — спросила Елена.

— За что били? — отозвался в толпе какой-то дядя. — Не знаете разве, за что здесь бьют? Барыга, купил и продал «жигуля», а рэкетирам дань не заплатил, вот ему и дали.

— Вот так. — Елена взяла Шота под руку, и они пошли. — Раньше это называлось спекуляцией в крупных размерах в первом случае и вымогательством денег или даже ограблением — во втором. А теперь это бизнес, какое емкое слово — бизнес! И ни один закон в нашей стране уже не имеет силы…

Румбульский рынок широко расползся — просто шевелящийся муравейник. Разложив свой товар на крышах машин, в открытых багажниках, на складных столиках и прямо на земле, продавцы предлагали всевозможные запасные части к машинам. Здесь можно было купить все что угодно — были бы деньги. Выбор большой. Но цены высокие. Столик впритык к столику, машина к машине. Целый город. Люди бродили — искали, где бы купить нужную вещь подешевле. Тут же вам предлагали горячие сосиски, чай, кофе, булочки. Здесь продавали не только запчасти к машинам, но и многое другое — обувь, одежду, сигареты, разных сортов водку и прочее.

«Кто бы подумал, что люди могут развить такую деятельность, стоит лишь отпустить вожжи», — размышляла Елена.

— Смотри, Шота, — засмеялась она, — рыночная экономика во всей красе! Пойдем сначала к автомашинам.

Оба они были в джинсах и ярких куртках. По-спортивному легко и просто одетые. Они не бросались в глаза, что позволяло им слиться с толпой, и в то же время всякому было понятно — эта парочка знает, чего хочет, и многое может себе позволить. Во всяком случае, на полицейских они не походили. Молодые люди прошли вдоль рядов с товаром по той и другой стороне и двинулись на автомобильный рынок. Каких только машин тут не было: наши «Запорожцы», «Жигули», «Москвичи» всех марок, с разным пробегом. Новые, старые, годные и негодные.

Дальше шли иностранцы: «форды», «аудио», БМВ, «тойоты», «вольво», «мерседесы». Всевозможной окраски, разного возраста. У каждой под ветровым стеклом — крупными цифрами цена в рублях, долларах, марках…

— Ха, попробуй здесь что-нибудь найти, — Шота был разочарован. — Ищи иголку в стоге сена. Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. Пусть Стабиньш придет и посмотрит, что здесь делается.

— А то он не знает! — проворчала Елена. — Но мы должны найти этот несчастный «вольво» или хотя бы то, что от него осталось.

— Ага, бренные останки…

Увидав серый шестицилиндровый «вольво», стоивший шесть тысяч долларов, Шота с равнодушным видом двинулся к нему медленным шагом. Елена следовала за ним. Он попросил продавца открыть капот, потом заглянул в технический паспорт и вернул продавцу. Все там было в порядке. Дальше стояла еще одна такая же машина. Но к ней они и подходить не стали — не было никакого смысла. Вот уже четвертое воскресенье эти двое сотрудников криминальной полиции, жарясь на солнцепеке и промокая в дождь, обходили Румбульский автомобильный рынок, притом совершенно безрезультатно.

— Что будем делать? — начинал терять терпение Шота. — Поедем в управление? Ничего мы, пожалуй, здесь не выходим. Надо искать другие пути.

— Какие же?

— Надо поднять дела об угонах автомобилей, кражах, продаже. Пересмотреть списки наших клиентов…

— Это уже делается. — Елена достала сигарету и закурила. Потом, спохватившись, предложила и ему. Шота отказался. — Это делается, — повторила она, точно разговаривая сама с собой, — но на это нужно время, а у нас времени в обрез.

— Может быть, активизировать агентуру, вытащить на свет Божий стукачей теневого автобизнеса.

— Энтузиастов хочешь найти, филантропов, людей, работающих во имя идеи, которые верили бы в утопию, что с преступностью можно покончить. Наивный ты, Шота, филантропов нет, и мы не в состоянии заплатить и сотой доли того, что зарабатывают эти люди в теневом автобизнесе. И прищемить хвост никому не можем. Никто больше полиции не боится, каждый теперь действует на свой страх и риск и знает, как откупиться. Честно работать становится все труднее. А теперь еще гонят и травят последних старых оперативников и следователей, тех, у кого есть опыт, кто умеет работать сам и с агентурной сетью. Послушай, — она посмотрела на него так, будто открыла в нем что-то новое, важное. — Ты прошел проверку по государственному языку?

— Я сдал экзамены.

— Ну так тебе повезло, отметку поставили, наверно, по блату, за то, что умеешь работать. Но, зайчик, погоди! На этом дело не кончится. Ты ведь не гражданин Латвии, никогда им не был, и твои предки тоже. Они ведь не жили здесь до 1940 года и не были гражданами. Все вы оккупанты. Мы вас из Латвии выгоним. А, Шота? — ехидно смеялась Елена. — Но я твою работу делать не буду, преступников, убийц за руку ловить не буду, с твоими агентами заниматься не буду. Мне хватает своей ноши, дай Бог сил, — продолжала она в сердцах. — Хорошо еще, что полковник Стабиньш такой великодушный и держит тебя на работе. Но больших надежд не питай. Его скоро заставят тебя выгнать, не то самого выпрут. Вот так, друг, не гражданин, капитан полиции Шота Брегвадзе! Поедешь в свою Грузию вместе с семьей. Там все граждане.

— Я родился и вырос не в Грузии, а в Ленинграде, то есть в Петербурге. Там тоже все граждане. Отец мой грузин и борется за демократию вместе с Шеварнадзе, мать латышка, она умерла. В детстве она перенесла блокаду. Я приехал в Латвию помочь детям маминой сестры, они бедствовали. Перед смертью мама меня просила. Но зачем, ты, Леночка, льешь крокодиловы слезы, — отыгрался Шота. — Ведь ты и твои предки исконные латыши, из поколения в поколение граждане Латвии, так ведь?

— К сожалению, да, но я не проститутка, и в таком хаосе, как теперь у нас, не хочется ни работать, ни жить!

— Хм, а если бы ты была проституткой?

— То отдавалась бы за большие деньги — за доллары, а не за жалкие гроши, какие нам здесь платят. — Она подняла голову и грустно посмотрела вдаль. И вдруг в ее глазах загорелся озорной огонек. — Посмотри, Шота! Видишь вон ту палатку у зеленого «Москвича»?

— Где?

— Ну там, рядом с серой «Волгой».

— Ну вижу. А что там?

— Там торгует черный, извини — южанин. Кто он?

— Не грузин. Скорее всего азербайджанец.

— Ты не мог бы попробовать с ним поговорить? Я носом чую: там что-то такое есть. Смотри, у него покупают! Видимо, отдает дешевле, чем другие.

— Стой, стой, Елена, посмотри, там рядом вертится знакомая рожа. Ба! Да это наш Калачик, которого Силав выпустил. — Понаблюдав за этим местом, Шота радостно шепнул: — Но нас они не знают. Подойдем, посмотрим, что у них там хорошего.

Они какое-то время постояли, подождали, пока от палатки отойдут покупатели. Потом неторопливо, как бы прогуливаясь под руку, подошли к палатке.

Продавец сразу на них накинулся:

— Что купит жилаешь, дарагой, что нужно? Отдам дешево, нужны деньги.

«Деталей у него много всяких, — установил Шота. — От разных машин, импортных тоже. Не свой товар продает, скупленный, значит, спекулянт. А может быть, ворованное продает? Скорее всего. У Елены есть нюх, здесь могут всплыть знатные рыбешки».

— Послушай, земляк, — обратился Шота к продавцу по-азербайджански. Он знал несколько языков. Он был не только юрист, но и филолог по образованию. — Будь другом, помоги нам. Мы хорошо заплатим.

Азербайджанец посмотрел на Шота с интересом. Потом оглядел Елену, которая одарила его лучезарной улыбкой.

— Что на душе? — вопросом отвечал он.

— Видишь ли, друг! — осторожно начал Шота. — Один идиот разбил нам новый «вольво», налетел, собака такая!

— Ну так пусть платит! Кто виноват, тот и платит, — хитро сощурился азербайджанец и повеселел.

— Он уже заплатил, я тоже был немножко виноват.

— Ну и что тебе надо?

— Правое крыло, колесо, фары и еще кой-чего.

— С «вольво» трудно. Деталей нету.

— Потому я и ищу.

— Купи новый «вольво»! Денег, что ли, у тебя мало, а старый продай мне. — Азербайджанец прямо трясся от смеха. Потом вдруг стал серьезным. — Ты знаешь, что поставить крыло на «вольво» нельзя — надо приваривать, возни сколько и не всегда получается. Корпус цельный. За границей такие машины не ремонтируют. Попал в аварию — машину на свалку — и адью.

Елена кивала головой, благосклонно улыбаясь, будто понимала разговор.

— Знаешь, друг, — задумался Шота. — Возможно, ты и прав. Продам-ка я свой «вольво» и куплю новый. Сколько бы ты дал?

— Ждите тут, и пасматри за моей лавочкой, — заговорил он по-русски. — Я счас.

— Неужели он что-то почувствовал? — забеспокоился Шота. — Он говорит, что купит наш разбитый «вольво».

— А где ты его возьмешь? — пожала плечами Елена.

Немного погодя азербайджанец вернулся и привел с собой широкоплечего русского парня в кожаной куртке.

— Вы хотите продать разбитый «вольво»? — прямо перешел он к делу. — Тофик говорит — дешево, на запчасти. Где ваш товар? — Покупатель надеялся на хороший барыш.

— Мы еще не решили, что делать, — вмешалась в разговор Елена. — Продавать или не продавать. Где мы возьмем другую машину? Мы ищем крыло и колесо.

— А, это другое дело, — не мог скрыть досады парень. — Ну так ищите на здоровье! — Он вроде собрался уйти, но медлил. Тофик взял его за локоть, повернул спиной к клиентам и что-то шепнул. — Ну так где он, ваш разбитый «вольво»? — Снова спросил парень в кожаной куртке. — Покажите нам! Может быть, сумеем договориться!

Елена смешалась, сделала кислую мину.

— На одном хуторе оставили, в Даугавпилсском районе. Не смогли ехать после аварии, заклинило мотор.

— Мотор? Тогда вам нужно не только крыло и колесо, — снова вступил в разговор Тофик.

— Так оно, видно, и есть. Я не специалист. Мне сказали — достань сперва крыло и колесо, остальное можно отремонтировать…

— Так далеко в деревню мы не поедем, — махнул рукой плечистый парень, снова намереваясь уйти.

— Толик, — не отступался азербайджанец. Он, видимо, не хотел упустить простачков. — Послушай, Толик, ты, может, продашь им свой новый «мерседес»? Ты ведь искал покупателя. А я куплю у них разбитую рухлядь. Ну как? — обратился Тофик к Елене. — Деньги у вас есть?

— Найдем, — согласилась она. — Только надо машину посмотреть, прежде чем на такое решиться. Мы без машины действительно как без рук.

— Без ног, — радостно поправил Тофик. — Чего там особенно смотреть, машина новенькая, со всеми пломбами, как из магазина, это же сразу видно. Все документы в порядке. Чего еще желать. Стоит под крышей в кооперативном гараже… Толик хочет «тойоту» с автоматическим переключением и видик в салоне, — объяснил Тофик. — Роскошную. Отвези их, Толик, покажи свою красавицу!

Толик помолчал, что-то обдумывая, потом сказал:

— Машина поставлена на профилактику, там же, в кооперативной мастерской…

— Ну и что? — Тофик уже загорелся, хотел крупно заработать. Захваченный идеей, он всегда в пылу шел на риск, и ему везло. И на этот раз соблазн был слишком велик. Тофик не мог с собой ничего сделать. — Ничего, Толик, возьми мою машину, отвези и покажи! Если понравится, сразу организуем грузовую и съездим за их «вольво».

Елена с Шота переглянулись. Оба поняли — надо ехать. Будь что будет.

— Пошли, — махнул рукой Толик.

По дороге оба «клиента» несколько отстали и, отойдя в сторонку, зарядили пистолеты. Толик шел бодро, размашисто, не оглядываясь.

Белый «жигуль»-девятка шустро катил по асфальтированной дороге в Плявниеки. Шота сидел рядом с шофером, Елена сзади. Вот универмаг «Минск», за который отчаянно боролась какая-то фирма с коллективом магазина, который также хотел отхватить этот лакомый кусок. Потом промелькнул рижский Дом мебели, наверно, теперь какое-то акционерное общество. Все это Елена перебирала в памяти, чтобы не думать об опасности, грозившей в ближайшем будущем, сейчас… Никакого плана действий у них не было и не могло быть: они с Шота шли ва-банк, не знали ни куда они едут, ни что их там ждет. Надо быть готовым ко всему. Действовать по обстоятельствам. Шота одним глазом косил на Толика и думал, что не так-то легко будет справиться с этим амбалом.

«Жигуль» свернул налево и ехал по узкой боковой дороге, потом повернул вправо, какое-то время спустя — опять влево. Теперь пошла сельская песчаная дорога, потом снова узкая шоссейка. Шота старался запоминать дорогу. Наконец машина подъехала к воротам из железных прутьев и остановилась. Навстречу вышла старушка-сторожиха с желтой хромой собакой и, присмотревшись, узнала Толика.

— Открывай, Ивановна! — крикнул тот. — Не видишь, что ли, — свои!

Они въехали по асфальтовой дорожке, по обе стороны которой тянулись низкие постройки, похожие на бараки концлагеря, гаражи из красного кирпича с одинаковыми коричневыми воротами. Правда, замки на них были разного вида и калибра. Мастерская находилась в самом конце и еще за углом.

«Да, отсюда не очень-то убежишь», — оценила обстановку Елена.

То была не мастерская, а целый автосервис, видимо, частный. Несколько машин стояло снаружи. Одна пестрая, зашпаклеванная перед окраской, другая на козлах — без колес, пять боксов было занято машинами. Вокруг них хлопотали мужчины в комбинезонах. Кругом валялись разные детали.

— Вот этот красавец, — показал Толик на темно-синий лаковый «мерседес», стоявший в сторонке. — Шикарная машина — во! — он поднял большой палец.

Шота подошел и сразу понял: машина недавно перекрашена. Он поднял крышку. Да, номер шасси перебит, мотор от другой машины.

— Ну а «вольво» у вас есть? — капризным тоном наивно приставала Елена. — Мне все же больше нравится «вольво».

— Вон стоит, новехонький. — Здесь Толик чувствовал себя в безопасности и потерял инстинкт самосохранения. А может быть, уже свыкся с обществом этой простоватой парочки. — Но этот не продается! — съехидничал он.

— Но посмотреть ведь можно, чтобы сравнить с нашим? Мне кажется — другого выпуска, — по-женски настойчиво не отставала Елена.

— Толик, иди-ка сюда, живо! — повелительно крикнул кто-то из бокса, где была поднята на станину совершенно новая «тойота».

— Сейчас! — и Толик пошел.

А Елена, поспешив к «вольво», стала лихорадочно его осматривать. Шота остался возле «мерседеса», будто бы сильно заинтересованный в том, чтобы как следует его осмотреть. Ничего не ускользнуло от зорких глаз Елены: «вольво» был совершенно новый, стального цвета. Все совпадало: в бороздках шин застряли хвойные иголки — недавно был в лесу. Номер снят. В салоне валялся окурок сигареты. В сиденье водителя, против того места, где должна быть голова, небольшая дырочка. Под ней коричневые пятнышки. Такие же пятна на заднем сиденье. Боковые стекла грязные, точно руками захватанные.

Этого было достаточно. Подавив волнение, она поспешила к Шота. Толик уже выходил из бокса.

— Это она, — успела шепнуть Елена.

— Ну что, покупаем? — в приподнятом настроении громко крикнул подходивший Толик. — Хороший товар, говорю, такого нигде не достанете.

— Хороший-то хороший. А сколько вы за него хотите?

— Хм, дорого не возьму.

Елена вдруг, покраснев, сказала:

— Мне очень неловко, но где у вас тут туалет?

— Чего там неловко, — весело отозвался Толик. — Идите назад к сторожевой будке, и с ней рядом, там открыто.

— Но там собака…

— Одно название что собака, она смирная как овца, не кусает.

Елена шла быстро, будто ей очень хотелось в туалет. Мужчины остались у «мерседеса».

— Ну что, кацо, как мы договоримся? Машину отдам дешево, и поехали за твоей.

— Сколько это — дешево?

— Ну, пять тысяч.

— Долларов?

— Ну ясно, не репшиков же.

Шота не был в восторге.

— Не знаю, надо поговорить с женой. Она хозяйка. Я-то другую марку не хотел. Хотел отремонтировать «вольво». Это хорошая машина. А не могли бы мы договориться насчет ремонта? Я смотрю — кое-что из деталей у вас тут есть.

— Исключено! — вдруг рассердился Толик. — Мы ремонтируем только по спецзаказу — иностранцам.

— Иностранцам? — удивился Шота. — Разве им не поставляют новые?

— Поставляют, но старые они ремонтируют и продают. Эта — фактически тоже машина одного немца, и мне поручили ее продать.

— Разве «мерседес» не новый?

— Тьфу, — сплюнул Толик, — тупой ты, что ли? Новая, ты же сам видел, но немцу надоела продукция своего фатерлянда. Он хочет японскую. Капризные они, эти иностранцы…

Елена быстро вошла в туалет, вынула из сумочки радиотелефон и набрала номер.

Стабиньш ответил сразу.

— Говорит девятый, меня слышите? Мы в мастерской кооперативного гаража «Гайсма». Это в Плявниеках. Адрес посмотреть не успела. За Домом мебели, километра два будет, найдете?

— Определенно!

— Там стоит тачка, которую мы давно ищем! Видимо, мы попали в настоящее гнездо мафии, где переделывают краденые машины. Подъезжайте тихо, без шума, но возьмите с собой ребят, и побольше. Торопитесь! Нам трудно поддерживать контакты. Когда прибудете, дайте знать. Мы изнутри обеспечим задержание.

— Понял, — подтвердил Стабиньш. — Может, вам лучше все же не рисковать и уйти…

— Нет, не целесообразно. Как только их вы окружите, они рассеются. Здесь им все дыры известны. Нам тоже некуда деться, не на чем уехать. Всё!

Она спрятала телефон в сумочку, теперь можно было и справить нужду.

Когда она подошла к машине, Толик был чуть ли не в бешенстве.

— Ну что это, некогда мне тут с вами торговаться. Берете или не берете? Прямо сейчас можем ехать, я уже позвонил, чтобы прислали грузовик — перевезти «вольво».

Обтирая тряпкой грязные руки, к машине подошел плотный мужчина средних лет и остановился у Елены за спиной. Потом пришли еще двое. Один в рабочей спецовке, другой в чистой спортивной рубашке и коричневых брюках.

— Вот что, легавый, — тихо проговорил подошедший последним. — Я тебя знаю, ты меня посадил. Чего тебе здесь надо, мусор, ты?! — шипел он. — Мы сейчас!.. — и они все гуртом грозно двинулись на двух полицейских.

Елена как пантера отскочила и оказалась за мотором машины. Ей это удалось, так как мужчины не придавали ей особого значения.

— Стой! — крикнула она, наводя револьвер то на одного, то на другого. — Руки за голову!

Воспользовавшись замешательством, Шота ударил пистолетом того, который его узнал.

— Руки за голову!

Те медленно, нехотя подчинились.

В дверях бокса показались еще двое, но подходить не стали, побоялись. Шота вынул из своего кейса наручники и надел всем четверым. Вскоре прибыл и Стабиньш со своей командой. Но молодчики уже смирно, понуро сидели на бревне под охраной Шота и Елены.

Улдис Стабиньш вышел из последнего вагона. В такой поздний час мало кто едет в Юрмалу. Особенно осенью. Всего несколько пассажиров сошло с поезда, и каждый быстро пошел своею дорогой. Перрон опустел. Ни души. Станция не могла похвастать чистотой. При тусклом свете фонарей всюду виднелись валявшиеся куски и клочья бумаги, обертки, окурки, пустые коробки, огрызки яблок, банановая кожура и все такое прочее, хотя рядом с каждой скамейкой скучали жестяные ящики, предназначенные для отбросов.

Стабиньш вышел из полосы света, остановился, сквозь верхнюю одежду нащупал маленький браунинг, вынул его из кобуры и переложил в правый карман брюк.

Выждав в тени, пока уйдет поезд, он широким шагом перешел железнодорожное полотно и нырнул в темный лес.

Идти было порядком. Но Стабиньш хорошо помнил дорогу, поскольку мерил ее уже пятый раз. «Неужто и на сей раз не повезет», — думал он.

Лес стал редеть, потом разом кончился, и Улдис попал на заасфальтированную, слабо освещенную дорогу. Он повернул налево и шел посередине шоссе. Так надежней. Видишь, кто идет навстречу, и никто не сможет неожиданно напасть сзади или сбоку. Хотя инструкция учила держаться в тени. В мятых чиненых брюках, непонятного цвета фуфайке он выглядел старым землекопом, безработным. Ноги в стоптанных туфлях, на голове картуз. Небритая борода и мешки сердечника под глазами могли навести на мысль о солидном похмелье. Однако Стабиньш шел твердым шагом, а то могли бы напасть подростки — охотники за пьяницами. Они норовят избить и обчистить пьянчуг. У одной поперечной улицы Стабиньш остановился и, прочитав название, на нее свернул. Улочка была совсем темная и вся вдоль и поперек изрыта глубокими траншеями. Тут надо быть прямо акробатом, чтобы суметь пройти по рыхлому, ползучему песку и перебраться по узким шатким мосткам.

Преодолев наконец все препятствия, Стабиньш свернул еще в одну улочку и стал в темноте считать дома — первый, второй, третий… У живой изгороди шестого дома он остановился. Бесшумно, не задев ни одной ветки, он стороной обошел двухэтажное здание и, прячась в тени деревьев, направился к двери. В саду играл легкий ветерок, шныряя то в ветках деревьев, то в зелени кустов, и казалось, будто садик в движении, будто он живой и с неудовольствием встречает незваного гостя.

Наружная дверь была настежь открыта, воров здесь, видимо, не боялись. Стабиньш осторожно поднимался по кривой винтовой лестнице. Перил на ней не было. Наверное, распилены на дрова. Хорошо еще, что лестница не скрипела и не трещала. Но Улдис был уверен, что бдительное, чуткое ухо его шаги уже слышит. Когда лестница кончилась, он тихо, робко постучал в старую дверь. Не дождавшись ответа, вынул браунинг и ногой толкнул дверь. Снова тишина. Он шестым чувством ощущал, что в комнате кто-то есть. Только не мог сказать, сколько их там и как его встретят.

— Я пришел с добрыми намерениями, — будто для себя проговорил он. — Как индус-парламентарий.

— Тогда бросьте на пол пушку, — раздался у него за спиной знакомый голос. Хотя прошло немало времени, голос этот не изменился.

— Брошу, если ты один, — тихо отвечал Стабиньш.

— По субботам я девок к себе не вожу, — усмехнулся Карлик. — А в саду не сидят ищейки? По лестнице вы поднимались один.

— Я же сказал, что пришел с миролюбивыми намерениями.

— Ладно, — согласился Карлик. — Вам я всегда верил. Кладите пушку в карман и садитесь за стол — гостем будете.

— А сможем мы здесь спокойно поговорить? — с тревогой осведомился Стабиньш. — Никто не помешает?

— Не помешает, только не будем зажигать свет. Столик стоит у окна, друг друга увидим. — Карлик раздвинул плотные оконные шторы.

— Надеюсь, мы поймем друг друга, — Стабиньш тяжело опустился на табурет и вздохнул с облегчением.

Карлик продолжал стоять по другую сторону стола.

— Я не спрашиваю, как вы меня нашли. Вы кого хочешь найдете, если захотите. Но я должен знать, чего вы от меня хотите. — Карлик говорил правильным языком, без непечатных слов и жаргона. — Предъявить вы мне сейчас ничего не можете, и я тоже ничего не скажу. Вы же сами это хорошо знаете, правда? Так что зря пришли.

Глаза постепенно привыкли, тьма как бы рассеялась. Теперь Улдис мог разглядеть помещение: то была совсем небольшая, бедно обставленная чердачная комната с дровяной печкой. На ней стояла портативная газовая плитка, а рядом — электрическая с чайником. У окна — небольшой столик с несколькими табуретками, у стены — книжная полка с книгами. Всю противоположную стену занимали картины, большие, маленькие, средние. Там же в углу был и этюдник.

— Значит, живопись ты не забросил, — спокойно заговорил Улдис и повернулся к стене.

Какое-то время они оба молчали.

— Не за этим же вы ко мне пришли, — ответил Карлик.

И снова молчание.

— Нет, не за этим, — откашлялся Улдис. — Но все равно я хочу посмотреть картины. Разрешишь?

Карлик задернул плотные шторы и включил дневной свет. Над картинами вдруг стало ослепительно светло. Улдис смотрел с восторгом.

Вот широкая лесная тропинка зигзагом вьется между горкой и склоном. Поперек тропки упала огромная старая сухая сосна. И как бы худыми старыми руками-ветками уперлась в холм с краю тропинки. Она еще противится своей участи. Всем своим существом в отчаянье кричит: «Не хочу умирать!» Тяжки и бесконечны ее страдания. Низкий фиолетово-розовый небосвод с большим просветом прямо над упавшей сосной готов принять душу старого дерева.

А кругом беспечно зеленеют молодые сосенки, они словно водят хоровод, тем самым говоря — жизнь продолжается…

У картины нет названия. Да оно и не нужно. Все и так понятно.

— Эту, видимо, писал недавно? — тихо спросил Стабиньш, словно боясь кого-то разбудить.

— Еще не закончена, — так же тихо отвечал Юрий.

— А эта? — Стабиньш показал на картину меньшего размера. Спокойное море. Голая девушка, свесив ноги в воду, сидит спиной к пляжу. Голова повернута вбок, на лице написаны ум и надежда, будто в душе она тоскует и кого-то ждет. Что-то знакомое было в неправильных чертах ее лица, будто лицо это он где-то видел. Написана картина с душой, приязнь автора к этой девушке не оставляет сомнений.

— И эта свежая, еще не высохли краски, — снова пытался завязать разговор Стабиньш.

Но Карлик молчал.

Стену украшали еще несколько небольших картин — натюрморты и пейзажи. И в них тоже виден был самобытный почерк автора, его необычный взгляд на вещи.

Стабиньш поднялся с табуретки, отошел подальше, чтобы лучше разглядеть каждую картину.

— Вот они какие! — с подлинным восхищением сказал он. — Шедевры! Почему тебе не бросить всю эту кодлу и не заняться только искусством? — Он снова сел. — Ведь у тебя так здорово получается! — В его голосе слышалось неподдельное участие. — Своими картинами ты мог бы зарабатывать кучу денег. Зачем тебе этот дамоклов меч над головой?

Карлик горько усмехнулся.

— Вы верите в то, что сейчас сказали?

— Хм, — задумчиво буркнул Стабиньш.

— Одни уже завязали и вышли из игры… заплатив за это жизнью… — продолжал Карлик.

— Ты говоришь про Тома и Ванду?

Долго пришлось ждать ответа, он был короткий и ясный:

— Вам лучше знать. У вас должность такая.

Карлик ничего не сказал и в то же время сказал очень много. Гораздо больше, чем рассчитывал Стабиньш. «Значит, квартирные кражи все-таки тесно связаны с убийством Тома и Ванды. Более конкретно Карлик ничего не скажет», — решил Стабиньш.

— Разве ты не мог бы смыться за бугор?

— Существует не только Интерпол! — глухо буркнул Карлик.

— А, понимаю. Интер-вор тоже.

— Если бы только это, — печально кивнул Карлик. И спохватился: — Я ничего не сказал.

«Мощная организация, — подумал Улдис. — С международными связями. А что же еще?»

— Возможно, я мог бы тебе помочь, если бы ты мне доверился.

Карлик вдруг занервничал.

— У вас сейчас куда больше наших сук и стукачей, чем ваших у нас, и я не хочу, чтобы меня замочили ни на воле, ни в зоне. Поэтому ничего больше не скажу. Хватит и этого.

— Хм-да, — откашлялся Стабиньш, снова поднялся и стал мерить комнату большими шагами. «Выхода нет, — рассуждал он. — Карлик прав. Не оттого он не хочет открыться, что своих защищает, и не потому, что панически боится. Это отговорка. У воров такой закон: кто других выдаст, тот заклеймен на весь век, и это хуже смерти. Нигде ему жизни не будет. Но и это не главное. Тут кроется что-то еще, более важное».

— Я знаю, что домушники решительно против мокрых дел, — медленно делал новый заход Стабиньш, все же пытаясь еще что-нибудь выведать. — А тут целых четыре мокрых, и главное — Том. Я знаю, что он был для тебя не только подельником, но и близким другом, и тебе его жаль…

Карлик встал у окна, повернувшись к Стабиньшу спиной.

— Вы и это знаете, начальник, — проворчал он. — И что из того? Ну жаль, жаль, — снова занервничал Карлик. — Но это мое личное дело, и мне самому решать, как дальше действовать.

— И один пойдешь против банды?

— Я же сказал — это мое дело!

— Но ведь ты категорически против убийств, против мокрых дел.

Карлик внезапно успокоился.

— Мокрые дела бывают разные, — стал объяснять он. — Бывают такие, которые как бы можно оправдать. Разве человечество не оправдывает массовые убийства в войну? Кое-кто оправдывает даже убийства на национальной почве, на почве веры, расовой ненависти или каких-то там территориальных споров. Я думаю, что такие убийства гораздо подлее, когда один народ истребляет другой из вражды и презрения или из-за клочка земли. — Карлик опять странно усмехнулся. — Вы слышали, начальник, о всемирной солидарности воров? Воры-профессионалы всего мира живут дружно. Для них не существует национальности, расы, ворам безразлично — белый ты, черный, желтый или серо-буро-малиновый. Русский ли ты, латыш, еврей, цыган, турок или негр. — Карлик, видимо, решил как можно дальше отойти от темы разговора и повернуть его в другое русло.

— Какая-то правда в этом, наверно, есть, — не стал возражать Стабиньш. — И все же убийство любого рода, под любым предлогом, — это величайшая подлость, — пытался он вернуться к теме разговора.

— А смертная казнь? — не сдавался Карлик. — Вы же ее признаете? По сути это ведь та же кровная месть дикарей, к тому же не только за убийство, но и за лишение чести женщины, как в средние века, даже за отнятие имущества. Как говорится — что в лоб, что по лбу.

— Видишь ли, Юрий, вопрос о смертной казни очень сложный. Я тоже иногда думаю, что нельзя насильственно лишать человека жизни, каков бы ни был повод, какова бы ни была цель. Убийство, каким бы оно ни было, не может быть нравственным, благородным.

— Я не признаю насилие ни в каком виде, я ненавижу насилие, — с жаром говорил Карлик. — Насилие сделало меня таким, какой я сейчас…

Воцарилось молчание.

— Ты звонил в полицию! — немного погодя уверенно заявил Стабиньш.

— И что из того? — не стал отрицать Юрий.

— Ну то, что ты хотел Тома с Вандой спасти и сообщил, когда и где должно произойти убийство!

— И что из того? — уперся Карлик.

— Ты знаешь, кто убийцы!

— И вы хотите сделать меня своим стукачом, постоянным прислужником? Я сказал уже — ничего не выйдет.

Стабиньш раздумывал, потом произнес:

— Волей-неволей мне придется тебя огорчить. В квартире на улице Бруниниеку ты был зафиксирован на видеоленте. Тебя, Юрий, можно сразу узнать, и не только по руке, росту и кашлю. Ты был там вместе с Томом. Я хоть сегодня мог бы тебя арестовать, но не буду этого делать. Ты сам должен решить, как жить дальше. Но не это главное в нашей игре, главное то, что эту ленту показывали всему оперативному составу полиции. И если у ваших там есть свои люди, как ты сейчас утверждал, то тебе грозит опасность от своих, ты становишься для них опасен. Будь осторожен, тебя может постичь участь Тома и Ванды. В этом наши с тобой интересы совпадают — ликвидировать банду, и чем скорее, тем лучше.

Карлик сидел согнувшись, втянув голову в плечи, и напряженно вслушивался в ночную тишину. Потом отрывисто сказал:

— И чтобы меня за это ликвидировали в зоне?

— Думай, на то и голова у человека, думай, — отчеканил Стабиньш. — Ты сам хозяин своей судьбы. Я ничего от тебя не требую и не настаиваю на том, чтобы ты нам помог. У меня к тебе сейчас совсем другая просьба. Подари мне какую-нибудь маленькую картину, какую тебе не жалко. Так просто — на память.

— На память? — переспросил Карлик. — На тот случай, если меня в живых не будет?

— Ну что ты, Юрий! Я так не думаю. Я все просчитаю, взвешу, обдумаю, как тебе помочь. Может, что-нибудь и придумаю.

Улдис действительно был полон решимости помочь этому человеку выбраться из трясины, в которую его затянуло не только по его собственной вине.

Карлик повернулся, отошел от окна и сел на табуретку против Стабиньша.

— Вы помните, полковник, некую Ягодку, ну, шалаву, которая вместе с Калачиком и Черным проходила по делу об убийстве и ограблении старого нумизмата Стразда в Юрмале?

— Конечно, помню! И что?

— Эту Ягодку можно пощупать. Больше я ничего не скажу!

Ничего больше Стабиньшу и не требовалось, этого было достаточно. Он понял, что для Карлика это единственный хоть сколько-то прикрытый ход. Никому и в голову не придет. Скорее подумают, что Ягодку выдал Калачик, но Карлику это безразлично.

— Спасибо тебе, — Стабиньш тепло пожал Юрию руку и пошел.

Обратно он шагал медленно, не торопясь. Под мышкой у него была завернутая в газету небольшая картина — лесной пейзаж: узкая асфальтовая дорога, вьющаяся среди леса, которая кончается асфальтовой площадкой — что-то вроде стоянки. За площадкой неестественный холм на ровном месте, два вроде бы телеграфных столба и узкое длинное строение из красного кирпича, высокая труба — не труба, скрытая за очень старой ветвистой сосной. Что это, фантазия Карлика или загадка, которую Стабиньш должен разгадать?

Когда конвоир привел Анатолия Панова, по кличке Малыш, он был совсем сонный. Демонстративно потянувшись, он водрузил свое могучее, здоровое тело на привинченную к полу табуретку, вынул пачку сигарет и, не спросив разрешения, закурил.

— Ну что, начальник, — бросил нахальный, дерзкий взгляд на Стабиньша, который сидел против него по другую сторону стола. — Чего ты от меня хочешь, начальник, что не даешь человеку как следует выспаться? Я твоим ментам уже сказал — эта лайба не моя. Про тот «вольво» я ничего не знаю. Моя тачка — «мерседес». Его привез немец — отремонтировать и продать. Чего еще ты от меня хочешь? Я уже сказал, что не знаю, как зовут немца. Назвался он Куртом. А может, он Фриц или Ганс. Я его ксивы не видел, паспорт не проверял. Мне это без надобности. Безразлично. Хоть бы сам дьявол. Он просил отремонтировать машину — отремонтировали, просил продать. Если бы продали — мне барыш. А про «вольво» как есть ничего не знаю. Моя хата с краю, ничего не знаю, — тараторил он без передыха, будто хотел сказать — отпусти меня, спать охота. Однако за его показной бравурностью и меланхолическим равнодушием Стабиньш угадывал напряженное внимание и готовность в любой момент отразить атаку. «Значит, знает кошка, чье мясо съела», — думал Стабиньш. Он пристально оглядел могучие плечи Толика, широкую грудь под моряцкой майкой-тельняшкой и татуировку на мускулистых руках — женщина на орудии с горящим факелом в руке, что означало: с юных лет тюрьма — дом родной.

— Когда освободился? — миролюбиво спросил Стабиньш, точно пришел в тюрьму поговорить с ним о его семейных делах. — Ты уже успел жениться и жена на восьмом месяце, уже купил кооперативную квартиру со всеми удобствами в новом доме, и новый «фордик-скорпио» есть, супер-машина.

— Я же сказал, сколько можно говорить? — терял терпение Толик. — Занимаемся бизнесом, разве вы сами не видели, покупаем, ремонтируем, продаем, солидный получается барыш. Живем как можем. Теперь не запрещается.

— А жена твоя — ее девичья фамилия Калачникова, — продолжал Стабиньш в том же тоне; не обращая внимания на нетерпение Толика, открыл папку и, как бы проверяя, медленно перевернул несколько листов.

Толик внимательно следил глазами за каждым движением руки Стабиньша, и его напряженность стала постепенно прорываться наружу.

— Ну и что из того? — нервно бросил он.

— Она — родная сестра Антона Калачникова? — терпеливо продолжал спрашивать Стабиньш.

Толик молчал и невольно закусил нижнюю губу.

— Антона Калачникова, по кличке Калачик, так ведь? — Стабиньш выдержал паузу, наблюдая за лицом Толика.

Тот не ответил. Он глубоко затянулся, выпустил дым и ждал, что будет дальше.

— Так вот, Антон Калачников — Калачик — пригнал в вашу мастерскую этот «вольво».

— Я за Калачика не отвечаю. У него свои дела, у меня свои. — Теперь Толик уже заметно нервничал. — У нас ничего общего. Мы даже почти не разговариваем. Поссорились.

— А ребята из вашей мастерской говорят совсем другое.

— Не надо мне шить дело, начальник, — раздраженно вскричал Толик, и у него заходили челюсти. — Я к тому «вольво» пальцем не притронулся. — Он необдуманно себя выдал и повернулся к Стабиньшу боком.

— А разве «вольво» краденый? — миролюбиво удивился Стабиньш.

— Мне-то откуда знать! — уже злился Толик.

— Тогда с какой стати шить дело? — Стабиньш продолжал листать бумаги. — А пальцем к той машине, Толик, ты притронулся, и довольно основательно. Остались отпечатки.

Толик стиснул зубы, лицо покраснело от напряжения. Он обдумывал ответ.

— А что из того? Меня как специалиста попросили осмотреть машину, — наконец нашелся он.

— Кто попросил? — молниеносно подхватил Стабиньш. — Кому Калачик пригнал эту машину? Говори, живо говори, говори дальше, Малыш!

— Крупенкову, ремонтировать, — поторопился Толик. — Я же сказал — у него своя команда.

— А Крупенков говорит, что тебе, и Берзинь то же самое сказал. Показать их протоколы или, может быть, устроим очную ставку?

— Сукины дети! — сквозь зубы процедил Толик и сплюнул. — И что они еще сказали?

— Сказали, что ты главарь мафии и командуешь парадом ты. Это говорят все твои подчиненные, как и то, что Марек Сапожников всего лишь шестерка и поставщик, а не директор, — точно ушат холодной воды вылил на голову Толику Стабиньш. — Теперь давай говорить серьезно, нечего дурака валять. — Он грузно поднялся и посмотрел теперь на Толика сверху вниз. — Ты видел в салоне «вольво» кровь? Видел пулевое отверстие в сиденье шофера? — жестко спросил Стабиньш.

Толик в углу камеры глупо таращил глаза, потом испуганно поднял взгляд.

— Так вот, — не давал ему опомниться Стабиньш. — В этой машине совершены два убийства. Убиты мужчина и женщина. В салоне машины найдены, Толик, твои отпечатки пальцев, и на двигателе тоже. Ты даже умудрился бросить в салоне окурок сигареты. Цыгарка твоя, по слюне эксперты это без труда установят. Нам не составит труда, как ты говоришь, пришить тебе тяжкое дело — два мокрых и ограбление машины. А в машине были и деньги, очень большие деньги! Это тянет на вышку, сам понимаешь!

Толик вскочил. У него перехватило горло. Он хватал ртом воздух и смотрел на Стабиньша полными ужаса глазами.

— Но я… но я… я мокрых… не… — бормотал он.

— Тогда живо рассказывай! — крикнул на него Стабиньш. — Рассказывай! Иначе тебе хана!

— Я… я… про мокрые ничего не знаю… Машину пригнал Калачик и…

— И кто? Говори, говори!

— И Маленький кот. Он мокрушник, профессиональный убийца, работает по заказу. Но это… это, пожалуйста… без протокола. — Толик вдруг стал маленьким и жалким.

Дверь открылась, и в камеру вошел Розниекс.

— Ну, как дела? Что говорит Панов? — спросил Валдис. — Что хорошего рассказывает?

— Панов испекся, — посмеялся Стабиньш. — Все совпадает, точно, как в аптеке. Машину притащили Калачик и Маленький кот — очень известный в наших кругах субъект. Все дороги ведут в Рим.

— В ресторан, а?

— В ресторан, Валдис, в ресторан. Скоро сможем отпраздновать…

— Н-да, если бы нам дали солидную премию…

— Жди, Валдис, дожидайся. Что хорошо, то не скоро.

Выписывая ногами вензеля, шатаясь из стороны в сторону, тащилась по тротуару домой Лилия Грике, по кличке Ягодка. Ее поддерживал под руку невысокий плечистый мужчина с пышными усами. Он тоже был сильно под градусом.

Вскоре после событий в лесу к Лилии явились двое, велели быстро одеваться и идти с ними. Она была уверена, что это полицейские, и значит, в очередной раз ее песенка спета. Но нет. Оказалось — свои. А иной раз свои гораздо опаснее, чем полиция. Полиция посадит. Оттуда ты, человече, рано или поздно выйдешь. Свои же, если ты станешь для них опасна, наверняка замочат, и поминай как звали.

Больше всего боялась Ягодка такого исхода. В тот день ее привезли в какую-то полуподвальную квартиру Московского форштадта, где жила семья бомжей. Муж и жена. Он — коренастый, плечистый, с усами. Она — бледная хилая женщина.

— Вот он, наш бриллиантик, — отрекомендовал ее один из спутников. — Береги и храни ее как зеницу ока. Перед Пауком отвечать будешь. Чтобы из дому ни шагу. Если заметишь хвост или еще что-нибудь подозрительное, сразу сообщи по телефону, сам знаешь кому! — Он вытащил из кармана бутылку спирта «Рояль» и стукнул ею по кухонному столу с такой силой, что стол качнулся. — Чау-какау! — И оба ушли.

— Иди садись, Ягодка-малинка, — пригласил коренастый. — Чувствуй себя как дома — не забывай, что в гостях. Ха-ха-ха, — смеялся он глухим хриплым голосом.

Глубоко запавшими, красными воспаленными глазами жена бросила на Лилию подозрительный взгляд, но смолчала.

— На, разведи! — рявкнул на нее муж, отдавая бутылку. — Но сразу неси назад! Ведьма, сволочь такая!

Та нехотя подчинилась, взяла бутылку и пошла на кухню.

— Садись, говорю! — снова обратился мужчина к Лилии, которая стояла в двери и думала: «Слава тебе, Господи, пока убивать не будут». Она села за стол. Когда жена вернулась с другой посудой, они втроем дружески выпили.

В первый же вечер, когда все они порядком захмелели, Вилис, так звали мужа, выгнал жену Аусму из комнаты, запер дверь и навалился на Лилию. Та отнюдь не возражала. И так повторялось каждый вечер.

— Послушай, — спросила однажды его Лилия, показывая на дверь, — она на меня не настучит?

— Она ничего не знает, — отмахнулся он от Лилии, как от мухи.

— А ты, что ты знаешь? — хотела она ясности.

— Я? А ничего, — вдруг спохватился он и стал осторожным. — Но слушай, что ты такого, Ягодка-малинка, натворила, что тебя велено так беречь, бриллиантик?

— Я? Я тоже ничего, — испуганно замялась она, настороженно глядя на Вилиса.

— Не заливай! Ты очень важная птица. Да ладно! Мое дело сторона. — И он снова ухватил ее за грудь.

А Лилия беспрестанно думала, как выбраться из этой клетки. Ей было ясно, что в любой момент за ней могут явиться «друзья» и потом ее замочить. Она действительно слишком много знала. «Что вдруг такое стряслось? — ломала она себе голову. — Почему они меня забрали? Что-то сорвалось!» Она не знала, что именно. Но ей очень хотелось знать: ведь от того, что случилось, зависит ее судьба, жизнь, она это хорошо понимала.

В тот раз после убийств Маленький кот с Бегемотом пили у нее дома. Хлестали напропалую. Старались пропить как можно больше. Приходили друзья, подруги и снова пили. Потом вдруг пропал Бегемот, за ним Кот со всеми оставшимися деньгами. И тогда за Лилией пришли эти двое и отвезли ее в дом Вилиса. Может быть, потому, что Кот не отдал всех денег? Но ведь у нее, Лилии, никто их не спрашивал.

— Слушай, — перевела дух Лилия, когда Вилис с нее скатился. — Долго ли я буду здесь с тобой трахаться — грязная, без чистого белья, ни трусов, ни рубашки? Долго ли мне здесь жить без своих вещей? Тут ведь даже вымыться негде.

— Столько, сколько потребуется, — насмешничал Вилис. — Из этого дома тебе, дружок, нет хода! Таков приказ!

Лилия уже продумала, что делать. Надо только попасть домой, там зайти в туалет — он вместе с ванной, — вылезти в окно на крышу соседнего дома, с нее через окно влезть на лестничную клетку и — айда! Эту дорогу они с Котом давно облюбовали на случай окружения. Однако Лилия не знала, что уже третьи сутки за ее домом ведет наблюдение капитан Шота Брегвадзе, не знала и того, что Вилисова жена Аусма изловчилась дать знать полиции. Эта весть там — увы — затерялась в бумагах или же с умыслом была скрыта.

— Послушай! — Лилия укусила в плечо храпящего Вилиса.

— Что такое? — подхватился он. — Что ты делаешь?

— Послушай, — повторила она. — Мне позарез надо попасть домой, хоть на минуточку.

— Я же сказал, нельзя, — зло шипел Вилис. — Дай поспать!

— Не дам! Выпьем? — Лилия знала, как найти управу на этого типа.

— Выпьем!

Они вылезли голыми из постели, сели за стол и приняли солидную дозу.

— Послушай! — Язык плохо ее слушался. — Мне надо попасть домой.

— Нельзя, — стоял на своем Вилис.

— А знаешь, ты правильно сказал — я важная птица, важная, даже очень важная. У меня дома спрятаны башли, большие деньги спрятаны и драгоценности, золотишко, много золота и бриллиантов. Понял? Недаром меня и назвали бриллиантом. Я знаю, где все это спрятано, а они не знают!

Вилис так и застыл с поднятым стаканом и с открытым ртом.

«Клюнул», — определила Лилия.

— Послушай, — продолжала она лопотать. — Мы заскочим вдвоем, как счастливая пара. Заберем весь этот клад и дадим ходу за бугор, в Польшу, а оттуда дальше. У меня все продумано!

Вилис и слова не мог вымолвить. Наконец прошептал:

— Не может быть!

— Дурак ты! Что же ты думаешь, зачем они меня сюда упрятали? Конечно, затем, чтобы я им отдала все, что спрятала после кражи. А я — нет, ни в какую. Они все заберут, а меня, как пить дать, укокошат, — закончила она. — Так вот, пока драгоценности у меня, я жива. Кумекаешь, дурень? Мы станем миллионерами, будем жить в Канаде в своей двухэтажной хазе с бассейном, ездить будем каждый на своем «ролс-ройсе»! — она отдалась полету фантазии, все глубже утягивала Вилиса в сети алчности. И он не выдержал.

— Ты не врешь? — неуверенно спросил он. — Не гонишь фуфло?

— Что мне темнить, когда факты сами за себя говорят. Зачем же еще они меня здесь держат, под твоей строгой охраной?

— На то похоже! — поверил ей Вилис.

— Пойми, Вилис! Если мы с тобой сами не возьмем, они дом перевернут, найдут, и мы останемся ни с чем.

То было последней каплей, переполнившей чашу его жадности.

— Ну так одеваемся! — Лилия ковала железо, пока горячо. — И пошли! Ночью нас никто не увидит, а утром мы будем уже далеко.

Вилис сжал пальцы в кулаки.

— Одеваемся и идем! Быстрее! — загоревшись, сопел он. И они пошли.

Но тут возник Шота в надвинутой на глаза кепке и преградил им путь.

— Дай закурить, друг, — с грузинским акцентом процедил он.

— Иди ты в задницу, черный! — накинулся на него Вилис.

Хорошо рассчитанным приемом самбо Шота в мгновенье ока перекинул Вилиса через себя, и тот попал в объятия двух полицейских. Пользуясь моментом, Лилия бросилась бежать. Но Елена ее задержала, врезала ладонью по шее и больно заломила за спину руку. Тут же подбежали двое полицейских.

— Ну что скажешь, Ягодка? — взглянула на нее Елена, когда на стол были выложены золотые часики Ванды Плесковской, серьги, кольца, цепочка и еще кое-что, что они с Шота обнаружили при обыске квартиры Лилии Грике. — Ну что скажешь?

— Ваша взяла, начальники, — невесело тянула Лилия. Хмель из нее окончательно выветрился. — Скажу, куда мне деваться, скажу, только сама ничего я не сделала. Мне это принес один человек, один мой клиент. Три ночи он у меня спал и вот этим заплатил.

Шота сидел на стуле в углу комнаты и ухмылялся. Он хорошо знал, что будет дальше.

— Ах вот что, честно заработанное добро, — усмехаясь, говорила Елена. — Получила за хорошую работу. Самая древняя профессия. Такие вещи сейчас в моде. Так ведь?

Елена обошла вокруг стола, подошла к Лили сзади и слегка сжала ей горло.

— Кончай дурака валять, Лилия Грике, по кличке Ягодка! Мы же давно знакомы. Будет лучше, если ты все честь по чести расскажешь, мы оформим тебе явку с повинной, добровольное, чистосердечное признание. Ты же знаешь, что это смягчающее вину обстоятельство…

— Никаких преступлений я не совершила, — пыталась оправдаться Лилия. — Я уже сказала. Мне больше нечего сказать!

— Как знаешь. Только учти! Ты ведь не дура и понимаешь, что без причины мы бы тебя трое суток здесь не поджидали. Вот посмотри. — Елена положила перед ней несколько цветных фотографий, на которых были видны окурки сигарет, измазанные губной помадой, и гипсовые слепки с отпечатками обуви. — Видишь, дорогая подружка? Эти сигареты найдены и сняты в лесу, где вы с толстым Бегемотом-Штангистом, или Робертом Зивертом, убили Ванду Плесковскую, а перед этим застрелили Тома — Владислава Стрижельского. Мы тебя, Ягодка, арестуем, возьмем анализ крови, и биология покажет, что слюна на окурках — твоя. — Елена говорила спокойно, убедительно, так няня рассказывает ребенку сказку. — Вот она, твоя губная помада, мы только что нашли ее в ванной комнате. Экспертиза наверняка установит, что та же помада и на сигаретных окурках, взятых нами в лесу. А вот твои туфли. И отпечатки в лесу — от них же. И это подтвердит экспертиза. И в довершение всего драгоценности Ванды Плесковской найдены в твоей квартире. Ну что, Ягодка, хочешь получить за два убийства вышку или в лучшем случае пятнадцать строгого? — Глаза Лилии все больше расширялись и округлялись.

— Нет, нет, — на нее напала икота, — нет, я не убийца, нет. Все это сделали Маленький кот и Бегемот, Штангист, толстый Робот. Кот застрелил Тома на дороге и отвез их обоих с Вандой в лес. Штангист изнасиловал женщину и задушил. Я, я это видела, но ничего не могла сделать. В убийствах я не участвовала. Я только взяла вещи. Я — нет, не сама я взяла, они мне подарили. Я воровка, но не убийца, клянусь вам… — Она обеими руками рвала на себе волосы и всхлипывала. — Не шейте мне мокрое дело, не шейте!

— А деньги?

— Деньги тоже они забрали. Мне дали только серьги, цепочку, кольцо и часы. Больше ничего…

— Зачем ты с ними поехала? — подбросил вдруг свой вопрос Шота.

Лилия поняла, что это самый опасный вопрос. Если расскажет все как было, то она — организатор двух убийств. И тогда — все. Ей хана.

Кровь в жилах застыла, лицо стало белое как мел. Она думала, долго думала, так как знала: если схватят Кота и Штангиста, всю вину они взвалят на нее — дескать, она организовала, они всего лишь исполнители. Но если она расскажет про поход в ресторан и выдаст Старика и Эрику, то ей все равно на свете не жить. Обо всем этом Ягодка решила умолчать, молчать до последней возможности. Пусть рассказывает Штангист, пусть рассказывает Кот, если жить надоело.

— Я… я ведь была Коту марухой, его женщиной, и не могла ему не подчиниться. Он хотел, чтобы я с ним поехала…

Настала тишина.

— Ладно! — как сквозь туман услышала Лилия голос Елены. — Поехали, уже утро. Все остальное Лилия нам расскажет в другой раз и в другом месте, когда все хорошенько обдумает, но до этого будет очная ставка с Котом — Жоржиком или Георгием Петровым, Дундуром, Шаповаловым — и с Бегемотом, толстым Штангистом, Робертом Зивертом.

Лилия сидела на стуле съежившись и пугливо погладывала то на Елену, то на Шота.

По рижским улицам тяжело катится переполненный троллейбус. Подолгу стоит он на каждой остановке, и водитель нервничает — снова выбился из графика. Пенсионеры, падая и спотыкаясь, штурмуют двери. Сгорбленные, хромые, с палочками, костылями, в очках и без. Тяжело дыша, переругиваясь, они с трудом, пыхтя и держась за поручни, толкаясь, втискиваются в машину. Куда же это старые торопятся, куда хотят попасть? На рынки, в магазины, где, по слухам, можно дешевле купить кое-что из продуктов, косточки, например, творожок. Пенсия настолько мизерная в сравнении с дороговизной, что нет возможности свести концы с концами.

Однако многие из них едут не за покупками, а в благотворительные столовые, где, отстояв часа два в очереди, можно получить тарелку горячего супа.

Розниекс с Марисом долго стоят у второго вагона, пропуская вперед стариков, хотя и Розниекс далеко уже не юноша. Марис замечает, что у последней двери меньше народу, и они садятся в троллейбус.

Некоторые молодые люди спокойно сидят и нахально пялят глаза на стоящих стариков. Стайка подростков, ребята и девочки, заняли передние сиденья, предназначенные для инвалидов и пассажиров с детьми. Они гомонят и сквернословят. Хотя еще раннее утро, они уже приняли спиртное. Теперь все дозволено. Никто из них не покупает дорогие талоны, никто не компостирует.

Какой-то молодой человек вдруг спокойно вынимает из кармана желтую карточку и просит веселую компанию предъявить билеты.

— А по морде не хочешь? — Ребята со всех сторон обступают контролера. — Сейчас мы тебе покажем, покажем билеты!

Марис хочет прийти контролеру на помощь, но тот мигом ныряет в толпу пассажиров и выныривает в другом конце салона.

— Ваш билет! — грозно подступает он к женщине.

— Какой билет! — отрезает она. — Нет у меня билета и не будет!

— Тогда платите штраф.

— Не буду я платить. У меня денег нет, — протестует женщина. — Я безработная, у меня трое детей, и муж уволен с работы. За квартиру и отопление дерут, продукты покупать надо, а тут еще дорогие билеты! — все больше распаляется она.

— Тогда ходите пешком, — уже примирительно говорит контролер и оглядывается, как бы в поисках поддержки.

Все молчат, кто с усмешкой выжидательно смотрит, что будет дальше, кто отворачивается, давая понять, что к нему это не относится.

Наконец вмешивается солидный дядя средних лет.

— Как вам не стыдно, мадам! Вы же латышка, гражданка Латвии…

Женщина только того и ждала:

— Ах так, — разозлившись, кричит она. — Гражданка… нужно мне это ваше гражданство, на черта оно сдалось! Какой от него толк, если мне нечем детей кормить, нечем платить за квартиру? Работа мне нужна, работа и хлеб, а не ваше гражданство! Чтоб они все провалились! Что мне делать? Идти депутатов и бизнесменов обслуживать или в бардак? Там я тоже не гожусь, не такая уж молоденькая и хорошенькая, и этому не обучена.

— В бардак идти незачем — кругом бардак! — отозвался кто-то в толпе.

— Подойди только, — смелеет женщина. — Подойди! Я тебе глаза выцарапаю!

Контролер поворачивается, хочет взять женщину за руку.

Молодой мужчина со светлой бородкой делает шаг в сторону контролера.

— Дуй отсюда, старичок, и живо! Сматывайся! Нечего тут воду мутить.

Марис хочет защитить контролера, но Розниекс его удерживает.

— Не надо, Марис, не вмешивайся! Женщина права.

Контролер задом пятится к двери и на остановке выходит из троллейбуса.

Настроение у Розниекса испорчено. Они выходят у вокзала и направляются в Полицейское управление.

— И что у нас тут дальше будет? — спрашивает Марис.

— Посмотрим, — недовольно бурчит Розниекс. — Ни один капиталист не поднимет цены так, чтобы люди не в состоянии были заплатить. Ведь тогда никто ничего не будет покупать. Высокие цены всегда приносили одни убытки, а не доходы, не прибыль. Идиотство! Высокие цены не выдерживают конкуренции. Главное условие в Европе — производить больше и дешевле. — Розниекс не хочет больше об этом говорить.

Предъявив полицейскому удостоверение, оба следователя поднимаются по широкой лестнице.

Когда Розниекс открывает дверь кабинета, там оживленно беседуют Стабиньш и Елена.

— Ну, ребята, как раз вовремя, — поднимается Стабиньш и выходит навстречу. — Садитесь, господа! Елена, то есть майор Спуре — с сегодняшнего дня она уже майор, — как всегда, принесла что-то новенькое, свеженькое.

— Поздравляем, поздравляем! — Розниекс пожимает Елене руку и садится. Марис тоже здоровается с коллегами.

— С чем же вы меня поздравляете? Со званием майора или с новостями? — задорно улыбается она мужчинам. — Если хотите выпить за майора, то шампанское на стол! Если хотите услышать новости, то слушайте, господа! — Она усаживается на стул поудобнее, по привычке закидывает ногу на ногу и, закурив, начинает свой рассказ:

— Я проверила уголовные дела и собрала еще кое-какие сведения о Роберте Зиверте. Так вот, Роберт Зиверт, по кличке Бегемот, Штангист и Робот, был семь раз судим за изнасилования, ограбления, убийства. Лечился в психиатрических больницах. По уголовным делам ему были назначены две амбулаторные и две стационарные психиатрические экспертизы. Заключение, как всегда, трафаретное: «Психические отклонения очевидны, но они не достигают такой степени, чтобы считать невменяемым».

— Старый, отработанный штамп, — вставил Розниекс.

Согласно кивнув, Елена продолжает:

— В документах экспертизы говорится, что Зиверт появился на свет в трудных родах, череп сдавлен, так как ребенок был ненормально крупный. В школе учился плохо, посещал вспомогательную школу, поскольку был слабо развит. Еще в раннем детстве у него проявились садистские наклонности — мучил животных, стрелял птиц из рогатки, вешал собак и кошек, ловил белок и задушил ягненка. Пытался изнасиловать кошку. Физически был сильный и жестокий. Часто избивал одноклассников по наущению других школьников. В каждом классе сидел по два-три года. Учась в пятом классе, в четырнадцать лет изнасиловал девятилетнюю девочку. В пятнадцатилетием возрасте за изнасилование малолетней девочки впервые приговорен к трем годам лишения свободы. После чего больше сидел, чем жил на свободе. Во всех делах говорится, что, насилуя, он жертву душит, иногда и наносит телесные повреждения — колет иголками, режет ножом, ножницами, жжет сигаретами.

— Интересный, характерный портрет, — резюмирует Розниекс. — А почему он Штангист и Бегемот?

— Он физически очень сильный, толстый и неуклюжий, как бегемот. В колонии он поднимал и переносил большие тяжести. Администрация вовсю его использовала на физических работах и всегда давала отличные характеристики. Его силу использовали и зэки, те, что поумней и половчее. Отсюда и кличка у него Робот, а не потому, что имя у него Роберт.

— Метко. В зоне клички всегда меткие, — объясняет Стабиньш, — Стало быть, вожаком он никогда не был, инициатором тоже.

— Безусловно! — подтверждает Елена. — Во всяком случае, не он разработал план убийства и сокрытия следов преступления. Он, как всегда, был хорошим исполнителем.

— Так я и думал, — заключает Розниекс. — А есть какие-нибудь сведения, где искать этого типа?

Наманикюренными пальцами Елена вдавливает в пепельницу окурок сигареты.

— Он исчез из нашего поля зрения. В Латвии, надо полагать, его нет. Слишком заметная фигура, ему трудно улизнуть из наших сетей. Я воспользовалась старой системой связи и отправила шифрованные телеграммы также в Россию, Сибирь, на Украину и в Белоруссию. Полиция интернациональна. Всегда находит общий язык и друг другу помогает.

— И есть какие-нибудь ответы? — осведомляется Розниекс.

— Ждем!

— Хорошо поработали, — доволен Розниекс. — Скажи, Улдис, где ты раздобыл такую помощницу?

Марис смотрит на нее с восхищением. «Мне бы такую жену, — думает он. — А не какую-нибудь там пустышку-фифочку».

Елена тут же перехватывает его взгляд и читает его мысли.

— Не смотри на меня так, Марис, — будто с сожалением, медленно говорит она. — Я замужем и очень люблю своего мужа! — Слова «очень» и «люблю» она долго тянет, складывая губы как для поцелуя. Глаза ее смеются.

— Получил? — Стабиньш грозит Марису пальцем. — Смотри, Марис, еще получишь! Нашу Елену голыми руками не возьмешь. Рассказывайте, Елена, дальше!

— Я изучила и историю Ванды Плесковской, по кличке Яблонька. Она оказалась очень занимательной, и надеюсь — нам пригодится. Ванда дважды судима. Выросла в интернате. Она была квалифицированной воровкой. Стояла у нас на спецучете. Поле деятельности — рижский центральный универмаг и другие крупные магазины, но в последнее время ее там не было видно. Судима вместе с некоей Эрикой Пигачевой по кличке Красотка. Они работали вместе и были близкими подругами. По материалам дела видно, что обе они попались, когда Ванда залезла в сумочку к богатой даме, а Эрика ее прикрывала и взяла добычу. Согласно оперативным данным, они действовали весьма успешно, с предварительной подготовкой, и по обстоятельствам менялись ролями. Обеих долго выслеживали. Но они всегда умели выскользнуть из когтей наших сотрудников. Обе занимались валютной проституцией, но не часто, лишь тогда, когда прибывали солидные иностранные суда, с мелкотой они не путались. Наши парни и девушки из отделов по борьбе с карманниками и валютной спекуляцией рассказывали, что Том — Владислав Стрижельский — для обеих был близким другом, вожаком, советником, а иногда и сутенером.

— Вот какие делишки, — задумчиво поднялся Розниекс, сделал несколько шагов к двери и вернулся. — А еще?

— И еще. В отношении Тома они были соперницами. Но все же это вроде не было причиной для вражды, во всяком случае внешне они этого не показывали. Как оно и принято в преступном мире — они как бы делили кавалера между собой. Вражду вызвало совсем другое. Из материалов последнего уголовного дела видно, что Ванда призналась и выдала также Эрику. Эрика не призналась. Показания Ванды были краеугольным камнем дела. Их подтверждали показания следивших за ними оперативников. Сама пострадавшая ничего не видела. Ванда получила гораздо меньший срок, чем Эрика. Ванде плохо приходилось в зоне, ее травили. После освобождения дружбы уже не было, наоборот — вражда!

— Вы думаете, Елена, что эта Эрика связана с убийством? — уточняет Розниекс.

— Мое мнение к делу не подошьешь. Нужны доказательства. Вот, Марис, полюбуйся. — Елена вынимает из сумочки учетную карточку арестованной со снимком женщины в профиль и анфас, с отпечатками пальцев и подписью. — Красивая девушка, правда? — насмешничает Елена. — Можно влюбиться. Карточку я раздобыла в нашей спецчасти. Другая такая же есть в спецчасти тюрьмы. Разве не колоссальная женщина? Что скажешь, Марис?

— Возможно, эта девушка была там в лесу, когда убивали Ванду и Тома, — высказывает предположение Марис.

— Исключено, — решительно возражает Елена. — Там была другая женщина, куда более низкой категории. Этой ночью мы ее взяли. Она сидит в надежном месте.

— А вы? Какой вы категории? — неловкой шуткой пробует отыграться Марис.

Елена не сердится.

— Я — самой высокой! Судите сами, господа! — она со смехом гордо выпячивает подбородок.

— Видите ли, друзья, — медленно начинает Стабиньш, растягивая слова, точно желая подчеркнуть важность того, что он собирается сказать. — Этот снимок я хочу показать Александру Сизову, помнишь, Марис, тому человеку, которого мы ночью взяли в квартире. Тот самый бизнесмен — директор фирмы «Афины» и многократно судимый — Полено. Не исключено, что это та самая красотка, которая поджидала его после работы, заманила в ресторан, вытащила из этого джентльмена сведения о предстоящей поездке Тома в Таллин со всеми подробностями — о цели и времени поездки, потом ловко обставила олуха Полено и смылась.

— На Эрику Пигачеву это похоже, — утвердительно кивнула Елена. — Прямо не женщина, а сатана в юбке.

— В джинсах, — поправляет Марис. — И в ярких колготках.

— Смотри-ка, Марис, как хорошо ты разбираешься в женском гардеробе. А в моей памяти по этому поводу всплывает один весьма интересный персонаж. — Елена становится очень серьезной. — Помните, господин полковник, — на сей раз она обращается к Стабиньшу почти официально, — помните вы нашу идиллию, когда мы вместе смотрели видеофильм, снятый в квартире Бельского? Там в последний момент появляется очаровательная дама и строгим голосом велит Тому и Карлику кончать с очисткой стенного сейфа и покинуть квартиру.

— Это могла быть Эрика Пигачева! — догадывается Стабиньш.

— Я почти уверена. По всем приметам. И круг замыкается.

— Ясная картина! — Розниекс глубже устраивается на стуле. — Теперь бы всех их выловить — и за решетку! Как ты думаешь, Марис?

Марису есть над чем подумать. Он понимает, что Розниекс расставил ему ловушку, и проявляет осторожность.

— Думаю, что поймать безусловно надо как можно скорее, но, во-первых, надо подумать о юридических доказательствах, чтобы потом не пришлось отпустить, как выпустили Калачникова. Они вовсе не простачки, чтобы их можно было взять на арапа. Особенно Эрику.

— Правильно, Марис, придется поработать. И к Эрике, друг, не так просто подступиться, сто раз подумаешь. Скажи ей — ты воровка. «И что из того? — ответит она. — Докажи мне — где, когда и что я украла, тогда и будем разговаривать!» Так-то!

Тихий писк внутреннего телефона никто не слышит. Один Стабиньш. Он поднимает трубку.

— Полковник Стабиньш? А капитан, простите — майор Спуре у вас? — раздается сочный мужской голос.

— Да, да. А что случилось, капитан Брегвадзе?

— Важные сведения. Пусть она зайдет к нам! Нашелся Зиверт, Роберт Зиверт — Штангист, Бегемот.

Стабиньш поднимает трубку так, чтобы все присутствующие могли слышать.

— Говорите, капитан, я слушаю, и майор Спуре тоже.

— Так вот, — продолжает голос, — Зиверт задержан за изнасилование и удушение малолетней девочки. Документы у него на чужое имя, но по всем признакам это он. Наша сеть связи сработала безотказно, и они отозвались! — ликует Брегвадзе.

— Кто отозвался? — не понимает Стабиньш.

— Белорусы. Минск. Зиверт сидит в небольшом городке Бабуричи, в районном центре, — громко вещает трубка.

— Если это действительно Зиверт, — сомневается Розниекс.

— Большой, толстый, почерк преступления тот же, — будто услыхав сомнения Розниекса, подтверждает Брегвадзе. — Портрет пришлют по факсу, я уже запросил, думаю, что дактилоскопия совпадет…

— Этот у нас быстро язык развяжет, — радуется Стабиньш. — С него и начнем, как говорится, «операцию Ы»!

— Надо ехать! — нетерпеливо поднимается Розниекс. — Надо ехать, и немедленно! Не дай бог, какой-нибудь местный олух все перепутает, тогда ищи-свищи.

— Надо немедленно доставить его сюда, — решает Стабиньш, — во что бы то ни стало! Только здесь, на месте, мы можем с ним полюбовно беседовать и дальше распутывать дело. Он много интересного может рассказать. Ему грозит вышка, он будет спасать свою шкуру и расколется.

— Но у нас с Белоруссией нет договора о выдаче преступников. — Марис вопросительно смотрит на Стабиньша.

Стабиньш обрывает свой монолог и с интересом смотрит на Мариса.

— Прост ты еще, парень! Плевать нам на то, что они там наверху между собой грызутся. Плевать! С белорусскими ребятами я в два счета договорюсь, отряжу туда двух здоровых парней, оформим визы и привезем Зиверта как почетного гостя, спортсмена, штангиста, а не как преступника Бегемота. Возьмем с собой и белорусское мокрое дело, и они смогут его списать. Баш на баш! Так дела делаются. А ты, Марис, толкуешь тут о соглашениях, когда земля горит под ногами. Пока дипломаты между собой торговаться будут, мы можем всю игру изго… — Он опасливо косится на Елену и заканчивает иначе: — Проиграть.

Она не реагирует на грубость.

— И все же я считаю, что ехать в Белоруссию должен кто-то из нас, кто полностью в курсе дела, — задумчиво рассуждает она. — Как знать, какие могут возникнуть неожиданные обстоятельства. Не исключено, что первый раз придется говорить с Зивертом сразу, там же, по горячим следам, не давая ему опомниться. И главное, чего я больше всего боюсь, что контактов с ним будут искать его друзья и соратники. Он теперь стал для них слишком опасен. — Она выдерживает паузу. — Я согласна ехать, но вместе с капитаном Шота Брегвадзе. Двое парней нам не нужны, хватит одного.

Воцаряется тишина.

— Я поеду, — вызывается Марис. — Майор Спуре все-таки женщина. И кроме того — расследовать это дело мне.

— Марис прав. Дело расследует прокуратура, — соглашается Розниекс. — Он парень сильный, владеет приемами каратэ.

— А Брегвадзе с большим опытом, сильный, хитрый, умный, — соглашается Стабиньш. — Он из этого толстяка всю душу вытрясет. Пусть едет Марис, Шота Брегвадзе, и я дам еще одного человека. Договорились?

Стабиньш поднимает трубку.

Это было одно из немногих бомбоубежищ, построенных в шестидесятые годы для высшей партийной номенклатуры, чинов госбезопасности и их семей. Фойе, отделанное розовым и серым мрамором, украшали бюсты Ленина и Брежнева на белых мраморных постаментах. Они как бы охраняли входы в два лифта. Фойе напоминало небольшую станцию Московского метро. Под землей было возведено трехэтажное жилое здание с удобными меблированными квартирами, небольшим спортивным комплексом, конференц-залом, несколькими рабочими кабинетами. Была там и роскошная сауна с бассейном. В подземном гараже стояли сейчас два «форда», «фольксваген», «вольво», «мерседес», «аудио» и одна черная лаковая «Волга». В довольно просторном предбаннике сауны шло совещание.

В углу помещения за низким круглым столиком сидела Эрика Пигачева в обществе двух офицеров. Если не считать узенькой ленты вокруг бедер и между ног, никакой одежды на ней не было. Голая, в розовом освещении она выглядела очень эффектно. Против нее сидел плечистый, высокого роста чернявый мужчина кавказского типа с седой головой, крупным горбатым носом, иссиня-черными блестящими глазами и смуглой кожей. Сидел нагнувшись вперед, напоминая горного орла, готового впиться клювом в свою добычу. Сидящий рядом мужчина был приземист, с брюшком, лысой головой, розовым круглым лицом, коротким носом и белой, незагорелой кожей. Ни дать ни взять Иванушка-дурачок, каким его изображают в русских народных сказках. Только голубые глаза выражали ум и хитрость. Оба мужчины были в цветных шерстяных плавках. Они только что вышли из сауны и бассейна. Официант принес два больших глиняных кувшина с фруктовым соком, пиво, горячий пунш и поднос с закуской. Эрика налила обоим мужчинам и себе пунша. И своим низким грудным голосом тихо сказала:

— Мне хотелось бы, господа, продолжить разговор. — Она положила локти на стол и, опираясь красивым личиком на ладони с длинными, ярко накрашенными ногтями, бросила смелый взгляд на кавказца, который жадными глазами ощупывал ее круглые, классической формы груди.

— А мне хотелось бы продолжить разговор в кабинете, — с гортанным клекотом в голосе ответил кавказец.

Круглое лицо лысого коренастого мужчины расплылось в скабрезной усмешке.

— Полковник Гамашвили, вы не галантны по отношению к даме.

— Что вы, что вы, господин генерал, я имел в виде всего лишь продолжение разговора.

— Всему свое время, — примирительно вставила Эрика. — И все зависит от вашего поведения, господин полковник. А сейчас я лично хочу продолжить разговор именно здесь, за этим столиком. — Она надула губки и стукнула пальцем по столу, как делает учительница, когда хочет навести порядок в шумном классе.

Генерал не спеша, мелкими глотками выпил свой пунш, закусил омаром и, вытерев ладонью губы, миролюбиво сказал:

— Наши условия — выслушайте, пожалуйста, мадам, — таковы. Полковник Гамашвили сопровождает груз до места назначения, инструктирует и обучает покупателей обращению с этой аппаратурой, поскольку мы имеем дело с очень сложной электронной системой. Иначе они сами подорвутся. — Он хитро прищурил глаз. — У вас, мадам, не только чудесная фигура, но и светлая голова, и способность к логическому мышлению. Стало быть, вы меня поймете.

— Понимаю, как не понять. — Эрика вдруг взорвалась, ее милое личико мигом преобразилось, стало дерзким, но она тут же взяла себя в руки и снова улыбнулась, как ясное солнышко. — Вы, сударь мой, не примите в обиду, не так просты, как представляетесь! Даме ведь многое прощается, правда? Вы хотите обеспечить себе контроль не столько над технической безопасностью, сколько над ценой продажи. И это условие нас никак не устраивает. — Она, как турчанка, подобрала под себя ногу в яркой сандалии. — Это значит — получить контрольный пакет. Больше того. Вы, может быть, думаете познакомиться с покупателями, связаться напрямую и выбросить нас из игры. Это не пойдет. Мы и не с такими имели дело.

Генерал нетерпеливо убрал под стол свои волосатые ноги, с задумчивым видом налил Эрике армянского коньяка, потом себе и полковнику. Глаза у него загорелись властным острым блеском, как у командира на поле боя, а в голосе слышались металлические нотки, когда он сказал:

— Вы ошибаетесь, дорогая сударыня! Это отнюдь не в наших интересах. Во-первых, у нас недостает важного звена — нет контактов с соответствующими государственными учреждениями, а значит, нет соответствующего канала вывоза. Во-вторых, мы связаны со службой. Уходить на пенсию завтра не собираемся и не хотим вляпаться в крупные неприятности.

— Ваши аргументы совершенно неубедительны, — словно ударив хлыстом, сухо сказала Эрика. — Вы так и так рискуете.

— Наполовину меньше при нашем варианте! — уже повелительно перебил ее генерал. И, подумав, продолжал: — Мы могли бы подкрепить эту сделку гарантиями.

— Какими?

— Ну, скажем, так. Составим договорные документы, где будут указаны санкции в случае нарушения договора.

— Вы что — считаете меня глупенькой девчонкой? — Она энергично вскочила на ноги, потом снова медленно опустилась на стул. — Какую законную силу имеют эти бумажки, если сегодня можно перекупить все подряд. Деньги на бочку — и только.

Генерал стал что-то напевать себе под нос, словно обдумывая, словно взвешивая.

— Мы могли бы дать вооруженную охрану! — вмешался в разговор полковник Гамашвили. — Это ведь не шутка — везти такой груз через несколько границ!

— Только этого не хватало! — громко засмеялась Эрика. — Может быть, танки, боевые вертолеты с батальонами десантников? Вы думаете, что говорите, господин полковник? — Она не скрывала иронии. Потом подняла рюмку и выпила, как пьют мужики, одним духом, взяла со стола портсигар, никому не предложив, закурила тонкую гаванскую сигарету и выпустила несколько колец ароматного дыма. — Так, может быть, начнем говорить серьезно? — немного погодя деловито предложила она. — Если нет, я очень сожалею, но нам придется вести переговоры с другими клиентами. Кандидаты уже есть. Они совсем не так высокомерны и примут все наши условия. Запомните, господа: покупатели — наши клиенты. Каналы поставки в наших руках. Техническое обслуживание обеспечат сами покупатели. У них есть свои высококвалифицированные инструкторы из рядов бывшей советской армии, так что в вашей помощи нет нужды. В ваши обязанности входит доставить товар в соответствующей упаковке в указанное место и получить деньги. Об остальном мы позаботимся сами! — Она распрямилась и говорила теперь жестко, категорично, отнюдь не по-женски.

Там же недалеко в углу на диване сидел долговязый сгорбленный старик. Не то дремал, не то отдыхал после сауны и бассейна.

Старик завернулся в махровый полосатый халат. Можно было подумать, что это чей-то отец или дед, которого взяли с собой — пусть погреет старые кости. То был Эдгар Эглон, Паук, который вовсе не дремал, напротив — внимательно слушал, следил за ходом разговора. И время от времени совсем незаметно кивал Эрике. Темные стекла очков скрывали живой интерес Эглона и необычайно жесткий и умный блеск его стальных глаз. Оба офицера не обращали на него внимания и тогда, когда он в сауне пристроился с ними рядом и внимательно слушал в парильне их разговор.

Генерал-лейтенант Геннадий Иванов, так звали коренастого мужчину, — внешне держался спокойно, однако на губах его играла кривая усмешка, а густые светлые брови нервно вздрагивали.

— Нам, солдатам, грозить не надо, — отрывисто буркнул он, стиснув зубы. Потом взял себя в руки и изобразил на лице вежливую улыбку. — Ваше предложение, прекрасная дама, заслуживает внимания. Мы должны его обсудить. Но при таком варианте может возрасти цена.

— Цена? — В глазах Эрики загорелся злой огонек. — Странно! — воскликнула она. — Мы освобождаем вас от лишних хлопот, а вы повысите цену! Так не пойдет!

— Видите ли, — медленно проговорил генерал как бы в раздумье, — у нас могут появиться и другие покупатели. — Он испытующе смотрел в глаза Эрике, надеясь прочесть ее реакцию.

Она усмехнулась.

— Больше не появятся. С этим кончено, господа, можете закрывать лавочку!

Гамашвили беспрестанно потягивал коньяк вперемешку с пуншем и уже порядком захмелел.

— А вы, дорогая, не боитесь, что мы вас продадим? — вмешался он в разговор.

Эрика повернула к нему голову и фыркнула.

— Не боимся, дорогой, не боимся! Все, кого можно было продать, давно проданы, а все, кого можно купить, уже куплены.

— Ну так, может быть, пойдем в кабину, поиграем, порезвимся? — проглотил слюну Гамашвили.

— Не пойдем, дорогой, не пойдем, потерпи, не умрешь. Сходите вы лучше в сауну, остудите свои горячие головы в бассейне и действительно обдумайте, обсудите все, что я вам сказала. — Эрика говорила дерзко, нагло, и в ее раскосых глазах была ярость.

— А может, пойдешь с нами, красотка? Не пожалеешь, — не обращая внимания на ее настроение, продолжал приглашать грузин.

— В следующий раз, красавец, в следующий раз, — презрительно и явно нетерпеливо бросила Эрика. — Она опрокинула еще рюмку коньяку, поднялась и, нарочито виляя своей круглой попкой, распаляя мужчин, прошла к другому столику в противоположном углу помещения.

Офицеры остались за своим столиком, выпили, закусили, после чего занялись обсуждением ситуации.

— Ну и что? — Андрей Силав поднял мутные, осоловелые глаза на Эрику, когда она подошла.

— Что, что! Пока ничего, — раздраженно отрезала Эрика. — Много ты хочешь, Флайш! Солдафоны еще будут думать, еще не придумали. Они как та девица: и хочется, и колется, и мама не велит.

Против Силава сидела блондинка. Оба они были в мини-купальниках и заметно на взводе.

Шлепая мягкими меховыми тапками, к столику подошел Эглон и сел с другой стороны.

— Неважные новости, — мрачно сообщил Силав. — Не слыхали? Наши друзья зеки зашухарились, влипли, сволочи!

— Ах вот как! — Эглон снял очки, точно желая лучше видеть Андрея. Стальные глаза сверкнули возмущением, гневом. — Ах вот как! И кто же так несуразно, безграмотно организовал операцию? Кто виноват? — каркающим фальцетом кричал Эглон. — Не кто иной, как ты, Андрей, и тебе придется отвечать.

Эрика вопросительно посмотрела на Силава, притворяясь, что она не в курсе дела.

— Поймали их?

— Слава Богу, нет. Но они не успели бросить мешки в озеро… Нагрянул инспектор рыбоохраны. И эти тюфяки, трусы дали тягу!

— Так вот, Флайш, все это мы и без тебя знаем, — уже спокойнее, но сердито прибавил Эглон. — Надо было взять это дело себе, — наставнически, как инструктор, поучал он.

— Не мог я, — оправдывался Силав. — Убийства — профиль другого отдела, и генерал не очень мне доверяет. — Он подавил вздох. — Дело передано Стабиньшу.

— Стабиньш, насколько я знаю, опасный мент, — глубокомысленно произнес Эглон.

— Слишком умный, въедливый и упрямый, как осел, — согласился Силав.

— А кто будет вести официальное расследование?

— Старший следователь по особо важным делам Розниекс из Республиканской прокуратуры. Этот тандем для нас опасен, даже очень. Может, следовало бы на какое-то время лечь на дно? Иначе нам может быть крышка. — Силав вопросительно взглянул на Эглона. В голосе его сквозил страх.

— Ха! Легко сказать — лечь на дно! — вскинулась Эрика. — Как раз сейчас, когда мы напали на золотую жилу с этими армейцами и установили контакты с покупателями — теперь пустить все по ветру? Может быть, вы, братцы, думаете отдать вожжи в руки этим солдафонам, чтобы они действовали сами и гребли нашу валюту? Так не пойдет, только через мой труп! Этот бизнес я не отдам, слышите, не отдам! — истерически кричала она.

— Надо найти выход, — примирительно и не очень уверенно пробурчал Силав. — Но и то надо понять: когда за дело берутся Стабиньш с Розниексом, они копают основательно, глубоко. Не дай Бог, докопаются и до нашего бизнеса с русскими ракетами. Что тогда?!

— Этих фараонов надо переманить на нашу сторону и заставить на нас работать! — Эглон был категоричен. — Любыми средствами!

— Держи карман шире, их заставишь! — странно усмехнулся Силав.

— За большие деньги и черт будет плясать под твою дудку, — стоял на своем Эглон.

— Черт будет, а Стабиньш с Розниексом — нет. Они, видишь ли, святые, праведники.

— Тогда надо их ликвидировать! — как топором рубил каждое слово Эглон.

Силав задумчиво передвинул на столе свою рюмку.

— Я попробую что-нибудь придумать. — Вид у него был растерянный. Такой оборот дела его вовсе не устраивал.

— Думай, Флайш, думай! — пропел Эглон каркающим голосом, бросив на Силава угрожающий взгляд. — Только смотри! Если дашь маху, сам знаешь…

Тот съежился. Его подруга-блондинка потягивала коньяк, потом шампанское, закусывала и как будто не слушала. Только на дне ее зрачков искрился интерес.

Эглон подозрительно на нее глянул и, успокоившись, снова заговорил:

— Что еще на нашей ниве новенького и хорошенького?

Силав не собирался пока выкладывать, не пришло еще время; но Эглон впился в него своим буравящим взглядом. Он понял или догадывался, что у Силава еще что-то есть за душой. И тот решился:

— Толстый Бегемот сгорел!

— Какой Бегемот? Что за Бегемот? — вскрикнул Эглон.

— Ну Штангист он, Робот, Бегемот, — выпалила Эрика и с любопытством оглядела Силава. — Тот самый, который вместе с Маленьким котом убрал Тома и Ванду. Как будто ты не знаешь.

— Как так? — еще злее закричал Эглон.

— Он, сволочь, попался в Белоруссии: залез на какую-то целку, отодрал и придушил, — продолжал Силав.

— Такая у него мода, — дополнила Эрика. — Он садист. Все ты, Паук, делаешь вид, что чего-то не знаешь.

— Я же сказал — не связываться с этими подонками, с этой кодлой! Ты, Красотка, ты во всем виновата! — Эглон заскрипел зубами и так шмякнул рюмку о мраморный пол, что осколки разлетелись во все стороны.

Дама Силава испуганно вскочила.

— Падла, — процедила она сквозь зубы и сочно выругалась.

Эрика продолжала спокойно сидеть как ни в чем не бывало.

— Что сделано, того уж не вернешь! У нас нет времени ахать и рассусоливать, — твердо сказала она. — Толстого Бегемота, где бы он ни был, надо немедленно ликвидировать. Известно ли, где сейчас этот кретин? — повернулась она к Силаву.

— Известно, — отозвался тот. — В районном центре Бабуричи, в милиции. Пока, до получения санкции, задержан на трое суток.

— Надо в срочном порядке его ликвидировать, — злорадно ухватился за эту мысль Эглон. — Ликвидировать, пока не посадили в тюрьму. Достать его там будет не так легко, да подсадят к нему стукача, он и расколется.

— Толстяк, насколько я знаю, стреляный воробей. — Очень уж Силаву не хотелось быть организатором убийства. Он лихорадочно искал другой выход, но ничего не мог придумать.

— Стреляный не стреляный, — слышал он рядом с собой каркающий голос Эглона. — Толстяку в этот раз грозит вышка, и он будет спасать свою шкуру. Расколется как орех — осколки полетят во все стороны, и никаких воровских законов для него больше не существует, — частил Эглон не переводя дыхания, и голос его стал выше тоном на целую октаву. — Тебе, Красотка, придется исполнить приговор, ты, ты заварила эту кашу, ты и расхлебывай. — На лице Эглона появилась отвратная улыбка. Он вдруг замолчал, стараясь отдышаться.

Эрика и на этот раз сохраняла олимпийское спокойствие, глядя на Эглона с нескрываемым презрением.

— Я? — в недоумении переспросила она. — Ты что, Старик, из ума выжил? Чтобы я марала руки об этого смрадного червяка? А сам ты не хочешь?

— И… и Маленького кота, этого мокрушника, и его надо ликвидировать, чтоб было тихо и никто не свистел насчет мокрого дела про Тома и Ванду, — продолжал, отдуваясь, Эглон. — Самый лучший свидетель в нашем деле — мертвый свидетель!

— Маленького кота пока не надо, — у Эрики мелькнула мысль, которую она не высказала. — Маленький кот нам еще пригодится. Он закаленный, из Сибири. Там он и пропадет и не будет нам больше опасен.

— А что будем делать с Ягодкой? — не удержался Силав от скабрезной улыбки.

— А что такое с Ягодкой? — недоумевал Эглон. — Мы же ее изолировали, передали в надежные руки под неусыпный надзор и охрану! — Эглон посмотрел на Силава, потом на Эрику, потом на даму Силава и покачал головой.

— Она снялась вместе с твоей охраной и притащилась домой. Там ее и захапали.

— Я же говорил — надо ликвидировать! Теперь она выложит все, это уж точно, всех нас продаст! — У Эглона перехватило горло. — Всех! — в ярости шипел он.

— Уже выдала — поет как соловей, — подтвердил Силав.

— Лик-ви-ди-ро-вать! — вырвался голос Эглона из тисков удушья. Он ударил кулаком по столу. — Всех лик-ви-ди-ро-вать! — В припадке глухого, безудержного бешенства он сорвал скатерть, и посуда со звоном посыпалась на мраморный пол.

Эрика пожала плечами, медленно поднялась и пошла назад, к русским офицерам.

Совершенно секретно, шифр № 115961.

Адресат: Латвийская служба безопасности Латвийское министерство внутренних дел.

Доводим до вашего сведения, что в один из частных банков Бейрута неизвестный бизнесмен положил очень солидную сумму денег свыше пятидесяти миллионов долларов на имя жительницы Латвии Эрики Пигачевой — с условием, что деньги будут выплачены или

переведены только после акцепта вкладчика. Что может означать — после выполнения взаимной договоренности. Не торопитесь с официальными действиями. Надеемся, что это обстоятельство может вас заинтересовать. Если не трудно, просим сообщить нам, кто такая Эрика Пигачева, чем она занимается. Мы со своей стороны проверим, кто в действительности этот бизнесмен и в каких целях положены деньги. По нашим сведениям, операция эта связана с деятельностью одной террористической организации.

Надеемся на сотрудничество. С глубоким уважением, полковник Либман.

«Моссад», Тель-Авив, 27 июля 1992 года.

— Через несколько минут наш самолет приземлится в Минском аэропорту, — продекламировала стройная стюардесса. — Уважаемые пассажиры, пристегните ремни.

— Мне все больше нравится эта девица, — шепнул Шота Марису. — Видная девчонка, ей-бо.

— Мне она тоже нравится, — отозвался Марис.

— Ну так что? Устроим кавказскую дуэль. Кто больше выпьет вина, тому и девушка.

— Так сразу и дуэль? А если дружески поделить?

— Э, нет, я индивидуалист, эгоист. В таких случаях и лучшему другу не уступлю, и вообще — зачем тебе эта девушка? Там есть еще одна, ее напарница. Разве она хуже?

Шота с Марисом сидели в самолете в своих креслах и дружески пикировались. Оба рослые, плечистые парни. Марис блондин, а Шота брюнет с маленькими кавказскими усиками. Шота немного старше своего товарища, пониже ростом и шире его в плечах.

— Жаль, — протянул Шота, — некогда нам девицами заниматься. Обе они весьма привлекательны, может быть здесь, недалеко от аэропорта, и живут, можно было бы в гости пойти, — не терял надежды Шота.

— Да ну? Экипаж-то из Риги.

— И что из того? Должно же у них здесь быть общежитие.

— Общежитие! А куда пилотов денешь? Лучше попросим их рижские телефончики.

— Если дадут. В Риге у них, наверно, мужья, дети, ну хотя бы мамы, вместе с которыми они живут…

Этот интересный разговор прервало непонятное движение в салоне. Со своего места внезапно вскочил сухощавый молодой мужчина в черной рубашке и джинсах, выбежал вперед и, повернувшись к пассажирам, размахивая гранатой, закричал:

— Ни с места! Иначе всех взорву, вместе с лайбой! — Он продолжал размахивать гранатой над головой, все больше себя распаляя и визжа срывающимся голосом.

Парень был жидковат, с патлами до плеч, с удлиненным, нервным, как у психов, лицом и горящими глазами. Все его тело судорожно дергалось.

— Эй, ты, сволочь! — Он выкинул ногу влево и схватил стюардессу за блузку у горла. — Живо иди, скажи пилотам, пусть правят в Турцию, в Анкару, ну живо, говорю! — У него беспрерывно дергались веки. Под глазами — темные круги, явно наркоман.

— Ты смотри! — тихо проговорил Шота. — Мальчик хочет пошутить и нас задержать, но у нас ведь нет времени, правда, Марис? Сделай страшное лицо и следуй за мной! Ты отнимешь у него эту игрушку.

— Не понимаю! — пожал плечами Марис.

— Слушай, что говорю! — Шота встал с кресла и медленным, но решительным шагом двинулся к террористу.

— Не подходи, не подходи! — истерически закричал на него парень. — Я, я сейчас… взорву!

Марис шел за Шота, всего в полушаге от него, с грозным выражением лица. Пассажиры затаили дыхание.

Шагах в двух от террориста Шота остановился, широко расставив ноги.

— Отдай! — приказал он ледяным категоричным тоном и протянул руку.

Такого террорист не ожидал. От замешательства лицо его застыло, глаза чуть не вылезли из орбит.

Но Шота хватило и этой секунды. Он бросился на террориста, повалил его ничком. Падая, тот инстинктивно вытянул вперед руку. Марис без труда выхватил у него гранату. Расчет был точный. Одним махом Шота схватил парня за воротник и как кролика поднял в воздух, так, что с треском разорвалась рубаха. Потом вкатил ему здоровую оплеуху.

Салон шумно вздохнул.

— Судить его надо, убить! — истерически кричала какая-то дама.

— Не надо убивать, он больше никогда не будет так делать! — Шота рывком бросил террориста в кресло. — Он поедет к маме сиську сосать.

Шота внимательно осмотрел гранату.

— Ха, так я и думал, игрушка из дерева — бутафория. Интересно, что этому мальчишке делать в Анкаре, кто там ждет такого красавца?

— Золотые горы! — отозвался Марис. — И гарем с сотней жен!

— Тоже мне султан нашелся! Зеленый он еще для таких вещей, сопляк!

Самолет постепенно снижался, заложило уши. Потом он катился по летному полю и наконец остановился. Там стояли двое в штатском и один в форме майора милиции. Когда подкатили трап, по нему поднялись майор с одним из штатских. За ними вплотную следовали два спецназовца с автоматами на шее.

Передав террориста в надежные руки, Марис и Шота ловко выскочили из самолета и собрались уйти. Но к ним поспешил второй человек в штатском.

— Молодцы! — сказал он. — Ай да ребята! Я хочу вас от души поздравить, поблагодарить и прошу поехать с нами для дачи показаний!

Тут как из-под земли вырос очкастый паренек со светловолосой девушкой, оба с фотоаппаратами на шее. За ними бежали двое с телекамерой.

— Нужны они нам сейчас, как собаке пятая нога, — прохрипел Шота. — Нам только не хватает рекламы, чтобы наши рожи показали по телевидению и напечатали в газете… Как тебе кажется, Марис? — И повернулся к мужчине в гражданском: — Мы спортсмены, самолет задержался. Мы не можем опаздывать на соревнования! — скулил Шота.

— Ничего, ничего! — дружески хлопнул его тот по плечу. — Соревнования подождут ради такого случая в аэропорту.

— Послушай, коллега, — Шота перешел на ты. — Мы действительно спешим. — Он вынул служебное удостоверение. — Очень срочное задание. Это не соревнования, на которые можно опоздать. Свидетелей у вас вон целый салон. Нам же все равно суд никогда не верит, мы менты, заинтересованные лица. Разве не знаешь?

Человек в штатском широко улыбался.

— Откуда вы такие орлы?

— Ты что, друг, читать не умеешь? Из Риги.

— К нам в гости? — не обратил он внимания на реплику Шота.

— В гости не в гости, но нам надо срочно попасть в районный центр Бабуричи. Там наш клиент совершил убийство. Мы должны его найти. У нас он таких дел наделал!

— Какой разговор! Едем! Мы сами вас отвезем, дадим с собой людей и поможем, сделаем все возможное. Таким ребятам надо помочь!

Шота вопросительно посмотрел на Мариса. Тот согласно мигнул, и они пошли следом за милиционерами в штатском.

— А этих гони в шею! — показал Шота на корреспондентов. — Они нам всю обедню испортят. Мы едем инкогнито.

Штатский помахал им рукой — дескать, уходите, потом к ним подошел и что-то шепнул.

Журналисты нехотя, с обиженным видом ретировались. Оперативники втроем сели в стоявшую невдалеке «Волгу» и поехали.

Дорога была в рытвинах, ухабах, Бог весть сколько лет тому назад асфальтированная.

«Волга» — та же самая, что прибыла в аэропорт, и майор Милешко, старший инспектор областного управления уголовного розыска, тот же, что встречал их в аэропорту.

Казалось, машина больше с боку на бок переваливается, чем движется вперед. Уже стало темнеть, а до Бабуричей оставалось еще двадцать семь километров.

— Успеем ли? — опасался Марис. — Как бы нашего Бегемота-Штангиста не отправили в тюрьму. Не так просто будет его оттуда забрать. Переписка, формальности, постановления — целый ворох бумаг потребуется, и не отдадут нам его с собой.

— Поживем — увидим, — Шота был спокоен. — На месте сориентируемся. Сейчас от нас ничего не зависит, что зря волноваться?

— Прокурор в том районе зануда, а главное — ужасный формалист, к тому же дрожит за свою шкуру, — объяснял майор Милешко. — Если он санкционировал арест, он вашего Штангиста не отдаст, придется вам ехать к областному прокурору.

— Да-а, это затянется и задержит расследование, и время заработает против нас, — с досадой проговорил Шота. — Штангист нам нужен свежеиспеченным, для немедленной очной ставки с другими бандитами, пока они не успели снюхаться, сговориться и подготовиться к допросу.

— Понятное дело. Но у иных прокуроров об этом голова не болит.

К городскому управлению милиции они подъехали поздней ночью.

— Зиверт? Был такой Зиверт, — глупо хлопал глазами дежурный лейтенант. Потом взял трубку, набрал номер и долго ждал, пока ответят.

— Начальник! — виноватым голосом сказал он. — Тут из областной милиции приехали. Спрашивают Зиверта, ну, того убийцу, которого позавчера задушили.

Марис в недоумении переглянулся с Милешко. Шота громко свистнул.

— Начальник сейчас прибудет. — Дежурный положил трубку. — С ним будете говорить. Подождите пожалуйста, присядьте!

Лейтенант полистал на столе журнал и, не обращая внимания на приехавших, стал что-то записывать.

— Ай рашен, я пою, ай рашен, я остаюсь с тобой, ай рашен, не смейся за моей спиной! — хрипела и кричала на весь зал из динамиков-усилителей магнитола. Мигая, то вспыхивали, то гасли красные, зеленые, синие, желтые лампочки. По грязным, пожелтевшим стенам неслись и прыгали вытянутые, длинные тени. В прошлом здесь была церковь. Еще остались следы настенных фресок.

В танцзале неподвижно висел, не выветриваясь, густой запах грязных носков и пота, хотя дверь клуба была открыта настежь. Судорожно дергаясь, то руку, то ногу выбрасывая в сторону, то спотыкаясь об ноги сидящих по краю, толпа парней и девушек отплясывала шейк. Вдоль стен, томясь в ожидании, когда их пригласят, на некрашеных скамейках сидели женщины и девушки разной комплекции. Чернявый мужчина небольшого роста, с лысиной и широким носом боксера, подпрыгивая, прижимался к пышнотелой блондинке неопределенного возраста. Поджарая фигура мужчины буквально как в тесте тонула в пышных телесах женщины. Он то притягивал блондинку к себе, то опускал чуть не до полу. При поворотах сухая костистая нога мужичка в узеньких джинсах втискивалась между ее толстыми ляжками. Этот странный танец походил на эротическое упражнение, и блондинка имела вид изнасилованной женщины. Сержант милиции, стоявший в проеме двери, с интересом наблюдал за этой весьма старательной танцевальной парой.

Когда музыка затихла, смуглый старичок проводил даму до некрашеных скамеек, поклонился и, потеряв равновесие, чуть не растянулся на грязном полу, но все же удержался на ногах. Какое-то время он стоял покачиваясь. Но как только магнитола загремела с новой силой, он снова раскачиваясь подошел к привлекательной стройной даме. Сержант милиции продолжал за ним наблюдать. Дама отрицательно покачала головой и что-то сказала. Тогда мужичок громко выругался самым непотребным образом и, вцепившись даме в грудь, стал ее стаскивать со скамейки. Дама сопротивлялась, и мужичок ее ударил, но попал не по лицу, а в плечо. Дама подняла крик. Сбежались танцующие. Сержант только того и ждал. Широким шагом он пересек танцевальный зал, подошел к мужичку и схватил его за плечо. Набежала толпа. У стоящей поблизости пары сержант спросил фамилии и адреса, записал как свидетелей и повел мужичка вон. Куда девалась дама — потерпевшая, никто не заметил. Однако в зале ее уже не было.

До отделения милиции было не так далеко, и вызывать машину милиционер не стал; надел мужичку наручники, и они пошли. Мужичок не сопротивлялся, только бормотал что-то и бурчал. Похоже, что таким исходом он был вполне доволен.

Сержант посадил мужичка в камеру, где содержался всего только один человек, остальные камеры были переполнены. Паспорт мужичка он бросил на стол и доложил лейтенанту, что задержал в клубе хулигана. Потом сел у стола и начал писать протокол.

В камере царил полумрак. Разбуженный шумом Роберт Зиверт, по кличке Бегемот, Штангист и Робот, долго протирал глаза, лениво размял руки-ноги и никак не мог разглядеть человека, которого к нему посадили. В конце концов, разинув от удивления рот, воскликнул:

— Ба, да это кто, ты ли это, не сон ли я вижу? Ба-а, вот так случай! Как это ты, старик, сюда попал?

— Пути господни неисповедимы, — буркнул Маленький кот, подошел к Зиверту вплотную и не мигая впился в него бесцветными глазами.

— Приятная встреча, Бегемот! Тебе не кажется? Приятная, правда? — Он мгновенно размахнулся и молниеносно нанес Зиверту удар кулаком под дых. Теперь глаза у Кота не были бесцветными — в них сверкала жестокость и откровенная злость. — Собака ты, падла! — шипел он, угрожающе надвигаясь на Зиверта. Потом изо всех сил пнул его в между ног. Тот взвыл, как дикий зверь, и отлетел к стене.

— Давно тебя надо было оскопить! Кабан! Тогда бы ты на веки вечные забыл, как швориться, но теперь забудешь! Хольщик, курва! — Маленький кот смотрел на Зиверта, как мангуст на кобру. И в глазах его теперь был холод смерти.

От страха и отчаянья у толстого Зиверта отвис жирный подбородок, пухлые щеки тряслись как студень, глаза расширились от ужаса. Он хорошо знал, на что способен Маленький кот.

— Что ты, что делаешь? — тяжело дыша, скулил он, забившись в угол, точно надеялся продавиться сквозь стену и исчезнуть. — Нет, нет, нет! — отмахивался он рукой. — Не надо!

Размахнувшись, Кот двинул Зиверту под вздох кованым башмаком. Тот испустил стон, скрючился, медленно сполз на колени и опрокинулся набок. Кот в мгновение ока накинул ему на шею тонкую удавку, столкнул наземь и, придавив коленом, стал сопя затягивать веревку.

— Вот так душил ты своих дам. Нравится тебе, а, нравится? — В его глазах теперь было садистское удовольствие, наслаждение.

Толстое лицо Зиверта посинело, глаза выкатились. Он задыхался, шея взбухла. Из последних сил пытался он вырваться, потом всем телом дернулся и затих.

Камера наполнилась вонью. «Обделался, скотина», — сплюнул Маленький кот, поднялся на ноги и встряхнулся. Потом с размаху двинул лбом в железную решетку двери и кулаком ударил себя в глаз.

— Так, — проворчал он, из брючного кармана вынул зеркальце, посмотрелся и своей работой остался доволен.

Какое-то время посидел на привинченной лавке, потом двумя кулаками стал дубасить в обитую железом дверь камеры.

— Откройте, откройте! — фальцетом вопил он. — Откройте! Несчастье!

— В чем дело? Чего буянишь? — открыл окошко сержант. — Что случилось? — Он заглянул в камеру и побледнел. Ноги у него подкосились и дрожали.

А Маленький кот продолжал орать что есть духу:

— Несчастье, несчастье! Он на меня напал, бил, хотел меня убить. Такой здоровила, силач! Я… я только защищался, у меня не было выхода! Я защищался! Защищался!

Прибежал лейтенант и другие работники милиции.

Сержанту стало плохо, и он поплелся прочь. Во дворе он сел на чурбак и долго так сидел.

Начальник районной милиции, полковник, был высокого роста, с сутулой спиной, плешью во всю голову и густыми бровями. Вид у него был озабоченный, словно он всю жизнь только тем и был занят, что ждал неприятностей. Полковник оглядел прибывших, тому и другому подал руку и пригласил пройти наверх в его кабинет.

— Чрезвычайный случай! — вконец смущенный, пробормотал он и сел на свое место за письменным столом. — Сам не понимаю, как это могло произойти. Мы задержали в дискотеке простого хулигана, и сержант Гришин поместил его в камеру с тем самым Зуевым, как после выяснилось — Зивертом. Помещений у нас нет, держим по четыре в двухместных камерах. И вот тебе на! Хулиган задушил убийцу. Сказал, что напал тот, а он защищался…

— И где же тот ваш хулиган? — тут же поинтересовался Шота.

— Прошло трое суток, прокурор санкции не дал. Признал это необходимой обороной. Мы выпустили под расписку. — Полковник беспомощно развел руками, будто желая сказать: «А что я мог сделать?»

— Ну дела, ну делишки! — вскочил в бешенстве Шота. — Необходимая оборона! Тупость это, а не оборона!

Марис был зол.

— И как же выглядел тот, кто его задушил? — наконец выдавил из себя он.

— Точно не знаю. По описанию — невысокий, худой, смуглый, плешивый и с большим носом. Надо спросить у сержанта Гришина. Кто бы мог подумать: такой маленький, а толстого здоровилу одолел.

— Необходимая оборона! — никак не мог успокоиться Шота. — Они оба убийцы, отпетые бандиты! Маленький прикончил большого, чтобы навсегда заткнуть ему рот, чтобы тот не мог ничего сказать об их общих делах, чтобы никого из банды не выдал, а банда эта большая и опасная! — Шота прямо чуть не дергался от возмущения. — Где теперь может быть этот недородыш, где его искать? — срывался на крик Шота.

Полковник, съежившись, прикрыл глаза.

— Колхозник он вроде из деревни, — запинался он, как школьник, который не выучил урок. — Надо спросить лейтенанта Сабурова. Он занимался этим делом.

Майор Милешко, нахмурив брови, зло двигал челюстями и, взяв со стола белую пластмассовую линейку, гнул ее до тех пор, пока она с треском не сломалась. Лицо у него было багровое от гнева.

— Надо немедленно вызвать лейтенанта Сабурова, чтобы показал нам материалы дела, — прогремел он глухим голосом. — Сержанта Гришина и всех, всех сотрудников, имевших касательство к делу: кто этого молодчика задержал, кто доставил, кто поместил его в камеру к этому Зуеву-Зиверту. Это дело мне не нравится! — Он замолчал и с силой бросил в корзину сломанную линейку.

Не возразив ни слова, полковник стал нетерпеливо крутить телефонный диск, то и дело ошибаясь. И набирал вновь.

Лейтенант Сабуров был молод, самоуверен, со здоровым румянцем на лице и большими оттопыренными ушами. Он никак не хотел понять, зачем его подняли с постели среди ночи и какие к нему могут быть претензии, раз все сделано как положено, по закону. Хулиган задержан, помещен в камеру, все документы оформлены. Почему помещен к убийце? Это не входит в его обязанности — задержанных размещал сержант Гришин, который в тот вечер был помощником дежурного. Он привел хулигана, вот он — протокол задержания. Лейтенант подвинул папку под нос Шота и сам зачитал:

— Овчинников Владимир Иванович, родился 7 октября 1960 года, живет в селе Сосенки Бабуричского района, женат, несудим. Паспорт — серия, номер — все как надо…

— Овчинников! — сплюнул сквозь зубы Шота. — Отпечатки пальцев сняли? Судимость проверили?

— В отношении мелких хулиганов это не требуется, — гордо отчеканил лейтенант.

Майор Милешко вскочил и стал нервно ходить по кабинету.

— Срочно проверьте заявления на потерю или кражу паспортов! — почти приказал он начальнику милиции, который был намного выше его по званию.

— И найдите, пожалуйста, протокол осмотра трупа Зиверта, — добавил Марис.

Полковник снова взял трубку.

— Подождите! — поднял руку Милешко. — Где находится уголовное дело об удушении в камере Зуева-Зиверта? Я хочу его видеть, и еще — срочно задержите сержанта Гришина и поместите в отдельную камеру. Я с ним поговорю и, возможно, увезу с собой в центр. Вы оба, — он показал пальцем на начальника милиции и лейтенанта Сабурова, — напишите рапорт начальнику областного управления.

— А где уголовное дело Зиверта? — спросил Марис. — Об изнасиловании и убийстве девочки?

— В прокуратуре. — Полковник вытер носовым платком мокрый лоб. — И об удушении Зиверта, то есть дело Овчинникова, — тоже…

Милешко посмотрел на часы.

— Звоните прокурору, чтобы срочно прислал своего следователя с обоими делами. Или пусть сам сюда дует, — отрубил он.

— Прокурор меня не послушает.

— Не послушает? Позвоню областному прокурору! Нам некогда здесь чикаться!

Полковник посмотрел на часы. Было ровно восемь.

— Сержант Гришин сейчас примет дежурство, — сообщил он.

— Я сказал — в камеру его! В ту самую, куда он посадил так называемого Овчинникова. А на дежурство назначьте кого-нибудь другого. Я же давно просил вызвать Гришина!

— У него нет телефона, мы не могли вызвать ночью. Он живет в деревне, за городом.

— Надо было за ним съездить!

— Нет бензина. И к тому же он должен явиться на дежурство.

— Ладно. — Милешко хлопнул себя ладонью по колену. — Где нам можно поработать, так чтобы не мешать вашим текущим делам?

— Рядом кабинет моего заместителя. Он сейчас в отпуске.

Начальник паспортного стола, полная дама с птичьим лицом, заставила себя долго ждать. Наконец, запыхавшись, вкатилась в кабинет начальника.

— Пожар, что ли! Чтобы бежать ни свет ни заря? — Она была очень недовольна, но, увидав напряженные лица незнакомых сотрудников, прикусила язык и остановилась посреди кабинета.

— Срочно разыщите материалы об утере или краже паспорта гражданина Овчинникова, — рявкнул на нее начальник.

— А если таких не будет?

— Должны быть, ищите!

Десять минут спустя она вернулась.

— Вот они, начальник. — Она положила на стол тонкую папочку.

— Так, так, — читал полковник. — В городе Минске, в автобусе, из кармана вытащили бумажник, в котором было пять тысяч рублей, паспорт, военный билет, водительские права.

— Чрезвычайно интересно! — с жаром воскликнул Шота. — Наш Петров, или Маленький кот, никогда не был карманником. Нет у него такой квалификации. Это исключено!

— Он мог и купить паспорт, — предположил Марис.

— Ну нет, скорее кто-то ему помог провернуть эту операцию, — объяснил Шота. — Классическими воровками-карманниками были Эрика Пигачева — Красотка и Ванда Плесковская — Яблонька, по крайней мере у нас, в Риге. Плесковская убита…

— У так называемого Овчинникова сняли клавиатуру, то есть отпечатки пальцев? — снова заговорил майор Милешко. — Ну хотя бы после того, как он прикончил этого Зуева-Зиверта?

— Надо полагать, сняли. Если заведено уголовное дело, то обязательно, — неуверенно отвечал полковник.

— Где дактилокарточка? В центр для проверки, насколько я понимаю, вы отпечатки еще не посылали, ведь считается, что Овчинников ранее не судим. Кто занимается этим делом?

— Я, — на сей раз лейтенант Сабуров живо вскочил на ноги.

— Опять вы. Давно вы работаете в милиции? И хотите дальше работать? Живо принесите оперативное дело Овчинникова с отпечатками пальцев!

Сабуров выскочил за дверь. Ни следа больше не осталось от былого гонора. Он был растерян и походил на кота, которого искупали в холодной воде.

Свидетелей было двое. Долговязый парень со светлыми кудрями и худая темноволосая девочка с короткой стрижкой. У входа в кабинет заместителя начальника они смешались и остановились в дверях.

— Смелее входите! — подбодрил Шота. — Мы не кусаемся. Садитесь.

Марис готовился записывать.

— Подождите, Марис, может, не понадобится, — повернулся к нему Шота.

— Кто из вас в тот вечер избил того лысого дядьку в дискотеке? — на полном серьезе спросил Шота.

Парочка переглянулась.

— Никто его не трогал, — девица оказалась смелее. — Он сам ругался и дрался. Пьяный он был…

— С кем же он дрался? — продолжал расспрашивать Шота.

— Не знаем, — пожала плечами девица, — там была такая толчея.

— А почему была толчея?

— Он ударил одну девушку.

— За что ударил?

— Она отказалась танцевать с пьяным дядькой.

— Вы видели, что он бил?

— Она кричала.

— Кричала? А как он бил, видели?

— Никто не видел.

— А как того дядьку задержали?

— Когда девушка кричала, милиционер бежал к ним через весь зал. Она сказала, что он ее ударил.

— А милиционер всегда так быстро подбегает, когда в клубе что-нибудь случается?

Девушка засмеялась.

— Бывает потасовка на весь зал, стульями дерутся, и никогда ни одного милиционера.

— А в тот вечер — сразу?

— На удивление сразу, — жеманилась девушка.

— И что потом было?

— Милиционер забрал старика, надел наручники, привязал к скамейке и записал нас обоих в свидетели. Мы там стояли, — говорила девица рублеными фразами.

— А куда девалась женщина, которую били?

— Скрылась в толпе. Не хотела, наверно, связываться с милицией.

— Милиционер ее не искал?

— Не искал. Он был занят тем стариком и увел его.

— Куда?

— Как куда? В милицию.

— А вы?

— Что мы? Мы остались в дискотеке.

— А когда подписали акт?

— Назавтра утром, когда велели прийти. Но там был такой гвалт, такой тарарам! Этот старик вроде кого-то убил. Мы уж хотели уходить, но подбежал какой-то лейтенант и велел быстро подписать акт, там же в дежурке.

— И вы подписали?

— Да, подписали, — подтвердил парень.

— А теперь оба подумайте и постарайтесь вспомнить — как выглядел старик и как выглядела бабенка — та, которую он якобы ударил?

Парочка снова переглянулась, и девушка сказала:

— Старик невысокий и чернявый, как индийский йог, с большим шнобелем. И…

— Подождите, какой шнобель? Такой, такой или такой? — На куске ватмана Милешко рисовал носы.

— Нет, такой. — Девушка нарисовала еще один нос. — Глаза маленькие, сверлящие, близко к носу поставленные, — с жаром продолжала она.

— А цвет? — снова спросил Шота.

Марис писал протокол.

— Цвет — не могу сказать. Какие-то пустые, мутные. Волосы черные, прямые, с большой лысиной посредине. Лицо длинное с острым подбородком, — вспомнила девушка.

— А еще? — подгонял Шота.

— Над верхней губой с левой стороны большая бородавка, на левой стороне подбородка заживший шрам, и на правой руке татуировка.

— Какая татуировка?

— Рожа какая-то с ножом в зубах.

— Как ты все это запомнила? — удивился Марис.

— Я работаю в ателье фотографом, много лиц вижу и хорошо запоминаю каждое, надо ведь найти — как лучше сфотографировать.

— Нам повезло со свидетелем, — сказал Марис.

— А девушка? — не отступался Шота.

— Скорее дама. Но женщины могут менять свою внешность. Однако у этой были очень характерные черты.

— А именно?

— Глаза раскосые, как у японки. Это изменить нельзя. Кажется, зеленые. Неправильные черты лица. Однако лицо очень привлекательное, волосы — мальчишечья стрижка — светло-рыжие, некрашеные. Роста среднего, стройная, грациозная. Ну, словом, дама высшего разряда. Она не здешняя, такая необыкновенная, как с обложки иностранного журнала. В нашей дискотеке никто ее раньше не видел.

Милешко усердно рисовал цветными фломастерами, потом показал свидетелям оба рисунка.

— Точь-в-точь, — удивилась девушка. — Вы настоящий художник.

— Чуть было не стал, да не вышло. Стал милиционером, — засмеялся Милешко.

— Здесь распишитесь, — пригласил Марис, подвинув протокол на край стола. — На каждом листе.

— И здесь тоже, — Милешко дал девушке свои рисунки.

— Большое вам спасибо, — галантно поклонился девушке майор. — Вы нам очень помогли. — Он проводил обоих до двери.

— Вот жаль, — протяжно сказал Марис, когда майор Милешко вернулся. — Нет у нас рисующего компьютера. У американцев есть, и все там очень просто. Свидетель описывает, как выглядит преступник, а компьютер знай себе рисует и выдает картинку. Что-то вроде заочной фотографии.

— У нас таких нет и не скоро будут, — вздохнул майор Милешко. — У американцев много чего есть, о чем мы можем только мечтать. Шота, прости, не знаю твоей фамилии и звания.

— Зови меня просто Шота, и капитан Брегвадзе будет к твоим услугам.

— Ладно, Шота. Будь так добр — попроси привести нам этого олуха сержанта Гришина.

Сержант Гришин, типично русский парень — невысокий, плечистый, льняные волосы, нос курносый, лицо озорного мальчишки — потоптался у двери и несмело, все чего-то оглядываясь, вошел в кабинет.

— Входи, входи, красавец, садись! — пригласил его майор Милешко.

Присутствующие были разочарованы. Они надеялись увидеть большого, сильного и весьма коварного мужчину, а тут какой-то простачок.

Милешко сел за письменный стол, Шота с ним рядом, а Марис на мягком диване за круглый столик — он снова приготовился писать.

— Ну иди, садись, болван ты этакий! — Милешко указал на стул, который он поставил посреди кабинета.

Гришин сел на кончик стула, осторожно, пугливо оглядел незнакомцев.

Шота поднялся и демонстративно встал у него за спиной.

— Ну, друг любезный, — начал Милешко как бы мягким, но по сути угрожающим голосом, — расскажи нам, сколько тебе заплатили за то, чтобы ты посадил Овчинникова в камеру к Зиверту?

Гришин моргал глазами.

— Нисколько не заплатили, — как бы непонимающе, простодушно отвечал он.

— Не заливай! — прогремел у него за спиной голос Шота. — Мы тут не шутки шутить пришли! Рассказывай!

В Гришине вдруг взыграло врожденное крестьянское упрямство.

— Никто мне ничего не платил, — стоял он на своем. — Овчинников — хулиган. Он ударил женщину, ругался нецензурными словами в общественном месте, в дискотеке. Я доставил его в участок и посадил в камеру, где было свободное место. Зиверт сидел один.

Шота ему врезал так, что тот мигом полетел со стула. Милешко медленно к нему подошел, взял за руку и поднял. Гришин снова сидел на стуле.

— Лучше говори правду. Все как есть! Из милиции ты все равно вылетишь. Но хотя бы под суд не попадешь. — Милешко говорил спокойно, взвешенно, почти отеческим тоном.

Гришин достал замусоленный носовой платок, вытер слезы, сопли и, всхлипывая, сказал:

— Хороша была женщина, неописуема хороша. Я такой никогда не видел.

— Которая? — уточнил Марис. — Та, которую Овчинников ударил, или какая-то другая?

— Та самая, — кивнув, подтвердил Гришин. — Никогда ее не забуду. Я… я… — запнулся он, — я с ней переспал. — У него блестели глаза от приятных, сладких воспоминаний.

— Когда переспал? До задержания Овчинникова в дискотеке или после? — поинтересовался Марис.

— До задержания. Я не хотел плохо о ней говорить.

— Послушай, Гришин, — подгонял его Милешко. — Расскажи нам все по порядку.

Гришин задумался.

— Она пригласила меня на дамский танец. В воскресенье, когда я был в клубе. — Он рассказывал запинаясь, то и дело с опаской оглядываясь на Шота. — Она очень интересовалась мной, моей жизнью.

— И ты похвастал, что работаешь в милиции, помощником дежурного, — догадливо продолжил за него Милешко.

— Да, сказал, — не стал отрицать Гришин.

— И она попросила тебя оказать ей услугу?

— Нет, не сразу. Мы весь вечер танцевали. Она была ну такая… — Наивные голубые глаза Гришина стали мечтательными.

— Насчет этого — после. Что было потом?

— Потом? После танцев я ее проводил.

— Куда?

— До гостиницы. Она сказала, что не хочет со мной расставаться, но в гостинице после двенадцати не разрешается быть посторонним. Я сказал, что милиционеру можно. Она ответила — не надо этого делать. У меня могут быть неприятности. Тогда я сбегал в отделение, взял дежурную машину и отвез ее к себе домой.

— Дежурную машину? — вспылил Шота. — А если бы надо было ехать на место происшествия?

— Есть и вторая.

— И бензин из нищих фондов вашей милиции?

Гришин понурил голову.

— Это так, между прочим. Рассказывай дальше, — отошел от него Шота.

— Дома все спали. Я провел ее в свою комнату, на второй этаж. У нас свой дом.

— И что?

— Нам было хорошо, очень хорошо. Колоссальная женщина!

— Это нас не интересует, — продолжал допрос Милешко. — Что она сказала?

— Сказала, что специально сюда приехала. С ее дядей случилась беда. Дядя ее вырастил, все ей отдал. Она за дядю очень переживает. Тетя умерла от рака. Дядя с горя стал пить. Ей неизвестно, что он по пьянке натворил, но сидит он у нас. Это судьба, сказала она, что она встретила именно меня.

— Судьба! — не удержался от усмешки Марис.

— Да, она так сказала, — не понял иронии Гришин. — И попросила никого к дяде не сажать, чтобы кто-нибудь его не избил, потому что на трезвую голову он смирный и беспомощный.

— И что еще она попросила?

— Под утро она попросила оказать ей еще одну услугу.

— Какую? — Милешко был весь внимание.

— У дяди очень больное сердце. Она опасается — в тюрьме оно может не выдержать. Он хочет завещать племяннице свое имущество, на всякий случай. Это семейные драгоценности еще с царских времен. Они бывшие дворяне. Драгоценности спрятаны в таком месте, которое знает только один он; тетя тоже знала, но она умерла раньше. Написать нельзя, письмо отнимут. Я ей предложил — я отнесу письмо и передам прямо в руки. Она очень благодарила, но сказала — дядя никому не доверяет, только одному человеку, двоюродному брату, который приехал вместе с ней и тоже живет в гостинице. Он тоже из той самой знатной дворянской семьи, скрывается под чужим именем.

— Грандиозно! — воскликнул Шота. — Только Эрика может сотворить нечто подобное. Ну и баба!

Обернувшись к Шота, Гришин непонимающе моргал глазами.

— Продолжай, продолжай! — подгонял его Милешко.

— Женщина сказала, что не знает, как свести их вместе… Я объяснил ей — нет ничего проще. Надо задержать двоюродного брата за какое-нибудь мелкое нарушение и посадить в ту же камеру. И добавил, что сделаю это с удовольствием. Потом на него наложат штраф и отпустят. Мы вместе выработали план.

— Ты не знал, за что сидит толстый Зиверт?

— Я не интересуюсь, кто за что сидит, мало ли их там!

— Врешь, дружок, знал! В журнале записано. Но ты не мог даме отказать — джентльмен как-никак, а?

— Наверное, тебе тоже посулила какой-нибудь золотой сувенирчик с бриллиантами, ну, скажем, булавку для галстука, на память? А, джентльмен, правда? — не сдержал раздражения Шота.

— Посулила так вскользь, но я отказался, — простодушно признался Гришин.

— Ну-ну, так уж и отказался, — продолжал сердиться Шота. — А как выглядела дама твоего сердца?

— Красавица!

— Красивая она, так ее и называют — Красотка, такая у нее среди блатарей кличка. Воровка-рецидивистка, четыре раза судимая. Сейчас — главарь опасной банды. Ну как?

Круглое лицо Гришина вытянулось, губы дрожали, от удивления и испуга дергались веки.

— Поди сюда, джентльмен, посмотри! — Милешко положил перед ним лист ватмана с только что нарисованным женским портретом.

Лицо Гришина наполнилось кровью.

— Она, это она, — тихо выдохнул он. — Она, Бог ты мой, какой я дурак, меня использовали, чтобы…

— …чтобы убрать одно очень важное звено в большом уголовном деле об особо тяжких и опасных преступлениях. А этого ты знаешь? — Рядом с первым рисунком Милешко положил другой.

— Это… двоюродный брат это, кузин, как она сказала, — запинался Гришин.

— Кузин-бензин, — передразнил Шота. — Особо опасный рецидивист, убийца и грабитель. По кличке Маленький кот — Петров.

— Я… я уйду из милиции, — бормотал Гришин. — Мне, такому, нельзя больше работать. Я хотел учиться на следователя, но теперь вижу — не гожусь.

— Что будем делать с джентльменом, который надеялся попасть в дворянскую семью и отхватить титул лорда? — не мог удержаться от смеха Шота.

Гришин стоял бледный, повесив голову.

— Пусть живет, — немного погодя изрек Марис. — За одного битого двух небитых дают. Это будет ему урок на всю жизнь. Пусть работает и станет следователем, он теперь ух какой злой будет на преступников.

— Иди работай, болван этакий! — добродушно прикрикнул на него Милешко. — Профессионально сыгран спектакль, ничего не скажешь! И постановщик, и режиссер умелый, — с улыбкой заключил майор Милешко. — Куца там Остапу Бендеру до вашей Эрики-Красотки!

— Да, в ней умер талант актрисы, — добавил Шота.

— А мы остались ни с чем. — Марис печально собрал бумаги.

— Не скажи, — Шота был настроен оптимистично, — не скажи! Мы едем домой все же не с пустыми руками.

Полковник Стабиньш поднимался по лестнице, про себя что-то напевая. От него только что вышел капитан Шота Брегвадзе, который подробно доложил о результатах командировки в городок Бабуричи Минской области, рассказал, как все это было. По дороге Стабиньш предавался размышлениям. «Безусловно жалко, что Бегемот-Штангист-Роберт Зиверт угодил на тот свет. Если бы удалось его арестовать, он мог бы многое дать для прояснения дела. Но как знать — мог бы и замкнуться. По характеристике судя, он тупой, упрямый и с логикой не в ладах. Зато теперь отчетливо проявились очень значительные фигуры: Эрика Пигачева — Красотка и Петр Петров — Маленький кот. Остается их взять. Сделать это будет, конечно, нелегко, но возьмем! Доказательств против Петрова теперь целый воз. Три убийства. Ему грозит вышка, он захочет спастись от пули и попробует прикинуться маленьким человеком, исполнителем чужих приказов. Старый, затасканный прием, однако порой срабатывает. Он все карты выложит на стол, всех выдаст с головой, вместе с их малиной, их логовом. Остается лишь подготовить и провести операцию задержания и поставить в деле точку. Остальное — дело техники: в ходе следствия закрепить добытый материал…»

В глубине души Улдис Стабиньш уже предвкушал радость победы. Он вспомнил: кто-то из коллег сказал, что после успешно завершенной работы оперативник чувствует себя как после встречи с желанной женщиной, которую он терпеливо ждал и наконец дождался. Теперь надо повидаться с Валдисом Розниексом, чтобы вместе подумать и разработать план заключительного этапа. Видимо, Розниекс уже в курсе дела. Марис, наверно, все рассказал.

Между вторым и третьим этажом Стабиньш вдруг ухватился за перила и остановился. Лицо у него стало серое. Сунув другую руку в карман, он нашарил флакончик с лекарством, бросил таблетку в рот и еще немного постоял. «Чертовщина какая-то! — сердился он. — Старый конь, уже не тяну. Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли? — вспомнилось ему выражение. Откуда оно? А, был такой фильм. Неужто и правда на пенсию? Что же я буду делать на пенсии — при моем беспокойном характере? Рыбачить, ходить по грибы. Такая старая кляча — кому я нужен? Жены у меня нет, детей, внуков, которым я читал бы сказки, тоже нет. Придется к Андрису, сыну Валдиса, идти в няньки. А иначе — в дом престарелых. Эх, жизнь! За работой и не заметил, как она пролетела».

Постояв немного, Улдис потихоньку продолжал подниматься по лестнице. Когда он открыл дверь Валдисова кабинета, его встретил сильный сквозняк, который поднял на столе хозяина бумаги и с шумом захлопнул окно. Однако Розниекс продолжал сидеть, напряженно глядя на свой полуоткрытый сейф, стоявший против письменного стола, будто вот-вот из него кто-то выскочит. Но он вовсе не видел сейфа, так же, как не видел и вошедшего в кабинет Стабиньша. Взгляд у него был сосредоточенный и в то же время направленный в никуда.

— Какие набежали тучки? — подошел к нему Стабиньш, устроился в мягком кресле и тяжело вздохнул.

Только теперь Розниекс заметил своего друга.

— Тучки, тучки, — повторил он. Какие тучки? Спрогис арестован!

— Спрогис? Какой Спрогис? Что за Спрогис? — не понимая, переспросил Стабиньш.

— Следователь Марис Спрогис. Наш следователь, ну парень, который работает в нашей группе по делу об убийстве. Что ты спрашиваешь — какой Спрогис! Будто Мариса не знаешь!

— Ужас! — как на пружинах вскочил Стабиньш, схватился рукой за грудь и снова упал в кресло.

— Не может быть, — прошептал он. — Тут что-то не так. Ты не шутишь? Сегодня не первое апреля…

— Не первое апреля, — протяжно выговорил Розниекс и снова впился глазами в сейф. — А Марис сидит.

— За что же?

— Якобы изнасиловал какую-то девицу, несовершеннолетнюю…

— Несовершеннолетнюю? Где же он успел ее подхватить? Он же только вчера вернулся вместе с Шота. Фантастика! — в недоумении пожал плечами Стабиньш.

— Я тоже ничего не понимаю. Вчера вечером он мне позвонил с вокзала. Я велел ему отдыхать и утром быть на работе. Ни в каком ресторане или в компании он не был. Решительно ничего не понимаю.

— Может, это ошибка, девица спутала, не на того показала, — не терял надежды Стабиньш.

— В том-то и штука, что сегодня утром девица привела к нему домой полицейских — туда, где она вроде была всю ночь.

— Фьють! — присвистнул Стабиньш. — А как же она попала в его квартиру? Не силой же он ее затащил.

— Не силой, она сама, говорит, пришла чистить джинсы.

— Джинсы? Какие джинсы? Не можешь ты ясней выражаться — какие джинсы можно чистить в ночное время? У Мариса что — домашняя химчистка?

— Видишь ли, он приехал вечером и девицу ту якобы встретил на автовокзале. Утром эта девица со своей мамашей или с теткой уже была в управлении. Девушка основательно избита. Такие у меня сведения.

— Послушай, Валдис, мне эта история очень не нравится.

— Мне тоже, но я ничего не могу сделать. У меня связаны руки. Я уже отстранен от работы.

— Это почему?

— Так решило начальство, чтобы, не дай Бог, не возникли подозрения. Я же слишком старый кадр, когда-то был в партии и…

— А начальство не было?

— Ну как же, потому оно и дрожит. А главное, этот случай сегодня утром уже успели расписать газетчики в ярких красках. Разве не читал? И телевидение Мариса уже показало. Сенсация!

— Не видел. Я телевизор не смотрю, но мне кажется, что это дело слишком хорошо подготовлено. Наступление по всему фронту. Не против нас ли оно направлено? Ты должен поговорить со следователем, которому передано это дело. Кто он такой?

— Мой молодой коллега Граудыньш. Надутый как индюк и не пускается ни в какие разговоры.

— Послушай, Валдис, — засомневался Стабиньш. — Что если этот Марис действительно напакостил? Ну, скажем, так сложились обстоятельства. Чем черт не шутит, когда бог спит.

— Никогда не поверю, за этим кроется что-то другое. Удар этот, я считаю, хорошо спланирован и направлен действительно против нас.

— Ты прав. По моим сведениям, в нашем управлении есть двурушники, которые за хорошие деньги работают на мафию. И они нам ставят палки в колеса. — Стабиньш опять поднялся. — В этой игре вовсе не Марис главная фигура. Он всего лишь пешка, которую надо снять, чтобы открылся путь к королю. И тогда объявить шах или мат. Король — ты, а я — ладья. Расчет верный, попадание в десятку! Снимаю шляпу! — Он подошел к столу. — Скажи мне хоть — кто она, так называемая потерпевшая. Как ее фамилия, где живет?

— Что ты собираешься делать?

— Есть такой юридический термин — необходимая самооборона. Тут все средства хороши.

— Ради Бога, не занимайся самодеятельностью! Все должно идти законным путем.

— Ты всегда был поборником законности и справедливости. Не всегда это в жизни годится. Тебе ведь когда еще это сказала Фелита Судрабите, когда хотела отбить тебя у Инты.

— И ты теперь это вспомнил?

— Интересно, где она сейчас, эта коварная женщина, помощник прокурора? Небось вышла замуж, может, даже детей вырастила, а?

— Так и есть. Она давно у нас не работает. Ее муж — депутат Верховного Совета, и у них целых трое детей.

— А-а, братец, значит, все же интересовался. Не была она тебе безразлична. Ну ладненько, пока! — И Стабиньш вышел из кабинета, оставив друга в замешательстве, не дав ему возможность возразить.

— Покупайте «Экспресс-Хронику», «Рекламу», «Ригас Балсс», «Фортуну», «СМ — сегодня»! Покупайте, потом не будет! — наперебой кричат, размахивая газетами, бродящие по туннелю мальчишки школьного возраста. Людей здесь — как муравьев в муравейнике, толпятся, гомонят, толкаются. Одни бегут по лестницам вверх, другие навстречу им вниз. Впритык друг к другу рядами стоят столы и столики. На них красуются большие, в ярких красках, эротические картинки, порнографическая литература, книги ужасов, иностранные детективы. Тут же рядом и религиозная литература. Идет бойкая торговля. К стенам жмутся разного возраста, разной комплекции проститутки. У входа сидит в луже сгорбленная нищенка — просит милостыню. Молодая женщина лихо играет на аккордеоне и вместе с сынишкой поет. Седой старик, видимо, ее отец, после каждой песни с шапкой обходит слушателей. Подростки, мальчики и девочки, в национальных костюмах, с висящими на шее синими и белыми фанерными ящиками величаво, как павы, шествуют по тоннелю. На ящиках надписи: «Фонд милосердия», «Детский фонд», «Движение за независимость» и другие. Но люди спешат и не жертвуют. На широком столе выставлены пачки кофе, всевозможные соки, консервы в ярких банках, коробки конфет, жевательная резинка и разный другой импорт. По всей видимости, это гуманитарная помощь зарубежных благотворителей: разворовали и теперь продают по немыслимым ценам.

Три подростка, окружив четвертого, младшего, отнимают у него импортную куртку. «Не надо, старики, что вы делаете!» — хнычет мальчик. Но девочку не разжалобишь. Она бьет мальчонку по лицу, вырывает куртку, и вся троица скрывается в толпе. Жаловаться ограбленный не станет. Это может обойтись ему дороже, чем куртка.

К продавцу гуманитарной помощи подкатываются двое здоровых мужиков в импортных джинсовых костюмах. Что-то негромко ему говорят. Лицо у продавца краснеет, потом бледнеет. Он нехотя вытаскивает кошелек и отсчитывает сотенные бумажки. А рэкетиры уже направляются к следующей жертве. Широко раскинув руки, на холодном бетонном полу лежит оборванный безногий инвалид. Голова неестественно закинута набок, лицо землистое, глаза полузакрыты, рубаха из брюк выбилась и оголила живот. Рядом валяется шапка, в которой несколько монет и бумажных купюр, костыль и палка. Живой ли он, мертвый ли — никому нет дела. Люди, не обращая внимания, спешат мимо. И тут с громкими криками, забавы ради, останавливается ватага подростков. Маленькая проститутка в короткой, чуть ли не до пупа кожаной юбчонке подбегает к инвалиду, заносит над лежащим ногу и на него мочится. Ватага подростков воет от восторга, хлопает в ладоши и бежит дальше. Проходящая мимо тетушка останавливается, осуждающе качает головой.

Сквозь эту гущу людей проходит Валдис Розниекс. Он машинально бросает взгляд на книги, выставленные на прилавке. Большей частью это иностранные детективы, приключенческая литература, эротическая, книги о собаках и прочее. Они в ярких обложках, хороших твердых переплетах, с иллюстрациями, но цены кошмарные. «Вот бы так издавать нашу латышскую литературу, только с большим вкусом и продавать дешевле, — думает Розниекс. — Но ведь у нас никто теперь не пишет, никто не издает настоящую литературу. Нет возможности и невыгодно. Типография дерет бешеные деньги, на бумагу цены ужасные. А среди издателей серьезной литературы кое-кто уже прогорел. Слаба материальная база, душат налоги и конкуренты. Рынок! Культура никого больше не заботит. Стоит ли удивляться, что у нас растет число преступников и преступлений. Наша латышская литература и культура в упадке», — углубился в невеселые размышления Розниекс. Он только что приехал поездом из Пиекрастес, где у него теперь свой дом — денационализированный дом деда. Иногда Розниекс отдыхает там летом и в выходные дни.

Сейчас он идет в камеры предварительного заключения городского полицейского управления, в подвальчик, где его хорошо знает конвойная охрана. Может быть, удастся поговорить с Марисом, узнать — что с ним в действительности произошло. Правда, Улдис Стабиньш не советовал туда соваться, просил подождать, положиться на него. Но Валдис все воскресенье не находил себе места, нервничал и все же хочет попытаться проникнуть к Марису.

У входной двери удостоверения у него не спрашивают. Пожилой полицейский улыбается и поднимает руку в знак приветствия. У тяжелой двойной двери из металлических прутьев Розниекс нажимает кнопку звонка. Рядом со звонком зажигается надпись «Подождите, пожалуйста!» И вскоре плотная женщина-полицейский, увидав Розниекса, без расспросов открывает тяжелую дверь.

— Задержанный Марис Спрогис еще здесь? — небрежно бросает Розниекс. — Мне надо бы с ним поговорить.

На круглое лицо конвоира ложится тень.

— Видите ли, господин следователь, — точно извиняясь, тянет она, — мне приказано никого к нему не пускать. — Она в смущении и чувствует себя неловко. — Не имею права, такой приказ, сами знаете. Может быть, сходите к начальнику? Он же вас знает…

— Нет, спасибо. — Розниекс шокирован. — Как Спрогис себя чувствует? Может, ему можно передать съестное?

Оглядевшись по сторонам, словно боясь, как бы кто не услышал и не увидел, женщина быстро говорит:

— Давайте сюда! Надеюсь, там нет ничего такого… — и буквально выхватывает у него из портфеля полиэтиленовый пакет с продуктами и куревом. И, снова оглядевшись, быстро направляется к двери.

— Скажите ему, что мы…

Но она уже ушла. Когда возвращается, Розниекс спрашивает:

— Как он там?

— Ходит по камере, как зверь в клетке. Не разговаривает, только курит и курит.

— Спасибо вам! Передайте ему привет и скажите, что мы постараемся выяснить…

Из полицейского управления Розниекс медленно тащится в прокуратуру. Идет с тяжелым сердцем.

Следователь по особо важным делам, советник юстиции Граудыньш, щеголеватый молодой человек с маленькими черными усиками и хорошими манерами, больше похож на официанта, чем на работника прокуратуры. Он в модном, хорошо пригнанном костюме стального цвета. Темные длинные вьющиеся волосы украшают его небольшую птичью голову с очень правильными, сухими и невыразительными чертами лица.

Когда Розниекс входит в кабинет Граудыньша, тот занимается чисткой своего автоматического пистолета. Сделав полную разборку оружия и разложив его части на письменном столе, он старательно смазывает каждую деталь. Он занимается этим часто, так как любит свой пистолет, наверное, больше родной матери.

Граудыньш бросает на Розниекса недовольный, раздраженный взгляд, каким смотрит строгий лектор на слушателей, которые во время лекции разговаривают и мешают. К старым кадрам прокуратуры он относится с известным недоверием, если не с презрением.

— Чем могу служить, уважаемый коллега? — подчеркнуто высокомерно спрашивает Граудыньш, заглядывая в ствол пистолета.

Как провинившийся школьник, стоит Розниекс посреди кабинета. Граудыньш и не думает предложить ему сесть.

— У вас в производстве уголовное дело Мариса Спрогиса, — медленно начинает Розниекс, чувствуя, что разговор предстоит весьма неприятный.

— Ну есть такое дело, — не поднимая глаз, бурчит в ответ Граудыньш, как бы говоря: «А тебе какое дело!»

— Он работал в моей группе, по сложному уголовному делу. Вы его арестовали. Мне необходимо поговорить со Спрогисом по делу, которое мы вместе расследовали…

— Не надо, Розниекс. У вас больше нет дела, и вы это не хуже меня знаете, — небрежно бросает Граудыньш. — Дело приостановлено и отдано на ревизию.

— Вы считаете, что дело Спрогиса имеет какую-то связь с делами, которые мы расследовали? Не понимаю! — Вдруг рассердившись, Розниекс с силой отодвигает от стола стул, садится и демонстративно вытягивает свои длинные ноги.

Граудыньш наконец поднимает глаза и с откровенным недовольством смотрит на вошедшего.

— Нет, не считаю. А считаю — если следователь может позволить себе столь тяжкое и грязное преступление, если он так аморален, то дело, которое он расследовал, надо детальнейшим образом проверить, ведь не исключено, что и в нем он допустил нарушение закона. — Граудыньш кладет пистолет на стол и садится. — Закон есть закон, для того он и писан, чтобы его строго соблюдали. Кто нарушает закон, тому никогда и ни в чем нельзя доверять.

— Кое-кому только это и было нужно. Тем, что арестовали Спрогиса и отняли у меня дело, вы оказали большую услугу убийцам и их покровителям, — сипит Розниекс. — И медвежью услугу закону!

— Думайте, пожалуйста, Розниекс, что говорите! За такие слова вас можно привлечь к ответственности, — повышает голос Граудыньш.

— Я всегда отвечаю за свои слова. Время покажет, кто прав. Но времени у нас, к сожалению, нет. Над делом об убийстве надо интенсивно работать, работать по горячим следам. Иначе…

— Что — иначе?

— Иначе все застопорится и преступники уйдут. Разве вы этого не понимаете? Отдайте мне дело и выпустите Спрогиса. Он не виноват. Я уверен — это провокация! А вы на наживку клюнули.

— Не говорите глупостей! Ведь вы опытный юрист. Что вы можете возразить против обвинения? Вина Спрогиса полностью доказана. Дело можно хоть сегодня отправлять в суд. Его вне всяких сомнений осудят, к тому же на длительный срок. Ваши выдумки и фантазии к делу не подошьешь. Ничего другого, кроме симпатий и антипатий, у вас нет! — Он презрительно смотрит на Розниекса. — Откровенно говоря, мне ваша позиция не нравится. Больше того! То, что вы защищаете Спрогиса, даже наводит на некоторые размышления. Скажу вам прямо — я намерен написать обо всем этом рапорт.

— Значит, дело не отдадите? — зло рявкает Розниекс.

— Нет, не отдам! Я уже сказал!

— И ознакомиться с делом Спрогиса тоже не разрешите? Я мог бы помочь выявить истину, — хватается Розниекс за соломинку, о чем сразу и жалеет. Не надо было унижаться перед этим молокососом.

— С уголовным делом Спрогиса ознакомится его адвокат, если у него таковой будет!

Рывком вскочив на ноги, Розниекс нечаянно опрокидывает стул. Не оглядываясь, он широким шагом направляется к выходу и, хлопнув дверью, покидает кабинет.

С Мариса снимают наручники и заталкивают в камеру. Вокруг сумерки, ничего не видно. Постепенно глаза привыкают. Камера узкая, с закопченными стенами, бетонным полом и некрашеными деревянными нарами в три этажа. В углу стоит открытая параша. Заключенные лежат или сидят на нарах. Большинство стоит посередине или сидит на корточках. Им нет места на нарах. Марис как вошел, так и остался стоять у двери.

— Здравствуй, уважаемый, — раздается с верхних нар хриплый и насмешливый голос, и к ногам Мариса падает грязное мятое полотенце. Марис по инерции машинально нагибается. И в ту же секунду получает сильный удар по шее.

Он падает на пол и слышит топот. Несколько человек спрыгивают с нар. Он мгновенно распрямляется и, прижавшись спиной к двери, приемами самбо отражает нападение. Один валится. Двое других, скрючившись, держатся за живот.

Но это еще не все.

— Мне сказали — ты следователь, — снова говорит тот же голос.

Марис не отвечает. Ждет, что будет дальше.

— Отвечай, раз спрашивают! — отзывается с противоположных нар другой, более звучный голос, и снова мужики стеной угрожающе надвигаются на Мариса.

— Ты не только мент, сука, — нам рассказывали, — но и с маленькой девчонкой шворился, вампир, падла! — брошенный сверху кованый ботинок попал Марису в лицо. Он не успевает увернуться — внимание его приковано к нападающему. В тот же миг мужчины бросаются на него с кастетами в руках. Бой длится недолго. Двое лежат на полу, остальные отступают. У Мариса кровоточит рот, болит нос, уже начинает опухать глаз, ноет плечо.

— Ладно, — примирительно говорит сверху хриплый голос, — ложись на полу, уже поздно.

Марис не ложится. Он всю ночь стоит у двери. Но никто его больше не трогает и не обращает на него внимания, будто его здесь нет. Наутро его вызывают на допрос.

Вид следователя Граудыньша никак не настраивает на откровенный и доверительный разговор. Это Марис понимает сразу, едва его вводят в следственный кабинет. И то, как Граудыньш держится, не обещает ничего хорошего.

— Вот так, бывший следователь Марис Спрогис, — неприятным голосом начинает Граудыньш, когда Марис садится напротив. — Вместо преступников ловим на улицах молодых девочек, заманиваем в свою квартиру и насилуем. Патология, или как мы это назовем? — Он говорит, откровенно глумясь над Марисом и глядя на него с подчеркнутым отвращением.

Теперь до Мариса доходит, в чем дело. Он решает молчать. Этот тип все равно ни одному его слову не поверит. Напрасные старания. Марис перебирает в памяти как все было. Может быть, удастся найти отправную точку, чтобы опровергнуть абсурдное обвинение.

Услыхав громкие всхлипывания, Марис остановился. Светловолосая девушка, перестав плакать, смотрела на Мариса. В карих глазах было крайнее отчаяние, взгляд умоляющий.

Девушка была действительно привлекательная. Немножко подумав, Марис устало опустился на скамейку с ней рядом. На автовокзале было людно. Одни ходили по залу ожидания, другие сидели на скамьях или прислонялись к стенам, третьи кучками стояли, что-то обсуждая. У касс нервно толпились пассажиры с дорожными сумками и узлами.

— Что случилось? Чего ты плачешь? — поинтересовался Марис.

Девушка окинула его оценивающим взглядом, потом опустила невинные глаза и робко обронила:

— Я такая несчастная! — На красивом личике неподдельное страдание и боль.

— В чем дело? Кто-нибудь умер? — с беспокойством проговорил парень.

Девушка молча поднялась и повернулась к нему спиной. На совершенно новых джинсах, как раз на заднице, Марис увидел большое свежее пятно от масляной краски.

— Вот, — снова всплакнула девушка, — отец подарил мне на день рождения! — Она захныкала и, закрыв лицо, опять села на скамейку.

— Ну перестань! — старался ее успокоить Марис. — Большое дело — джинсы! Купишь новые, такие же, большое дело!

Девушка опустила руки и подняла на Мариса удивленный взгляд.

— Как же я куплю? У меня нет денег.

— Стой, стой, — стал размышлять Марис. — Что это за краска? Где ты так разукрасилась?

Она улыбнулась сквозь слезы. В своем простодушии девушка действительно была очаровательна.

— В общежитии, в коридоре. Там окрашен пол. Я торопилась на автобус и как корова на льду поскользнулась. Упала и вот — испортила новые джинсы. Отец меня убьет. Я не могу в них дома показаться…

— Где ты живешь?

— В Цесисском районе.

— И тебе надо ехать домой?

— Надо. Выходные дни, родители ждут. — Девушка немножко успокоилась и говорила уже связно.

— Что же с тобой делать? — Ему было жаль девушку. — Как тебе помочь?

В ее карих глазах вспыхнула надежда. Она ждала, что он скажет.

— Послушай, — в голове его мелькнула какая-то мысль. — Да нет, это неудобно.

— Что неудобно? — оживилась девушка.

— Поехать ко мне домой…

— А что? — заинтересовалась она. — Что будет?

— У меня дома есть авиационный бензин, и уайт-спирит тоже. Пока пятно свежее, его можно вычистить. Но как ты поедешь ко мне вечером? Я живу один…

Девушка была в нерешительности. Лицо страшно озабоченное, потом оно вдруг прояснилось.

— А что такого? — озорно воскликнула она. — Что тут плохого! Я вижу — парень ты порядочный, ведь ты ничего плохого мне не сделаешь? — она вопросительно смотрела на Мариса.

— Тогда поехали! Сейчас будет мой автобус.

Они пошли.

— Как тебя зовут? — повернул к ней голову Марис.

— Байба, а тебя?

— Марис. Значит, будем знакомы!

И оба засмеялись.

В автобусе они дружески болтали о поп-музыке, дисках, записях, кассетах, популярных певцах. Байба была по-своему наивна, может быть, даже ограничена, но в то же время довольно ушлая, пришел к выводу Марис.

Когда они поднялись на третий этаж его дома, Марис, приложив палец к губам, шепнул:

— Только тихо. Неудобно получится, если соседи тебя увидят.

— Соседи? — смешалась Байба.

— Ну да. Я снимаю комнату у хозяев.

Он бесшумно отпер дверь, и они вошли в квартиру. Но все равно одна дверь приоткрылась и кто-то посмотрел им вслед.

В комнате Марис ей сказал:

— Сними джинсы. Я не буду смотреть. Посиди тут, — он показал на полумягкий стул у телевизора.

Байба ловко, без стеснения сняла джинсы и, оставшись в почти прозрачных кружевных трусиках, вызывающе стояла посреди комнаты. Марис не успел отвернуться и уже не мог отвести глаз от тела девицы. Только теперь он ее по-настоящему увидел. Несмотря на девичье, как бы даже наивное личико, у нее была фигура зрелой женщины: круглый зад, развитая грудь, длинные, красивые стройные ноги. Ее светлая кудрявая детская головка, казалось, не могла принадлежать телу этой женщины.

Марис схватил джинсы и убежал в ванную комнату. Разыскал бензин и стал энергично чистить.

Когда он с вычищенными брюками вернулся в комнату, Байба уже успела похозяйничать: на столе стояло шампанское, которое Марис держал в холодильнике — к своему дню рождения, на тарелках — нарезанная колбаса, сыр, хлеб и прочее, из того, что он привез из деревни, где жили его родители. Коробку конфет — и ту она нашла. Байба сидела на диване, курила сигарету и выглядела весьма довольной.

— Давай поужинаем, а заодно отметим мое спасение и наше знакомство, — приподнятым тоном сказала она.

Марис пожал плечами и на заставил себя просить дважды. Сел за стол и откупорил бутылку.

— За дружбу! — подняла бокал Байба. — Ты мне понравился, — сказала она просто, и они выпили.

— Ты мне тоже, — отвечал Марис, ставя на стол свой бокал.

Так они просидели до позднего вечера. Байба рассказывала разные смешные истории.

— Молодежь часто собирается в кафе, — наконец сказала она, — и если парень девушке понравился, то ей нечего стесняться, это мещанство — надо отдаться своему желанию, ведь жизнь проходит так быстро, и упущенного уже не вернуть.

Марис взглянул на часы. Они показывали половину второго ночи.

— Что ты, Марис, смотришь на часы. Все равно я никуда уж не могу уехать, транспорт давно не ходит. — Она посмотрела на Мариса невинным взглядом. — Придется мне до утра побыть у тебя. Ты меня не прогонишь? Покажи мне, где ванная комната и туалет.

Марис пожал плечами, как бы говоря — как знаешь, и открыл дверь в прихожую.

— Тут рядом, налево.

Байба мылась долго. Потом вышла оттуда совершенно голая, накинув на плечи его махровый халат. А вещи свои принесла в руках и положила на стул. Как-то особенно ему улыбнувшись, она залезла под одеяло на диване, который Марис уже застелил. Он стоял, не зная, что делать.

— Что ты стоишь, Марис? Уже поздно, иди спать, — развеяла она его сомнения.

Он не заставил себя ждать. Быстро разделся, потушил свет и лег с ней рядом. Тело девушки было теплое, мягкое, приятное. Она повернулась к нему, прижалась всем телом и обхватила руками его за шею. «Ой-й…» — простонала Байба и вздрогнула. Марис закрыл ей рот пылким поцелуем. Ее полные губы были солеными и влажными. В нем вспыхнула страсть. Она разлилась по всему телу. Он целовал ее лицо, шею, мягкие круглые груди. Байба отвечала страстными поцелуями и учащенно дышала… Марис схватил ее за колено и медленно продвигался рукой все выше. Байба громко застонала и в страшном нетерпении стала изгибаться. Марис больше не мог сдержаться и навалился на нее…

Марис, обессиленный, откинулся на спину. Девушка сбросила одеяло на пол и лежала голая.

— Милый! — тихо шептала она. — Как нам хорошо! — и нежно куснула его в мочку уха.

Он снова повернулся к Байбе и снова стал ее целовать…

Сомнений не было — она была опытной женщиной…

И вот теперь этот нелепый арест!

— Нет! — хотелось ему кричать. — Я ни в чем не виноват, не насиловал я, она сама, сама залезла ко мне в постель, сама со мной пришла и разделась донага. Нет, нет, нет!

Но он, стиснув зубы, молчал.

— Послушайте, Спрогис, — словно в страшном сне слышит он неприятный скрипучий голос следователя Граудыньша. — Вы же юрист и понимаете…

Вид у Мариса страшный. Его жестоко избили. Он с трудом открывает распухшие губы.

— Никакой Байбы Сеглиньш я не знаю. У меня дома никого не было, — уже который раз упрямо бормочет он.

— Хозяйка квартиры Витол видела, как вы привели девушку.

— Хозяйка врет, она имеет на меня зуб, так как я оставил в кухне грязную посуду. Она хочет от меня избавиться.

— Допустим, — злорадно усмехаясь, как бы соглашается Граудыньш. — Но Байба Сеглиньш, торопясь утром, забыла на зеркале свою расческу у вас в комнате. Там осталось и несколько ее волос.

— Их принесли полицейские, те, которые пришли меня арестовывать.

— А вашу сперму ей в половые органы тоже впрыснули полицейские? Вот заключение экспертизы. И телесные повреждения причинили тоже они? Вот заключение. — Граудыньш, как азартный игрок, мечет козырь за козырем на небольшой стол следственной камеры.

Марис молчит, глядя в пол.

— И девственную плеву тоже прорвали полицейские? — хитрый бесчестный ход предпринимает следователь.

Марис ловится на крючок. Он поднимает налитые кровью глаза под сине-черными веками.

— Не была она девственницей! — в отчаянии хрипит он. И тут же понимает, что сделал глупость.

— Значит, вы все-таки спали с Байбой Сеглиньш? — саркастически смеется Граудыньш. Он торжествует победу.

Марис раздавлен, поэтому допускает ошибку за ошибкой, делает глупость за глупостью. А когда он это осознает, уже поздно. Обратной дороги нет. Признать, что Байба была у него дома, значит признаться в преступлении. Этого Марис больше всего боится. Правде никто больше не поверит. Правда будет выглядеть бледной, сомнительной в сравнении с фактами…

Трудно сказать почему, но в подобных ситуациях глупее всех ведут себя юристы — следователи, прокуроры, судьи, адвокаты. Они абсолютно беззащитны, беспомощны, и меньше всего умеют сами себя защитить. Почему? Видимо, потому, что их привычный статус резко, одним махом опрокинут, низвержен. К чему-то такому они не готовы. И столь тяжелый удар полностью парализует.

Граудыньш огладывает изуродованное лицо Мариса.

— Основательно они вас отделали. Я распоряжусь, чтобы вас перевели в отдельную камеру. Ну так как? Поймите же, друг, — вдруг становится доброжелательным Граудыньш. — Нет у вас другого выхода, кроме как признаться и назвать смягчающие вину обстоятельства. Ну хотя бы, что девушка по своей воле пришла к вам домой, что вы неправильно ее поняли, что у вас нет достаточного опыта в отношениях с женщинами… И… ну, скажем, в запале не могли совладать с собой и, когда она стала сопротивляться, ее ударили… Все мы только люди, только человеки. Все это еще можно понять… Но запираться? Запираться бессмысленно. Вина доказана. Ведь Байба Сеглиньш сразу, в то же утро пришла со своей тетей в полицию и подала жалобу. На тяжкие побои и изнасилование. Она подробно рассказала, Спрогис, кто это сделал, и указала ваш адрес. От своих показаний она не отказалась. Так что, — качает головой Граудыньш, — как говорится, шах и мат, или мяч в воротах.

Марис долго молчит, опять глядя в пол, потом глухо бурчит:

— Я отказываюсь давать показания!

— Вообще или только мне? — добродушно, не без задней мысли спрашивает Граудыньш.

— Вообще в ходе всего следствия!

— Жаль. На суде это будет не в вашу пользу. Но мне все равно!

Граудыньш нажимает кнопку звонка в крайней доске стола. Входит солдат конвоя.

— Уведите заключенного, — бросает ему Граудыньш, — и держите отдельно! С сегодняшнего дня у него будет другая камера.

Марис закладывает руки за спину и, не оглядываясь, уходит.

Телефон звонил настойчиво и долго, но Розниекс не брал трубку. Он старался привести в порядок черновики и копии, оставшиеся от уголовного дела. И вновь раздался звонок, прямо-таки настырный.

Розниекс нехотя поднял трубку.

— Алло! — недовольно буркнул он. — Розниекс слушает.

Прошло какое-то время, прежде чем в трубке раздался молодой женский голос.

— Вас беспокоит адвокат Ингула Силиньш. Мне очень нужно с вами поговорить.

— И правда беспокоите, не вовремя, — не очень-то вежливо отрезал Розниекс, сам же почувствовал неловкость и смягчился: — Что вам угодно, госпожа адвокат или мадмуазель, не знаю? У меня в производстве больше нет ни одного уголовного дела. Вам, видимо, дали не тот адрес.

— Тот, тот самый, господин Розниекс. — Женщина говорила теперь смелее. — Ко мне обратились мои старые знакомые — родители Мариса Спрогиса. Мы с Марисом вместе учились… — Трубка опять замолчала.

— Хм, — задумчиво прокашлялся Розниекс. — Чем же вы можете ему помочь? — Он выдержал паузу. — И кроме того, дело ведь не у меня. Его расследует совсем другой следователь. Звоните ему.

— Я знаю, кто расследует дело. — Голос звучал уже тверже. — Но хочу встретиться именно с вами, — теперь в нем уже искрились кокетливые нотки.

Розниекс молчал. Он думал. Его телефонные разговоры теперь наверняка записывают на пленку. А, да пес с ними, махнул рукой Валдис. Ему нечего терять.

— Ладно, — сказал он в трубку. — Приходите!

— Когда?

— Да хоть сейчас. Я теперь не очень занят.

— Хорошо, приду. — И в аппарате пискнуло.

Розниекс задумчиво положил трубку на рычаг.

«Какая-то девчонка еще будет тут путаться, — подумал он. — Самому надо было раньше договориться с кем-то из старых умных адвокатов. С мужчиной, а не бабенкой. Не успели, не подумали». — И снова занялся переборкой бумаг.

Тут раздался тихий стук в дверь и, не дождавшись приглашения, в кабинет вошла молодая женщина. Одетая не ярко, не кричаще и не сильно накрашенная. Не совсем обычный вид для молодой женщины-адвоката. Гладко причесанные русые волосы. Умные внимательные глаза и добрая улыбка. Губы полные, чувственные.

— Имею честь представиться — адвокат Силиньш, — приветствовала она его наклоном головы и, не дожидаясь приглашения, села на стул рядом с его письменным столом. В ней чувствовалась энергия, решительность, мужественность и в то же время мягкость и женственность. «Интересное существо», — подумал Розниекс. Адвокат ему понравилась и показалась действительно интересной. «Сколько ей может быть лет? — мелькнула у него мысль, но он тут же ее отмел. — Какое это имеет значение? Да, ведь я однажды ее уже видел», — всплыло у него в памяти дело Калачникова.

— Какая вы быстрая! — удивился он.

— Что тут такого! Приехала на машине. Рига же малюсенький городок. — Она отвела рукой со лба прядь волос, тепло и слегка лукаво улыбнулась.

«М-да, — подумал про себя Розниекс. — Голыми руками эту даму не возьмешь, и палец ей в рот не клади — откусит. Она знает, чего хочет, видимо, умеет и действовать. Может, так даже и лучше. Может, именно такой адвокат Марису и нужен».

— Чем могу служить? — у Розниекса сразу поднялось настроение. Он вдруг понял, что смотрел на коллегу как на женщину. От чего почувствовал неловкость.

Ингула это моментально уловила. Ее интуиция действовала безотказно.

— Как бы это сказать, — слегка запнулась она. — Вы не только знаете Мариса Спрогиса. Вам хорошо известно, что произошло, и возможно даже — почему… — Она сразу взяла быка за рога. — И прежде, чем обратиться к следователю, я хочу иметь полную ясность. Я не верю, что Марис способен на такой поступок…

— Я тоже, — вырвалось у Розниекса.

— Вот видите, какой у нас получается тандем, — обрадовалась адвокат. — Тут плетется какая-то интрига.

— Плетется — слишком мягко сказано. Я втайне подозреваю… — Розниекс не договорил, раздумывая, вправе ли он сказать это адвокату.

Но Ингуна тут же ухватила ход его мысли.

— Подозреваете, что это провокация?

— На то похоже, хотя это всего лишь мое мнение. Боюсь, что вам будет очень трудно его защищать: юридических доказательств в деле больше, чем нужно.

— Там, где слишком много неопровержимых доказательств, как раз и рождается сомнение в их подлинности. Бывает, что доказательства готовят заранее столь же тщательно, как алиби, и потому они несокрушимы. Есть у вас какие-либо контраргументы?

«Ха, милое созданье! Много хочешь знать!» — подумал Розниекс, однако же немного погодя сказал:

— Контраргументов, которые могли бы опровергнуть хотя бы одно из доказательств, у меня нет. Есть только Марис, его личность. Но это ничего не дает. При таких доказательствах любой суд даст ему срок. Притом немалый. В данном случае презумпция невиновности теряет силу. — Розниекс посмотрел ей в лицо. Красавицей ее не назовешь, но и дурнушкой тоже. Зато очень симпатичная. Есть в ней обаяние, что-то притягательное. Розниекс давно так не смотрел на женщину. «Старик, — подумал он, — какой у нее к тебе может быть интерес? Красавец нашелся! Заезженный старый конь».

Но во взгляде, которым она смотрела на Розниекса, было не только любопытство. И Розниекс, этот бывалый следователь, прошедший сквозь огонь и воду, внезапно покраснел. Он чувствовал, что даже уши у него краснеют, и ничего не мог с собой поделать. Чем больше он старался овладеть собой, тем больше тушевался. «Черт побери, — сердился на себя он, — мальчишка я, что ли?»

— Не надо так переживать, Валдис Розниекс, — услыхал он успокаивающий голос Ингуны, как будто речь шла только о Марисе. — Все обойдется.

«Валдис Розниекс» — звучало у него в ушах. Да, это действительно было очень приятно. В груди у него что-то дрогнуло, растаяло.

— Вы добрая девушка, — неожиданно услыхал он свой голос и удивился. И откуда у него взялись такие слова? — Мы сработаемся, будем вместе бороться за Мариса!

По натуре Розниекс был весьма сдержанный, замкнутый, а тут вдруг такие сантименты.

Ингуна улыбнулась своей теплой, обворожительной улыбкой.

— Я не буду спрашивать, кто мог Мариса так замарать. Его положение сейчас ужасно. Следователь, мент, к тому же посажен за изнасилование. Таких зеки стараются прикончить. Мы во что бы то ни стало должны его спасти, и как можно скорее. — Она стала серьезной. По всему было видно, что она женщина слишком открытая, не умела притворяться. — Может ли он за себя постоять? В студенческие годы, насколько я знаю, он занимался спортом, увлекался карате… — Она вопросительно смотрела на Розниекса.

Валдис подавил вздох.

— Виноват я, — коротко объяснил он. — Я наступил на любимую мозоль мафии, и они сильно разозлились. Пытались меня подкупить, а когда не удалось, пошли пиковой дамой. Положили в постель Марису девицу, и она разыграла изнасилование. Все гениальное — просто. Сработано профессионально, возможно — не без помощи опытного юриста. Попахивает ходом оперативной службы. Но доказать я ничего не могу, так же как не могу доказать невиновность Мариса в этом деле. Кроме того, меня отстранили от работы. Первый раз в жизни я попал в такое дурацкое положение. Но зачем я вам все это говорю?

— Чтобы я злее сражалась!

— Злее сражалась! — горько усмехнулся Розниекс. — Вы — нежное, хрупкое созданье и говорите — злее сражаться с весьма мощной мафией? Сражаться там, где ничего не сумел сделать я? Мне за вас страшно. Вы рискуете, милая женщина. У вас есть семья?

Ингуна слушала внимательно.

— У меня нет семьи и ни перед кем нет страха, — засмеялась она. — Но вы, как видно, действительно наступили на хвост сильной мафиозной структуре — раз это вызвало столь острую реакцию. Страшно интересно, что именно в том вашем деле? — она прищурилась и, с нескрываемым любопытством глядя на Розниекса, ждала.

Однако Розниекс молчал.

Тогда снова заговорила Ингуна:

— Видите ли, это не только женское любопытство. Чтобы успешно бороться, надо знать, что в арсенале у противника. Иначе действительно можно попасть в ловушку.

Но Розниекс по-прежнему осторожно молчал и, размышляя, изучающе смотрел на Ингуну.

Она поникла, и в глазах у нее вдруг сверкнули злые огоньки.

— Скажите, господин Розниекс, — ее тон теперь был холодным, деловым, — что мы с вами сообща можем сделать для Мариса?

Розниекс снова задумался.

— Хм, да. Может быть, действительно пригодится ваше женское обаяние. Следователь, который расследует дело Спрогиса, молодой франтоватый донжуан. Попробуйте его обворожить, очаровать и как можно больше вытянуть о существе дела. Отдать вам дело для подробного ознакомления он не захочет. Но он порядочный фанфарон и захочет похвастать перед дамой. Может, выболтает больше, чем есть в материалах дела. И главное — постарайтесь узнать, что собой представляет она, так называемая потерпевшая, и ее то ли мать, то тетка, имя, фамилию, адрес, место работы или учебы. Если у нас будут эти данные, Стабиньш этих краль из-под земли достанет.

— Кто такой Стабиньш?

— Мой давний друг, начальник отдела криминальной полиции.

— Вы уверены, что он будет действовать на нашей, а не на противоположной стороне?

— Голову даю на отсечение!

— Ну, ну, голова вам еще самому понадобится. До скорого свидания! — Она подала ему руку, теплую, мягкую, манящую. Ингуна лучилась от радости. — Видите, как мы сразу поняли друг друга. А вы сомневались!

— Удачи вам! — Розниекс встал, проводил ее и открыл дверь.

Она снова ему тепло улыбнулась, в дверях обернулась и дружески помахала рукой.

Розниекс вернулся в кабинет, сел в кресло и погрузился в раздумья.

В приемном помещении тюрьмы полно народу. Начинается очередь у окошка, потом в два кольца вьется вокруг специальных столов, таких, как на главном рижском почтамте, на которых можно писать заявления, готовить к отправке корреспонденцию и посылки. Хвост очереди вылезает в наружную дверь, за порог и тянется во двор. А там острый порывистый ветер сечет розгами дождя стоящих в очереди людей.

Под самым потолком приемной висят сизые клубы сигаретного дыма, а под ними подобно ракетам взрываются в воздухе визгливые сварливые крики теток и сочная русская матерщина. Можно подумать, что здесь стоит такая же очередь, какие недавно еще выстраивались за дефицитными товарами. Однако же нет, очередь в тюрьму — совсем другое дело. Никто ничего не продает и не покупает: люди пришли сдать передачу своим родственникам, до суда сидящим в следственном изоляторе. Чего только люди не принесли: копченое мясо, колбасу, лук, фрукты, сигареты… Все это они складывают в металлические корзинки — какие когда-то были в магазинах самообслуживания — и подают в окошко контролерам.

С трудом протиснувшись сквозь людскую толчею, полковник Улдис Стабиньш попадает в меньшее помещение с другим окошком. Сев за столик, он медленно пишет запрос на получение справки — в каком корпусе и в какой камере находится заключенный Марис Спрогис. Потом вместе со служебным удостоверением подает запрос в окошко женщине в форме и садится ждать.

«Что они там толпятся, спорят, — размышляет Стабиньш. — Разве не знают, что ничего из этих даров не достанется тем, кому они предназначены. В тюрьме свои неписаные законы. В камере отнимут все подчистую, разделят по рангам и заслугам заключенных, по столам — первый, второй, третий стол. „Первоклашке“ не дадут и понюхать его передачу. В тюрьме, как и на воле, побеждает более сильный, более ловкий, более хитрый. У слабого даже одежду отнимут. Отнимут и продадут. Бизнес в тюрьме цветет пышным цветом. Там продают и покупают все. В тюрьме ни в чем нет дефицита. Есть спиртное, есть закуска, есть наркотики. Все доставляют через ограду, сквозь стены. Доставляет и сама охрана. Только плати. И что уж там за стены, если заключенные свободно ходят из камеры в камеру через пробитые в стене дыры. Подельники обсуждают, как держаться на предстоящем судебном процессе. Один другого учит, что говорить и чего не говорить на суде и следователю. Если не послушает — пригрозит, и угрозу чаще всего исполняют».

Из размышлений его вырывает легкий стук. Девушка подает ему заполненный листок и удостоверение. Поблагодарив, Улдис Стабиньш идет. Если бы следователь по особо важным делам Ян Граудыньш знал, что Стабиньш приходил поговорить с Марисом Спрогисом, он бы опешил и написал рапорт генеральному прокурору. Но он ничего не узнает. Оперативные работники криминальной полиции, зачастую в нарушение всех процессуальных законов, шастают по тюрьмам, колониям, беседуют с заключенными, собирают сведения и сколько угодно влияют на ход расследования. Они отвечают за раскрытие преступлений, а иногда и за сокрытие, стремясь выявить что-то, может быть важное, а может, и нет.

Стабиньш выходит из душного помещения на воздух. Остановился, стоит во дворе у большой лужи, под порывами шквального ветра. Он глубоко дышит. Опять ноет сердце.

«Черт бы его побрал! — машет рукой он. — Ничего, живы будем!» Все никак он не может выбрать время, чтобы подлечиться.

У массивной решетчатой двери тюрьмы он звонит. Долго никто не идет. Потом вдруг с громким металлическим лязгом отскакивает дверь. Предъявив удостоверение, он идет дальше. Еще две решетчатые двери открываются перед ним и закрываются за спиной.

И вот он во дворе тюрьмы. Казалось бы, он прошел сквозь ворота ада. Но у него нет такого чувства. Давно уж привык. Если сосчитать, сколько времени ему приходилось проводить в тюрьме, набрался бы солидный «срок». Ветер набирает силу, небо в свинцовых тучах. Напротив, прижимаясь друг к другу, блеклые и угрожающие, стоят одинаковой высоты и ширины тюремные корпуса, глядя на пришельца своими решетчатыми окошками, втиснутыми в толстые каменные стены. Поднявшись по лестнице стоящего напротив здания, Улдис попадает в приемную комнату. Звонит. Над решетчатой дверью зажигается надпись: «Подождите!» Немного погодя дверь отворяется. По обе стороны длинного коридора расположены следственные кабинеты. Прибитые столики, привинченные табуретки — чтобы заключенный не мог схватить и ударить следователя по голове, уничтожить дело или по крайней мере съесть из него какой-нибудь лист. Молодая симпатичного вида блондинка в зеленой форме с погонами приводит Мариса Спрогиса. С мрачным тюремным стражем у нее мало общего, и форменная одежда ей идет. Да, парадокс, здесь работает много женщин. При грубых преступниках милые созданья. Женское ли это дело? Может, они вносят лучик света в эту мрачную тюремную жизнь? Улдис настроен сегодня на философский лад.

Вид у Мариса очень жалкий, бледное, расцарапанное лицо, опухшие губы, синяк под глазом. Засаленный ватник и старые грязные кеды без шнурков. Их отнимают, чтобы заключенный не вздумал повеситься. Марис стоит перед Улдисом Стабиньшем, потупив глаза, и молчит.

— Садись, — приглашает его Стабиньш. — Здорово они тебя разукрасили. Курить будешь? — Он вынимает несколько пачек «Элиты» и спички.

— Спасибо, я теперь снова не курю, — Марис равнодушно садится на табурет.

— Бери, бери, в камере пригодятся.

— Я теперь не в общей камере. Меня перевели.

— Слава Богу! — Стабиньш доволен. — Хотя бы так. Кто велел перевести? Граудыньш, да?

— Он самый, — с горечью, равнодушно отвечает Марис. — Какое это имеет значение, когда всей моей жизни конец.

Стабиньш пристально на него смотрит, словно хочет сказать: «Птенец ты еще, к тому же неоперившийся, голый птенец», а сам молча вынимает из портфеля сверток с бутербродами, колбасу, сыр, помидоры, потом бутылку лимонада и даже два банана.

— Вот закуси, дружок! Может, жизнь тебе представится в других, чуть более веселых тонах. Жизни конец! — насмешливо повторяет он. — Жизни конец! Розниекс велел передать тебе привет и сказать, что концы в твоем деле мы найдем. И тогда увидим, кому будет конец.

На лице Мариса появляется вымученная кривая улыбка.

— Как же вы найдете концы, если все доказательства говорят против меня? Я решительно ничего не могу опровергнуть. Меня приговорят и дадут много. Заключенные в камере мне уже присудили двенадцать лет по 121-й статье, часть третья. В лагере меня кончат. А если и нет, все равно плакала моя специальность, плакал мой диплом, плакала работа. Кто-то очень старался меня посадить, только не знаю, за что, кому я на ногу наступил. Кому перебежал дорогу?

— Старались они очень и перестарались, — не теряет оптимизма Стабиньш. — И это нам только на пользу. А на ногу им мы крепко наступили — все трое. Это контригра. Пока что нам объявлен серьезных шах. Тебя посадили, нас обоих с Розниексом от дальнейшего расследования дела отстранили. Дело лежит без движения в чьем-то сейфе. Им дали возможность перегруппировать силы и продолжать без помех делать свои черные дела.

— Значит, я вас обоих подвел…

— Подвел, друг, подвел! Но больше всего ты сам себя подвел!

— Вы мне не верите, что я ту девчонку не насиловал? Она же сама под меня полезла.

— Верим, почему не верить. Но тебя-то кто толкал верить всякой девахе, какая встретится на пути, и вести к себе домой? Ты разве не усек, что она старалась тебе нравиться, и не без злого умысла? Что говорить, зеленый ты еще, Марис. Но зачем ты этому болвану Граудыньшу сказал, что никакой девицы в ту ночь у тебя не было? Ведь это был мяч в свои ворота!

— Испугался. Понял, что влип, и схватился за соломинку.

— В том-то и дело, что за соломинку! И пить в тот вечер ты не пил?

— Пил. Мы выпили бутылку шампанского!

— Откуда же она взялась? Не с бутылкой же за пазухой она пришла чистить джинсы?

— У меня была в холодильнике!

— И бутылку полицейские нашли, когда тебя взяли.

— Она была на столе. И бокалы тоже.

— И отпечатки пальцев той девицы тоже нашли, — говорит Стабиньш. — Н-да, что тут сказать, — задумчиво произносит он. — С одной стороны, от выпивки до изнасилования всего один шаг, с другой — какого черта девица ночью пьет с парнем шампанское в его доме? Надеюсь, ты эту девчонку не бил, ну, со злости, что она тебе не дает?

— Ну что вы! Что я — бабы в жизни не видел, чтобы насиловать! — тихо возражает Марис и как от холода съеживается.

— Видел ты бабу или не видел — это еще ни о чем не говорит. Ты ее бил?

— Нет. Клянусь, что не бил. Дурак я, что ли? Бить женщину? В жизни никогда не бил.

— Значит, кто-то другой это сделал специально. Она притащилась в управление вся в синяках, с твоей спермой. Зачем залил-то?

— Она сказала — можно, у нее спираль.

— Опять поверил. Жеребенок ты, молодой, неседланный жеребенок. Ты им дал еще одно лишнее доказательство. Спираль у нее, возможно, и была. Но вряд ли кто стал это проверять. Вообще-то стоило бы заглянуть в заключение эксперта. — Стабиньш мысленно перебирал обстоятельства. — Так. — Он что-то занес в свой блокнот. — У тебя своя отдельная комната?

— У хозяев.

— Может быть, в то время кто-то из них заходил к тебе в комнату?

— Нет. Но вечером Байба ходила в ванную мыться и в туалет. Хозяева могли ее видеть.

— И если бы ты ее обижал, она могла бы пожаловаться. А если бы ты ее бил, она бы кричала. Хозяева бы услышали?

— Да. Дверь у меня стеклянная. Они старики, на ночь дверь в свою комнату плотно не закрывают, так как часто ходят по коридору в туалет. Иногда даже спрашивают, не мешает ли мне это. Они страдают бессонницей.

— Так, это уже кое-что, — доволен Стабиньш, — А утром эта Байба тоже ходила в туалет и мыться?

— Ходила, определенно.

— И хозяева уже встали? — сыплет вопросами Стабиньш.

— Не знаю — мы ушли из квартиры рано.

— Было бы неплохо, если бы кто-то ее видел еще не разукрашенной, когда вы уходили. Вспомни, может быть, кто-нибудь все же видел?

— Мы встретили дворника. Она шла нам навстречу и со мной поздоровалась. Она еще оглядела Байбу очень подозрительно и с осуждением глянула на меня.

— Ну, это уже немножко лучше, — радуется Стабиньш. — И куда вы с Байбой шли?

— На автобусную остановку.

— Мимо полицейского участка?

— Да, действительно!

— И она не побежала жаловаться, а пришла с какой-то там теткой прямо в управление! Да, жутко интересно! И ты проводил ее до самой остановки?

— И посадил в автобус, — грустно улыбнулся Марис.

— А она не стеснялась, что у нее синяки, ушибы?

— Не было у нее ничего, — понемногу оттаивает Марис. Перед ним мелькнул слабенький лучик надежды.

— Пассажиров в автобусе было много?

— Порядочно.

— Во сколько ушел автобус?

— В семь часов десять минут.

— Как вы были одеты?

— Байба в светлых джинсах, розовой блузке, а поверх нее пестрая куртка. Я в коричневой кожаной куртке и в коричневых брюках.

— Трудная это задача — отыскать людей, которые вас обоих в то утро видели. Как иголку в стоге сена. Но ничего. — Стабиньш задумался, как шахматист, который обдумывает следующий ход. — Ну ничего, поможет телевидение. У меня там работают друзья. Поищем свидетелей, которые в то утро вас обоих видели. — Стабиньш опять думает, потом спрашивает: — Слушай, Марис! Байба не говорила, где живут ее родители?

— Сказала, что в Цесисском районе.

— Мы это проверим. Насчет тетки ничего не говорила?

— Нет, ни слова.

— Весьма интересно. В городское управление полиции ее привела женщина, которая назвалась ее теткой. Потом она быстро испарилась. А когда Байбу спросили, куда девалась тетка, та ответила: она со слезами шла по улице и та женщина якобы ее пожалела и отвела в полицейское управление. Как ее найти, Байба не знает. И… концы в воду. Вот, Марис, как тебя женщины обставили! И ты еще веришь в святую любовь!

— Ни одной больше верить не буду!

— Ну, так уж и ни одной? Женщинам надо верить. Они — украшение нашей жизни, — добродушно смеется Стабиньш. — Но ты, Марис, олух. Здорово они тебе провели! Ни в каком ремесленном эта Байба не учится и ни в одной школе в тот день полы не красили. Это я уже успел проверить.

— Так надо весь этот материал представить Граудыньшу! — с подъемом воскликнул Марис.

— Ага! Чтобы он свалил его в ящик стола или выкинул? Можешь ты быть уверен, что Граудыньш с ними не заодно? Я — нет. Пока никаких наших козырей отдавать нельзя. Будем действовать сами на свой страх и риск. И еще. Послушай, Марис! Как она тебе говорила, кто подарил ей брюки? Отец, а?

— Да, отец. К именинам или в день рождения!

— А зовут ее Байба. Не совпадает! У Байбы именины совсем в другое время. А в протоколе допроса указано, что она родилась 14 февраля. Вот так, наши друзья-враги второпях допустили ошибочки.

Марис заметно веселеет.

— Так, значит, мы можем разбить мое обвинение в пух и прах.

— Ишь ты какой прыткий да шустрый! Так сразу и разбить! Граудыньш отнюдь не заинтересован в том, чтобы дело прекратить и во что бы то ни стало отправить его в суд. Наши аргументы можно пустить в ход только на суде. Но и суд нам не годится. В суде Байба может свои показания изменить. Ей в этом поможет прокурор. Искать правду всегда было трудно, во все времена и эпохи. Сейчас тоже нелегко. Ни один суд не жаждет кого-либо оправдать. Женским слезам обычно верят, особенно если судья женщина. Тут своя логика. И еще. Пресса и телевидение уже подогрели общественное мнение. Все орут дурным голосом — поймите же, следователь и бывший комсомолец изнасиловал несчастную латышскую девочку, воплощенную невинность, участницу праздника песни!

— Она что — участвовала в празднике песни?

— Кто знает. Главное, что одна желтая газетенка успела так напечатать. А другие издания подхватили. Теперь ведь из всего делают политику. К тому же, ты сам знаешь, срок расследования дела можно продлить до полгода, а то и дольше. Дело считается сложным и особо важным. До суда, считай, тоже пройдет еще полгода. Суды перегружены, в том числе и верховный. За это время ты здесь осунешься, ослабнешь. А в нашем деле об убийствах концов уж будет не найти, и преступники всласть над нами посмеются.

Наше дело сейчас, перед самым ответственным этапом, застопорили на полном ходу. Розниекс от работы отстранен. Я, можно сказать, тоже. Теперь они будут собирать силы, и надо ждать нового удара. У нас нет времени. Надо действовать. Видишь, все очень обоснованно. Ловко сработано — ничего не скажешь. Толстого Штангиста, как только мы напали на его след, устранили. Шофер Калачников выпущен на свободу и как в воду канул. Маленький кот пропал, Эрика — тоже. Тома и Ванду они убрали раньше. В любой момент можно ждать, что в тюрьме уберут Ягодку. А нас, всех троих, они вывели из игры одним, хорошо подготовленным и рассчитанным ударом. У нас есть сведения, что за всеми этими ограблениями и убийствами стоит нечто более серьезное, гораздо более серьезное, чем мы можем предположить, и действует тут хорошо организованная банда, которую направляет умелая и твердая рука.

От лица у Мариса отливает кровь, оно становится белым.

— Меня они тоже могут здесь убрать?

— Нет, зачем, ты в их команде не состоял, их секретов не знаешь. Убрать тебя означало бы возобновить расследование нашего дела. Ты нужен здесь — как залог того, что расследование дела на время приостановлено. Послушай, Марис! Ты знаешь адвоката Ингуну Силиньш?

— Мы учились в одно время.

— Она взялась тебя защищать. Говорит, по просьбе твоих родителей. Розниекс говорит — умная девица. Много работает. Хочет помочь тебя вызволить…

Марис пожимает плечами.

— На факультете она была очень активной. Действительно умная и даже хитрая. За ней бегали многие ребята… И она морочила им голову…

— Ну ладно, это так, между прочим. О нашем разговоре никому ни звука. Остерегайся здешних оперов и внутренних ищеек. Ясно?

Стабиньш поднимается.

— Идем, я отведу тебя в конвойную.

— Держись, Марис, — напутствует его по дороге Стабиньш. — Держись, не дай себя сломать, и все будет о’кей! Увидишь!

На этот раз шикарный прием дается не как обычно в финской бане, а в восьмикомнатной квартире старого дома довоенной постройки на Елизаветинской улице. Большая гостиная, продолговатая, с овальной нишей в конце. Высокий белый потолок с изящной лепниной наводит на мысль о тех временах, когда здесь жили солидные, может, и очень богатые люди, образованные, интеллигентные. Однако сегодня здесь все по-другому. Безвкусно обставленная комната. Стены оклеены яркими обоями, режущими глаз, вдоль стен разного размера серванты с застекленными полками. В них, как в витринах, выставлены напоказ плохо друг с другом совместимые, зато очень дорогие антикварные предметы и драгоценности, есть и вина самых разных марок, ликеры, коньяки, а пониже — книги в ярких обложках, какие сейчас за большие деньги продают на столах в центре города. Комната похожа на лавку, где чего только не напихано, однако ничего не найти из вещей, в которых нуждается человек в повседневной жизни. Праздничный стол имеет форму подковы, на нем большой выбор всевозможных напитков, закусок и фруктов. Есть и такие лакомства, какие человек среднего достатка может увидеть только в валютных магазинах, но купить не может, даже попробовать не может, и еще много такого, чего он вообще никогда в жизни не видел.

За столом, с уже затуманенными глазами от выпитого новоиспеченные бизнесмены — бывшие воры, грабители, спекулянты, а ныне уважаемые господа со своими ярко накрашенными, причесанными, в дорогих платьях, но не очень культурными дамами. В зале, ярко освещенном хрустальными люстрами и канделябрами, где густые клубы дыма подпирают потолок, гомон и веселье близятся к кульминации. Все разом говорят, кричат, громко смеются и друг друга не слышат.

Елена Спуре, перекрасившись в платиновую блондинку и с макияжем, в котором ее не узнать, сидит за столом рядом с чернявой дамой и дружески болтает. Чернявая уже порядком на взводе, а Елена все подливает ей в рюмку и подливает.

— Выпьем, подружка, на брудершафт, — лопочет дама. Они чокаются.

В то время как чернявая самозабвенно лакает коньяк, Елена ловко, незаметно выплескивает свою рюмку под стол.

Притащив круглый полированный столик, плотный парень ставит его посреди зала, в центре больших накрытых столов.

— Внимание, теперь внимание! — толкает Елену в бок соседка. — Смотри в оба! Сейчас будет главный, коронный номер, гвоздь программы.

В зал откуда-то вбегает светловолосая девушка в черных развевающихся шелках и ловко вскакивает на круглый столик. Перестает греметь джаз, и начинается совсем другая музыка. Из стереофонических усилителей вопит и стонет, фырчит и воет в два голоса сексуальная мелодия. Девушка медленно раздевается, сбрасывая одну деталь одежды за другой, и остается совсем голая. Потом начинает темпераментно исполнять эротический танец. Она страстно выгибается вперед, потом назад, виляет бедрами, ложится набок, на спину, поднимает вверх ноги, ложится на живот, имитируя разнообразие половых сношений. Музыка воет — с пылкими вскриками то мужским, то женским голосом.

В зале тишина. Девушка кланяется и спрыгивает со стола. Гром аплодисментов, крики подвыпивших — браво! бис! браво!

— Ну, видела, а? — сиплый голос новоявленной подруги вырывает Елену из мрачных раздумий. — Ну видела? Это была моя Байба, моя доченька! Разве не колоссальный номер? Представляешь, что чувствуют наши мужчины, если я сама едва удержалась, чтоб не прыгнуть кому-нибудь на колени! Ха-ха…

«Так вот она какая — девочка, которую изнасиловал Марис Спрогис», — размышляет Елена и у своей соседки по столу спрашивает:

— И сколько за такую работу платят, Оленька?

— Хочешь попробовать? — смеется Ольга. — Оно, конечно, можно, да затмить мою Байбу тебе не удастся. Мы с тобой для этого староваты. Такой аппетит вызвать не сумеем.

— Она молодец, — хвалит Байбу Елена. — Отработать такой номер! Куда уж мне! Если бы я что-то похожее сумела хотя бы в постели!

Ольга внимательно смотрит Елене в глаза.

— Моя девочка умеет не только это. Она и другим способом может деньги заработать.

Елена очень заинтересована, она вся превращается в слух.

— Каким образом? Не на улицу же она…

Ольга бросает на Елену укоризненный взгляд.

— Что ты, подруга, что ты! Как ты могла подумать? Бери выше!

— Так, может быть, в гостинице «Le Roma» или с иностранными моряками?

— Это другое дело. Но сейчас нам подвернулась работенка куда потоньше, — наклонившись к Елене, шепчет ей на ухо Ольга. — Ты и представить себе не можешь! Денег загребли кучу, и может быть…

— Что — может быть?

— Может быть, получим еще…

— Знаешь, подруга, если бы у меня была такая дочка, я бы ее на руках носила. Подумать только — золотой ребенок! Ребенок, который несет золотые яички. Ну так скажи хотя бы — как она это делает?

Ольга становится осторожной.

— Ага, много хочешь знать, подружка. Никому не имею права говорить. — Она поднимает указательный палец.

— Никому! — будто пьяная, вторит ей Елена. И вдруг ее осеняет: — Не иначе как вместе с доченькой обработали какого-нибудь грузина.

— Откуда ты узнала? — удивляется Ольга. — Грузина, грузина! Прямо в точку попала. Но уж больше я ничего не скажу. Могила, точно!

Но Елена отлично знает: Ольга скажет, все как есть скажет, ведь «великая тайна» из женщины прет, как кипящее молоко из кастрюли.

— Послушай, Оленька, — разочарованно машет рукой Елена. — Ты мне не заливай. За постель грузин валютой не платит. Я их прекрасно знаю, все они жулики. Обработают твою доченьку — и фигу. А если еще вякать будешь, схлопочешь по морде. Знаешь этот анекдот: «Когда прибор твердый, сердце мягкое. А после всего этого — наоборот». Твоя доченька еще по морде не получала?

— Получала, но не от грузина.

— От кого же? — равнодушно спрашивает Елена.

— От меня!

— За что же от тебя-то? — проявляет интерес Елена.

— Знаешь что, подружка? Давай лучше выпьем, — уклоняется от ответа Ольга и наливает в рюмки «Амаретто».

Теперь музыка играет в соседнем зале. Там веселье — бизнесмены танцуют и поют. Одни пляшут «русского» с притопами и прихлопами, другие — украинский гопак, третьи — прыгают, горланя «кумелини».

— Пошли танцевать! — тянет Елену за руку Ольга. — Пошли! Там дым коромыслом!

Приходится идти, надо закрепить дружбу.

— Хорошо, — отвечает она Ольге. — Пойдем!

Но тут перестает играть музыка. Елена и Ольга спешат занять место на бархатном диване в цветочках.

— Так что же там было с этим грузином? — старается возобновить разговор Елена. — За что же он платил такие деньги? Платить ни за что грузин не станет, а иной раз и за работу не отдаст.

Теперь Ольга рада, что удастся выболтать все до последнего. Характер не позволяет долго молчать, скрытничать.

— Смотри, — она прикладывает палец к губам. — Это большой секрет. Клянись, что никому не скажешь!

— Клянусь! — прижимая руку к груди, соглашается Елена.

— То было особое задание, — начинает Ольга. — Особо важное, и не заплатить грузин не мог. От нас с Байбой зависела судьба его брата. Брата арестовали, и надо было выручить его из форта. — Удовлетворив свое честолюбие, Ольга смотрит — какое впечатление произвели на Елену ее слова.

«Так, кое-что начинает проясняться», — думает про себя Елена, не забывая изобразить при этом сильное удивление.

— Ха, грузин есть грузин. Он всегда вывернется.

— Так брат в тюрьме!

— Ну и что? Он привезет большой мешок денег и живо брата выкупит. При чем тут твоя Байба! Зачем она нужна в таком деле? Только провалить все может. Лишняя карта на руках, ненужный свидетель.

— Ничего ты не понимаешь! — вдруг возмущается Ольга. — Ну решительно ничего. Дело там было намного сложнее, чем ты можешь представить. Брат грузина здорово влетел и попал в такой переплет — никакие деньги не помогут. Есть у нас еще такие святые, праведники, что не дашь на лапу — не берут взяток. Не так и много их, но есть. Скоро не будет.

— И чем тут твоя Байба могла помочь, не понимаю! — изображает Елена недоумение и делает глупое лицо.

— Она легла в постель к одному молодому следователю, — таинственно шепчет Ольга, глядя по сторонам, боясь, как бы кто не услышал.

— В постель, говоришь? А какой от этого толк грузину? Теперь я совсем ничего не понимаю! — продолжает наивно удивляться Елена.

— Глупа ты, подружка, глупа как овца! Назавтра утром мы с Байбой вдвоем смотались в полицию и обвинили того молодого следователя, что он Байбу изнасиловал.

«Вот оно как! — отмечает про себя Елена. — Стабиньш прав. Именно здесь концы дела Мариса Спрогиса. Здесь мы их и подберем!»

— Так вам сразу и поверили! — смеется Елена.

— А почему бы и нет, — прямо-таки обижена Ольга. — Я доченьке как следует мордашку разукрасила, расквасила на совесть, под глазами синяки, губы разбиты, исцарапаны бедра. Бедный ребенок! Но чего не сделаешь ради своего ребенка!

— А-а, теперь понятно, — как будто доходит до Елены.

— Ну да, следователя того посадили, и брата грузина хочешь не хочешь пришлось выпустить.

— Так грузин заплатил тебе в долларах?

— Ты думаешь — я пыльным мешком трахнутая? — хорохорится Ольга. — Сперва грузин доллары отсчитал, а уж только потом мы свое дело сделали.

— И сколько? — небрежно бросает Елена.

— Ну нет! Я же сказала — много знать будешь, скоро состаришься. А это тебе, подружка, не пойдет.

— Ну молодец твоя Байба, молодец, — примирительно говорит Елена. — Такую штуку провернуть! Не пойти ли нам пописать? А то на радостях за тебя еще в штаны наделаю.

— Пойдем! — соглашается Ольга и собирается встать.

Елена решила сделать рискованный ход: прижать в уборной «подругу» к стенке и вытащить из нее — кто все это организовал. И потом скрыться. Но в этот момент к ним подходит какой-то мужчина и приглашает Елену танцевать. Секунду подумав, она находит выход: у нее нога болит, вывихнула. Мужчина с сожалением качает головой и приглашает Ольгу.

Елена уходит в уборную, запирается, вытаскивает из сумочки вмонтированный в фотоаппарат портативный магнитофон, перематывает ленту и прячет катушку в мешочек за поясом для чулок. Потом вынимает из сумочки дамский браунинг и, проверив его, снова кладет за подкладку в сумочку, выходит из уборной и, подойдя к зеркалу, поправляет прическу, подкрашивает губы и садится на свое место.

Вскоре танец кончается, и кавалер приводит Ольгу. Он без церемоний садится рядом с Еленой.

— Вы вовсе не хромали, когда шли, а танцевать со мной отказались, — смеется он. — Разве я вам не нравлюсь? — Тон у него нахальный. Он пытается обнять Елену за талию. Она отодвигается ближе к Ольге.

— Послушай, Оленька, — говорит она, — у нас такая чудная компания! Мы могли бы все сфотографироваться, правда, а? — И одаривает мужчину чарующим взглядом.

— Если вы желаете, прекрасная дама, — доволен мужчина, — я согласен. Но с условием: за снимком я приду как-нибудь вечерком к вам домой. Идет?

— О’кей. — Елена вынимает из сумки фотоаппарат. — Позови своих лучших друзей, Оля! Кого ты знаешь, кто тебе близок, — ласково обращается она к Ольге. — Я, например, с незнакомыми никогда не фотографируюсь.

— Как же я их теперь найду, в такой толпе? — не хочет утруждать себя Ольга. — И вообще знакомых у меня здесь не так много. Раз-два и обчелся.

— Ну хотя бы тех, кто тебя сюда пригласил.

Вид у Ольги испуганный, она оглядывается по сторонам.

«Может быть, она что-то заподозрила? — мелькает в голове у Елены. — Да вряд ли. Но я, хоть разбейся, должна узнать, кто ее сюда привел и кто организовал секс-театр с Байбой. Не исключено, что кто-то из ее друзей и есть их работодатель, Ольги и Байбы».

И вдруг в толпе танцующих Елена видит очень знакомое лицо. Не может сразу сообразить, но тут же вспоминает — Силав! Подполковник Силав! Грузновато, но ловко он танцует с молодой дамой шейк.

Его замечает и Ольга и вся съеживается, словно хочет исчезнуть.

«Почему я не видела его за столом? — приходит в голову Елене совсем лишняя сейчас мысль, и она сразу ее отбрасывает. — Значит Силав, развлекается здесь, где на столе танцует Байба, та самая, которую якобы изнасиловал Марис. Интересное совпадение. Может быть, потому так точно, так квалифицированно с юридической точки зрения разработан сценарий изнасилования? Но как к нему, к Силаву, подступиться? Невозможно, нереально…»

— Ты знаешь этого старика? — слышит Елена Ольгин голос, невольно вздрагивает и поворачивает голову в ее сторону.

У Елены несколько спадает напряжение. Она вздыхает свободней.

— Так вот, — продолжает Ольга. — Если хочешь знать, он мой хозяин, он меня сюда привел!

«Врет, сволочь, — думает Елена. — Врет, чтобы отвести внимание от Силава». Но теперь задача номер один: как отвязаться от этих «друзей», от Ольги и этого нахального, настырного кавалера? Как быстрее отсюда выбраться? У Силава зоркий глаз. Несмотря на весь маскарад, он может ее разгадать. И как назло ни одна дельная мысль не приходит в голову — Елена слишком взволнована для того, чтобы что-то придумать. «Второй раз пойти в уборную нельзя».

И тут объявляют дамский вальс. Незаметно прихватив с собой сумочку, Елена поднимается и приглашает на танец своего нового поклонника. Одного круга достаточно. Приблизившись к выходу, Елена останавливается.

— Простите, — тихо говорит она. — Я нехорошо себя чувствую. — И, сняв руку с плеча кавалера, поворачивается и выскальзывает в дверь.

От неожиданности кавалер теряется, потом бросается за ней следом, но Елена уже скрылась из вида.

Следователь по особо важным делам Ян Граудыньш встретил адвоката Ингуну Силиньш подчеркнуто любезно и доброжелательно.

— Чем могу служить? — широко улыбнулся он и предложил сесть.

Ингуна явно кокетничала. «Обвести этого болвана вокруг пальца будет совсем не трудно», — подумала она садясь, открыла свою черную лаковую сумочку, вынула ордер и положила на стол перед Граудыньшем.

Как бы не замечая этого, Граудыньш продолжал улыбаться.

— Что за формальность! — махнул он рукой. — Я вас слушаю, прекрасная дама. Что вас ко мне привело?

— Адвокат Силиньш. — Ингуна для вида надула губки. — Я хотела поговорить о деле Мариса Спрогиса.

— Ах, сразу и о деле. — Он разочарованно оперся обеими руками на толстое стекло письменного стола, словно бы желая встать со стула. — О деле, сразу о деле? А так просто поговорить, по-человечески, мы не можем? Ну по-дружески, интимно, что ли, а?

— Можем, — как бы смягчилась Ингуна, — но сначала о деле.

— И что же вы хотите знать, адвокат хм… хм…

— Силиньш. Ингуна Силиньш.

— Очень приятно, такое редкое и красивое имя. Я очень сомневаюсь, чтобы вам, такому чудному созданию, следовало заниматься таким грязным делом, как изнасилование. Пусть этим занимаются адвокаты мужского пола. И психологически тоже вам будет очень трудно. Ведь тут задето женское самолюбие. Как вы сможете, Ингуна, преодолеть этот психологический барьер?

Она дипломатично пропустила эту тираду мимо ушей и лукаво спросила:

— Что такого ужасного натворил этот парень, что его понадобилось сажать в тюрьму, да еще к ворам и убийцам?

— Некрасивое дело, некрасивое дело, — осуждающе качал головой Граудыньш. — Сам юрист с высшим образованием, к тому же следователь, молодой специалист — и учинить такое! Заманить к себе домой девочку, избить и изнасиловать!

— Слишком упрощенно вы это трактуете, господин Граудыньш, — Ингуна все еще смотрела на него хитро прищуренными глазами. — Так уж и заманил! Пообещал красивую куклу и заманил к себе домой. Сколько же годиков вашему потерпевшему ребенку?

— Семнадцать. — Граудыньш насколько растерялся от неожиданного поворота разговора.

— И когда будет восемнадцать?

— 14 февраля, — не понял смысла вопроса Граудыньш.

— Ну так она уж довольно взрослая девица. И во сколько это было — днем или вечером?

— Около двенадцати ночи.

Ингуна брала инициативу в свои руки, и ей это вполне удавалось.

— Страшно интересно. Около двенадцати часов ночи девушка приходит домой к парню и потом жалуется на изнасилование. Чего же еще она ночью там искала?

В лицо Граудыньшу бросилась кровь. Он вдруг разозлился, но все-таки сдержался. Слишком привлекательна было Ингуна, чтобы можно было на нее рявкнуть, и была в ней особая внутренняя сила. Он это не столько понял, сколько она дала ему это почувствовать.

— Послушайте, — он заставил себя успокоиться, хрустнул пальцами. — Там была совсем другая ситуация. Не пошла же она домой к парню ни с того, ни с сего. Случилось несчастье. В общежитии девочка упала на свежевыкрашенный пол и испачкала новые джинсы. Понимаете вы, что значат для девочки в таком возрасте американские джинсы?

— Понимаю. Но разве это причина, чтобы сразу идти к парню?

— Спрогис обещал ей вычистить джинсы, и потому…

— …и потому она, наивная, пошла с ним, — подхватила его мысль Ингуна. — Вы, господин Граудыньш, плохо знаете женскую психологию. Женщина гораздо больше нуждается в мужчине, чем мужчина в женщине. Но она умело маскируется. Ведь это Ева совратила Адама, а не наоборот. Ни одна женщина никогда не сказала мужчине — на, возьми меня! Женщине нужен повод и оправдание, прежде всего перед собой, оправдание в собственных глазах, и во-вторых, — повод взвалить вину за случившееся на мужчину, чтобы он чувствовал себя очень виноватым. И тогда уж нетрудно надеть на него узду. Для проформы она разыгрывает сопротивление, однако молодому неопытному мужчине частенько не хватает терпения, чтобы нежностью и хитростью завоевать женщину, сделав то, чего она сама желает. А женщине нужно оправдание — что это любовь, влечение… И что получается? В мужчине кипит кровь, он больше не может выдержать, а женщина разыгрывает сопротивление — и вот вам на ровном месте конфликт. Не всякая женщина так догадлива и знает, до какого предела можно противиться и когда пора уступить. И кто же она такая, эта ваша невинная девочка? Работает она или учится?

— Учится, в пятом ремесленном училище. Но какое это имеет значение? — несколько уязвлено буркнул Граудыньш. — Вы мне прочитали очень интересную лекцию о женской психологии. — Чувствуя превосходство Ингуны, Граудыньш стал раздражительным. — Но изнасилование остается изнасилованием, это половые сношения с применением насилия. Против воли женщины, — хмуро отчеканил он.

— В любой ситуации, при любых обстоятельствах?

— При любых!

— Я бы судила за изнасилование только тех мужчин, которые, поймав ночью женщину на дороге или в парке, валят ее на землю и насилуют. А когда женщина сама приходит домой к мужчине? Извините! Что это за насилие! Вздумала ночью чистить джинсы и хочет остаться невинной! Да, а она действительно была невинной девушкой?

— Этого нельзя установить. У нее так называемая эластичная плева.

— Ну да, она рвется только во время родов. И девица эта может спать с парнями сколько захочет и всегда останется невинной. Удобное устройство. Я бы к этому делу подошла осторожней.

— О, как агрессивно вы настроены по отношению к женскому сословию, — покачал головой Граудыньш. — Тетка девушки настроена совершенно иначе.

— Нам и это знакомо, — спокойно отвечала Ингуна. — Наутро девушка приходит довольная своим сексуальным приключением, а мать кричит: «Где ты шлялась всю ночь, дрянь такая, где была, почему такая помятая?» И девушка со слезами рассказывает. Ну само собой — она же не виновата, виноват он. Мать хватает ее за волосы и тащит в полицию. И вот — возбуждено уголовное дело. — На сей раз Ингуна говорила чрезвычайно много. Она старалась как можно больше расшевелить тупые мозги этого олуха, чтобы потом, как она считала, ему было над чем подумать. — Всегда виноват мужчина. Хотела бы я видеть хоть одну женщину, которую привлекли к уголовной ответственности за изнасилование!

— Разве это возможно? Разве в практике были такие случаи?

— А как же, сколько угодно! Таких случаев очень много, и даже бывает — мужчину насилуют несколько женщин. Разве вы не слышали о женщинах-заключенных, которые ходят группами, поймают мужчину и насилуют?

— Как это можно сделать? — удивлялся Граудыньш, жадными глазами глядя на Ингуну. Как кот на горшок со сливками.

— Очень просто. Вызвать эрекцию — нехитрое дело, — цинично возвестила Ингуна. — Потом перевязывают ниткой, чтобы не отлила кровь, потом знай садятся верхом одна за другой — и кайф! Мужчина от этого может тяжело заболеть. Последствия могут быть гораздо тяжелей, чем для женщины. Однако ни один мужчина не побежит жаловаться на утраченную невинность.

— Как сильно вы, адвокат, будучи женщиной, защищаете мужчин, — деланно засмеялся Граудыньш.

— А что мне остается, если вы, будучи мужчиной, не хотите и не умеете защищать своих собратьев. Женщина в нашей жизни отнюдь не так беспомощна и беззащитна. Фактически она — главная сила и верховод. Она только разыгрывает из себя слабый пол. Вспомните, господин Граудыньш, как ваша жена в свое время разыграла перед вами невинную овечку, нетронутую девочку, пока вас не заполучила. Да, да, это она вас заполучила, а не наоборот. И как это глупые мужчины неизменно считают себя сердцеедами, победителями? А как обстоит теперь? Командует она, не так ли?

Ингуна попала в точку. Граудыньш весь как-то съежился, не знал, что сказать.

— Я бы издала учебники специально для мужчин, — развивала наступление Ингуна. — По женской психологии и сексологии. Пусть изучают. Тогда не было бы столько так называемых изнасилований. Раньше сексология вообще была табу, под строгим запретом. Молодежь не знала, что с чем едят — с горчицей или с солью, и мы удивлялись — откуда столько изнасилований и распавшихся браков. Вот так! — Ингуна замолчала и долго смотрела на сидящего против нее Граудыньша, оценивая результаты своей работы. А результаты были налицо. Всемогущий следователь Граудыньш был прижат к стенке. «Артподготовка закончена, — констатировала Ингуна. — Теперь — в атаку!»

— Скажите пожалуйста, господин следователь, — заговорила она немного погодя тихим и даже почтительным голосом. — Разве мой подзащитный Спрогис живет в квартире один, что мог действовать так безнаказанно?

— Как вам сказать, комната у него отдельная, но живет у хозяев…

— И он всю ночь насиловал девушку, и никто ничего не слышал — ни шума, ни криков? И утром она тоже никому не жаловалась? Может быть, хозяева видели девушку в слезах, избитой?

— Избитой — нет, но вечером она ходила в ванную комнату, соседка видела, — запнулся Граудыньш, поняв вдруг, что сказал больше, чем следовало.

Ингуна моментально это уловила.

— Ха, ходила мыться в ванную комнату перед изнасилованием. Хотела, чтобы то местечко было у нее чистым. И духами душилась тоже? — теперь Ингуна откровенно смеялась над Граудыньшем.

— Послушайте, госпожа адвокат! — вспылил вдруг Граудыньш. — Я мог бы вам вообще ничего не говорить. Придете к завершению дела и прочтете, но это будет не скоро.

— Тут вы ошибаетесь, господин следователь, — отразила она контратаку. — Тогда я настоятельно потребую ознакомиться со всеми материалами дела — сейчас, немедленно, официально. Не дадите? Пойду к прокурору. Пока вы рассказываете, и я вам верю, — она снова обворожительно улыбнулась. — Верю всему, что вы говорите. Разве это не похвально? Скажите пожалуйста, проводил ли кавалер даму до ее дома? — продолжала она допрашивать следователя.

— Проводил до автобусной остановки.

— И в автобус, полный пассажиров, посадил девушку с разбитым в кровь лицом? И не побоялся? Очень странно! Знаете, господин Граудыньш, я вам открою профессиональную тайну. Я обследовала тот район, где живет Спрогис. По дороге на автобус они шли мимо полицейского участка. Но девушка туда не зашла, во всяком случае не подняла шума. А обратилась в главное полицейское управление только через несколько часов! Не странно ли, а?

Граудыньш уже начал колебаться.

— Но потерпевшая утверждает, что она изнасилована, — уже не столь уверенно сказал он. — Экспертиза обнаружила сперму Спрогиса.

— Так может быть, все было добровольно?

— Добровольно? — Граудыньш вдруг снова почувствовал себя на коне. — Она же была сильно избита, и трусы найдены под диваном. Насчет телесных повреждений также есть заключение эксперта. Так что — ему некуда деваться. Каковы бы ни были ваши симпатии к этому парню, судить его мы будем.

Последние слова она пропустила мимо ушей.

— А как оно в действительности было — та девушка, как ее имя, сама пришла в полицейское управление? — простодушно спросила Ингуна. — Или ее привела та самая тетка, которая на этот счет настроена иначе?

— Байбу привела тетка.

— И вы эту тетку наверняка уже допросили?

— Еще нет!

— Почему? — выразила удивление Ингуна. — Ведь это же очень важно!

Граудыньш смутился, задумался.

— Не могу ее найти, — признался он.

— Как это, что же — Байба не знает свою тетку?

— Байба сказала, что шла по улице, плакала, и незнакомая женщина, пожалев ее, отвела в полицию.

— Но ведь незнакомая женщина не тетка! Ну-у, господин следователь, — с откровенной насмешкой протяжно выговорила Ингуна. — И полиция тоже нигде эту «тетушку» не зафиксировала, не потребовала заявления или объяснения? Странно, очень странно. А что насчет так называемого изнасилования вам показал обвиняемый Марис Спрогис?

— Сначала говорил, что эту девушку не знает и никакой женщины у него ночью не было. Но когда я сказал, что девушку видела квартирная хозяйка, что в комнате найдена ее расческа, под диваном трусы и про сперму, что у девушки сильные телесные повреждения, Спрогис отказался от дачи каких бы то ни было показаний.

— Испугался, бедный парень, ваших железных трафаретных доказательств. Дайте мне, пожалуйста, разрешение встретиться с ним в тюрьме. И обещаю вам — он согласится дать показания.

— Такие, какие вы ему подскажете?

— Он будет говорить только правду. В такой ситуации единственное его спасение — правда. Правду можно доказать, и я обещаю это сделать.

Граудыньш чувствовал ее решимость, и ему стало не по себе. «Черт возьми! — сердился он про себя. — Изгадит мне эта бабенка такое верное, доказанное дело!» Все газеты ведь уже написали о следователе-насильнике. Даже Граудыньша по телевидению показали и похвалили. Не дай Бог дело окончится пшиком — что скажет начальство?

— Может, вы еще попросите освободить Спрогиса из заключения под расписку? — ехидно заметил Граудыньш.

— Попрошу, но не сегодня. В другой раз, когда у меня будет побольше мотивированных доводов, — очень спокойно парировала Ингуна. — Когда мы снова встретимся? — Она медленно встала со стула.

— Вместе со Спрогисом или без него?

— Как пожелает сударь, — Ингуна вновь пустила в ход свою очаровательную улыбку, которая никогда ее не подводила.

— Вы обещали поговорить со мной и не о делах…

— Не торопитесь. У нас еще все впереди. Не последний же раз мы встречаемся. — Она прищурилась и подала ему свою мягкую теплую руку с наманикюренными пальцами — как обещание на будущее.

Граудыньш в поклоне галантно поцеловал руку.

— А как обстоит с делом, которое расследовал Спрогис, об этих ужасных убийствах в лесу? Что за этим кроется? Кто теперь ведет это дело? — как бы между прочим, из чисто женского любопытства поинтересовалась она и, соблазнительно качая бедрами, направилась к двери, будто вовсе и не ждала ответа, будто это был вопрос ради вопроса.

— Ничего за этим не кроется. Взаимные разборки мафиози… И ничего сейчас с этим делом не происходит. Лежит у начальника в сейфе. Уже который день его изучает. Пока не расследует никто. Кто возьмет такое темное дело? Я, например, не жажду. Не так-то просто взять чужое нераскрытое дело и начать все сначала.

Ингуна любезно помахала ему рукой и закрыла за собой дверь.

Елена шла по узкой, мощенной булыжником улочке. Теперь этот район называется Латгальским предместьем. Раньше это был Московский район, а еще раньше — Московский форштадт. По обе стороны улочки тянутся старые, покосившиеся от времени деревянные дома и домишки. Тут они в основном одно-, двух- и трехэтажные, с узкими окошками, островерхими черепичными крышами, обширными чердаками. Кое-где стоят еще низкие, кривые заборы. Раньше дома красили в коричневый, зеленый или желтый цвета, теперь дома грязные, серые, обшарпанные и запущенные донельзя.

«Печальная картина, — подумала Елена. — Когда-то у этих домов были хозяева, они поддерживали тут порядок. Ведь это было их имущество, их собственность. Домоуправления сгубили все, что можно было сгубить. Бывшим хозяевам и их наследникам обратно уже и получать-то нечего. Такие развалюхи восстанавливать или ремонтировать нет никакого смысла. Внутри все сгнило или сломано, нет никаких удобств. Налоги же за дом или землю придется платить, да еще какие… Так и стоят эти дома и домишки, жалобно глядят своими мутными — где закопченными, где грязными — окошками на мир, в котором им уже нет места…»

Елена пристально всматривалась в номера домов. Полковник Стабиньш предлагал ей кого-нибудь из работников полиции на роль приятеля или кавалера. Но Елена отказалась: в присутствии мужчины по-настоящему женский разговор вряд ли получится. Мужчина вызовет подозрение — тут нужна полная доверительность. Задание не из легких: вызволить Мариса и тем самым освободить руки Розниексу и Стабиньшу для дальнейших действий. А кроме того — выяснить, кто из работников полиции работает на мафию.

«Вот здесь!» — нашла наконец Елена.

По просторному двору с несколькими кривыми и чахлыми дверцами носились грязные оборванные детишки, похожие на цыганят. Рядом на скамейке молодая цыганка кормила грудью младенца. В глубине двора — широкий и приземистый двухэтажный деревянный дом с наружной деревянной лестницей. Квартирных номеров на дверях нигде не видно. Елена подошла к цыганке:

— Не скажете ли, где тут живет Ольга?

— Вы имеете в виду Лялю? — цыганка приветливо улыбнулась. — Здесь. Поднимитесь вот по этой лестнице. Вон ее окно…

— К нам гости? — Ольга в грязном, неопределенного цвета и рисунка халате показалась в дверях. — Заходи, заходи! Сейчас приготовлю чай, а то ведь кофе нынче очень дорогой, — затараторила она.

Елена, опираясь на хлипкие перила и напряженно глядя под ноги, поднималась наверх. «Зря обула туфли на высоких каблуках, — подумала она про себя. — И вообще — одеться надо было попроще. Откуда мне было знать, что она так живет? Тогда в гостях Ольга выглядела скорее как шикарная дама».

— Проходи, не стесняйся! — Ольга пошире распахнула дверь. — Мой старик вчера нажрался. Буянил, буянил, а теперь храпит как леший!

Из глубины полутемной комнаты действительно доносился мощный, с присвистом храп.

Елена остановилась в дверях.

— А удобно? — словно сомневаясь, спросила она.

— Иди ты срать, — засмеялась Ольга. — Не тяни! Он каждый день так! Что ж, из-за него теперь людям ко мне придти нельзя? Проходи, говорю! — Ольга схватила Елену за руку.

Комната была большая и довольно неуютная. В углу старый стол с четырьмя простыми табуретками, у стены — матрас на чурбаках, постель не прибрана, тут же шкаф с открытыми дверцами. Елена подумала: наверно, если попытаться закрыть дверцы, то раздастся резкий скрип и хозяин проснется. Все вокруг было грязно и неухоженно. В углу — сломанные детские игрушки и рваная книжка с картинками для раскрашивания.

— Ну проходи же, садись! — Ольга буквально силком затащила Елену в комнату. — Не бойся — этого хряка пушками не разбудишь!

Елена проверила, достаточно ли чиста табуретка, и присела на краешек. «И все же хорошо, что я пришла одна», — окончательно подытожила она.

— А где Байба? — игриво спросила Елена.

— Где Байба? — повторила Ольга. — Откуда ж мне знать! Сегодня еще не приходила. Где-нибудь…

— Разве она не живет с тобой?

— Почему не живет? Живет, как же иначе?

— Ну и где ж твои крутые доллары? И отчего ты так плохо живешь?

— Ха, доллары! Вон где мои доллары! — Ольга рукой махнула в сторону храпящего мужчины. — Он как бездонная бочка. Да и Байбе приходится одеваться. Разве ты не знаешь, сколько сегодня стоят приличные импортные шмотки? И вообще — не мои это доллары, а ее. Что тут еще скажешь… — вздохнула Ольга и села за стол. — Что будем пить? Чай или все же кофе? Байба мне немножко принесла. Она кофе пьет только с коньячком — дюже интеллигентная стала. По улицам больше не шляется. Посещает дорогие рестораны, якшается только с иностранцами. Шпрехен зи дойч, парле ву франсе, гуд бай, Джонни!

— А где ж она их принимает? — спросила Елена и тут же пожалела о том, что ляпнула лишнее. Вдруг Ольга обидится? Но нет, та не обиделась, отреагировала вполне нормально:

— У нее теперь свой офис, комнатка и кухонька в самом центре. Очень даже красиво. Я раз была у нее. Байба, правда, рассердилась, зачем я пришла. Но вообще-то она не вредная — у нее злость быстро проходит. В тот раз к ней один господин зашел и еще две девочки. Мне пришлось выметаться…

Ольга медленно поднялась с табуретки и вышла из комнаты. Елена осталась одна. Вдруг откуда-то выкатился кривоногий малыш с голой попкой и огромной головой. Сопли у него текли по мясистым губам до самого подбородка.

— Иван, вернись! Вернись, тебе говорят! — донесся подростковый девичий голос из соседней комнаты.

Но Иван возвращаться не хотел, а упрямо катился на своих кривых ножках к Елене.

В комнату вбежала девочка лет четырнадцати, одетая в короткую юбчонку и пеструю кофту. Схватив Ивана за руку, попыталась его утащить. Иван воспротивился и истошно заорал. Девчонка подняла его вверх и орущего вынесла из комнаты. Тут и Ольга появилась — с дымящимися чашками, хлебом и помидорами на пластмассовом подносе, явно украденном из общепитовской столовой.

— Вот и я, — она подошла к настенному шкафчику и вытащила оттуда наполовину опорожненную бутылку водки да глиняные чашечки. — Видишь, это я от своего старика сховала. А не спрячешь, так гостя угостить нечем будет. — Ольга снова уселась за стол. — Ты наверняка еще не обедала. Поедим что Бог послал. Я ведь обеды не готовлю, мы и без них обходимся. Некогда мне по рынкам-то ходить. Все равно везде все так дорого. Не знаю, как дальше жить будем, — Ольга налила водки в чашечки. — Давай выпьем за мою Байбу, за ее успехи! — Ольга жадно, в один глоток перелила водку из чашки в рот. Проглотила, крякнула и выдохнула: — Эх, хорошо! — Затем взяла кусочек хлеба, понюхала, откусила и принялась медленно жевать.

Елена внутренне вздрогнула, но, переборов себя, медленно выпила несколько глотков и тоже взяла кусочек хлеба. Ольга тут же налила себе еще.

— Мне пока хватит, — Елена накрыла ладонью свою чашку.

— Ну хватит, так хватит, — Ольга как-то странно рассмеялась.

Выпила и опять налила себе. Бутылка опустела.

— Жаль, — вздохнула Ольга. — Больше нету.

Елена поднялась, взяла свою сумку, которую оставила на табуретке возле шкафа, достала оттуда бутылку коньяка и коробку с тортом.

— Это мой гостинец. Совсем забыла о нем. — Она поставила все на стол.

— Ой, боженьки! — всплеснула руками Ольга. — Вот это колоссально! Хоть старика буди, чтоб поглядел, как бабы веселятся!

— Лучше не надо, — возразила Елена. — Компанию только испортит!

— И верно: нечего ему в женские дела свой нос совать. Пусть себе храпит дальше.

А тот, словно учуяв запах спиртного, зачавкал во сне губами, забормотал что-то бессвязное. Елена напряженно застыла. Но старик повернулся на другой бок и продолжал спать. Елена облегченно вздохнула: «Не хватало только, чтобы этот пьянчуга расшумелся тут и расстроил весь замысел».

Ольга не мешкая откупорила бутылку и протянула руку к Елениной чашке:

— Ты наверняка водку пить не будешь, — она снова как-то нехорошо засмеялась. — Не выливать же такое добро! — Ольга торопливо выпила содержимое, глянула на дно чашки и поставила ее на место. — А коньяк-то выпей: совсем другое дело… Смотри-ка — армянский! — Ольга уставилась на этикетку и прищелкнула языком: — Хорошо Байба как-то приносила. Отца дома не было, и мы вдвоем его усидели. До сих пор помню его вкус… Ну давай, подружка, за твое здоровье! — Ольга подняла чашку. Для нее уже было не важно, выпьет Елена или нет. Круглое, раскрасневшееся Ольгино лицо расплылось в благодушной пьяной улыбке.

— Тебе, наверно, деньги нужны, — как бы неуверенно и между прочим сказала Елена, разрезая тортик.

— А ты можешь мне позычить? — скороговоркой и заинтересованно спросила Ольга.

— Зычить незачем, можно и так получить.

Глаза у Ольги расширились. Она придвинулась к Елене поближе и нетерпеливо, но угодливо зашептала:

— Где, где их можно получить?

— Видишь ли… — Елена умышленно не торопилась с объяснениями. — Видишь ли, тот грузин вышел из тюрьмы. Ну тот самый, про которого ты рассказывала. Он уезжает к себе на родину и хочет с тобой рассчитаться за все то, что ты для него сделала. Ведь он остался в долгу, не так ли? А ты, надеюсь, не откажешься? — Елена выжидательно наблюдала за тем, какое впечатление произвели ее слова.

У Ольги от удивления даже рот открылся.

— Хочет заплатить? — выдохнула она. — Заплатить? Сам? — Но вдруг, словно преодолев столбняк, резко заметила: — Ха-ха! Грузин тебе заплатит! Раньше не заплатил, а теперь, когда вышел, заплатит, держи карман шире, подружка! Фигу он заплатит! — Ольга показала кукиш.

— Заплатит, подружка, заплатит. — Елена то ли заговорщически, то ли таинственно улыбнулась. — Придется заплатить.

— Хм, интересно! — Ольга недоумевала. — Может, у него что-нибудь серьезное еще за пазухой?

— Выходит так! — подтвердила Елена.

— Ну тогда пусть заплатит как полагается. Мелочь мне не нужна, — она покачнулась и ударила кулаком по столу. — Пусть платит как положено!

— И заплатит! — закивала Елена. — А мне причитаются процентики — за работу, — быстро сказала Елена, чтобы отвлечь внимание Ольги — не дай Бог засомневается, начнет расспрашивать подробнее о грузине. Хотя легенда была детально разработана, лишних разговоров Елена боялась: можно ошибиться, на чем-нибудь споткнуться. Но напрасно — Ольгу грузин не интересовал. Ее интересовали деньги, и только деньги.

— Где и когда я смогу их получить? Скажи мне! — Ольга поднялась с табуретки и пьяно чмокнула Елену в щеку. — Скажи мне, скажи!

— Не гони лошадей! Сегодня в полвосьмого мы — я и грузин — будем ждать тебя в Старой Риге, в кафе «Ригонда». Мы уже закажем столик. Только смотри не опоздай, и не забудь прихватить сумку побольше — для денег. А теперь мне пора идти, — Елена снова, поборов себя, поцеловала Ольгу в щеку, встала и пошла. Но вдруг вернулась, подошла к Ольге почти вплотную и зло, с перекошенным лицом прошипела: — Только запомни, подружка: никому ни слова! Поняла? Ни-ко-му. Ни Байбе, ни мужу, ни брату, ни свату! Проболтаешься — пришьем! Из-под земли добудем и тогда тебе кранты — упрячем в ящик! Запомни это, ведь я не шучу!

Дело наполовину было сделано, оставалось главное.

Ольга стояла у стола как зачарованная, словно на нее золотой дождь лился. На угрозы Елены она не обратила никакого внимания, потому что думала только о деньгах.

Тогда Елена решила разыграть последнюю карту. А вдруг удастся… Энергичными шагами она вернулась к столу, налила себе полчашки коньяку и подняла ее.

— На посошок и за нашу удачу и сотрудничество! — Елена быстро выпила коньяк, подошла к Ольге, нежно обняла ее и тихонько прошептала: — Познакомь меня с этим твоим толстяком, ну, с твоим кадром.

— С каким?

— Ну с тем, жену которого большой Женька тогда отделал.

— А, этот Женька ее уже давно трахает, — равнодушно отозвалась Ольга.

Елена сделал вид, что последнюю фразу не расслышала.

— Познакомь, — она поцеловала Ольгу и погладила ее по плечу. — Понимаешь, я тоже хочу заработать — я сейчас на мели. Ведь это он тебе того грузина подкинул. Он ведь в полиции работает, не так ли? — Елена говорила быстро, не давая Ольге опомниться. — Я тоже не промах — могу любого мужика окрутить. Если захочу… Подкинь мне какое-нибудь хорошее дельце — так я самого черта из преисподней вызволю. Не только грузина из тюрьмы. Я ведь и сама недавно из кутузки выбралась. За фармазонку сидела. Арапка я. Мне дельце теперь нужно. А я тебе процентики хорошие уплачу. А может, и с собой возьму. Я хорошо знаю Красотку Пигачку, знала бедную Ванду Яблоньку…

Ольга смотрела на Елену большими восторженными глазами. Имя Красотки внушало уважение. А Елена все сыпала:

— Ты Розочку знаешь?

— Знаю, как не знать. Она жутко вляпалась. Теперь сидит, бедная, в трюме…

— А малышку Кота?

Тут Елена допустила ошибку — это она поняла сразу, потому что Ольга, отпрянув, сплюнула:

— Чтоб ему в аду на медленном огне гореть — мокрушник несчастный!

— Пусть горит! — Елена уже пыталась выкрутиться. — Пусть горит, я согласна. Он мокрушник, профессионал.

Женщины стояли по обе стороны стола и оценивающе смотрели друг на друга. Елене отступать было некуда.

— Ну так как? — подмигнула она Ольге. — Когда познакомишь меня со своим толстяком? — У Елены еще теплилась крошечная надежда, что Ольга опрометчиво выдаст того, кто организовал арест Мариса. — С тем самым, который подкинул тебе такое отличное дело!

Но Ольга вдруг насторожилась, снова села за стол, на лице ее появилось осмысленное выражение. Теперь Елене стало ясно: эту карту Ольга не раскроет. По крайней мере сейчас. Ей нужны либо очень надежные гарантии, либо просто очень сильно прижать хвост. Да так, чтобы некуда было деться. Но времени нет. Ольга настороженно выдохнула:

— А сама-то ты как вышла на грузина, который вышел из тюрьмы? Где ты так спроворила? Очень уж ты хитра, кума, и хвост распустила.

«Вот так да! Ольга не так глупа, как кажется», — подумала Елена. Но этого вопроса она ждала.

Обезоруживающе улыбнувшись, Елена покровительственно напомнила:

— Приходи в кафе за деньгами. Не забудь, что грузин послезавтра уезжает. Тогда шиш с него получим. Ведь и мне процентики полагаются. — Елена дружески толкнула Ольгу в плечо. — Приходи, грузин тебе все сам расскажет, и тебе будет все ясно, как божий день. Значит — кафе «Ригонда», полвосьмого, — уже в дверях, докуда ее проводила Ольга, повторила Елена.

В одном из ближневосточных портов царит обычная портовая суета, толкотня и движение. Босоногие и полуголые, шоколадного цвета докеры с чалмами на головах и веревками у пояса, гортанно крича, снуют туда-сюда в поисках наиболее выгодной работы.

Портовые торговцы с привязанными к животу цветными ящиками бродят по площади и во всю глотку рекламируют свой товар. Темнокожие дети-оборвыши пристают к прохожим и настойчиво требуют подаяния. Темноволосые старухи гадают по руке, на картах и беспрестанно предлагают сомнительные игры «на счастье». Там же проститутки с различными оттенками кожи пристают к иностранным морякам, курсирующим между судами и припортовым городком. Тем морякам, которые по трезвее, успешно удается преодолеть площадь и улизнуть. А те, кто уже успел нализаться, бродят враскачку, распевают песни. Немного в стороне идет жестокая драка. Моряки пускают в ход свои ремни с тяжелыми медными бляхами, палки и ножи. Двое уже лежат неподвижно на земле. А чуть поодаль торговцы, невзирая ни на что и стараясь не пропустить ни одного прохожего, торгуют всякой всячиной. В том числе и наркотиками. Тут в палатках из разноцветной ткани принимают клиентов проститутки, курят опий, играют в азартные игры. Но полиции не видно нигде. В жарком и душном воздухе стоит такой гам, что удивляешься, как здесь люди умудряются расслышать друг друга.

Обойдя множество стоящих на рейде больших и малых судов, в порту причалил турецкий сухогруз «Галена». На его палубу взошли таможенники и пограничники в форменной одежде. А за ними — стройный араб, получатель груза. Всех их встретил капитан судна и предъявил документы. Таможенники быстро осмотрели палубу и трюм. Тут же рядом с ними, весь в движении, человек в очках с роговой оправой и с бородкой. Одет в светлый костюм, на голове соломенная шляпа. Проверка не затягивается: капитан и человек в роговых очках с таможенниками закрываются на некоторое время в каюте. Потом стройный араб взбирается на ванты и машет рукой. Пять грузовиков один за другим въезжают на территорию порта. Два из них подъезжают непосредственно к судну, остальные ждут в сторонке. Огромные, массивные, окованные железом ящики сгружают с судна на грузовики подъемными кранами. Темнокожие арабы, вся одежда которых состоит из чалмы и набедренной повязки, на палубе судна крепят крюки к ящикам, другие грузчики принимают ящики и аккуратно ставят их один на другой на грузовиках. «Вира — майна!», «вира — майна!» покрикивает бригадир, и работа продвигается с необычайной скоростью. Машины загружены, и караван трогается в путь — в пыльный и провонявший рыбой городок. Немощеная извилистая дорога сначала поднимается в гору, затем стремительно падает вниз. Вокруг — однообразно унылые глинобитные хижины. Среди них изредка, словно заблудившиеся, видны постройки европейского типа, а совсем дальше — целый квартал. Время послеполуденное, и солнце палит немилосердно, улицы почти пустынны.

За городом — дорога, пролегающая по пустыне. Она уходит вдаль и тает где-то в рыхлых песках. Проехав несколько километров, караван остановился. Из глинобитной хижины вышла стайка вооруженных людей. Громко перекрикиваясь, они расселись по кузовам машин, и караван возобновил путь.

Вокруг — насколько видит глаз — пески и пески. На горизонте садится красно-фиолетовое солнце, бросая отсвет на бледное, но уже в звездах небо. Тяжело груженные машины движутся медленно. Вскоре однообразная и ребристая поверхность пустыни становится холмистой. То тут, то там видны разные колючки — растительность пустыни. Дорога ведет в долину между двумя холмами. Когда машины проезжают самое узкое место, из-за холма раздается резкий хлопок, и красная ракета взвивается в небо. Мужчина, сидящий в кабине первой машины рядом с шофером, каким-то предметом шарахает по голове водителя и резко останавливает грузовик. В него врезается идущий сзади грузовик, третий — соответственно во второй, а четвертый — в третий. Сидящий на грузе в последней машине араб молниеносно убивает из автомата своего спутника и открывает огонь по тем, кто находится в других машинах. Уцелевшие с криками, отстреливаясь, выпрыгивают из машин и бросаются за холм. Но оттуда и с другой стороны доносится треск ручного пулемета. Люди останавливаются. И тут из громкоговорителя раздается по-арабски приказ: «Руки вверх! Бросить оружие на землю! Любое ваше движение — для вас смерть!» Охрана грузовиков бросает оружие и поднимает руки кверху. Со всех сторон их сразу окружают солдаты с автоматами «узи» наизготовку. Одни быстро собирают автоматы Калашникова, другие защелкивают наручники на запястьях арабских террористов. В воздухе появляется вертолет и приземляется. В него заталкивают террористов, затем туда же в качестве охраны садятся несколько израильтян, которые выбрасывают из вертолета какие-то вещи. Вертолет взмывает вверх и исчезает из виду. Офицер коммандос пожимает бойцам руки — особенно тому, который сидел в кузове последнего грузовика и стрелял, и тому, который в кабине первой машины ударил по голове шофера. А затем офицер их обнимает. Оба «араба» срывают свои чалмы. Старшего из них зовут Эшколи. Он капитан израильской разведслужбы «Моссад».

— Молодцы, — говорит командир коммандос. — Хорошо поработали! — Он снова обнимает обоих моссадовцев. Остальные, окружив их, весело болтают о том о сем. Все они — и командиры, и бойцы — очень дружны между собой и с людьми «Моссад».

Наконец солдаты спецкоманды быстро переодеваются в арабские одежды, которые выбросили из вертолета, вешают себе на шею автоматы Калашникова, садятся в машину и караван продолжает свой путь.

В кафе «Ригонда» народу было немного. Шота пока заказывал только сок и пирожные. Елена нервничала. Придет или не придет? Не побежала бы в управление к своему шефу. В том, что Ольга — агент, Елена не сомневалась. Ей это было ясно с самого начала. Но кому она служит? Загадка. А может, не побежит к шефу — времени мало. На всякий случай к ней приставили хвоста. В бюро пропусков тоже будут следить в оба. Кроме того, Ольга здорово опьянела — надо хоть чуток проспаться. Только вот, не дай Бог, проспит еще… Да нет, эта из-за денег побежит хоть на край света. «Не дала ли я маху, запугивая Ольгу?» — спрашивала себя Елена.

Шота глянул на часы. Двадцать минут восьмого. Он бросил взгляд на входные двери и расплылся в улыбке:

— А вот и моя дамочка. Носом чую, — с сильным кавказским акцентом сказал он. Затем поднялся со своего места и направился к Ольге, которая в растерянности стояла у входа и смотрела по сторонам. — Захады, генацвале, захады! Нэ бойся, я нэ укушу! А это наша Елена! Узнаешь? Очень хороший женщина, я ее лублу, но тыбя я буду лубить болше! Нэ веришь? Я тэбе докажу, генацвале! — Он чуть не силой усадил Ольгу за столик и щелчком пальцев подозвал официанта. — Что ест-пит будэм, дарагые дамы! Заказывайте, сегодня у нас баальшой празднык! Я на свободу вышел, и это ты мэня освободил, генацвале, золотая женщина, брильянт ты мой! — он поцеловал кончики своих пальцев. Затем, прицокивая, сказал еще несколько слов по-грузински и сел на свое место.

Елена широко улыбнулась и подмигнула Ольге.

— Видишь, подруга, какой у нас галантный кавалер?

Шота нетерпеливо ерзал на стуле, потому что официант все не подходил.

— У нас, в Грузии, так ныкто не работает, так нэлзя работать! — он вскочил и отправился на поиски официанта.

— Надеюсь, ты никому не разболтала про нашу встречу? — Елена сделала строгое лицо.

— Ну что ты! Я ж не дура.

Через несколько минут вернулся Шота вместе с официанткой, которая несла большой поднос.

— Здесь, здесь, прашу, — Шота буквально пел, помогая официантке расставить закуски на столике. — Я ей дал полштуки и нэмного погладыл по круглой попочке…

Официантка бесстыже заулыбалась, потом ушла, подчеркнуто вертя задом.

— Ешьте, пэйтэ, радуйтэсь, генацвале! Я сегодня очень добрый! У мэня дэнь рожденья — я снова родылся! Из турмы выйты — это больше, чем родыться снова! Это все равно, что два илы тры раза родыться! — он налил дамам шампанского. — Вам наравится шампанское? Если нэ наравится — пейтэ коньяк, ликер или вино. Что хотыте! Все, что хотыте! — Шота говорил без умолку, не давая Ольге опомниться. А она ликовала.

— Напитками да закусками, дорогой, на сей раз не отделаешься, — Елена снова подмигнула Ольге. — Свобода нынче дороговато стоит!

— Вах, вах! Что я, по-твоему, нэгодяй? Вах, вах! Я все знаю, патаму и пригласил вас! У нас, в Грузии, за харашую работу харашо платят, а если кто в долгу останется — тот просто негодяй, с ним никто гаварить даже не будет!

— Ну хорошо, давайте выпьем за нашего замечательного Шоту! — Елена подняла рюмку с коньяком. — За Шоту. За Шоту Руставели… — она рассмеялась. — За хорошего человека! Будь я молоденькой девчонкой — влюбилась бы в него, ей-богу! Послушай, Ольга, может, познакомим его с твоей Байбиней? Шота — красивый и богатый мужчина!

— Богатый, богатый, — подтвердил Шота. — У меня два трехэтажных дома, мерседес, большой виноградник и много валюты… А твоя дочка блондынка? — поинтересовался он.

— Блондинка и красавица, — горячо подтвердила Елена и закивала головой.

— Тогда она будэт носить толко брыльянты! — с восторгом заявил Шота.

Так примерно с час они выпивали и закусывали и весело болтали. Вдруг Шота стремительно вскочил с места.

— Вах, вах! За мной одын дружок — Виктор — обещал приехать, домой отвезти. Нада пайты пасматрет! А это — тибе! — Он быстро вытащил из нагрудного кармана довольно толстый сверток и засунул его Ольге в сумку. — За твое доброе сердце! — И вышел.

Минут через десять Шота вернулся.

— Пашлы, дарагие, пашлы, — заторопил он. — Виктор уже ждет, паедэм!

В машине Шота и Елена уселись по обе стороны от Ольги. Рядом с шофером никого не было. Ольга была в таком приподнятом настроении, что не смогла этот факт оценить должным образом.

Опомнилась она лишь, когда машина остановилась у весьма знакомого здания — Управления полиции.

— Вы куда меня привезли? — закричала она. — Это не мой дом!

— Теперь будет твоим, — сухо засмеялась Елена.

— И надолго, — подтвердил Шота. — А потом будет дом побольше — с решетками.

К машине подбежали двое в штатском. Шота взял Ольгу под руку, но совсем не так, как в кафе, и повел вперед. Елена шла рядом, а двое в штатском — позади.

Стабиньш уже ждал у дверей своего кабинета.

— Ну как чувствуешь себя, Женечка-Лапотушечка? Попалась все же! На сей раз не выкрутишься! Денежки-то в твоей сумке — меченые. Вот ты нам обстоятельно и распишешь, за какие такие дела их получила. Какие такие подвиги совершила со своей Байбой по кличке Шведка. А еще о том, как в прошлом месяце вместе со своим муженьком и еще кое с кем обчистили магазинчик в Пардаугаве. Муженек твой уже тут сидит, а его исповедь — уже в ящике моего стола.

Ольга вошла в кабинет, тупо пялясь в пол.

— Не старайся, Женечка, — продолжал Стабиньш. — На сей раз твои детки, которые тебе вовсе не нужны, от суда тебя не спасут. Придется тебе все рассказать. Причем начистоту.

— Ладно, начальник, пишите, — Ольга тяжело опустилась на стул. — Пишите, все расскажу…

— Вот это уже разумно, — Стабиньш сел за свой письменный стол. — Только сначала оформим протокол о изъятии денег. Майор Спуре, — обратился он к Елене, — будьте так любезны, пригласите сюда понятых…

Алина и сегодня запаздывает. Нет, не по привычке или из-за женского кокетства. Просто она чуть-чуть неорганизованная. Алина всегда очень занята. Ей никак не удается спланировать свой день. Эти вечные мероприятия — одно за другим. Общественная работа, факультет, помощь одиноким и неимущим пенсионерам, больным, детям-сиротам. Она помогает старикам и больным определиться в пансионат, сиротам и брошенным детям — в детский приют или детдом. Вместе со своими друзьями-студентами организовала фонд милосердия, куда привлекла наиболее порядочных и интеллигентных бизнесменов.

Установила контакты с несколькими церквями и религиозными общинами, чтобы помогать тем несчастным, которые больше всего нуждаются в помощи. Алина часто публикует свои статьи в газетах и журналах, принимает участие в радио- и телепередачах. Главная тема ее выступлений — милосердие и человечность. Все свои гонорары она передает фонду. Вместе с друзьями и помощниками Алина собирает теплую одежду для тех, кто в ней нуждается, — для детей и престарелых. Она организовала доставку картофеля и овощей из села. Алине и ее друзьям абсолютно безразлично, к какой национальности относятся нуждающиеся.

— Мы не делим людей по национальностям, — часто повторяла она. — Все мы одинаковые — у всех у нас руки, ноги, голова, у всех в жилах течет одинаково красная кровь. От латыша или русского, от поляка или еврея рождается не крокодил, а точно такой же человек. В Библии говорится, что люди отличаются друг от друга лишь по половому признаку. А я считаю, еще и по способностям, талантам и по уму. Со временем понятие национальности вообще исчезнет. Мы будем людьми вселенной, людьми с большой буквы. Даже не граждане, а люди. В Америке уже сейчас не существует понятия «национальность». Там белые, черные, коричневые, желтые со светлыми, темными, прямыми и кудрявыми волосами — все американцы. Зато глупость и жестокость — сестры-близнецы, живут душа в душу. Чем беднее у человека интеллект, тем меньше в нем культуры, интеллигентности, тем больше национализма или шовинизма. Настоящая интеллигенция не имеет национальности, а может быть, имеет общую национальность — интеллигентность. Такие люди имеют общие интересы, общее понимание жизни. В свое время Сталин называл интеллигенцию какой-то прослойкой между основными классами — рабочими и крестьянами, — которую стремился укротить. Наиболее прогрессивных людей он называл презренными лжепатриотами и безродными космополитами, не имеющими ни родины, ни отечества. Для них, считал Сталин, нет ничего святого. Их следовало бояться, на них натравливали толпу. Им полагалось сидеть в тюрьме или гнить в Сибири…

В университете Алину называли великой космополиткой…

Юрий сидит в парке на скамейке напротив оперного театра и размышляет о том, о чем они в последний раз спорили с Алиной.

— Вселенское братство — это утопия, — не соглашается Юрий, — такая же, как коммунизм. Каждый народ имеет свою культуру, свою мудрость, свою ментальность, поэтому должны быть и отдельные независимые государства. Это естественно и вытекает из природы человека. Еще в первобытной древности, едва только человек научился держать в руках палку и с ее помощью добывать себе пищу и защищать себя, как только он экономически окреп и стал независимым от других, он сказал: «это мое». Даже у маленьких детей первые слова после «папа» и «мама» — это «мое» и «дай». Некоторые сразу кидаются отнимать игрушки у других. Так что экономика и политика связаны между собой и с самых древних времен. Но каждый народ должен выжить. Национальное самосознание не есть национализм в самом худшем понимании этого слова. Национализм в чистом виде не призывает к угнетению и презрению другого народа.

Юрий, сидя на скамейке, не смотрит на часы и не нервничает. Он ждет и твердо знает: Алина придет. Она всегда держит слово. Да вот и она, шагает энергичными и озорными шагами и размахивает левой рукой, а под правой подмышкой держит какую-то папочку.

— А ты знаешь, Юрий, кто построил этот оперный театр? — не здороваясь, спрашивает Алина, словно продолжает давно начатый разговор.

— Нет, не знаю, — отвечает Юрий и показывает рукой на место рядом с собой.

— Ну так вот. — Алина садится рядом. Ее серьезное лицо обращено к Юрию, словно она намерена убедить его в чем-то очень важном. — Когда-то, давным-давно, Рига была большим торговым городом, вернее, крепостью на берегу Даугавы, и расположена была там, где теперь находится Старая Рига. Для защиты от врагов были вырыты рвы и насыпаны земляные валы…

— …один из которых — Бастионная горка, — с уверенностью подхватывает Юрий.

— Отнюдь нет! — возражает Алина. — Бастионная горка появилась немного позднее, когда земляные валы срыли и стали разбивать бульвары. Бульвар Бастея, бульвар Престолонаследника, потом бульвар Райниса… — Алина одинаково горячо говорит как о политике и экономике, так и об истории. — Но с 1860 по 1863 год здесь, на берегу канала, был построен немецкий театр по проекту архитектора Бонштедта. Это и есть нынешний театр Оперы и балета. Построен он в строгом стиле классицизма. Но в 1883 году театр сгорел изнутри. Восстановили его в 1886–1887 годах по проекту Имерлинга. Через канал были переброшены очень романтические мостики. Ты знаешь, сколько их?

— Нет, не знаю.

— Всего шестнадцать мостиков! — Алина смотрит на Юрия с вызовом.

— А ты знаешь, какие колоссальные места есть на берегах канала? — Юрий тоже, кажется, увлекся восторгом Алины. — Канал очень извилистый, и за каждым его поворотом прекрасный ландшафт, который никогда не повторяется. Пойдем, Алина, я тебе покажу те места, которые нравятся мне!

— Я все это видела, причем не раз. Не поленилась пройти вдоль канала от его начала до конца. Пошла бы и снова, особенно с тобой. Но отложим сегодня — до другого раза. Знаешь, открылась выставка картин одной молодой художницы. Тут недалеко… Мне очень хочется посмотреть.

— Хорошо. — Юрий согласен. — Только я не в восторге от нашей современной живописи. Но если хочешь — пойдем…

Обширный белый зал разбит на несколько отделов. Полотен много, даже очень много.

— Великое множество! — восклицает Алина.

— Но скудноватенькие, — добавляет Юрий. — Количество не заменяет качества. Художник, который стремится к количеству, не способен создать шедевр. Рембрандт, Ван Гог, Гойя, Розенталь годами работали над одним полотном, и каждое из них отличалось от другого. А здесь — полное однообразие. — Юрий остановился у стены с картинами. — Знаешь, даже лица у них у всех похожие и не очень-то выразительные. Нет, шедевров тут не найдешь!

— И все же посмотри, Юрий! — Алина настроена более оптимистично. — И все-таки в них что-то есть. Посмотри на этого шарманщика с грустным лицом, — показывает она Юрию. — Кажется, этот человек уж больше не надеется на будущее. А ведь он не старый. А эта картина… Лиллиом, — Алина переходит к следующей, — типичный вертопрах, может, даже альфонс, но дама надеется, что он хорошо заплатит, однако и на меньшую плату согласна, — Алина старается вникнуть в замысел художника.

— А вот цыганка, не похожая на цыганку, — Юрий останавливается у большого полотна. — Скорее это латышка, которую переодели в цыганский наряд и неумело загримировали.

Юрий нетерпеливо идет вперед, затем останавливается перед картиной — девочка на качелях.

— По-твоему, это живой ребенок? Да это же деревянная кукла. Буратино и тот выглядит живее, — Юрий явно недоволен.

— И все-таки тут есть многообразие. Посмотри, Юрий, на эти портреты детей. У них у всех живые глаза и очень выразительные лица. Их не сравнить с деревянной куклой на качелях. А глянь на этот двойной портрет — пожилая чета. Этот старый человек, кажется, размышляет о своей тяжелой жизни, его выразительное лицо — буквально история его жизни. Может, это родители или близкие родные художницы?

Юрий подходит к Алине и берет ее за руку:

— Алина, художник, как и писатель, должен знать своих героев, углубляться в их внутренний мир, понимать их. Тогда картина отразит их сущность. Может, эти старички и впрямь родители художницы, а эти дети — ее собственные дети. Они, по крайней мере, ей близкие люди, потому и картины более или менее удались.

— Хочешь сказать, что чужих и рисовать не стоит?

— Нет, я так не сказал. Но перед тем, как начать рисовать, не мешает изучить предмет. Нельзя же судить только по внешним признакам. Необходимо углубиться в характер, психологический склад, во внутренний мир. У художника ведь есть модели, а иногда, как и у писателя, прототипы. А если таковых нет, то героев можно придумать, но и придуманных следует хорошо изучить. Тогда картина будет удачной.

— А как, по-твоему, надо рисовать пейзажи?

— Природу тоже надо понимать, ведь и она — живая. Просто ее жизнь надо суметь разглядеть. Взять хотя бы того печального скрипача… Скрипка его молчит, звуков мы не слышим. Я уж теперь не помню автора, но однажды я видел картину — скрипач на крыше. Там скрипка звучит и даже рыдает, а лицо скрипача отражает ту печальную жизнь, о которой поет его скрипка.

— А что ты скажешь о картинах, на которых изображено женское тело? — продолжает допытываться Алина.

— Что сказать? Формы у них разные, да жизни в них маловато. Мне нравится, когда женская нагота пробуждает интерес, даже желание, чтобы она была не только прекрасной, но живой и подвижной, чтобы она отражала душевное настроение. Чтобы женщина не лежала, как труп на анатомическом столе. Мне нравится, когда на полотне живые, выразительные глаза — глаза, которые думают, говорят, глаза, которые с сожалением провожали бы меня, когда я ухожу. Мне нравится, когда ветер шевелит листья, когда розы пахнут, когда море катит пенные волны, когда ручеек журчит и когда из него можно зачерпнуть пригоршню холодной живительной воды. Мне нравится, когда изображенный на полотне лес таков, что хочется войти в него, когда хочется сорвать полевой цветок с картины. Чтобы нарисованные яблоки хотелось съесть, а пиво из кружки — выпить, чтобы собака как взаправдашняя лаяла, а дети бегали. Я не терплю бумажные и поролоновые цветы, пластилиновые волны, деревянные лица, стеклянные глаза и застывших на бегу детей и собак, словно их сковало внезапным морозом. Такую мертвечину мне всегда хочется снять с картины, изломать на мелкие кусочки и выбросить вон. Не выношу нечетких, расплывчатых контуров, безликих лиц и мертвых глаз… Может, я ошибаюсь и недостаточно современен и образован. Я не учился в академии, не изучал теорию искусства и, возможно, ничего не понимаю. Но у меня есть свой взгляд — пусть примитивный, непрофессиональный и даже упрощенный, но зато свой. — Юрий умолк, глядя на Алину. Он ждал, что она скажет.

— Я тоже не так уж часто бываю на выставках и в галереях, — тихо ответила Алина. — Хорошие картины пробуждают во мне грусть, а плохие — злость и надолго портят настроение. Посмотри, Юрий, оказывается, этот холодец — море… Хочу увидеть море! — тихо и почти нараспев произнесла Алина. — Настоящее море — живое, дышащее и бурное! Поедем на взморье, Юрий! Поехали! — Она схватила Юрия за руку и потащила из выставочного зала на улицу.

Им повезло: когда они прибежали на вокзал пригородных поездов, электричка уже стояла на перроне. Как только они впрыгнули в вагон, поезд тронулся в путь.

Море встретило их спокойным приятным ветерком, оно лениво катило к пляжу гребешки волн. Немноголюдно — изредка встречались одиночки или пара гуляющих. Какая-то женщина, уже в годах, облаченная в тренировочный костюм, тяжело дыша и поминутно отирая пот, пробежала мимо. День — рабочий, да и купальный сезон давно закончился.

Медленно гаснущее солнце готовится на ночной покой — устало скользит к горизонту.

— Не знаю, почему, но я всегда думаю, что наши старые мастера живописи намного лучше нынешних — молодых. — Алина снова заговорила на прежнюю тему. — Может потому, что они получили западное и российское художественное образование. А может, потому, что они работали не спеша? Ведь их произведения очень серьезные. Я недавно была в Художественном музее — смотрела полотна наших классиков и те картины, которые возвратились из-за рубежа.

— Совсем не то, что мы недавно видели, — вроде печального скрипача, — соглашается Юрий.

Алина и Юрий идут по пляжу и увлеченно разговаривают, никого не замечая вокруг.

— А как ты оцениваешь абстракционизм? — спрашивает Алина.

— Их нельзя оценивать однозначно, — немного подумав, отвечает Юрий. — Если ты проникаешься содержанием картины, если она вызывает размышления, а иногда сама как бы подсказывает свою суть, если автор через картину может повлиять на тебя, вызвать перемену настроения, то она, конечно, произведение искусства. В противном случае — просто мазня.

Ветер усилился. Волны с шумом набегают на берег и откатываются словно нехотя. Незаметно начало темнеть. На пляже больше ни души.

— Знаешь, — Алина сказала очень тихо. — Мариса арестовали… за изнасилование. Очень странно…

Юрий молчал, сцепив зубы. Потом, не разжимая челюстей, зло бросил:

— Сволочи!

И больше не добавил ни слова. Алина поняла, что Юрию что-то известно, но решила не расспрашивать. Захочет — сам расскажет.

— Послушай, Юрий, ты что-нибудь рисовал в последнее время? — спросила она, чтобы сменить тему. — Я хочу увидеть. — Алина встала перед ним, словно загораживая путь. — Теперь ты от меня никуда не денешься.

Юрий поразмышлял несколько минут и только потом решился:

— Если ты уж так хочешь, покажу. Но только с одним уговором — я тебя после этого сразу отвезу в Ригу.

— А ты? — Алина удивленно подняла брови.

— Я? Я сейчас живу в здесь, в Лиелупе. Снимаю комнатушку.

— О’кей! Пошли!

Темнота опустилась на прибрежные дюны, на улицах зажглись фонари. Алина и Юрий, держась за руки, пошли в сторону реки.

— Запомни — мы зайдем всего на несколько минут, — напомнил Юрий. — Я не готовился к приему гостей. И вообще я не привык это делать.

Алина промолчала, а на лице у нее появилась добродушная, лукавая улыбка. Они молча поднялись по старой расшатанной лестнице и вошли в чердачную комнатку — небольшую, но уютную. Юрий включил свет и отодвинул занавеску на стене — Алине открылась небольшая выставка картин.

— Ой, наша старая сосна! — с детским восторгом воскликнула она. — А вот наша горбатая горка с соснами, похожая на бизона, которого преследуют древние охотники. А что это за девушка? — Алина показала на небольшую картину, где была изображена обнаженная девушка, сидящая спиной к зрителю. Ноги ее опущены в воду, она вполоборота смотрит — не видит ли кто ее. — Что это за девушка? — снова спросила Алина, густо покраснев. — Почему я обнаженная? Ведь ты меня никогда обнаженной не видел!

— Потому что считаю тебя очень красивой. Может, не столько внешне, сколько внутренне. Ты такая умная, добрая. Я хотел изобразить тебя как можно правдивее, ведь женское тело всегда было символом красоты.

— Да, понимаю, — смущенно пробормотала Алина. — Но я совсем не такая красивая. У меня ужасно много недостатков. Ведь я по гороскопу Лев, а это очень гордый и властный зверь. А что там за ужасное изображение — ладонь с отрубленными пальцами. Как они кровоточат! Ужасная картина!

— Это я и моя линия судьбы, мои кровоточащие надежды.

— Покажи мне свою руку, — Алина схватила Юрия за руку и стала вглядываться в линии на ладони.

— Знаешь, даже говорить тебе не хочется, ничего хорошего я не вижу, — она серьезно посмотрела в серые глаза Юрия и отвернулась, подавив вздох.

— Говори, Алина, я не боюсь услышать даже самое страшное. Я и сам знаю, что моя жизнь добром не кончится. Но это мой единственный путь. Говори! — сказала он тихо, но почти повелительно.

— Ну, если настаиваешь — скажу. Может, так и лучше. Каждый человек в конце концов должен знать свою судьбу. Может… Может, ему удастся что-то изменить или по крайней мере подготовиться к неизбежному… У тебя была трудная, даже трагическая жизнь, но впереди — еще страшнее… — Алина оборвала фразу.

— Знаешь, от судьбы не уйдешь. Каждый человек рождается со своей судьбой и живет с ней всю жизнь — кто хорошую, кто плохую, кто длинную, кто короткую. И никто не имеет права осуждать его за это.

— Судьбой нельзя оправдать поступки человека, — возразила Алина. — Ведь человек — не запрограммированный робот. Человек — созданье свободное и независимое. А судьба — всего лишь основные этапы и направления его жизни. Человек очень многое может изменить в своей жизни. Никогда нельзя складывать руки, полагаясь на сверхъестественные силы. Да, человек слаб, поэтому он ищет поддержки и помощи, ведь он хочет выжить. Но он не настолько слаб, как ему представляется. Он просто не осознает своей силы и скрытых возможностей. Судьба тоже не такое уж однозначное понятие. Судьбе можно и воспротивиться, ее можно победить.

— Ты так считаешь, Алина?

— Просто уверена.

— Нет, человек не всегда может быть сильнее самого себя, не говоря уже об обстоятельствах или других людях.

Алина, склонив голову набок, молча думала над словами Юрия.

— Расскажи мне о себе, о своей судьбе! Знаю, что иногда это нелегко, и все же расскажи! Может, я тебе чем-нибудь помогу, и тебе станет легче.

Юрий молчал, опустив глаза. Видно было, что он никак не может решиться. Потом, тяжело вздохнув, сказал:

— Если ты так настаиваешь, расскажу. Ты меня возненавидишь, и на том будет все кончено. Жаль! Но коли хочешь, то слушай! Я вор, Алина, неисправимый и несколько раз судимый вор, и, как у нас говорят, вор в законе. А мой дом — тюрьма и зона. — В голосе Юрия слышались осуждение и презрение к собственной жизни.

Но Алина не проявила никакого удивления. Словно то, что сказал Юрий, вполне нормальное дело.

— Я это поняла еще тогда, в Калнгале, когда ты ушел от нас и надолго пропал. Но ведь ты ж не родился вором, — Алина смотрела на Юрия с сочувствием.

— Да, не родился.

— А почему ты им стал?

— Это длинная история.

Юрику не было и трех лет, когда умер отец. Он помнил только сильные руки отца, его волосатую грудь, к которой отец часто прижимал его. Еще Юра помнил большой грузовик — его смастерил отец. На похороны отца мальчика не взяли. Он помнит только заплаканную мать и много чужих теть и дядь, тихо переговаривавшихся между собой. Потом все ушли. А Юра остался дома с няней — старушкой Жанной. Тогда он еще не знал, что именно с этого момента жизнь его круто изменится. Через некоторое время была пышная свадьба. Юре тогда исполнилось уже пять лет. Гости много ели, пили, распевали песни, поднимались с места и стоя провозглашали тосты. Они кричал: «Горько!», после чего мама целовалась с чужим дядей. Юрику это очень не понравилось. Он тихонько ушел к себе в комнату, упал на свою кровать не раздеваясь и горько-горько заплакал… Когда Юре исполнилось шесть лет, мама принесла домой сестренку — сморщенное и некрасивое созданье без волос, — которой все взрослые восхищались и каждый расхваливал на свой лад — кто говорил: какая прелесть, ну вылитая мама, а кто: такая хорошенькая — вылитый папа! А Юре говорили только одно: ты теперь большой и должен сестричку нянчить. Но Юра не хотел нянчить сестренку Лору. Ему больше нравилось играть с ребятами в прятки во дворе.

Новый папа говорил с Юрой мало. Он носил форму с золотыми погонами. А дома, когда переодевался, заставлял Юру приносить ему тапки и подавать штаны от теплой пижамы. С мамой он тоже был суров. Она часто приходила к Юре в комнату и плакала. Однажды Юра впервые сбежал из дома. У какого-то дяди на троллейбусной остановке он попросил денег на билет. Тот спросил, куда Юра собирается ехать и, узнав, что в теплые страны, взял Юру за руку и отвел в милицию. За побег отчим больно выпорол мальчика.

Юра очень любил рисовать. Целыми днями он мог пролежать на полу, рисуя людей, дома, лес, речку. Рисунки удавались, и Юра решил стать художником. Однажды, застав пасынка за этим занятием, отчим долго рассматривал рисунки, потом схватил их и изорвал в клочья. «Мазня это, да и только!» — заявил он и на другой день принес Юре другие игрушки — автомат, пистолет, солдатскую каску с красной звездой и деревянные гранаты. «Будешь офицером», — сказал он и тут же начал отдавать команды: напррраво, налееево, встать, лечь, кррругом, шагооом мммарш!.. И так каждый день после возвращения из казарм, где проходила его служба. Мать все это видела, пыталась как-то повлиять на отчима, но у нее ничего не вышло. Тогда Юра убежал из дома снова. Под Москвой его поймали в поезде и отправили обратно домой.

Однажды отчим взял Юру за руку и повел к какому-то важному генералу. С того дня мальчика зачислили в Краснознаменное военное училище имени Суворова. Но Юра очень не хотел становиться офицером — он хотел стать художником. Он продолжал рисовать. Его рисунки были даже выставлены в красном уголке. Однажды командир долго и терпеливо объяснял, что рисование — дело хорошее, если еще и удается, но в нем должно быть побольше военно-патриотической тематики, чтобы тем самым оказывать влияние на других воспитанников.

Через два года Юрий из училища сбежал на Север. Там он скитался без определенного места жительства, жил случайными заработками да еще тем, что давали ему добрые люди. Но все время рисовал. Иногда его рисунки покупали. Потом купил полотно, краски, кисти и начал уже рисовать по-настоящему…

Однажды его окружила ватага подростков.

— Что делаешь? — спросил главарь. — Эй, смотрите — он, оказывается, рису-у-ет!

Подростки жестоко обошлись с ним — сильно избили, отняли краски и мольберт, но главное — сломали Юре правую руку.

— Теперь ты будешь таким же, как и мы, — издевался главарь, — и пойдешь с нами.

От боли и отчаяния Юрий чуть не лишился рассудка, однако подчинился грубой силе. При первой же облаве взяли всю банду, в том числе и Юрия. Осудили за грабеж, в котором он фактически не принимал участия, а просто находился рядом. Дали три года и отправили в колонию для перевоспитания малолетних. Отягчающими вину обстоятельствами были признаны бродяжничество Юрия, а также то, что он нигде не работал и не учился, словом, вел паразитический образ жизни. Хорошей или хотя бы формальной характеристики он представить не мог, а его прежней жизнью никто не интересовался. В колонии Юрий прошел хорошую школу.

Когда он возвратился домой, мать искренне обрадовалась. Юрий про себя отметил, что она поседела и выглядела очень усталой, а глаза перестали лукаво искриться. Отчим же мрачно посмотрел и пробурчал: «Ну что, вернулся, субчик?» Теперь он был уже в отставке. На следующий же день состоялся неприятный разговор о будущем Юрия. Отчим настаивал на том, чтобы Юрий шел служить в армию. Юрий отвечал, что из-за судимости его туда не возьмут. Отчим заявил, что берется все уладить. А сейчас, сказал он, в министерстве внутренних дел очень нужны люди для специальной службы — в ОМОНе. Мать смотрела на сына грустными глазами и ничего не говорила. Но Юре повезло — не прошел медкомиссию. После перелома правая рука срослась плохо, да и нервы барахлили. Юрий устраивался на работу то в одно, то в другое, то в третье место, но нигде подолгу не задерживался — везде конфликтовал с начальством. Он стал упрямым и несдержанным, не желал никому подчиняться.

Работая на заводе, Юрий встретил Элизу — простую, сердечную и отзывчивую девушку. Он рассказал ей о своей жизни все. Элиза его поняла, и они решили пожениться. У Элизы была своя комнатка, где они могли бы жить, ведь они любили друг друга.

Когда отчим узнал о планах Юрия, устроил скандал: кричал, что такая простая работница не должна войти в их семью, и уж он, отчим, никогда такого не допустит. Он напялил свой парадный мундир и вылетел из дома, хлопнув дверью. Что он наговорил Элизе, Юрий так никогда и не узнал. На другой день вечером Элиза позвонила, извинилась и грустно сказала, что отец прав — они действительно не пара. В тот же вечер Юрий ушел из дома. Найти Элизу он не смог — она уехала. Через пару дней, когда семья была на даче, Юрий основательно обчистил квартиру и оставил записку с приветом отчиму. Тот без промедлений заявил в милицию, но Юрий в тот же день пришел в милицию сам…

На суде отчим бил себя в грудь кулаком и божился, что сделал все, чтобы наставить Юрия на путь истинный, потратил на него немало здоровья, времени и сил, но все было напрасно. Мать же все время плакала и не проронила ни слова.

Суд присудил пять лет тюрьмы усиленного режима — как повторно осужденному.

С Томом — Владиславом Стрижельским — Юрий познакомился в колонии. Том был красивый, плотного телосложения молодой человек, старше Юрия и физически сильнее. Он умел постоять за себя. В одной из драк он одолел главаря и занял его место. Юрий Тому понравился, и он взял его под свое покровительство. Они стали друзьями. Том всегда защищал Юрия от других зеков. Он обучил Юрия приемам самообороны, показал, как обращаться с ножом, веревкой. «Я тебе не мама, а ты не младенец. Давай топай сам. Ножками, ножками», — обычно приговаривал Том. Тому нравились картины и деревянные скульптурки, которые Юрий делал в колонии. Некоторые они подарили администрации и врачу, после чего жизнь обоих заметно улучшилась. Остальное Том умело сплавлял за пределы зоны. На вырученные деньги они регулярно получали передачи с воли — как легальные, так и нелегальные.

Когда Юрий последний раз вышел из тюрьмы, он сразу разыскал Тома. Больше идти ему было некуда. А Том в воровской среде был авторитетом. Юрия он принял с радостью.

Алина выслушала рассказ Юрия внимательно, ни разу не прервав, и лишь когда он закончил, тихо спросила:

— А не хочешь ли ты раз и навсегда избавиться от этого? Я же вижу, как это мучает тебя.

— Хочу, но не так-то это просто.

Алина не стала больше ни о чем расспрашивать.

Оба они сидели на кровати. Алина придвинулась к Юрию поближе и молча взяла его руку в свою. Глаза их встретились, губы тоже. Поцелуй получился долгим и нежным.

— Я люблю тебя, Юрий, очень люблю, — призналась Алина. — И буду любить всю жизнь — где бы ты ни был, живого или мертвого.

— И я тебя, — неожиданно для самого себя сказал Юрий и тут же испугался собственных слов.

Алина медленно поднялась.

— Где я могу помыться? — спросила она.

Юрий странно смотрел на нее.

— Внизу под лестницей… туалет… — заикаясь сказал он, — туалет и водопровод. Только тихо!

Когда Алина вернулась, Юрий, ссутулившись, продолжал сидеть на кровати.

— Отвернись, не смотри, — застенчиво, но просто сказала Алина, быстро сбросила с себя одежду и залезла под одеяло.

Юрий немного постоял и вышел из комнаты.

Алина ждала его долго, но он так и не пришел. Она волновалась и не могла уснуть. А Юрий всю ночь просидел в саду на скамейке. Вернулся в комнату с первыми петухами.

— Одевайся, Алина, — тихо отворив дверь, прошептал он. — Пойдем! Уже начали ходить поезда. — Он отвернулся к стене, чтобы не смотреть, как одевается Алина.

Алина быстро оделась, подошла к нему и обняла его сзади, потом повернула лицом к себе и нежно поцеловала. Юрий взял ее под руку, и оба вышли на улицу.

Эта часть Тель-Авива, расположенная в самом центре, похожа на цветную мозаику. К современным песочного цвета зданиям с лоджиями, сплошь увитыми лианами, примыкает широкая и гладкая как зеркало улица, по которой плотной лентой в обе стороны течет река разномастных машин. Улицу посередине разрезает аллея с раскидистыми пальмами и белыми столбиками-светильниками. Еще шире улицы — площадка, выложенная разноцветным мрамором, бассейнчиками и светильниками, висящими над белоснежными столиками и стульчиками.

По-летнему одетые мужчины, женщины и дети, кто босиком, кто в легкой обуви, прогуливаются, сидят за столиками, едят мороженое и потягивают соки и напитки. Сразу за площадкой — пляж с яркими раздевалками и навесами. Он полукругом опоясывает средиземноморский залив. На пляже много народу. Одни жарятся на солнышке, другие купаются в море. И хотя уже осень, купальный сезон в полном разгаре. Вокруг стоит жара.

Море спокойное, нежное и голубое. И такое же небо над головой. Да еще глаза майора «Моссада» Цви Левенсона. У него светлые брови и волосы льняного цвета над широким и загорелым лбом. Майор Левенсон — стройный и спортивный молодой человек с приятным лицом и изящными манерами. На еврея он совсем не похож, скорее — на англичанина. Капитан Эшколи — полная его противоположность: черноволосый и коричневый от загара, с довольно типичным еврейским лицом — сидит за столиком с Левенсоном. Под тонкой рубашкой с короткими рукавами выпирают словно свитые из толстых веревок мускулы. Потягивая через соломинку сок, они задумчиво смотрят в морскую даль.

Первым нарушил молчание Левенсон.

— Скоро пора, — сказал он, глянув на массивные наручные часы. — Старик не терпит, когда опаздывают.

В темных глазах Эшколи вспыхнули искорки иронии.

— Не терпит, говоришь, наш Рыжик? А я, например, не терплю, когда меня чересчур часто вызывают на ковер. О чем будет разговор?

— Все о том же.

— О ракетах? Мы ему их и так уже принесли на подносе. Чего ему еще надо?

— Он хочет лично допросить эту акулу Абдуллу, причем по всем статьям. Он хочет добиться, чтобы Абдулла сам ему рассказал, кто переправил ракеты и кто сопровождал…

— Но ведь мы это знаем! — сердится Эшколи.

— Ты рассуждаешь как ребенок. Любишь поиграть как кошка с мышкой — поймать, отпустить, потом снова поймать. А кто вместо тебя доказательства будет собирать?

— Наш Рыжик! Ему ой как нравится канцелярская возня с бумагами!

— Нравится или не нравится, но и эту работу кто-то должен делать. А у тебя, как у задиристого петуха, одни драки на уме. Супермен нашелся!

Оба поднялись из-за столика, сели в темно-красный «ситроэн» и поехали.

Кабинет полковника Либмана обставлен по-спартански. Здесь только необходимое для работы и ничего лишнего. Письменный стол, стулья, круглый столик для чаепития и мягкие стулья вокруг него. Остальное — компьютеры, видеотехника, связь и многое другое.

Когда Левенсон и Эшколи ввалились в кабинет, полковник многозначительно глянул на часы, но ничего не сказал. Эти двое — настоящая опора его отдела, поэтому полковнику не хочется с ними ссориться, хотя это уже случалось. Полковник Либман — ветеран двух войн, удостоен высших наград страны. Но характер у него не из лучших — неуживчивый. Однако оба приятеля не очень-то и терпят особенности характера своего начальника.

— Ну, что нового, господин полковник? — фамильярно спрашивает Эшколи, усевшись на стул возле письменного стола. Левенсон вальяжно уселся в кресло рядом с круглым столиком.

Полковник Либман — небольшого роста коренастый человек в годах. У него грубое, но энергичное, как у биндюжника, лицо, сплошь усеянное веснушками, огненно-красные, коротко подстриженные волосы и седые виски, мясистый нос над толстыми губами, всегда стянутыми ухмылкой превосходства.

— Давайте поговорим, мальчики, с этим нашим террористом, — медленно протянул он, притушил сигарету в пепельнице и тут же, закурив другую, нажал на кнопку звонка под столешницей.

Эшколи, переглянувшись с Левенсоном, подмигнул левым глазом.

Вошел стройный араб — палестинец — с высоко поднятой головой. Оливковое лицо и темные глаза выражают гнев. Войдя в помещение, он стальным голосом, словно шейх, тут же потребовал снять с него наручники. Затем, ни на кого не глядя, повернулся лицом к востоку, опустился на колени и приступил к молитве.

Молитва затягивается, но офицеры «Моссада» терпеливо ждут. Они знают, что всякую веру следует уважать. А еще они знают, что разговор может состояться только после молитвы: исламская вера требует говорить только правду, если этим ты не навредишь другому верующему. В любом другом случае мусульманин будет молчать, хоть ты его убей.

Закончив молитву, араб поднялся и то ли с вызовом, то ли с торжеством на лице встал напротив стола полковника.

— Этот человек получил груз, — начал Левенсон на арабском языке. — Он отвечает за это перед своей организацией. Теперь ему придется отвечать перед своими товарищами за то, что упустил груз. Ему грозит смерть!

Араб, согласно кивнув, вытянулся еще прямее.

— Меня не тревожит моя жизнь. Аллах примет мою душу, и я буду этому рад, — он сделал небольшой шаг вперед, приложил руку к сердцу и слегка поклонился. — Я хочу, чтобы вы освободили всех моих братьев по вере, которые со мной вместе везли груз. Они ни в чем не виноваты. За груз отвечу я один — перед руководством моей организации, перед вами и перед Аллахом.

Полковник Либман сначала расстегнул своими широкими и волосатыми руками воротник форменной блузы, затем, прищурив взгляд, смерил араба с головы до ног и наконец вопросительно произнес:

— Я что-то не понимаю, кто из нас нарушил международные законы и контрабандным путем ввез оружие, к тому же еще такое! Через четыре страны! Так я или вы, почтенный?

— Я не вез, — араб сохраняет олимпийское спокойствие. — Я только принял груз в порту. А вы конфисковали груз на территории чужой страны и развязали там военные действия.

— Это мои проблемы. Об этом мы поговорим с правительством Ливана, — Либман говорит категорически и спокойно. — К вашему сведению: операция была согласована со службой безопасности Ливана и с Интерполом. А лично вы везли оружие контрабандным путем через ливанскую пустыню без какого-либо на то разрешения. Это оружие предназначалось направить против Израиля. Вы прекрасно знаете, что каждая страна вынуждена сама защищать свои границы и оберегать свою безопасность, — голос полковника звучит уверенно и наставнически, как у учителя, который объясняет задание. — Вы знали, что это был за груз, и знали, куда его следует доставить и для каких целей. Более того. Вы являетесь одним из командиров отряда «Хамаз», самый молодой из них — Абдулла Шей Амир! Вы поставили себе цель — уничтожить мою страну, мою родину с помощью этих самых ракет. Однако не удалось! Я не спрашиваю, кто ваши соратники, потому что знаю: на этот вопрос вы мне не ответите. Но я и не нуждаюсь в вашем ответе. Мы знаем всех ваших очень хорошо. Если хотите, могу назвать их всех, а также где они находятся. С этой стороны нам все и так ясно. По закону ответите вы и двое ваших помощников — Абу бен халиф и Бекманзар. Остальные — по тому, какая кому отведена роль в этой операции, в какой мере они были осведомлены и на каких условиях они работали на вас. Тогда только мы будем решать вопрос об их освобождении.

— Но я уже говорил, что сам принял и вез ракеты, — в голосе араба звучат упрямые нотки. — А вершить суд имеет право только Аллах. Он знает, что мы боремся за правое дело. Мы всех вас уничтожим в священной войне, а уцелевших сбросим в море. Это наша, а не ваша земля.

Маленькие карие глаза полковника стали темными и колючими.

— Исторически уже доказано, что эта земля всегда была землей евреев. Филистимляне, то есть палестинцы, ее когда-то на время завоевали. Сам Иисус Христос был евреем и родился здесь, в Вифлееме, в еврейской семье. Однако не будем спорить об этом, — полковник говорит подчеркнуто спокойно, хотя похоже, что его рыжие волосы вот-вот от возмущения встанут дыбом.

— Мы не признаем ни вас, ни христиан, — высокомерно отчеканил араб. — Бог один, и имя ему Аллах. Мы не признаем и ваши суды. Судить может только Аллах. Он самый могущественный и самый справедливый.

Наступила пауза. Слышно только тиканье часов в кабинете да очень тихое гудение комбикомпьютера, который записывает ход допроса и затем отпечатанные листы выбрасывает на белый лоток.

Майор Левенсон что-то записывает в свою записную книжку. Затем медленно поднимается со стула, подходит к широкому окну и задергивает занавески.

Араб подозрительно смотрит на него, видно, испугался, что в темноте его начнут пытать. Но нет.

Поднялся и капитан Эшколи. Включил телевизор. На большом экране виден турецкий сухогруз, причаливший в порту. И потом близким планом — Абдулла, поднимающийся на палубу. Широко раскинув руки, к нему направляется белокожий мужчина средних лет в белой соломенной шляпе-ковбойке, при темных очках и бороде. Они обнимаются, хлопают друг друга по плечу.

Белый мужчина вынимает из планшета документы. Абдулла расписывается в них. Затем считают контейнеры, а подъемные краны сгружают их на подъезжающие машины.

Левенсон выключил телевизор, а капитан Эшколи раздвинул занавеси.

— Это мистер Узолинг, американец, он наш друг и доброжелатель, — говорит Абдулла, не дождавшись вопроса. — Вы это хотели узнать?

— Нет, вовсе не американец, а латыш, — поправляет Левенсон. — Американцем он сам себя называет. С этим фруктом мы уже хорошо познакомились. Это он вам привез ракеты?

— Да, привез, — не отрицает Абдулла.

— Нас интересует только один вопрос. Где он скрывается в настоящее время?

— Не знаю. Мы никогда не договариваемся о встрече заранее. Он сам неожиданно появляется или звонит, — Абдулла все еще стоит перед полковником Либманом. — Но если бы я даже и знал его местонахождение, все равно бы вам не сказал.

— И все же вы почти сказали, — настойчиво продолжает Либман. — Ну да ничего, мы и сами найдем. Не таких находили. От нас никому еще не удавалось улизнуть. Где только ловкие фашисты не укрывались — и в Австралии, и в Канаде, и на Канарских островах… Найдем, все равно найдем — даже в преисподней, где ему следовало бы гореть на костре, — полковник явно разгорячился. Затем нажал кнопочку под столом, и тут же вошла стража.

— Уведите! — кратко приказал полковник.

— В море он, видите ли, утопит, — Либман от злости даже замотал головой. — Да этих террористов-фанатиков самих в яме с дерьмом топить следовало бы, но слишком уж гуманные у нас законы. Стоит нам выслать банду террористов из страны, как весь мир поднимает вой, словно мы наказываем озорников. А эти озорники ни много ни мало целую страну хотели уничтожить с помощью ракет! Хорошо, что нам удалось поймать их. Вы хорошо поработали, майор Левенсон, и вы тоже, капитан Эшколи, — полковник удовлетворительно потер свои широкие и волосатые руки. — Я напишу рапорт о представлении вас к наградам. А теперь надо поймать фашиста Озолиньша по кличке Узолинг.

Майор Левенсон поднялся со своего места, подошел к письменному столу, сел и как по писаному произнес:

— Озолиньш Янис Зигмундович, родился в 1940 году в Риге, ныне по документам мистер Джон Узолинг. Состоит в наших списках как фашист, достойный продолжатель черных дел своего отца. Отец родился в 1920 году, служил в войсках СС, а до того — в отряде СД, бывший шуцман, активный истребитель еврейского народа, принимал участие в акциях расстрела евреев в Румбульских и Бикерниекских лесах в Риге. В 1944 году собрался удрать в Германию, но по неизвестным причинам ему это не удалось. Скрывался в лесах Латвии, грабил, убивал. Был осужден, затем бежал. Всплыл в Гонконге, потом жил в Австралии, Уругвае, Канаде, был замечен то в одной, то в другой арабской стране. Патологический антисемит. Умер в 1987 году в Торонто. Сын Янис еще во время войны 1967 года сотрудничал с арабами, особенно с террористами. Был связан с советскими спецслужбами. Занимался транспортировкой советского оружия на Ближний Восток. Имеет в этой области большой опыт.

— Араб сказал, что Озолиньш звонит им, когда появляется, — дополнил Эшколи. — Надо блокировать телефонную связь предводителей террористов.

Полковник хитро усмехнулся:

— Уже сделано. Я вызвал вас, господа, совсем по другому делу, — он извлек из ящика письменного стола шифрограмму и протянул ее Левенсону.

Это был перевод на английский.

Осеннее утро пробуждалось медленно, словно с трудом. На улице стояла слякоть, а густой туман, казалось, разлегся повсюду, вплоть до низких облаков. Валдис Розниекс тихо вздохнул, боясь прогнать сон, и осторожно повернулся на другой бок. Но сон пропал. Сейчас в самый раз поспать бы, ведь он опять всю ночь не мог заснуть — уже которую ночь, хотя каждый вечер принимал снотворное.

В густой серой темноте понемногу стали проступать очертания большой книжной полки, занимающей всю стену от пола до самого потолка и заставленной книгами в три ряда, письменного стола, заваленного бумагами, настольной лампы и телефона. Книги Розниекс любил как детей, которые требуют постоянного внимания. С помощью книг можно было оказаться в другом мире. И порой почти невозможно было из него выбраться обратно — в реальность жизни. Инта всегда неодобрительно ворчала, когда он приходил домой со связкой новых книг. Она упрекала Валдиса, что тот тратит деньги на пылесборщиков. Так она называла книги. Только Алина умела оценить книги отца и успела прочесть гораздо больше, чем он.

Но не тем сейчас были заняты его мысли. Он думал об Ингуне. Эта женщина неожиданно ворвалась в его жизнь — как сильный и свежий порыв морского ветра в давно не проветриваемое помещение. Ингуна! У Розниекса никогда не было времени подумать о себе, о своей личной жизни. Работа, работа, семья, дом, снова работа. Того, что нормальные люди называют жизнью, у Розниекса вообще не было. С Интой они были слишком разные. А если бы у них была нормальная, обыкновенная жизнь, то он эту разницу давно заметил бы и развелся. Но годы летели, работа, бесконечные проблемы и заботы, как морские волны, катились одна за другой и захлестывали, не давая опомниться. Была только одна боязнь — как бы не накрыло с головой, чтобы не захлебнуться, не утонуть.

Интеллект у Инты всегда был невысокий. На жизнь она смотрела упрощенно, узко. С годами из привлекательной и миловидной молодой женщины она превратилась в упрямую, сварливую и нечуткую бабу с резким и властным характером. Она всегда и во всем считала себя правой, не терпела возражений, часто скандалила. Не умея и не желая посмотреть на вещи с разных сторон, она сама сузила свой кругозор, погрязла в мелочах, потому что не умела отличить главное от второстепенного. Они давно уже отдалились друг от друга и даже не спали вместе. Розниекс окончательно перебрался в свой кабинет, спал на диване. Бывали мгновения, похожие на примирения, они случались все реже, были все непродолжительнее. Дочь Алина была той цепочкой, которая удерживала семью от развала. Она часто говорила: «Пап, как ты мог прожить с мамой столько лет? Я не смогла бы». Но сама делала все, чтобы семейные узы не порвались окончательно. Она хороню понимала, что мать по-своему любит отца и без него не проживет, так же, как не проживет без своей привычной домашней обстановки ее медлительный, работящий и педантичный отец. Любое потрясение или резкие перемены в жизни могли бы для него плохо кончиться.

Теперь же Розниекс был безработный — отстранен от работы, единственного, что было у него в жизни. Может, теперь прогонят на пенсию или предложат место помощника прокурора в какой-нибудь районной прокуратуре? А с другой стороны, у него появилась Ингуна — необыкновенная женщина, о какой он мог только мечтать. Ингуна! Кто же она? После своего первого визита она приходила еще несколько раз к Розниексу на работу, увлеченно рассказывала о своих беседах со следователем Граудыньшем и о своей работе, связанной с делом Мариса Спрогиса. Она выспрашивала, что еще Розниексу известно о деле, согласовывала свои действия, интересовалась, что удалось сделать полковнику Стабиньшу. Узнав, что у Стабиньша появилась надежда на освобождение Мариса, она искренне обрадовалась. Ингуна понимала Розниекса с полуслова, быстро включалась в ход его мыслей. Остроумная, сообразительная, деловая, ловкая и очень привлекательная — вот какая нужна была бы Розниексу подруга жизни, думал он.

Светало все быстрее. В квартире тихо скрипнула дверь. «Алина поднялась, — подумал Розниекс. — Ходит тихонько, чтобы меня не разбудить. Хорошая у меня дочь. Только что она сказала бы, узнай про то, как отец влюбился под старость? И все же, наверное, ничего бы не сказала и не осудила бы. Она поняла бы меня. Но большинство людей подобные случаи осуждает. Пожилой мужчина, женившийся на молодой женщине, как правило, подвергается насмешкам и даже презрению окружающих. А молодые жены обманывают своих пожилых мужей с молодыми мужчинами. Посторонние обычно симпатизируют молодым, сочувствуют им и посмеиваются над старым мужем или осуждают его… Что сказали бы мои друзья, знакомые, коллеги, если бы я оставил Инту и женился бы на Ингуне? Наверно, сказали бы: совсем с ума сошел старый козел. Уже почти жизнь прожил, а перед смертью молоденькую захотел? А как я прожил свою жизнь? Что хорошего я в ней видел? Почему никто не хочет заглянуть в душу пожилого человека, не хочет понять его переживаний, его поздней любви?» Да, жизнь прошла мимо, но только теперь, на склоне лет, он встретил ту единственную и настоящую любовь, которая зовется счастьем. Как это несправедливо! Молодость часто игнорирует старость, презирает и даже ненавидит ее. Почему? Не потому ли, что пожилые умнее, имеют больший жизненный опыт?

Розниекс откинул одеяло, вылез из постели, открыл окно и снова лег на диван.

Прохладная струя свежего воздуха приятно обволокла тело.

«Что было бы, если бы я и впрямь оставил Инту и женился бы на Ингуне? Окружающие наверняка судачили бы: седина в бороду — бес в ребро. Да, осуждать легко. Но разве морально и гуманно заставлять мужа жить с женой, которую он давно не любит, подчиняться ей? Ограничивать человека, принуждать его любить нелюбимую, ведь это насилие над чувствами, эмоциями, над душой… Если человек еще способен любить — это просто замечательно! Это счастье, даже если любовь безответна. Кто любит, тот надеется, кто надеется — тот живет. Нет надежд — нет и жизни. Разве можно отнять у человека смысл жизни из-за какого-то абстрактного долга, из-за какой-то морали? Какая мораль, какие обязанности? Дети выросли, у каждого своя жизнь. Да, Инта, конечно, будет считать такое решение оскорблением. Женщина в немолодом возрасте всегда считает, что пожертвовала своей жизнью ради мужа. Словно сама она никогда никакой радости от семейной жизни не видела, словно семейная жизнь и любовь всегда ей были неприятны. А если так, то ей давно следовало развестись с Валдисом и не „жертвовать собой“. Но ведь жертвовать собой, жить ради кого-то — это счастье. Правда, на такое не каждый способен. Однако Инта не способна на что-нибудь такое, она даже ничего в этом не смыслит. Для нее все в жизни имеет только однозначное значение: белое — это белое, а черное — черное. Для нее существуют определенные моральные принципы, которые люди обязаны соблюдать. А кто не соблюдает — тот изменник».

С Интой Валдис Розниекс познакомился в тот год, когда после окончания университета начал работать в районной прокуратуре. Однажды он пошел на танцы в клуб в райцентре, и там стройная черноволосая девушка пригласила его на дамский танец. Валдис еще никого не знал в районе, но все уже знали, что к ним приехал новый следователь. Что тут скажешь — такова уж специфика провинции. Они танцевали вдвоем почти весь вечер, и Розниекс сделал тогда вывод, что у Инты очень много поклонников, что в клубе она всех знает и чувствует себя королевой бала. Когда к ним подошли двое подвыпивших парней, которые захотели выяснить отношения с Валдисом, Инта велела им убираться таким тоном, что они отправились восвояси, как побитые собаки. Во время танцев Инта вела себя непринужденно, весело рассказывала Валдису истории из жизни местной молодежи, хохотала и показалась Валдису интересной и остроумной девушкой. После танцев Валдис проводил Инту до дома. Тогда Валдис еще не знал, что внимание к нему красивой девушки отнюдь не случайность, что оно непосредственно связано с тем уголовным делом, которое ему передал районный прокурор Андрей Иванович Плянкин в первый же день службы Валдиса и строго наказал: работать только под руководством и наблюдением прокурора. Валдис тогда не знал еще и того, что черноволосый и широкоплечий красавец товарищ Кузминский — заместитель председателя потребсоюза по коммерческим вопросам, вызванный им, Валдисом, для дачи свидетельских показаний по делу о хищениях мяса и колбасы и о производстве левого товара, — что этот товарищ Кузминский является отцом Инты. Обо всем этом Валдис узнал гораздо позже. А в тот вечер Валдис проводил Инту до дверей ее дома и они договорились назавтра пойти в кино, где шла веселая кинокомедия. Потом были и другие встречи — они катались на лодке по озеру и в районной чайной ели пирожные.

Однажды они поехали в Ригу. Дефицитные в то время билеты в драмтеатр Инта купила заранее. Инта не позволяла Валдису платить. У нее всегда были деньги. И это Валдису не очень нравилось. На ночь они остались в Риге на квартире у матери Валдиса. Отца тогда уже не было. Он умер после того, как возвратился из ссылки. Но говорить о таких вещах тогда не было принято. Матери Инта понравилась. Мать Валдиса — простая и добрая женщина — всю жизнь помногу работала, чтобы вырастить троих детей. Мать постелила Инте в бывшей Валдисовой комнате, где он обитал, когда был студентом, а Валдису — в своей комнате, на раскладушке.

В районе уже все говорили о молодой прекрасной паре, и многие ожидали приглашения на свадьбу. Валдис так влюбился в Инту, что никого не замечал вокруг. Инта была для него самая лучшая, самая умная и самая красивая. И он сделал ей предложение. Инта не заставила себя просить дважды и пригласила Валдиса к себе домой — познакомить с родителями. В просторной и красиво обставленной квартире Валдиса приняли как почетного гостя. На столе стояли такие бутылки и закуски, о каких в те времена простой человек мог только мечтать.

— Мы уже знакомы, — темные и умные глаза Интиного отца излучали благодушие. Он взял Валдиса под руку и усадил за стол. Весь облик Альгиса Кузминского выражал энергию и дипломатическую деловитость. Валдису сразу вспомнилось, как некоторые работники цеха говорили ему, что Кузминский регулярно получал значительную часть прибыли, и как быстро они замолкли, когда узнали, что прокурор Плянкин следит за каждым шагом Розниекса в этом деле, как прокурор бегает в районный партком докладывать о ходе расследования дела. И какой разразился скандал, когда стало известно, что Розниекс «лезет из кожи вон», чтобы доказать виновность Кузминского и еще кое-кого из районных руководителей.

Плянкин тогда отстранил Розниекса от дела, расследование крупных махинаций прекратил, а мелких воришек передал суду. Ну да теперь-то уж что?

Через месяц Валдис и Инта поженились. Свадьба состоялась в одном из рижских ресторанов. Свадьба была роскошной. Гости, которых было двести пятьдесят человек, надарили молодоженам дорогих подарков. Через год, когда родился сын Андрис, Инта настойчиво стала требовать перебираться в Ригу. «Не хочу здесь больше жить, в этом волчьем логове», — приговаривала она. Розниекс уступил жене и подал рапорт. Нет, он не требовал категорически назначения в Ригу, просто написал, что у него больная мать, поэтому хотел бы работать где-нибудь поближе к Риге. Приказ о его переводе в Пиекрастес пришел очень быстро. Это его удивило, как и то, что ему выделили благоустроенную квартиру в новом доме в районе, где проживало все местное начальство. Прокурором там был Кубулис — умный и уравновешенный человек и хороший юрист. Розниекс познакомился также с лейтенантом Стабиньшем — веселым инспектором уголовного розыска. У Стабиньша было симпатичное, немного девичье лицо. Он играл на гитаре, пел, и девицы были от него в восторге.

Огорчало лишь то, что Инта снова заговорила о Риге, причем настойчивее, чем раньше. Она часто звонила родителям и им тоже говорила только об этом. Через некоторое время Розниекса вызвали в отдел кадров и спросили, согласен ли он перебраться в Ригу. Предложили и должность — прокурор отдела. Розниекс удивился и, теперь уж и сам не знает почему, ответил, что пока нет — хочет поработать следователем в районе, чтобы набраться побольше опыта, а дальше будет видно. Прокурор Кубулис остался очень доволен таким его решением. Розниекс вообще ему нравился. А Инта устроила первый семейный скандал. Она истерически вопила, топала ногами, бросалась на Валдиса с кулаками, расцарапала ему лицо. Потом повалилась на пол, задергалась в конвульсиях. Такой Инту Валдис никогда еще не видел. Успокоившись, она закрылась в спальне и не разговаривала с ним три дня. Розниекс уже собрался было ехать в Ригу, чтобы «исправить свою ошибку», но Кубулис, видно, поняв, в чем дело, взвалил на Валдиса срочное и запутанное дело и не отпустил его. Инта же продолжала свое — то рыдала, то бранилась, то заискивала. Особенно она старалась по ночам. Розниекс чувствовал себя как в мышеловке.

Но Инта просчиталась, недооценив упрямство мужа и ум Кубулиса. Заявив Валдису, что жить с ним она больше не желает, уехала к своим родителям. Забрала с собой и ребенка. Улдис Стабиньш успокаивал его: «Не пляши под дудку жены, а поступай так, как считаешь нужным. Не обращай на нее внимания — пусть себе побесится». Уголовное дело, которое поручил Кубулис, так увлекло Валдиса, что времени на размышления о семейных неурядицах не оставалось — Валдис работал с утра до позднего вечера. Через три недели Инта с ребенком возвратилась домой. Просила простить ее, сказала, что никогда больше так не поступит и что, наверно, Валдис прав. «Будем жить здесь, а там видно будет», — примирительно завершила она. Может, отец отругал ее. Тогда Валдис многого не понимал. Инту он принял и был безмерно счастлив.

Однажды, придя домой раньше обычного, он застал Инту в обществе какого-то субъекта с бородкой и усами, этакого своеобразного стиляги, щеголяющего лохмотьями. Инта и ее гость выглядели изрядно подвыпившими. На столе стояла наполовину опорожненная бутылка коньяка.

Инта, замявшись, сказала:

— Познакомься, Валдис, это мой двоюродный брат из Риги. Он приехал сюда по делам, вечером уезжает.

Одежда на Инте выглядела небрежно наброшенной, но Валдис ни полсловом не упрекнул жену. Инта же быстренько выпроводила своего гостя.

Валдис не знает, каким образом этот факт стал известен отцу, но он, недовольный и даже сердитый, приехал к ним и, отвесив дочери пощечину, сказал:

— Если этот пижон еще хоть раз здесь появится, — не видать ей ни Риги, ни семьи, ни мужа. Я сам о том позабочусь…

Отец явно погорячился, но Розниекс тогда понял, что он и впрямь имеет большое влияние на людей.

Валдис Розниекс во второй раз не принял предложение о переводе в Ригу, потому что в Пиекрастес он чувствовал себя независимым. У отца Инты ко всем переживаниям из-за дочери прибавились какие-то личные — с ним случился инфаркт, и он умер. Хлопотать о переводе Валдиса в Ригу стало больше некому, и Инта притихла. Потом родился второй ребенок.

О прежней жизни Инты и о том, почему она очень стремилась выйти за него замуж, Валдис узнал, когда у них было уже трое детей.

До знакомства с Валдисом Инта сошлась с тем самым пижоном. Он был настоящий лоботряс — слонялся, нигде не работал, проигрывал в карты, пьянствовал. Ходил на танцульки, искал легких заработков. А у Инты деньги водились всегда. Она часто ездила к нему в Ригу — дня на два, на три, иногда оставалась на целую неделю. Отец ездил за ней в Ригу, находил ее в каком-нибудь ночном клубе и уволакивал домой. Но оторвать ее от парня не удалось, и тогда он решил взять его под свой присмотр — устроил экспедитором в потребсоюз. Но тот, загнав кому-то товар, денежки прокутил. Кузминский его прогнал, а убытки списал. Парень вернулся в Ригу, попал в какую-то сомнительную историю, после чего его посадили. Может, не без помощи отца. Но это никому не известно.

Когда в Риге арестовали начальника колбасного цеха и всю его команду, Кузминский не на шутку перепугался. Но узнав, что дело переслали в район и оно передано Розниексу для расследования, Кузминский решил использовать свою дочь, хотя с районными руководителями имел приятельские отношения. Однако поди узнай, что такому молодому следователю-правдоискателю придет в голову вытворить ради принципа. Сначала он вовсе не собирался отдавать дочь за Розниекса, но когда тот стал зятем, Кузминский начал потихоньку проталкивать его в Ригу, чтобы там он смог вырасти до крупного начальника. Еще одна рука, к тому же если она еще и родственная, в центральном аппарате в Риге всегда пригодится. Он не учел характера своего зятя, его несгибаемого упрямства и порядочности, которые тесть считал строптивостью, какая свойственна молодым людям и какая, по его мнению, с годами проходит.

Потом уже все это пыталась внушить Розниексу помощник прокурора Фелита Судрабите. Она была к нему неравнодушна. Фелита любила почесать языком с женщинами, работавшими в республиканской прокуратуре. А в том районе, где раньше жила Инта, у нее были родственники. Валдис не знал, что в рассказах Фелиты было правдой, а что приукрашено. Его все это тогда мало волновало. Что было у Инты, то было: мало ли что в жизни случается, ведь людям свойственно ошибаться. Но теперь, когда появилась Ингуна, Валдис все вспомнил. Да, недаром говорят, что влюбленный человек теряет зрение и видит только то, что хочет в другом человеке увидеть. Ловкая женщина всегда постарается это использовать и показать себя только с лучшей стороны. Прозрение же наступает слишком поздно. Правильно говорят: женитьба — коварная лотерея. А Розниексу всегда не везло в лотереях…

Розниекс поднялся, закрыл окно, сел за письменный стол и с тоской стал смотреть на телефон. Потом перевел взгляд на часы. Без десяти восемь. Ингуны на работе еще нет. Домой ей звонить неудобно. Может, еще спит, и вообще вдруг кто-то другой поднимет трубку.

Ингуна — необыкновенная женщина. Она и манила Розниекса, и отталкивала, что причиняло ему душевную боль. То бывала доброжелательна и приветлива, то вдруг обдавала холодом. Ему казалось, что она борется сама с собой, потому что он ей небезразличен. Но всегда между ними оставалось какое-то препятствие, не позволявшее им сблизиться.

У Ингуны было собственное адвокатское бюро. Занималась она в основном делами фирм, приватизациями, денационализациями, гражданскими судебными делами. Уголовных дел у нее почти не было. Почему она занялась делом Мариса?..

Розниекс не заметил, как задремал, сидя за столом. Когда проснулся, часы показывали без четверти десять. Из кухни доносилось громкое звяканье посуды. Это означало, что Розниексу давно пора вставать. Он прикрыл поплотнее дверь — чтобы не услышала Инта — и набрал номер.

Ингуна отозвалась сразу.

— Очень рада, что вы позвонили, — Розниекса она узнала по голосу. И сразу выжидающе замолчала.

— Нам надо бы встретиться, кое о чем поговорить, — несмело начал Розниекс и торопливо добавил: — О деле Спрогиса.

— Охотно. Когда?

— Хоть сейчас.

— Ну что вы? Так сразу? Почему такое нетерпение? — кокетливо пошутила Ингуна. И тут же серьезно: — Сейчас не получится — спешу в суд. Если вы заглянете ко мне в бюро завтра примерно в полшестого, я вас буду ждать, даже очень. — Последние слова она произнесла тихо и как-то интимно.

Розниекс почувствовал себя окрыленным. Ему хотелось петь.

Валдис Розниекс поднялся по широкой стальной лестнице. Он дважды останавливался, пока дошел до верха. Мост над железнодорожным полотном длинный, высокий, опирается на массивные бетонные опоры. Под ним — вагоны, вагоны — сцепленные по два, по три, целые составы с дизелями и без них. Локомотивы, стоящие по обе стороны моста, кажется, враждебно смотрят друг на друга. Вот-вот они взревут своими моторами и как разъяренные звери бросятся лоб в лоб. И тогда грохот и лязг металла заполнит всю окрестность.

Погруженный в свои раздумья, Валдис Розниекс перешел мост и направился к центральной тюрьме. Резкий порыв ветра ударил в лицо, незастегнутый плащ надулся как парус и сдерживал шаг. Розниекс по-бычьи пригнул голову и рванулся вперед.

Еще издали он заметил внизу служебную машину Стабиньша, а рядом с ней сиреневый «фиатик» Ингуны. А вот и они все — Ингуна, Улдис Стабиньш и отец Мариса — плечистый седой мужчина, типичный латыш-крестьянин. Подойдя к ним, Валдис протянул руку отцу Мариса. Ингуна поздоровалась и протянула свою узкую женственную ладонь. Розниекс пожал ее и ненадолго задержал в своей, затем обменялся рукопожатием со Стабиньшем.

— О чем рассказываешь, приятель? — спросил он Стабиньша.

— Да все о том же, — смеясь, ответил тот. — Как бедный Марис попал в ловко расставленные женские силки и как Елена с нашим Шота Руставели вытаскивали его.

— А о том, как адвокат Силиньш словно львица набросилась на следователя Граудиньша, — Розниекс нежно глянул на Ингуну, — об этом тоже?

— О том ты сам расскажешь, — Стабиньш многозначительно подмигнул. — Тебе лучше известно.

— Интересно, что сказала та женщина? Как ее зовут?

— Ольга, — подсказал Стабиньш. — Ольга Метлиньш, по кличке Женечка.

— Да, и что она сказала, когда вы ее взяли? — Ингуна проявила особый интерес. — Почему она это сделала?

— Говорила она немного — в основном заученную легенду, — продолжал Стабиньш. — Была со своей дочкой-блондиночкой на рынке, где грузин торгует фруктами. Грузин-де как увидел Байбу, так сразу и влюбился, как вообще все грузины влюбляются в блондинок. Познакомились, сходили в ресторан. Грузин рассказал о своем бедолаге брате, который сидит в тюрьме. А еще, говорит, грузин сказал, что попытался сунуть взятку следователю, да не удалось. Ольга, говорит, хотела ему помочь в этом деле при условии, что он ей выплатит ту сумму, которая предназначалась неуступчивому следователю, а потом уже Байба придумала этот хитроумный план. У Байбы, говорит, светлая головка.

— А, стало быть, Байба придумала? — с иронией воскликнул Розниекс.

— Да, Байба. Байба, ее дочка, проститутка высшего класса, — со смехом пояснил Стабиньш. — Светлая головка разработала юридически правильный и логичный план, расставила Марису силки, в которые он, бедняжка, и попался. Логично, не так ли?

— За ними кто-то стоял, — Ингуна задумчиво покачала головой. — Кто-то из осведомленных и довольно влиятельных.

— По имеющимся у нас сведениям, Ольга со своей развеселой доченькой Байбой по кличке Шведка — частые гостьи в одном доме так называемого бизнесмена, где устраиваются шикарные пьянки, увеселения. А там бывает и кое-кто из нашей конторы!

— Кто же? — невольно вырвалось у Ингуны. Но она тут же сообразила, что вопрос неуместен. — Ну это вы установите. Служебная тайна…

— Правильно, — Стабиньш засмеялся. — Вы сами много рассказываете о своих профессиональных тайнах?

— Не имею права. Это предусмотрено законом. Нельзя делать ничего, что могло бы повредить клиенту.

— И мы не имеем права. Это тоже предусматривает закон…

— Так… — вмешался Розниекс. — Значит, Ольга не сказала ничего такого, что могло бы навести на след.

— А что бы ты хотел услышать? Я попробую проверить, чьим агентом она была в последнее время, кому из наших служила…

— Почему «была»? — спросила Ингуна.

— Потому что мы ее посадили за квартирные кражи и за умышленное ложное обвинение в тяжком преступлении Мариса Спрогиса. Возможно, в камере она кому-нибудь из наших дам что-то расскажет. Я, правда, не очень надеюсь: Ольга воробей стреляный, ее на мякине не проведешь. Она хорошо знает тюремный порядок и специфику. А если кому и служит, то своей головой рисковать не станет. А попалась на ерунде из-за своей безудержной жадности, — Стабиньш повернул голову и заметил приближающихся Юрия и Алину с ярко-оранжевыми розами в руках.

Появление Алины нисколько не удивило Розниекса: она всегда поступает неординарно.

— Что это за парень? — спросил он Стабиньша — просто так, не рассчитывая на ответ. Ну разве что, может быть, на такой: «А я что, всех друзей и подруг твоей дочери обязан знать?»

Стабиньш с большим интересом оглядел подошедших, пожал плечами и сказал:

— Очень интересное явление, оно нам очень поможет.

Ингуна с нескрываемым любопытством глянула на Юрия, потом на Алину, но ничего не сказала.

— Уж не хочешь ли ты мою дочь зачислить в штат твоих стукачей? — не то серьезно, не то шутя проворчал Розниекс.

Стабиньш усмехнулся:

— Ты, Валдис, в очередной раз ничего не понял.

— Привет честной компании! — воскликнула Алина, подойдя совсем близко.

Юрий застенчиво пролепетал «добрый день!» и с тревогой переводил взгляд с одного на другого, наконец остановил его на лице Стабиньша. Затем быстро отвернулся. Юрий выглядел как незваный гость на свадьбе.

Женщины сначала оценивающе смотрели друг на друга, как это делают спортсменки-соперницы перед ответственными соревнованиями, затем обе приветливо заулыбались.

Ингуна первой протянула руку Алине.

— Именно такой я вас себе и представляла, — дружелюбно сказала она.

— Хорошей или плохой, красивой или нет? — смеясь спросила Алина.

— Симпатичной. Вы не похожи на отца.

— Моя личность не имеет ничего индивидуального?

— Нет, я бы так не сказала.

Вдруг заскрипела и медленно открылась дверь служебного пропускного помещения, и вышел Марис — обросший щетиной, с вещами под мышкой. Он грустно улыбался. Никто не закричал и не заплакал, не бросился к нему на шею, как это тут бывает. Все стояли молча.

Стабиньш положил Марису руку на плечо, а отец радостно пожал ему руку.

— Слава Богу, — только сказал он. — Слава Богу!

— Не знаю, Богу ли, — вырвалось у Ингуны, — но полковнику Стабиньшу — точно!

Марис обнял отца, пожал руку Стабиньшу, Розниексу, Алине, Юрию, вопросительно глянул на Ингуну, протянул руку и ей.

Алина сунула ему розы и поцеловала в щеку.

— Ну, поехали! — приподнятым тоном объявил Стабиньш.

— И подальше от этого неприглядного места, — добавила Ингуна.

В кабинет Розниекса вошли двое в сопровождении Стабиньша.

— Майор Цви Левенсон, — представился стройный блондин с лучистыми глазами и протянул руку Розниексу. Он говорил на хорошем латышском языке. Другой, пониже ростом и пошире в плечах, черноволосый, с черными как уголь глазами и широким носом, склонил голову в полупоклоне и представился по-английски:

— Капитан Ариэль Эшколи.

— Интересно, — заговорил Розниекс, обратившись к блондину, когда офицеры сели. — Вы так хорошо говорите по-латышски. Где научились?

— Это мой родной язык. Моя мать — латышка, я и родился здесь, в Риге. В семидесятых годах мои родственники эмигрировали в Израиль. И вот сегодня я опять здесь. Я счастлив, что смогу помочь Латвии. Ведь у меня теперь две родины.

Черноволосый согласно улыбался. Видно было, что он хоть и не понимает разговора, но во всем полагается на своего товарища по службе.

— Минутку! — Левенсон поднялся, вынул из своего кейса крошечный аппаратик и положил на стол. — Вот так, господа! Мы заблокируем сейчас всех тех, у кого возникнет желание прослушать наш разговор, как и тех, кто захочет его записать на магнитофонную ленту.

— Что за штука такая? — поинтересовался Розниекс.

— Да, вот такая небольшая штучка… — Левенсон нажал на едва заметную кнопочку, и раздался тонкий писк.

— Вы полагаете, что нас кто-то подслушивает?

— А почему бы и нет? Ведь мафия располагает техникой, которая не хуже нашей. А этот клан тесно связан с заграницей. Им наверняка захочется узнать, что мы против них имеем, что намерены предпринять.

— С заграницей? — удивленно протянул Розниекс. — Тесно связан?

— А вы разве не знаете? — теперь настала очередь Левенсона удивляться. — Ну тогда я вам расскажу. — И майор начал излагать: — Нам удалось захватить группу контрабандистов, которая на турецком судне перевозила ракеты в Ливан через Кипр. Кипрская полиция оказала нам содействие. Изъята крупная партия ракет в разобранном виде. Они были рассованы по разным ящикам. Транспортировщики арестованы. Следы ведут в Латвию.

— Чем мы можем помочь вам? — Розниекс вопросительно взглянул на майора.

— Помочь можете не только нам, но прежде всего — себе. Ракеты самым тесным образом связаны с уголовным делом, которым вы занимаетесь.

— Да, к сожалению, есть такое дело, — подтвердил Стабиньш. — Это дело, связанное с убийством на псковском шоссе и с ограблением квартиры Борзова.

— Хм, очень интересно, — Розниекс подался вперед и переставил настольную лампу, чтобы лучше видеть всех.

— И еще, — продолжал майор, прокашлявшись: — Сыро у вас тут все-таки, а я здорово отвык от этого климата… Так вот — к нам в поле зрения попал бывший гражданин Латвии Иозеф Муса. Он же Джон Узолинг.

— Как, как? — переспросил Розниекс.

— Это всего лишь псевдонимы. Настоящее его имя куда проще — Янис Озолиньш. Там у нас через него проходят все сделки, связанные с ракетами, которые его люди скупают здесь, в Латвии, у русских войск. Операции называются «Фирма покупает черных козлов». Террориста финансируют два бизнесмена. Один из Ирана, другой — из Ирака.

— Ну и дела! Видишь, Валдис, как мы с тобой здорово поработали, — весело воскликнул Стабиньш и слегка хлопнул себя по колену. — Посмотри только, какие обороты, какой размах! Мы с тобой выдвинулись даже на международную арену!

Капитан Эшколи, улыбаясь, молчал и покачивал головой.

— Да, но мы приехали не только по делу о ракетах, — продолжал Левенсон. — У этого негодяя тут есть друг и компаньон, на совести которого очень много преступлений. Мы давно его разыскиваем. В молодости он очень весело проводил время. В годы фашистской оккупации был активным приспешником фашистов, служил в шуцманах и в зондеркоманде, принадлежит к активистам, расстреливавшим евреев. Выделялся особой свирепостью. Его руки — до локтей в крови невинных людей, стариков и детей. Как ему удалось скрыться, мы не знаем, но всплыл он тут, в Риге. Зовут его Эдгар Эглон, а кличку имеет — Паук.

— Знаем. Но теперь он большой господин, — отозвался Стабиньш. — О себе рассказывает, что был необоснованно репрессирован, теперь он важная птица, бывший борец за свободу, активист. Вот таков этот парень Эдгар Эглон — главарь преступной банды. Я хорошо изучил его биографию: после войны скрывался в лесах, но теперь себя называет партизаном. На самом же деле Эдгар Эглон всегда был только бандитом, разбойником и убийцей.

— Вы не знаете, что с Эглоном стало потом, в конце войны? — с интересом расспрашивал майор.

— Дальше? Истребительный батальон окружил их, приказал сдаться. Эглон вышел с белым флагом одним из первых. Чуть позже выдал всех своих товарищей. Но это ему не помогло: его осудили на двадцать пять лет, плюс пять лет ссылки. Такой был стандарт. В заключении он быстро спелся со спецотделом и стал стукачом, служил спецотделу добросовестно, постукивая на политзаключенных, а их потом с «благословения» Эглона ликвидировали чекисты. Не отсидев и трети срока, вышел из заключения, вернулся в Латвию и работал лесником. Чекисты его очень скоро отыскали, напомнили ему прежние заслуги, и он опять стал стукачом.

Левенсон перевел своему коллеге.

— А сегодня он герой? — спросил по-английски капитан. — К стенке эту сволочь давно надо было поставить!

— Эглон — один из самых кровавых главарей мафии, — со злостью произнес Розниекс. Лицо его при этом скривилось от отвращения.

— А где он находится сейчас? — нетерпеливо спросил Левенсон. — У вас есть какие-нибудь сведения о нем?

— Он испарился, лег на дно, — вздохнув, сказал Стабиньш. — Пропал, сукин сын. Видно, что-то учуял. Отсиживается где-нибудь со всей своей командой. Никто из них больше не высовывается. Даже Эрика Пигачева, наша Красотка, на счету у которой круглая сумма, и та пропала. Забились в щель, но куда — мы не знаем. Ищем день и ночь, но пока безрезультатно.

— Жаль, если спугнули, — поморщился майор Левенсон. — Наверно, проявили неосторожность. Действительно жаль, потому что этого негодяя надо поймать. Мы будем помогать, чем сможем, а у меня лично с такими субъектами свой счет. Эти кровожадные псы уничтожили всех родных моего отца — ни за что ни про что.

Стабиньш горько улыбнулся.

— Нет, мы их не могли спугнуть, ведь мы работали очень осторожно. Но… — Он взглянул на Розниекса, словно спрашивая, говорить или нет, затем быстро решился: — Но дело в том, что у нас в полиции, и не исключено, что и в прокуратуре, они имеют своих людей — таким образом узнали, что мы намерены делать.

— Да, это так, — Розниекс тяжело вздохнул, — у нас действительно такое бывает… Но мы должны разработать план совместных действий, чтобы изолировать банду и вытащить ее на свет.

— И как вы думаете это сделать? — с интересом спросил Левенсон.

Стабиньш выдержал паузу.

— Точно еще не знаем, — тяжело вздохнув, ответил он. — Надо попытаться хоть кого-нибудь выследить, может, хвоста приставим. Может, удастся проникнуть к ним в логово, — Стабиньш пожал плечами.

— А на сегодняшний день, — добавил Розниекс, — они нас здорово обставили.

— Каким образом? — заинтересованно спросил Левенсон, и глаза его снова заискрились, стали темнее.

— Им удалось засадить моего помощника — молодого следователя — за преступление, которого он не совершал. И тогда нас обоих от дела отстранили, — Розниекс рассказывал неохотно, и Левенсон понял, что Розниексу это неприятно, поэтому не стал расспрашивать о подробностях.

— Ладно, — примирительно сказал Левенсон. — Это не новость в нашей практике. Надеемся, что это — дело прошлое, а сейчас надо думать о будущем.

— Не скажу, что мы сидели сложа руки, — Стабиньшу, видно, не хотелось выглядеть глупо перед зарубежными коллегами. — Кое-что нам удалось сделать, но ощутимых результатов все же не добились.

— А разве у вас нет в преступном мире своих агентов? — без обиняков спросил Левенсон Стабиньша. — Не верится!

Стабиньш горько усмехнулся:

— У нас нет средств платить агентам. А вот фирма, которая, как вы говорите, скупает черных козлов, очень платежеспособна. А с прищученными хвостами у нас сейчас нет кадров. Эта мафиозная структура еще относительно молодая, но свои «штаты» она комплектует осмотрительно.

— Хм, — Левенсон озабоченно закусил губу. — Хм… Что же делать? Времени у нас мало, даже очень мало. Вам-то лучше должны быть известны местные условия, специфика и возможности. Ведь вы здесь хозяева. — В его голосе слышался легкий упрек.

— Есть, правда, один парень, — Протянул Стабиньш несколько неохотно. — Он не агент и, думаю, никогда им не станет. Он — квалифицированный домушник, то есть квартирный вор. Однако я его выручил, и по-моему, он этого не забыл. Но вообще-то у него свои принципы…

— И все же, — Левенсон порылся в своем кейсе и извлек оттуда небольшую коробочку. — Тут шесть маленьких, величиной с пуговицу, приемников-передатчиков. Попытайтесь ему их дать, чтобы он спрятал в тех местах, где бывают разговоры. Один пусть пристроит где-нибудь в спальне. — Левенсон усмехнулся: — Там обычно люди обсуждают важнейшие вопросы. А этому парню можно доверять?

— Доверять можно. Он никогда никого не выдаст — ни нас, ни своих. А согласится ли работать на нас — это вопрос. Он ненавидит свою мафию, но бросить их не может. Это стоило бы ему жизни. Но и помочь он нам не очень-то может, потому что знает: среди наших есть такие, кто работает на мафию.

— Интересная ситуация, — Левенсон даже развеселился. — Мафия имеет агентов среди вас, а вы в нее проникнуть не можете. Как говорится, пляшет тот, кто заказывает музыку, а кто заказывает, тот и платит, — он снова порылся в кейсе. — Тут у нас есть еще такие штучки… Вот… — он показал на две коробочки покрупнее. — Попытка не пытка. Попробуйте убедить своего парня, чтобы он эти штуки тоже взял. Вот эта длинненькая подает сигнал и указывает на местонахождение в радиусе трехсот километров, срок работы — один год. А вот эту надо внедрить в какую-нибудь мафиозную машину. По телеканалам связи она будет передавать передвижения машины и все, что происходит вокруг нее. Словом, будете смотреть по телевизору — как фильм.

— Ого! — воскликнул Розниекс. — У нас таких штук нет!

— У вас еще многого нет. Надеюсь, со временем будет, со временем.

Стабиньш думал о том, где теперь разыскать Карлика — Юрия Пакална. Где он может быть? В Юрмале его уже нет. Где искать? Он так давно не видел Юрия.

Капитал Эшколи внимательно слушал, переводя свои умные и черные как уголь глаза то на одного, то на другого из присутствующих. Левенсон переводил ему разговор на иврит. Он знал многие языки мира, но латышского, конечно, не знал и всегда говорил Левенсону, что обязательно выучит и латышский. Эшколи и Левенсон были не только коллеги, их связывала еще и большая, сердечная дружба. Друг друга они понимали без слов. Оба были хорошо обученные, тренированные, удачливые оперативные работники с отличными навыками и быстрой реакцией. Но по характеру они очень отличались. Эшколи родился в Израиле и был по-восточному стремителен и горяч, однако быстро остывал. Левенсон частенько удерживал его от опрометчивых шагов, потому что сам был медлительный и сдержанный, осмотрительный и упорный, а порой и упрямый. «Эти черты у меня от матери — латышки», смеясь, — говорил он.

«Эти двое приехали не напрасно. Операция предстоит серьезная, — думал Стабиньш, оценивая коллег из Израиля. — „Моссад“ — одна из сильнейших разведслужб в мире. С ними будет интересно работать».

— Наша задача — не только ликвидировать вашу банду, это само собой разумеется, — продолжал Левенсон. — Мы поработаем вместе и, надеюсь, быстро закончим дело. Нам поручено блокировать поставщиков ракет. Как нам известно, часть их прибывает из Латвии. Надеюсь, найдем общий язык. Здесь, в Латвии, нам понадобится ваша помощь, господин полковник, — он обратился к Стабиньшу. — Причем очень конфиденциально. Как говорится, чтобы комар носа не подточил… Обратиться за помощью к российской армии — значит раскрыть карты и позволить преступникам уйти на дно и сохранить ракеты. Тут прополку придется делать энергично, поэтому российское армейское начальство поставим перед фактом. Международный скандал они не поднимут — будут помалкивать.

— Интересно, интересно… — Стабиньшу уже не сиделось на месте. Ему хотелось скорее заняться делом. Он вскочил с места, потом снова сел, взял со стола календарь и завертел его в руках.

— Как я уже говорил, — продолжал Левенсон, — бывший гражданин Латвии Янис Озолиньш и нынешний гражданин Канады мистер Джон Узолинг в одном лице организовал бизнес с иранскими, иракскими и ливанскими бизнесменами на закупку оружия палестинским террористическим организациям «Хомаз» и «Хесбуллах». Он также положил 50 миллионов долларов на личный счет Эрики Пигачевой. Этим парнем займутся другие ребята, потому что он скрывается где-то в Латинской Америке. Все сразу мы тоже не в состоянии охватить. Вот и у Эглона хорошо бы раздобыть местопребывание Озолиня. У них всегда были тесные контакты. Однако этот пункт совершенно секретный. Поэтому надеюсь, что на вас мы можем положиться, по крайней мере у меня сложилось такое мнение…

Раздался стук в дверь. Не дождавшись ответа, Марис Спрогис приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

— Заходи! — пригласил его Розниекс. — Заходи и знакомься! Это люди из «Моссада», слыхал о нем? Они привезли из Израиля много интересного о наших клиентах и о деле.

Марис робко вошел в кабинет. Оба офицера «Моссад» поднялись с места и протянули Марису руки.

— Очень приятно, молодой коллега, — сказал Левенсон по-латышски.

Марис с удивлением его разглядывал, не зная, что сказать.

— Симпатичный молодой человек, — заговорил вдруг по-русски капитан Эшколи. — Кем вы работаете?

Теперь в свою очередь удивились Розниекс и Стабиньш.

— Мой помощник, следователь, — ответил Розниекс. — Мы ведь с самого начала могли говорить по-русски, чтобы и вы могли все понять, — обратившись к Эшколи, сказал он.

— Да какая разница! Вам ведь удобнее говорить по-латышски. Главное — чтобы мы понимали друг друга на любом языке, не так ли? — он снова приветливо улыбнулся. — Вы тоже занимаетесь расследованием этого дела? — Эшколи смотрел на Мариса с интересом.

— Да, — наконец пришел в себя Марис. Он продолжал стоять посреди кабинета, не зная, куда девать свои длинные руки.

— Присядь, присядь, — Розниекс легонько подтолкнул его к стулу.

— Да я уж насиделся, — неловко отшутился Марис.

— Это тот самый человек, который попал в тюрьму? — спросил Левенсон.

— Да, тот самый, — подтвердил Розниекс. Теперь они перешли на русский язык.

— Это хорошо, — продолжал улыбаться Эшколи. — Каждому следователю и полицейскому не помешало бы посидеть в тюрьме. Это помогает накопить опыт и проверить выдержку, поэтому мы дадим ему довольно романтическое задание. Как писал Гоголь? «К нам едет ревизор». Но у нас это будет дипломатический курьер из Турции. Мы встретим его со всеми почестями в аэропорту и на некоторое время задержим. Марис его заменит и встретит того человека, которому предназначается посылка, привезенная дипломатом. Дальше уже будем действовать мы со Стабиньшем. Задание не очень сложное, зато интересное. Я вижу, что Марис достаточно хорошо развит физически, и наверно, знает приемы?

Марис согласно кивнул.

— А перед этим мы еще потренируемся, — подвел итог Эшколи.

— Есть одно замечание, коллеги, — вмешался Розниекс. — Если за посылкой придет человек из нашей мафии, то он может узнать Мариса. Марис вообще у них на примете.

— Это не проблема, — снова вступил в разговор Левенсон. — За полчаса мы так преобразим Мариса, что его, как говорится, родная мать не узнает. Может, у вас на примете есть другая кандидатура?

— Мой Шота мог бы сыграть турка, — предложил Стабиньш и вопросительно глянул сначала на Розниекса, потом на гостей. — Капитан Шота Брегвадзе — грузин, сообразительный и умелый работник с большим опытом.

— Грузин? — переспросил Левенсон. — Это хорошо. Он нам очень пригодится в другом мероприятии, а сейчас дело доверим Марису, следователю Марису. Как ваша фамилия? — обратился он к Марису.

— Спрогис.

Почему-то он им очень понравился.

— Посла мафии мы снимем очень легко — он нам расскажет много интересного для дела. Возможно, назовет и местонахождение их штаба, — сказал Эшколи. — А Мариса мы прикроем, так что риска почти нет. Вы, Марис, по-английски говорите? — спросил Эшколи по-английски.

— Говорю, — также по-английски ответил довольный Марис.

— Ну и прекрасно! А капитан Шота Брегвадзе наверняка не говорит, — закончил деловую часть переговоров Эшколи.

— Не пора ли пить кофе? — спросил Розниекс.

— Пора, — согласился Левенсон. — Но нельзя, чтобы нас видели вместе. — Он попрощался со всеми. — Увидимся через час, если нет возражений.

Адвокатское бюро «Ингуна» расположено в престижном районе в самом центре Риги. Адвокат Силиньш работает вместе с коллегой — каждая принимает в своей комнате. Небольшая прихожая служит одновременно и комнатой ожидания. Ингуна и ее коллега наверняка приложили немало усилий, прежде чем нашли столь подходящее для бюро помещение. В прихожей чисто, словно только что закончили ремонт. Все здесь свидетельствует о большом вкусе и выдумке хозяек — и полумягкие белые стулья, и небольшой круглый столик с журналами и газетами, и графин с розовой фруктовой водой…

Розниекс постучал в дверь и тут же услышал приветливый голос Ингуны:

— Прошу вас, господин Розниекс, проходите, проходите! — Как будто она увидела Розниекса сквозь белые, обитые каким-то красивым материалом толстые двери, как сквозь стекло. Он вошел в светлую с белым, украшенным резьбой дамским письменным столом, с полумягкими стульями комнату, на столе — белый телефон. В углу белая книжная полка, рядом — небольшой столик с компьютером. На стене — картина с видом заката.

Ничего кричащего, яркого — вся обстановка спокойная, какая нужна взволнованному посетителю, который нуждается в помощи адвоката. Сама Ингуна тоже в светлом костюме и, кажется, излучает свет и женственность.

Розниекс сел на предложенный стул и, чтобы побороть смущение, начал с профессиональной темы.

— Вы, такая элегантная и утонченная женщина, как вы можете защищать грубых, жестоких, а порой и деградировавших преступников? Людей без моральных устоев и не отягощающих себя совестью? Ездите к ним в тюрьму, пытаетесь найти с ними общий язык, разговариваете с ними конфиденциально и в конце концов становитесь с ними как бы на одну доску, когда разрабатываете общую позицию. Ведь наверняка все ваше существо резко протестует против них самих, против их проступков, направленных против других людей и против общества.

Ингуна не рассердилась, хотя Розниекс неосознанно к тому стремился. Она только улыбалась своей ослепительной улыбкой, и все ее существо лучилось искренней доброжелательностью — так родители относятся к любимым детям, которым нужно что-то терпеливо разъяснить.

— Почему вы так односторонне судите? — Ингуна как бы принимает вызов. — Разве Марис Спрогис — отвратительный преступник-негодяй?

— Случай с Марисом — уникальный. Ведь он жертва. Жертва тех самых преступников.

— К вашему сведению — случай с Марисом вовсе не уникальный. Чего только мы в жизни не видим, с какими случаями не встречаемся, ведь каждый обвиняемый — независимо от того, справедливо или несправедливо он в чем-то обвиняется, — нуждается в юридической помощи так же, как больной — в медицинской.

— Преступность — не болезнь.

— Почему вы так считаете? Преступность — в самом деле болезнь, к тому же очень тяжелая. Да, это не болезнь индивида, а болезнь общества. Она иногда приобретает размеры эпидемии, распространяясь как вирусное заболевание. Его причины кроются, как правило, не в организме какого-то одного человека, а в социальных условиях общества. Отдельный преступник — обычно игрушка, которой управляют социальные условия. Почему сейчас в Германии количество преступлений минимальное, а у нас растет в геометрической прогрессии, да еще с необычайной скоростью, и преступники становятся все наглее, я бы даже сказала, безумнее… Посмотрите, что происходит сегодня! Преступниками становятся малые дети, ведь у нас много малолеток-воров и проституток-малолеток — уже с десяти-двенадцати лет. А когда они достигают четырнадцати лет, то садятся на скамью подсудимых. В шестнадцать-семнадцать лет многие из них имеют уже по три-четыре судимости. Кто, по-вашему, больше необходим — строгий прокурор или чуткий адвокат? Надо не верхушки сорняков косить, а вырывать их с корнем.

— Вы в этом безусловно правы. Но как этого сегодня добиться? Сейчас пока остается только косить. А то скоро вообще на улице нельзя будет показаться.

— Косить тоже надо с расчетом, с индивидуальным подходом — кого и каким образом наказывать, выяснять, что полезнее для самого преступника и для общества. В общем, все непросто и неоднозначно.

— Вы, Ингуна, мне прочли целую лекцию. Вы, наверно, считаете, что сам я в этих вещах не разбираюсь?

— Почему не разбираетесь? Разбираетесь и, может, лучше, чем я. У вас и опыта больше. Но следователи и прокуроры часто о своем опыте забывают и потому вольно или невольно теряют объективность, откровенно встают на позиции обвинения.

— Я встаю на позицию защиты людей. Тех людей, которые ежедневно страдают из-за преступников как материально, так и морально и даже физически, ведь многие сегодня погибают. Поэтому считаю, что пусть лучше хорошие преступники сидят в плохих тюрьмах, чем подвергают опасности имущество, накопленное другими людьми долгим трудом, да и самих людей.

Розниекс спорил неубедительно и неохотно. Он думал об Ингуне, которая сидела напротив и смотрела на него своими такими живыми и почти любящими глазами. А может, ему все это только кажется? Но он чувствует биотоки, идущие от нее, а они, безусловно, свидетельствует не только об интеллектуальном контакте, но и о чувственном.

Язык у Розниекса стал сухим, ему сделалось жарко, вспотели ладони. Ему захотелось сказать Ингуне что-нибудь нежное, поцеловать ее хотя бы в бархатную загорелую щечку. Он поднялся со стула, чтобы приблизиться к ней. Ингуна молча смотрела на него. Но Розниексу не хватает смелости: он боится, что Ингуна сразу даст ему отставку, и тогда он не сможет уже больше наслаждаться тем радостным чувством, которое вызывает у него ее присутствие. Розниекс, такой энергичный и деятельный, даже в чем-то суровый на работе, в обычной жизни был очень застенчивым, даже медлительным и нерешительным. Он частенько ругал себя за это. Валдис отвел взгляд от Ингуны, подошел к столику, налил в стакан фруктовой воды и медленно выпил. Но, словно опомнившись, буркнул:

— С вашего позволения… — а внутренне обругал себя: «Молокосос!». Ингуна, видно, почувствовала его психологическое состояние и решила продолжить разговор.

— Вы верите в теорию Чезаре Ломброзо, что склонность к преступлениям врожденна и зависит от строения черепа?

— Это чересчур упрощенная теория, — Розниекс ухватился за слова Ингуны, как утопающий хватается за спасательный круг, — Ломброзо под этим, по-видимому, подразумевал строение мозга в черепной коробке, которое и определяет форму черепа. А строение мозга, вернее, его содержание часто определяет наследственность. Оно может быть унаследовано от родителей, от прародителей и даже от более отдаленных предков. От содержания мозга и зависит ум человека, его интеллект, способности, образ мышления, наклонности. Частенько зависит и многое в жизни человека, но отнюдь не все. Немалую роль играют воспитание и среда, в которой человек живет, а кроме них, и внешние факторы и обстоятельства, с которыми он встречается на жизненном пути.

— Как вы считаете, случайность может сыграть решающую роль в поведении человека на каком-то определенном этапе жизни?

— Определяющую — нет, — возразил Розниекс. — Человек может справиться со случайностями, если у него достаточно сильный характер, но они могут иметь большое значение для него, многое изменить в его жизни.

— Вы противоречите сами себе! — Взгляд Ингуны стал насмешливым. — Если случайность может многое изменить в жизни человека, то получается, что он не может справиться со случайностями. Мы все равно пришли к общему знаменателю: в нашей жизни от человека очень часто совершенно не зависит многое, а наш преступник — тоже человек! — Ингуна произнесла последние слова даже как-то возвышенно. — Поэтому мы, юристы, обязаны принимать во внимание, на сколько процентов, простым языком говоря, виновен сам преступник и на сколько процентов — случайное совпадение, наследственность, воспитание, окружающая обстановка, общество, социальные условия, интеллект, психическое состояние, общее развитие и сама судьба, если мы в такую верим. Ведь вы прекрасно знаете, сколько умственно отсталых и дебильных детей становятся преступниками, причем чаще всего потому, что они ни на что другое не способны. — Ингуна немного подалась вперед, подперла подбородок ладонями и с нескрываемым любопытством смотрела на Розниекса.

— Вы опять рассуждаете односторонне. Разве мало встречаем мы умных, одаренных, ловких, изворотливых и интеллектуальных преступников? Именно они — наиболее опасны. У них и преступления других масштабов и оборотов, отнюдь не примитивные, а хорошо разработаны и спланированы, а потому и труднее раскрываемы. Взять хотя бы наше дело об убийстве в лесу возле Дзирнэзерса. Его сработали не простачки и дилетанты, напротив, мы имеем дело с изощренным противником. Вот почему все это становится похоже на войну умов. Причем не могу сказать, что мы всегда бываем победителями. Отнюдь нет. Или возьмите историю с Марисом. Они хорошо продумали все мероприятие, а результаты — очевидны. Нам со Стабиньшем был предъявлен основательный шах, ведь нас отстранили от дела. Они, правда, рассчитывали на шах и мат, но мат они получат сами. — Розниекс откинулся на стуле, почувствовав, что успокоился.

Ингуна слушала его внимательно и с интересом.

— И как вы думаете сделать такой ход? — спросила она слегка кокетливо.

Но Розниекс вдруг интуитивно почувствовал какую-то перемену в Ингуне. Что-то неосознанное заставило его насторожиться. «Может, ошибаюсь?» — подумал он и поднял глаза на Ингуну. «Может, потому, что Ингуна — адвокат, так сказать, процессуальный противник?»

Ингуна, словно понимая сомнения Розниекса и желая их развеять, продолжала:

— Да, коллега. Из всего этого сам собой напрашивается вывод, что человек — всего лишь человек, с его жизнью, его внутренним миром, который у кого-то богаче, у кого-то беднее, человек с его характером, прошлым, настоящим, будущим. Я бы сказала — со своей судьбой. Неверно мы раньше говорили: человек — сам хозяин своей судьбы, кузнец своего счастья. Людей нельзя однозначно делить на плохих, злых, хороших и очень хороших. Каждому свойственно что-то хорошее и что-то плохое, иногда человек старается быть хорошим, но жизнь у него складывается так, что он становится злодеем. Как часто люди становятся преступниками как бы против своей воли! А кто-то долго и старательно готовится к совершению преступления, но вдруг все резко меняется, и он не осуществляет задуманное. Чтобы иметь моральное право обвинить человека или оправдать его, нужно очень много знать о нем, о его жизни, проанализировать, как он формировался, как складывался его характер, и главное — самому уяснить, почему человек стал таким, а не другим.

— Ну, знаете, Ингуна, где бедному юристу взять столько времени в нашей сложной и стремительной жизни?

— Недостаток времени — не оправдание. Я не отрицаю политику и практику наказания так такового, ведь человечество пока что не придумало ничего лучше. Весь мир не может обойтись без этой меры. Однако наказание поможет исправлению человека только в том случае, если оно справедливое и гуманное. А если оно несправедливое, необъективное — то либо еще больше озлобит, либо сгубит. И знаете, о чем я еще частенько думаю? Судьи ведь тоже — только люди, причем очень разные. Вот почему наказание зависит всегда от многих обстоятельств. И прежде всего от того — каков судья, которому доверена дальнейшая жизнь человека, его судьба.

— Стало быть, по-вашему, закон — не такой уж главенствующий?

— Конечно! Наказание зависит от характера прокурора и судьи, его интеллекта, психологии и мышления. У нас, к сожалению, не предусмотрено тестирование ни прокуроров, ни судей.

— И еще, — со смехом подхватил Розниекс, — от того, как он выспался ночью, не мешал ли его покою пьяный сосед, не поссорился ли он с женой… А что, если у судьи испортилось настроение из-за каких-то бытовых проблем? У нас ведь они встречаются на каждом шагу. Разве кто-нибудь у нас позаботился о том, нормальные ли условия жизни у наших судей, прокуроров, следователей? Ведь мы всегда были слуги народа, и нам приходилось жить, как и всему народу. Ни для кого не секрет, что наш народ очень долго жил плохо…

— А мои коллеги-женщины? — подхватила Ингуна. — Я не в восторге от судьи-женщины, которая в наших условиях обременена хозяйственными заботами и детьми. Ее обычно захлестывают эмоции, личные симпатии или антипатии, но не хватает хладнокровия. Ее собственные женские переживания частенько одерживают верх, и она торопится высказать свои мысли и точку зрения еще до вынесения приговора. Это недопустимо.

— Но многое в судьбе обвиняемого зависит от адвоката, — Розниекс старается психологически приблизиться к Ингуне. — От того, как он умеет анализировать обстоятельства дела, какие у него способности и какой авторитет в глазах судей, насколько к нему прислушиваются, когда он защищает интересы клиента.

— Насколько к нему прислушиваются… — задумчиво повторила Ингуна. — Есть судьи, которые не только прислушиваются, но и очень считаются с мнением адвоката, но есть и такие, кто в зале суда без всякого стеснения болтают со своими заседателями…

Ингуна умолкла. В тишине слышен был только музыкальный писк часов на руке Розниекса. Последних ее слов он уже не слышал — он видел только ее, Ингуну. Взглядом ласкал ее лицо, глаза, губы, шею. Ингуна почувствовала это, подняла глаза. Теперь они выражают мягкую покорность, желание быть любимой.

Розниекс уже не может отвести от нее взгляда, почти физически чувствует, как его тянет к ней. Как магнитом.

Ингуна, съежившись и подобравшись вдруг от странного чувства растерянности, продолжала сидеть за своим столом.

Розниекс поднялся, подошел к ней и нежно погладил темную шелковистую прядь волос. Ингуна не возразила, не отвела его руку, а застенчиво опустила глаза. Он склонился к ней ближе и коснулся губами ее щеки, затем мягко поцеловал веки и нашел ее губы своими. Ингуна сначала сидела неподвижно и молча, потом сказала:

— Господин Розниекс, я не могу ответить вам взаимностью…

Он оцепенел.

— Не могу вам ответить тем же. Я люблю другого человека. Мы уже было поженились… но все вдруг рассыпалось… по моей вине… Я сама… Сама все испортила…

Розниекс ощутил горячий прилив где-то в области сердца, потом все тело охватила дрожь.

— И он женился на другой! — охрипшим голосом выдавил он и отстранился от нее.

— Да, — печально согласилась Ингуна. — Именно так и было.

Розниекс с трудом — словно облаченный в рыцарские доспехи — выпрямился и потащился обратно к своему стулу. Он чувствовал себя старым лохматым псом, который радостно бросается, чтобы лизнуть любимого человека, но тот, погладив животное, небрежно говорит: «Ступай на место!» — и он, виляя хвостом и виновато озираясь, послушно удаляется.

— Безответная любовь — тоже любовь, — сам не зная зачем, ворчливо сказал он. — Это тоже счастье.

Потом задержав дыхание, он с трудом выдохнул воздух и погрузился в какой-то туман. Ингуна куда-то исчезла, словно растворилась в тумане. Розниексу даже показалось, что он умер, но взирает на все сверху, из далекого и чужого мира.

— Это правда.

Розниекс слышит голос Ингуны издалека, и ему непонятно — то ли голос говорит это о его любви к Ингуне, то ли о любви Ингуны к тому — другому, незнакомому и чужому мужчине. Но даже это казалось теперь безразличным, потому что собственное тело рассыпалось на мельчайшие частицы и рассеялось в огромном пространстве… Потом частицы снова слились, составив одно целое Розниекса — его тело и душу. И он опять почувствовал себя сидящим в кабинете Ингуны, на стуле, приставленном к стене.

— Жаль, — протянул Розниекс, а в голове зашевелились подозрения. Действительно ли все так? Не придумала ли она? Не скрывается ли за ее отказом что-нибудь совсем другое? Но что именно? И все же Ингуна не захлопнула наглухо калитку своего сердца. Оставила приоткрытой. До тех пор, когда она однажды забудет сильную любовь? Логично? Нелогично. Обманутая женщина часто хочет отомстить и потому бросается в объятия другого, не задумываясь, любит или нет. И вообще, на что Ингуна может рассчитывать, если он уже женился? Стать любовницей женатого человека? Принять такую любовь? Да если бы он по-настоящему любил Ингуну, не женился бы. Теперь ей рассчитывать не на что. К тому же она слишком самостоятельна, горда и самолюбива, чтобы опрометью бежать за кем-нибудь. А я? Каково ее отношение ко мне? Ведь у меня есть семья. Но Ингуна, кажется, не считает это препятствием, по крайней мере, о нем не упомянула.

Все эти мысли роились в голове Розниекса.

«Тут что-то не так, что-то не стыкуется. Но что именно? Почему Ингуна меня отвергла? Может, мне следовало быть напористее и добиться своего? Но ведь я не мальчишка…»

Ингуна, словно угадав его мысли, горько усмехнулась и добавила:

— Не грустите, господин Розниекс! — Это «Господин Розниекс» больно ударило его. — У нас все равно ничего не получилось бы. У нас гороскопы разные. Вы, насколько мне известно, — «рак», а я — «козерог». Я вредная и неуступчивая. А «рак» и «козерог» несовместимы… — Розниекс снова как сквозь сон слышал Ингуну. — Уже поздно, давайте расходиться по домам.

Розниекс чувствовал свинцовую усталость — несколько мгновений он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Как-то, еще в молодые годы, когда он работал в Пиекрастес следователем, колхозники угостили его и Стабиньша брагой из сахарной свеклы. Брага была сладкая и приятная на вкус, но потом он чувствовал себя примерно так же, как сейчас.

— Пошли… — наконец отозвался он и поднялся с места. Ингуна закрыла дверь на ключ. На улице уже стемнело, но несмотря на это горел только каждый пятый или шестой фонарь. Экономия. Да и людей на улице немного — боятся выходить из дома, потому что кругом грабежи, убийства, изнасилования — десятки преступлений каждый день. Город выглядит угрюмо, как после объявления военного положения.

«Мне от вас ничего не надо, Ингуна, — хотел сказать Розниекс, но молча шел по улице. — Вы мне нравитесь такая, какая вы есть. Я рад, что у меня есть возможность хоть изредка вас видеть, слышать ваш голос, наслаждаться вашей улыбкой. Мне вполне достаточно этого». Но он молчал.

Идти рядом с дамой и не предложить ей руку — неловко. Немного подумав, Розниекс молча взял Ингуну под руку. Она не оттолкнула руку, а, поменявшись с ним местами, сама ухватилась за его локоть. Что бы это значило? Дружбу, утешение или что-то другое? Оба по-прежнему молчали. Розниекс мучительно раздумывал, о чем бы заговорить.

— Я сегодня без машины. Что-то с аккумулятором… — сказала Ингуна.

— Я вас провожу, — обрадовался Розниекс.

— Только до остановки. Я никого не боюсь. — Сказано было категорично.

На троллейбусной остановке весело гоготала стайка молодежи. Какой-то нализавшийся старик неуверенно подпирал столб.

Розниекс долго и пристально смотрит в лицо Ингуны, а сердце его словно сдавлено чьими-то крепкими пальцами. Ингуна отвела взгляд — смотрит вдаль.

«О чем она сейчас думает? Обо мне или о своей незадачливой любви? А может, просто о своих завтрашних делах?» И все же он решил, что контакт между ними не потерян, тонкая ниточка, связывающая их, не порвалась.

Подъехал троллейбус. Ингуна заходит в него, легко махнув рукой Розниексу. Вид у нее грустный, на лице обреченность.

Розниекс долго смотрит вслед троллейбусу. К сердечной боли добавилась и желудочная. Видно, язва разыгралась. Он повернулся и медленно пошел прочь.

В аэропорту, как всегда, царит оживление. На первом и втором этажах много народу. Одни, усевшись в кресла, ожидают своего рейса и напряженно вслушиваются в каждое объявление, звучащее из громкоговорителей. «Начинается посадка в самолет, рейс номер 217, Рига — Вена», «Начинается посадка в самолет, рейс номер 426, Рига — Новосибирск», «Совершил посадку самолет из Парижа… из Копенгагена… из Праги» и так далее. Другие нервно прогуливаются по обширному залу ожидания, некоторые разглядывают витрины магазинов и киосков, расположенных почти вдоль всего зала. Возле поста таможенного контроля образовалась очередь, рядом стоят чемоданы, сумки, пакеты. Провожающие целуются с уезжающими, желают им попутного ветра, оживленно переговариваются. Везде звучит разноязычная речь — латышская, русская, немецкая, английская, шведская. Народ тут тоже самый разный: немцы, американцы, китайцы, вьетнамцы, японцы, негры. И у всех дорожное настроение — даже те, кто никуда не едет, втянуты в эту суету, переживают дорожное беспокойство. Они с облегчением вздыхают, лишь когда их родственники, друзья или знакомые садятся в самолет…

На втором этаже аэродрома у стены из толстого стекла стоят Стабиньш и майор Левенсон. Оба внимательно смотрят на серый асфальт летного поля. Оба они одеты в штатское и выглядят элегантно — ни дать ни взять работники дипломатического корпуса.

— Прилетит ли? — в голосе Стабиньша опасение.

— Прилетит: сведения надежные, — спокойно ответил Левенсон, словно речь идет о каких-то обыденных вещах. — Наш человек провожал его до самого летного поля в Анкаре и видел, как он сел в самолет. Ошибки тут быть не может.

— Дай Бог, чтоб прилетел! — Стабиньш вынул из нагрудного кармана цветную фотографию. Левенсон вынул из своего кармана точно такую же. На ней был изображен молодой щеголеватый человек с черными франтоватыми усиками.

Самолеты с пронзительным ревом и свистом неслись по взлетной полосе и взмывали в воздух. Другие, приземлившись, еще долго, пока не смолкали моторы, стояли на месте. Потом к ним подвозили трап, подъезжал автобус, и пассажиры один за другим с усталыми, но улыбающимися лицами выходили из самолета.

Лайнер из Анкары остановился неподалеку от входа. Пассажиры медленно потекли из него.

— О’кей! — Левенсон дружески хлопнул Стабиньша по плечу и быстрым шагом направился к лестнице.

Ловко и незаметно он просочился сквозь толпу, спустился по лестнице вниз и через несколько мгновений был уже на летном поле. А там устремился прямо к молодому смуглому мужчине с щеголеватыми усиками, который стоял и беспомощно озирался вокруг, словно искал кого-то глазами.

— Господин Гарсу-заде? — Левенсон почтительно поклонился. — Я в вашем распоряжении.

Лицо дипломатического курьера изобразило высокомерную улыбку.

— О’кей!

Левенсон взял у него саквояж из желтой кожи и простодушно ухватился за элегантный черный кейс, но дипломатический курьер отрицательно поднял палец вверх, сам взял свой кейс, и они пошли вперед. Дипкурьер с любопытством осматривал зал аэропорта, пока они шли сквозь него к машине — дипломатический шестиместный «зим» ждал их у самого выхода.

— Поехали! — бросил по-латышски Левенсон шоферу. Они с дипкурьером уселись на мягком заднем сиденье. — Как всегда — в гостиницу «Де Рома».

Швейцар подчеркнуто галантно открыл тяжелые двери гостиницы. Они прошли через фойе, где в мягких креслах сидели люди, вошли в лифт и поднялись на пятый этаж. У дверей с номером 564 остановились. Левенсон вынул из кармана ключ и отпер дверь.

— Мне сказали, что у меня будет номер 594, — неуверенным голосом сказал дипкурьер.

— Небольшие изменения, господин, — Левенсон вежливо, пожалуй, даже услужливо улыбнулся. — Этот номер удобнее и окна в нем выходят не на улицу.

«Ошибка невозможна, — подумал Левенсон. — Курьер себя уже немного выдал».

Он распахнул дверь и пропустил его вперед.

— Чувствуйте себя как дома! Что вам заказать — кофе, виски со льдом? Или что-нибудь другое?

— Нет, благодарю, — дипкурьер надел маску вежливого высокомерия. — Мне хотелось бы отдохнуть. — Он дал понять, что Левенсону следует оставить номер. Но тот не торопился. Словно о чем-то вспомнив, он затоптался на месте.

— Мне поручено кое-что обсудить с вами… — медленно произнес он.

— Тогда говорите, пожалуйста, — лицо курьера резко изменило выражение — стало заинтересованным. Он указал на мягкое кресло рядом с круглым столиком.

Но Левенсон не сел, обдумывал, как быть дальше: приступить к делу сразу нельзя — курьер не так-то прост, его голыми руками не возьмешь. Ребята выяснили пароль, но его в последний момент могли изменить, а без пароля можно и опростоволоситься — этот тип обязательно поднимет крик, позвонит дежурному… Соучастников могут предупредить. «Буду пробиваться напрямую!» — решился Левенсон.

— Вы грубо нарушили латвийские и международные законы! Кто вам дал такое право? — грубо и повелительно прошипел Левенсон и медленно, но угрожающе пошел на дипкурьера. От услужливого и улыбчивого представителя министерства иностранных дел не осталось и следа. Перед дипкурьером стоял теперь наглый и устрашающий робот, в любую минуту готовый смертельно ударить. А выражение лица вообще не обещало ничего хорошего.

Ошарашенный дипкурьер попятился назад. Лицо его сначала налилось кровью, затем побледнело, глаза выкатились из орбит.

— Что? Что вы себе позволяете? — взвизгнул он. — Я… Я дипломат, имею статус неприкосновенности! Я сейчас… — продолжая пятиться назад, он наткнулся на кресло и свалился в него, но быстро справился с собой и сунул руку за пазуху. Но Левенсон оказался проворнее — молниеносным движением он схватил курьера за руку, ловким приемом вывернул ее и выхватил пистолет.

— Так, так, — насмешливо и в то же время угрожающе сказал он. — Вооруженное сопротивление полиции! Международные законы не защищают преступников, даже если у них есть дипломатические документы, — он неторопливо вынул из кармана карточку Интерпола. — Откройте кейс, уважаемый, иначе…

— Вы не имеете права, не имеете права! — истерически закричал дипкурьер, вскочил и бросился на Левенсона.

— Есть у меня такое право!

Он размахнулся и рубанул ладонью по шее дипкурьера. Тот как подкошенный повалился опять в кресло и закрыл глаза.

Левенсон налил из графина воды в стакан и подал его дипкурьеру.

— Выпейте, пожалуйста, — бесстрастным голосом сказал он. — И откройте кейс!

— Там нет ничего запрещенного, — безнадежно отозвался дипкурьер. — Поверьте мне!

— Не поверю!

Дипломатический курьер медленно и нехотя достал из брючного карманчика для часов крошечный, но хитроумный ключик, сунул его в замочек, нажал какую-то кнопочку, и крышка кейса мгновенно отскочила.

— Там нет ничего, кроме документов!

— Вы, наверное, считаете, что мы вас взяли просто так — от скуки, чтобы развлечься? Ошибаетесь! Мы знаем, что спрятано в нижней части вашего кейса. Но не только это. Нам известно и кому все это предназначается, на какие цели. Так что не валяйте дурака! Пока что можем поговорить с вами о контрабанде наркотиков. Причем в крупных размерах. Но к этому может прибавиться еще и сотрудничество с террористами. Бандитами и убийцами. Что вы скажете по такому поводу, господин дипломат? Так что еще раз говорю: довольно валять дурака — открывайте кейс как положено, в противном случае мне придется его сломать!

— Не знаю и знать не хочу, кому предназначены деньги! Других вещей там нет. — Наклонившись вперед, дипкурьер коснулся двумя пальцами отворотов своей брючины и легонько сжал их. Тут же открылась другая, внутренняя крышка кейса, под которой лежали аккуратно сложенные пачки стодолларовых банкнот.

— Однако… — Левенсон явно был доволен. — Для начала совсем неплохо. А вы не стесняйтесь — вынимайте денежки! Их вам, должно быть, за работу заплатили?

— Совершенно верно, — дипломат немного оживился. — После передачи денег мне обещано пятнадцать тысяч долларов…

— Хватит играть в прятки! — сурово приказал Левенсон и кулаком надавил на незаметную кнопочку на левом подлокотнике кресла.

Тут же открылась входная дверь. В комнату вошел Стабиньш с фотоаппаратом через плечо и два свидетеля. Они внесли портативный магнитофон, небольшую пишущую машинку и компьютер.

Левенсон нетерпеливо повторил:

— Я, кажется, уже сказал вам — выньте деньги и покажите нам, что под ними! И быстро! Я не люблю повторяться!

Дипломат одну за другой вынул небольшие пачки денег, под которыми лежали аккуратные целлофановые мешочки с серо-белым порошком.

Левенсон взял одну и понюхал:

— Так я и думал — марихуана. Замечательно! Не так ли, коллеги? — Он был очень доволен.

— Здорово сработано! — с восхищением воскликнул Стабиньш. — Здорово! Можно начинать фиксировать?

Дипкурьер совсем растерялся и сник. Блеск и элегантность как рукой сняло. Теперь он больше походил на облезлого бездомного кота, пробавляющегося на помойках.

Левенсон поднял кверху руку, требуя особого внимания.

— У меня еще есть несколько вопросов. Где вам назначена встреча с человеком, который должен придти за деньгами и наркотиками, и в какое время?

— Здесь же, в гостинице, но только в номере 594, а не 564. Ко мне должны придти. Больше я ничего не знаю, честное слово — ничего.

Казалось, дипломат вот-вот расплачется.

Левенсон с минуту размышлял.

— Давайте сюда все свои документы. Если будете хорошо вести себя, мы вам поможем. Я достаточно ясно говорю? — И уже совсем иронично: — Да, на всякий случай пароль тоже назовите.

— «Фирма скупает черных козлов», — скороговоркой пробормотал дипломат, озираясь по сторонам, словно боясь, что услышит еще кто-нибудь.

— Отлично, отлично! Мы предполагали нечто такое. А какой отзыв?

— «По очень высоким ценам». Причем нельзя упустить ни слова.

— Да, цена будет высокой, — тихонько засмеявшись, сказал Левенсон. — За все дела придется заплатить, и немало…

— Здесь были ворота гетто. Мне показал это место отец, когда я был еще ребенком, — печально рассказывал майор Левенсон. — Тут не было надписи «Arbeit macht frei», как в Освенциме, где из людей сначала высасывали все силы на нечеловеческих работах, а потом сжигали в газовых камерах. Здесь меньше заставляли работать, зато больше людей уничтожали сразу. Здесь была фабрика смерти ускоренного типа. Рижское гетто известно во всем мире. Евреев из рижских квартир выселяли и сгоняли сюда. Вещей разрешалось взять столько, сколько могли унести с собой. Мужчин отделили от жен и детей. Люди жили по три-четыре семьи в одной комнатушке. А вокруг гетто — колючая проволока. Еду выдавали — сто граммов хлеба из муки, перемешанной опилками, на одного человека. Да их никто и не считал людьми, а материалом, подлежащим уничтожению. В охране, к сожалению, было много латышей… добровольцев…

Розниекс шагал рядом и внимательно слушал. Он буквально физически ощущал тяжесть, давившую плечи и мешавшую свободно дышать. Ему казалось, что вокруг пахнет кровью, что он слышит отчаянные крики.

— Соотечественники моей матери уничтожили соотечественников моего отца, — Левенсона даже передернуло. — Абсурд, но правда. Пьяные бандиты устраивали тут соревнования по стрельбе — отнимали у матерей младенцев, подбрасывали их в воздух и стреляли по ним. Раненных детей добивали головой об стену. Матерей, которые бросались на защиту своих детей, безжалостно избивали, некоторых до смерти, а красивых женщин насиловали по нескольку бандитов сразу. Осенью людей большими партиями гнали в Румбульский лес. Тех, кто не мог идти, расстреливали по дороге. В Румбуле мужчин заставляли рыть траншеи, а их жен и детей раздеться донага. Потом их ставили у края ямы и расстреливали из пулеметов. Тех, кто уцелел, приканчивали из пистолетов и винтовок. Рассказывают, что в Бикерниеках расстреливали мужчин, которых сначала использовали на тяжелых работах. Потом, когда «дело» было сделано, колючую проволоку сняли и повесили надпись «Judenfrei» — свободно от евреев. Вот так в Латвии уничтожили семьдесят пять тысяч евреев, вина которых состояла лишь в том, что они были евреями. И это была их единственная вина. Здесь расстреливали не только латвийских евреев. Сюда привозили евреев для уничтожения из других стран Европы. Трудно сказать, где было больше зверств — в Освенциме, Треблинке или в Рижском гетто, — Левенсон тяжело вздохнул и замолчал на несколько минут. Розниекс понял, что ему очень трудно говорить об этом.

— А перед тем в синагогу на улице Гоголя согнали евреев и подожгли, заживо сожгли людей. Там сгорел мой дед и много других родственников.

— Что тут скажешь? — отозвался Розниекс. — Инквизиторы средневековья — просто пай-мальчики по сравнению с нашими оборотнями.

— И в этой зондеркоманде был знаете кто? Наш Эдгар Эглон и еще Зигмунд Озолиньш — отец Яниса Озолиньша, нынешнего мистера Узолинга из Канады. Так-то вот, коллега Розниекс!.. Обо всем, что здесь происходило, я не раз слышал от своего отца. Он — один из той неполной тысячи человек, которым здесь удалось спастись. Фашисты убили всех моих родственников со стороны отца, и я никогда им этого не прощу. Мой отец — ему тогда было всего двенадцать лет — стоял голым на краю ямы вместе со своей матерью и двумя сестренками. Он был приговорен к уничтожению. Его ранили, и он упал в яму. Его мать упала на него. Умышленно или нет — сейчас никто не скажет. Потом мужчины их засыпали песком. Ночью он выбрался наружу. Ямы тогда копали неглубокие — некогда было, да и закапывать приходилось очень многих. Неизвестно, откуда у человека может найтись столько сил, чтобы выбраться из такого ада. И он пошел куда глаза глядят. Шел он долго, в основном по ночам, а днем прятался. Он панически боялся людей, потому что никому больше не верил, зная, что любой его может убить или сдать фашистам. Он замерзал, несмотря на то, что в первую же ночь ему удалось украсть кое-что из одежды, развешенной для просушки. На каком-то хуторе он забрался в свинарник, поел из корыта и отогрелся. Но в другой раз ему не повезло — на него напала собака и укусила за ногу. Нога распухла, сильно болела. Вскоре он уже не мог идти — терял силы, к тому же у него поднялась температура. Так и упал на тропинке, ведущей к одному хутору. «Бога нет, — тогда думал он. — Он всех нас предал». Потом потерял сознание. В бреду он видел мать, которая его нежно целовала. А когда открыл глаза, увидел лохматую дворнягу. Она лизала ему лицо.

— Мальчик, ты болен? — склонившись над ним, спрашивала маленькая светловолосая девочка. Ее открытое и доброе личико светилось состраданием.

Отец ничего не мог ей ответить, только слезы катились по его щекам. Он хотел подняться, но это оказалось ему не под силу. Руки и ноги не слушались.

— Жди меня здесь, — прочирикала девочка, позвала собаку и убежала.

«Кого она приведет? — думал со страхом отец. — Шуцманов, немцев или добрых людей?» И тогда он начал молиться — так, как учили его в хедере. Долго ждать не пришлось. Девочка привела молодого сильного крестьянина — светловолосого и широкоплечего. Легко, словно мальчик ничего не весил, он взял отца на руки и молча отнес к себе домой. В дверях их ждала светловолосая молодая женщина с младенцем на руках. «Бог все же есть», — подумал тогда отец.

Отца уложили в комнате на кровать. Какая-то пожилая женщина отпаивала его травами. А когда он поправился, поместили в специально для того вырытый и выстланный досками погреб. На ночь он приходил в дом. Девочка носила ему в погреб еду и питье. Однажды соседка увидела, как девочка несет еду в погреб, и принялась расспрашивать мать, почему малышка Лайма так часто ходит в погреб и что-то носит туда? Соседка — жена волостного секретаря — была большая сплетница.

Той же ночью Имант — так звали отца девочки — отвез моего отца на лошади на хутор своего брата. Там он и жил до тех пор, когда пришли красные и немцы отступили.

После войны отец закончил ремесленное училище, потом институт и стал работать учителем. Почти каждое воскресенье он навещал своих приемных родителей.

— А что дальше стало с девочкой Лаймой? — с интересом спросил Розниекс.

— Она жива и здорова. Это моя мать. Вместе с отцом они живут в Тель-Авиве. Они любят друг друга, живут в большом согласии. У меня есть еще младшая сестра.

Они медленно шли по улице Лудзас, которую когда-то называли Дорогой смерти евреев. По обе стороны улицы небольшие деревянные домишки — запущенные, давно не видавшие ремонта, наполовину развалившиеся, кругом грязные дворы, заваленные разным мусором и дровами, заготовленными на зиму. А во дворах — такие же неухоженные люди, тут же бегают дети, собаки, кошки.

— Вот здесь, — Левенсон взял Розниекса под руку. — Зайдем, посмотрим?

Он повел Розниекса через грязный двор, в глубине которого стоял скособоченный и давно не крашенный одноэтажный деревянный дом. В нем кто-то громко ругался пьяным голосом. Через открытую дверь они увидели за столом двух мужчин и женщину. Они пили водку.

Левенсон успел заметить закопченные стены, местами заплесневелый от сырости потолок и довольно скудную обстановку.

— Чего надо? — грозно спросил один из мужчин и вскочил с места.

— Ничего, — отрезал Левенсон таким тоном, что тот сразу сел на свое место.

Розниекс и Левенсон вышли со двора.

— Здесь, в этой комнатушке, они и жили — три семьи. Мне эту комнатушку показывал отец перед отъездом в Израиль. Каким домишко был, таким и остался.

— Хоть бы какую-нибудь памятную досочку прибили — где-нибудь там, где были ворота гетто, — покачал головой Розниекс.

Левенсон в ответ горько усмехнулся:

— Куда уж! Хоть бы кто-нибудь из правительства высказал сожаление, осудил бы антисемитизм, как это делается в других странах! Да хоть в той же Германии. Ан ничего — тишь и благодать!..

— Антисемитизм — скверное явление, — согласился Розниекс. — Положа руку на сердце, не могу сказать, что здесь, у нас в Латвии, его уже совсем нет.

— А разве у вас нет закона против антисемитов?

— Есть. Как же нет? Шестьдесят девятая статья Уголовного Кодекса предусматривает лишение свободы до трех лет. Однако никто этот закон, как и другие, не применяет.

— Жаль, жаль… — Левенсон ускорил шаг. — Я предложил бы Верховному Совету принять закон об официальном опубликовании фамилий, имен и года рождения тех убийц, которые расстреливали. А список прикрепить там, где были ворота гетто, чтобы все читали и знали, помнили обо всем этом. Чтобы помнили и знали все поколения. Без покаяния и очищения невозможна никакая демократия. Я вам сейчас докажу… — он подошел к молодой парочке, которая, весело и беззаботно болтая, шла мимо сквера, разбитого в советское время на месте, где было старое еврейское кладбище, где также были расстреляны и засыпаны землей жертвы фашизма — евреи. — Скажите, пожалуйста, — обратился Левенсон по-латышски и показал на сквер. — Вы знаете, что это за место?

Парочка удивленно переглянулась, пожала плечами, не зная, что ответить.

— Что это за место? — девушка недоуменно переспросила. — А какое?

— Ну вот это самое, — Левенсон указал еще раз.

— А вы сами не видите? — возмутился парень. — Чего цепляетесь к людям? Парк как парк — с деревьями, травой. Чего вам еще-то надо?

— А что здесь было во время войны?

— Откуда нам знать! Мы в то время не жили!

Парень подхватил девушку под руку, и они не оглядываясь понеслись дальше — через сквер, где под землей покоятся люди.

— Вот как! — Розниекса даже передернуло. — Вот как!

Оба вышли на Московскую улицу напротив спортивного манежа.

— Теперь поедем в Румбулу, если не возражаете, — сказал Левенсон. Он проголосовал поднятой рукой какому-то «мерседесу», но тот промчался мимо, даже не сбавив скорость. За ним промчались «вольво», «форд» и «Жигули». У Розниекса никогда не было собственной машины, а такси или какую-нибудь другую он не стал брать: ему показалось, что ехать на такси по траурным местам — неэтично. Да и Левенсон пожелал пешком… Остановился старенький «Запорожец» с водителем-инвалидом.

— Вам в Румбулу? — открыв дверцу, поинтересовался он. — Я тоже еду туда. — Он говорил картавя и с еврейским акцентом. — Я туда часто езжу. Там у меня всех родственников перестреляли, а я совершенно случайно эвакуировался с последним эшелоном. Так уж вышло. Я был комсомолец в богатой еврейской семье, пионервожатый… Так и уехал со своей дружиной. Так получилось. Странно, не правда ли? Моих тетю и дядю выслали в Сибирь как богачей, как социально опасных элементов. А моих родителей, братьев и сестер расстреляли фашисты — здесь, в Румбуле. А я был на фронте, меня тяжело ранило. Смешно, не правда ли? Обхохочешься!

— Мои родные тоже тут расстреляны, — не сдержался Левенсон.

Старик повернулся, чтобы лучше рассмотреть блондина. Лицо его явно выражало недоумение.

— Да?

— Я из Израиля, — сказал Левенсон.

Старик широко улыбнулся и покраснел из-за своей недогадливости.

Машина подкатила к стоянке. Левенсон хотел заплатить, но инвалид категорически запротестовал:

— Что вы, что вы! Мне ваши деньги не нужны, ведь я привез вас на святое место. Пойдемте, я вам покажу! Смотрите — вот здесь памятник пятидесяти тысячам советских граждан, военнопленным и другим, — он горько усмехнулся. — Видите? Не евреям, а советским гражданам. Не было здесь и военнопленных. Но только так в те годы и можно было написать. После войны здесь нельзя было ухаживать за могилами, нельзя было собираться больше, чем втроем, нельзя было говорить по-еврейски. Мы, молодежь, приходили сюда, но нас гоняли кагэбэшники — они тут дежурили день и ночь: не дай Бог, мы тут на кладбище свергнем советскую власть! Тут они чего-то охраняли, а вот когда оскверняют могилы евреев, то никого почему-то не видно — ни тогда, ни теперь… А вон там и само кладбище — ничего особенного — земля как земля, ограждена длинными четырехугольными бетонными брусьями. Никакой это не мемориал с грандиозными фигурами, высеченными из гранита, и звуковым памятником, как это сделано там, дальше.

Они стояли все трое молча, склонив головы. Наконец инвалид нетерпеливо заговорил:

— Если хотите, я отвезу вас обратно в город. Мне надо только на несколько минут заскочить на Румбульский рынок — купить пару деталей. Машина старая — отказывается служить.

— Нет, спасибо! — поблагодарил Левенсон. — Мы еще здесь побудем… Как-нибудь уж доберемся до города…

Какое-то время оба шли молча, погруженные в свои мысли.

— Что и сказать, — Розниекс печально качает головой. — Можно только глубоко посочувствовать. Я все понимаю, ведь и мои близкие пострадали, только от коммунистов.

— Слыхал, слыхал и об этом страшном времени, — согласился Левенсон. — О массовых депортациях латышей в Сибирь в 1940 и 1949 годах, где многие погибли. Ведь высланы были и родители моей матери, те самые, которые спасли моего отца. В кулаки их зачислили.

— Да, — задумчиво добавил Розниекс, — фашизм и коммунизм — два монстра…

Номер люкс отеля «Де Рома» элегантен и удобен. Мягкая мебель сочетается с японскими обоями и высоким декоративным потолком. В номере телевизор и видеомагнитофон «Акай» последнего выпуска. Марису уже надоело смотреть немецкие и американские видеоленты, телевизионные передачи. Он нервничал.

Прошло двое суток, но никто за посылкой не пришел. От нечего делать Марис начал перелистывать книгу — детектив на английском. Но сосредоточиться на чтении никак не удавалось. Он время от времени поглядывал на часы. Вот уже полтретьего ночи. «Что, если не придут? Может, что-то пронюхали?»

Вдруг из коридора донесся слабый шум. Марис прислушался — да, словно кошка скребется в дверь. Марис отложил книгу, инстинктивно нащупал браунинг за пазухой, тихонько подошел к двери и стал слушать. Царапанье в дверь повторилось.

Марис рывком открыл дверь и увидел перед собой молодую хорошенькую женщину в гостиничной форме уборщицы. Почти не разжимая губ и потупив глаза, произнесла она на ломаном английском:

— Я вас не потревожу?

Марис оторопел от неожиданности, не знал, как реагировать.

Но быстро справился с собой, вспомнив, что сейчас он дипломат из Анкары, и тоже по-английски ответил:

— Прошу вас, входите! — Сделав шаг в сторону, он пропустил Эрику Пигачеву в комнату. Он узнал ее по фотографиям из дела.

Марис был загримирован под дипкурьера: бородка клинышком, усы, черный парик и смуглая кожа. Ни дать ни взять — дипломат из Анкары, только ростом повыше и чуть плечистее. Люди из «Моссада», видно, хорошо владели техникой грима. Так что Марис мог рассчитывать на то, что она его не узнает. Но почему за столь большой суммой денег и за наркотиками явилась одна-единственная хрупкая женщина, а не три-четыре вооруженных человека с надежным прикрытием?

«Как она попала сюда? — ломал голову Марис. — Ведь гостиница окружена. Люди Стабиньша следят за каждым входящим в гостиницу. Одна из регистраторш — Елена Спуре, портье — тоже из команды Стабиньша, не говоря уж о коридорных и горничных…»

Действительно, все было подготовлено так, чтобы ни одна живая душа не могла проникнуть в номер Мариса без ведома Стабиньша. План операции состоял в том, чтобы захватить как можно больше бандитов, а затем расколоть их в соответствии с собранным ранее материалом. В том, что они расколятся, Стабиньш со своими людьми не сомневался — материалов на них было более чем достаточно…

А тут вдруг явилась одна женщина, без сопровождающих. Причем женщина сногсшибательной красоты — она нежным, полным доверия взглядом смотрела Марису в глаза и застенчиво предлагала свои услуги. Марис засомневался, Эрика ли это, не пробралась ли к нему проститутка высшего класса, какие обслуживают иностранцев в шикарных номерах. Но нет, на проститутку она не похожа. Какое-то внутреннее чутье подсказывало Марису, что надо быть осторожным.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — широким жестом показал он на кресла, обтянутые серебристым плюшем. — Чувствуйте себя как дома!

Эрика — а это была она — крошечными шажками, как японочка, подошла к столику и села на самый краешек кресла. Видно было, что она напряжена — глаза ее следили за каждым движением Мариса. Наконец, тихо и с облегчением вздохнув, уселась глубже. Короткая узкая юбочка при этом задралась вверх, обнажив красивые ноги.

— Что будете пить? Коньяк, сок, виски со льдом, бренди, аперитив?

— Коньяк с соком, — небрежно бросила Эрика. — Виски я не выношу.

Длинными ухоженными пальцами с ярким маникюром она достала из своей черной замшевой сумочки изящный портсигар с монограммой, вынула из него тонкую сигарету и закурила. Затем предложила и Марису.

— Спасибо, нет! Я курю свои излюбленные… — Марис вышел в прихожую, где стоял холодильник. Эрика с любопытством осмотрела помещение. Она по опыту знает, что нужно оценить и запомнить на случай экстремальной ситуации, где окно и дверь, длину и ширину комнаты, расположение в ней мебели. От этого многое зависит, и прежде всего — завоевание преимуществ. Затем она покопалась в сумочке. Все в порядке — оружие тоже будет под рукой. На всякий случай она оставила сумочку приоткрытой.

Марис вернулся с хрустальным подносом в руках, на котором стояли бутылка превосходного коньяка, бокалы с соком, печенье, шоколадные конфеты и фрукты.

Он поставил все на столик, сел в кресло напротив Эрики и бросил на нее вопросительный взгляд. Затем, ни слова не говоря, налил коньяку в хрустальные рюмки.

Оба выпили и стали молча разглядывать друг друга. Марис ждал, что Эрика начнет первая. Но она не торопилась. Ей же необходимо было оценить противника, чтобы принять решение, как действовать дальше. Марис тоже размышлял.

«С мужчиной было бы проще, а тут слабый пол — красивая, очень манящая женщина. Да, ситуация совсем не такая, к какой я готовился. Ничего не поделаешь — придется переждать, чтобы решить, как действовать. Если она уверена в том, что я — турецкий дипломат, то так тому и быть — тогда одна программа. А если сомневается — то другая программа. Однако все равно наверняка придется действовать в соответствии с ситуацией… Она одна. Если схвачу ее после того, как возьмет деньги и наркотики, то чего я добьюсь? Эта точно никого не выдаст, ничего не скажет. И, кажется, здорово закалена — такую тюрьмой не испугаешь. Может, она что-то учуяла? Вряд ли. Ведь все так тщательно и секретно подготовлено…»

Эрика медленно поставила на столик опустевшую рюмку и взяла печенье.

— Ну вот что. Я пришла не затем, чтобы переспать с вами, а за посылкой. Пароль — «Фирма скупает черных козлов»!

— По очень высоким ценам! — ответил Марис, а сам напряженно думал: «Что делать дальше? Арестовать или сначала дать деньги? Или попытаться дать знак своим? А дальше? Ладно, продолжим игру!» Он открыл тумбочку и вынул оттуда черный кейс, поставил его на край стола и открыл. Сначала вынул пачку дипломатической почты, затем обоими большими пальцами оттянул края днища и вынул его. Взгляду открылись тесно уложенные пачки стодолларовых банкнот.

Эрика не удержалась — вскочила с места, потом опомнилась и спокойно села снова.

— Вам причитается пятнадцать тысяч, — сказала она и налила коньяку в рюмки.

— Так мало? — ни с того ни с сего брякнул Марис.

— Такой был уговор. — Эрика вынула из сумочки и развернула черный шелковый мешочек с крошечной молнией и подала Марису. — Вот сюда сложите, пожалуйста, нашу долю!

Марис осторожно взял пять пачек, отложил их на свою тумбочку, остальное побросал в мешочек. Теперь, когда денег в кейсе не стало, взору открылись и прозрачные мешочки с марихуаной. Марис уголками глаз следил за Эрикой, но она ничем себя не выдала. Он уже хотел было мешочки с марихуаной побросать сверху на деньги, но тут вмешалась Эрика:

— Я сама, — она достала другой мешочек и стала складывать в него пакетики. Не знала Эрика, что вместо марихуаны в них был похожий, но простой серо-белый порошок. Доллары также были поддельными — их привезли Левенсон и Эшколи. А настоящие деньги были переданы на хранение в Банк Латвии.

— Где я могу помыть руки? — спросила Эрика.

— Пожалуйста, — Марис показал на дверь ванной комнаты. Эрика вошла туда, прихватив с собой оба мешочка. Через несколько минут она оттуда вышла с таинственной улыбкой на лице, а грудь ее заметно увеличилась.

— Мне пора идти, — коротко бросила она и направилась к двери.

Марису очень что-то не понравилось в ее поведении, но что именно, он не понял, да и анализировать было некогда. Несколько мгновений он раздумывал, задерживать ее или нет. Потом вдруг решил — надо идти за ней. Может, обнаружатся соучастники, может, ее кто-то будет ждать?

— Я вас провожу, — предложил он.

— Не надо, я сама, — отказ Марису показался не совсем категоричным. Эрика подчеркнуто спокойно, словно доверяясь Марису, протянула ему руку. Оба пошли по длинному и пустынному коридору. «Наверно за нами следят, — подумал Марис. — Наши — наверняка. Может, и их люди…»

Оба вошли в лифт, в котором тоже никого не оказалось. В фойе Марис бросил несколько слов портье, но Эрика никак не отреагировала. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она спокойно направилась к своей роскошной машине.

— Благодарю вас за галантный прием, — сказала Эрика, медленно растягивая слова, словно ей нужно было потянуть время в ожидании чего-то. — Но теперь вы можете быть свободны… — она как бы с сожалением глянула на Мариса.

А Марис, ничего не замечая, размышлял: «Неужели она и в самом деле приехала одна, без сопровождения и без прикрытия? Что делать? Если наши ее сейчас не задерживают — значит, надеются, что кто-то из мафии поблизости…»

— Я никак не могу оставить вас с таким богатством. Это опасно, — Марис решил проявить настойчивость. — Неужели не было никого, кто мог бы вас проводить?

На секунду глаза Эрики сверкнули хитростью.

— Как видите, не было. Если вы и впредь обещаете быть галантным кавалером, — из деловой дамы она сразу преобразилась в манящую кокетку, — кто знает, может, нам обоим будет очень интересно… — и она многозначительно улыбнулась.

Марис тоже сел в машину — рядом с Эрикой. Эрика рванула с места — и шикарный «Корвет» помчался по ночным темным улицам. Выехали на улицу Бривибас, и ехали, никуда не сворачивая. За ними ехала какая-то машина, другая выскочила с улицы Лачплеша. За Воздушным мостом появился еще и «рафик».

«Значит, меня не бросили на произвол судьбы», — подумал Марис.

Эрика тоже заметила, что несколько машин преследуют ее. Она прибавила еще скорость — на спидометре стрелка стояла возле цифры 130. Они промчались на красный свет светофора. Погоня приближалась, уже не таясь. Вдруг дорогу им перегородил большой желтый фургон с прицепом. Он вылез из поперечной улочки. Но Эрика уже неслась по другой улице. Теперь Марису ясно — его дела плохи.

— Останови! — крикнул он по-английски. — Останови, тебе говорят!

Эрика чуть ли не в пол вдавила педаль газа.

— Останови! — Марис выхватил пистолет. — Останови!

— Дурачок! — ответила Эрика по-латышски и захохотала. — Будешь стрелять — мы оба разобьемся, и наш любовный роман придется заканчивать на том свете.

«Значит, она меня расшифровала. А может, просто проверяет? Как бы мне стукнуть ее и перехватить руль?»

Но Эрика, поняв, о чем он думает, приказала:

— Сиди, дружок, спокойно и не рыпайся! Видишь машину сзади? Так вот: только ты перехватишь руль, они откроют стрельбу по колесам, и тогда окажемся оба в канаве.

«Если останусь в живых, то окажусь в ее лапах, — подумал Марис и затих. — Да, мы здорово просчитались, но в чем? Когда? И зачем я им? Конечно, они захотят узнать, как далеко мы продвинулись в расследовании, что нам известно, а что не известно. Меня они будут пытать, может, даже убьют. А может, возьмут в заложники. Черт побери, я вляпался во второй раз!»

— Черт побери! — он уже не думал, и потому произнес эти слова вслух.

— Не черт и не бог тебя побрал, а я! — Эрика злобно рассмеялась. — Тебя, Мариса Спрогиса! Можешь снять свои прекрасные атрибуты. Маскарад окончен!

«Корвет» несся дальше, вырвался на трассу и, обогнав какую-то машину, еще прибавил скорость.

— Оставим машину здесь, — Стабиньш повернул направо и въехал в переулок. «Волга», шурша шинами, проехала вперед и остановилась. Кругом царила хмурая тишина раннего осеннего утра.

Левенсон открыл дверцу, и сидящих в машине обдало влажным воздухом. Запахло прелыми листьями, которыми уже была устлана вся земля вокруг. Улочка, где на «Волге» никак не развернешься, заканчивалась тупиком — высоким дощатым забором неопределенного цвета. По обеим сторонам улочки тянулись одинаковые изгороди из железной сетки. «Наверно, изготовлены на одном заводе. Теперь заводы, кажется, вообще ничего другого не производят», — подумал Стабиньш.

Капитан Эшколи с ленцой вылез из машины и, широко расставив ноги, потянулся, чтобы размяться. За ним быстро выскочили Шота Брегвадзе и Левенсон. Стабиньш включил сигнализацию и запер машину. Все четверо были одеты в российскую офицерскую форму.

— Пошли, — сказал Стабиньш, — тут недалеко.

Левенсон поправил портупею и ощупал кобуру с автоматическим пистолетом. Другой — поменьше — лежал у него в кармане.

Все четверо пошли вперед, где между заборами был проход, и вышли на улочку пошире и с асфальтом. Там посреди большого фруктового сада с цветочными клумбами виднелся коттедж из красного кирпича, с лоджиями, террасой, солярием и гаражом. Ветви яблонь клонились долу от обилия румяных яблок. Тут же были и вишни, сливы, чуть подальше — малина, кусты красной и черной смородины. А во дворе они увидели восемь железнодорожных контейнеров, которые резко выделялись на фоне прекрасного сада.

— А мы вовремя приехали, — заметил Левенсон. — Перелетные птицы, кажется, готовятся к отлету в дальние страны.

— Так выходит, — согласился Стабиньш.

Эшколи с интересом рассматривал сад и качал головой.

— Очень расточительно обходитесь с землей. У нас бы гораздо больше насажали… А птичка еще не улетела?

— Нет, не улетела, — тихо засмеялся Стабиньш. — Еще вчера сидела тут, в своем гнездышке. Да и «мерседес» стоит в гараже — мы проверили. Мы за ним хорошо следим… — Он подергал ручку калитки. Она оказалась запертой. Вдруг две огромные и красивые немецкие овчарки с громким лаем бросились к калитке навстречу незваным гостям. Стабиньш нажал кнопку звонка.

Заскрипели какие-то замки, после чего, шаркая шлепанцами, вышел черноволосый мужчина в подштанниках и подошел к калитке:

— Кто такие? Чего надо? Чуть не ночью ломитесь в дом командира полка… Пьяные, что ли? Вот позвоню сейчас в комендатуру и засажу всех — тогда посмотрим, что с вами делать…

— Не надо нервничать, товарищ полковник, — тихо и спокойно перебил его Левенсон. — Если не ошибаюсь, вы — полковник Гамашвили? — Он неторопливо вынул из кармана и протянул полковнику удостоверение армейского контрразведчика.

Агрессивность полковника как рукой сняло — он побледнел, видно, знал, что с такими людьми шутки плохи.

— Сразу бы и сказали, — смущенно пробормотал он. — Проходите, пожалуйста! Какой разговор у калитки! Генацвале, гостями будете! Проходите! Проходите! Джек, Сали, на место! Кому сказал: на место! — Он топнул ногой в шлепанце. Собаки, поджав хвосты, неохотно потащились в сторону гаража.

Гамашвили дружески подхватил Левенсона под руку. Остальные трое направились вслед за ними в дом.

Гостиная была роскошно обставлена, но без всякого вкуса. Дорогая и большая хрустальная люстра слишком низко свисала над круглым массивным столом, украшенным золотой инкрустацией. Массивная, ядовито-синего цвета мягкая плюшевая мебель никак не сочеталась со светлыми, в мелкий цветочек занавесями. В большой витрине стояли разные старинные вещицы из серебра, золота, слоновой кости, на стене целая выставка ярких полотен — смешение стилей и эпох. «Наверно, так и бывает, когда некультурные люди стремятся к роскоши», — подумал Левенсон, но ничего не сказал.

— Присаживайтесь, мои дорогие, присаживайтесь! По обычаю нашего народа гость — всегда желанный, и мы всегда рады оказать ему хороший прием, — полковник смутился, метался туда-сюда и пытался подольститься к пришедшим. — Что будем пить — чай, кофе? Что будем есть?

За матовыми стеклами широкой двери все время кто-то маячил.

— Маша! — крикнул полковник. — Маша, иди сюда, угощай дорогих гостей! — Он подбежал к массивному буфету, украшенному, как и стол, золотой инкрустацией, вытащил оттуда бутылки — две коньяка и одну вина — и широким жестом поставил на стол.

— Незачем Машу звать, — сказал Левенсон и уселся в мягкое кресло у стены. — У нас мужской разговор будет.

— Я это понял сразу, — полковник перестал суетиться, остановился посреди комнаты и внимательно смотрел на гостей. Взгляд, полный подозрительности, скользил с одного на другого. В темных его глазах сверкали злые искорки.

— На сухую разговор между мужчинами невозможен, — сказал он и бросился открывать бутылки.

Вдруг широко распахнулась стеклянная дверь, и в комнату вплыла молоденькая блондиночка, неся довольно большой поднос, уставленный холодными закусками — лососиной, икрой, языком, какими-то салатами и фруктами. Она поставила все на стол, молча поклонилась и вышла.

«Это не жена», — подумал Стабиньш. — «Должно быть, домработница и любовница в одном лице». Он поднялся, подошел к полковнику и положил ему руку на плечо.

— Вот что, дорогой! Так рано по утрам спиртное мы не употребляем, а похмелья у нас нет. Сначала разговор — потом праздник!

— Ничего, — медленно протянул Эшколи. — Можем немного и угоститься, тем более что разговор будет долгим и серьезным.

Эшколи знал, что еще никогда никому не удалось напоить его и Левенсона. Моссадовцы умеют пить не хмелея и при этом сохранять способность ориентироваться в любой ситуации.

— Ба! — полковник глянул на свои ноги и заметил, что он до сих пор в подштанниках и в шлепанцах. — Извините. Я сейчас! Вы тут пока закусывайте без меня!

Эшколи поднялся с места и загородил ему путь к выходу.

— Скажите Маше — пусть принесет вам брюки, — почти приказным тоном сказал он. — Ей должно быть известно, где они находятся. Я же предупредил вас, что разговор будет серьезным.

У полковника задрожала нижняя губа. Он понял, что его уже арестовали. Странным ему показалось только то, почему они сразу это не сказали. Потоптавшись на месте, подошел к двери, дрожащим голосом крикнул:

— Маша! Маша!

Маша появилась не сразу. Теперь она была уже не в халате, как раньше, а в голубом почти прозрачном шелковом платье и в белых туфлях на высоких каблуках. Причесанная и накрашенная, она выглядела намного старше, чем несколько минут назад.

— Маша, принеси форму, мне надо одеться.

Маша исчезла и вскоре принесла мундир, положила его на кресло и осталась стоять, ожидая новых приказаний.

— Ступай, Маша… Понадобишься — позову… — Он хотел взять мундир, но Эшколи его опередил.

— Минуточку, господин полковник! — Эшколи быстро ощупал вещи и, вынув из кармана брюк небольшой пистолет, отдал их полковнику.

Тот дрожащими руками стал одеваться.

— Сядьте, господин полковник, — начал Левенсон, когда полковник застегнул последнюю пуговицу. — Выпьем и закусим, если останется время. А теперь послушайте, что я скажу! — Он сделал паузу и, посмотрев пристально в глаза Гамашвили, продолжал:

— В Ливане задержан весь ваш груз. Вам прекрасно известно, о чем идет речь.

Гамашвили ждал, весь съежившись. Как в ожидании удара хлыстом.

— А речь идет о ракетах, которые вы вместе с генералом Ивановым украли и продали арабам.

— Что, что? Что вы сказали? — Полковник вскочил с места и истерически закричал: — Что вы мне тут шьете? Ничего не знаю! Я никаких ракет не продавал, я вообще ничего и никому не продавал! Это провокация! Я знаю, кто мне хочет подложить свинью! У меня вообще нет никаких ракет и никогда не было! Это провокация! Провокация! Провокация! — кричал он и бегал по комнате.

Левенсон переждал, пока Гамашвили утихнет, и тогда заговорил совсем другим, даже дружеским тоном:

— Видите ли, в том, что ракеты ваши, сомнений нет. На основных деталях имеются номера вашей воинской части, а без вашего ведома со склада никто ничего получить не мог бы. Вопрос в другом. Вы понимаете, что разгоревшийся пожар потушить будет трудно. И поймите, господин полковник, мы не заинтересованы в том, чтобы раздувать пожар, как говорится, на весь мир.

Гамашвили слушал, раскрыв рот. Он все еще не мог взять в толк, в какую сторону тянут эти люди.

Наконец ему показалось, что понял, и, использовав паузу, он робко заговорил:

— Понимаю, господа… Нынче такие трудные времена, каждый хочет выжить. — Затем, еще раз оглядев всех, добавил: — Я хотел бы поговорить с кем-нибудь из вас с глазу на глаз. Без свидетелей, как говорится.

— Можешь со мной, кацо, — сказал по-грузински Шота Брегвадзе, — говори смело — они все равно не понимают.

Полковник очень удивился, услышав грузинскую речь, но и обрадовался. Глаза у него заискрились. Он оживился, облегченно вздохнул и вполголоса сказал:

— Послушай, кацо, сколько надо… у меня баксы есть, сколько? Не стесняйся… я могу заплатить… хватит всем…

Левенсон незаметно сунул руку в карман и проверил, работает ли микроплейер. Пальцем он почувствовал его легкое подрагивание, затем вынул из кармана носовой платок, приложил к носу и чихнул.

— На здоровье! — воодушевившись, отозвался полковник. — Дай вам бог здоровья, генацвале!

— Спасибо. Видите ли, друг, — Левенсон перешел на приятельский, даже фамильярный тон. — Нам вместе надо продумать, как отвести от вас удар и на кого свалить вину за кражу ракет. Другого выхода нет. А факт кражи установлен, от этого нам деваться некуда. Скажите нам, пожалуйста, где эти ракеты были расположены?

— Это я сказать не могу, — полковник смотрел настороженно. — Военная тайна, — мрачно буркнул он. «Они меня, видно, на дурака хотят поймать. Неужели контрразведчики не знают, где у меня стоят ракеты? Такого не может быть. Они хотят меня охмурить, нет, тут что-то не так», — думал он про себя.

— Не бойся, приятель, — опять вступил в разговор Шота Брегвадзе, — мы ведь тоже любим денежки… — и даже хихикнул. — К тому же у нас общие интересы — свалить вину с армии. А во-вторых… во-вторых, тебе, кацо, придется нам основательно заплатить. Ведь мы знаем, сколько ты и твой генерал Иванов получили за ракеты, к тому же не в долларах, а чистым золотом. Так что нечего тут в прятки играть — придется тебе с нами поделиться, как говорят, поровну на каждого брата…

Шота сразу попал в «яблочко».

Полковник ужасно рассердился. Кровь в нем закипела. Он сразу забыл обо всех своих подозрениях, уж очень ему не хотелось делиться золотом. А заплатить был согласен только за услуги.

— Наглецы! — вопил он, бегая по комнате и выкрикивая грузинские ругательства. — Золота захотели! Пусть скажут спасибо, что заплачу в долларах, причем только за работу, за хорошо отработанное, и ни гроша больше!

Левенсон смотрел на него с удивлением, словно не понимая, о чем идет речь. Наконец сказал:

— Присядьте, господин полковник, нечего пороть горячку. Мы ведь все равно знаем, где стоят эти ваши ракеты, потому что для нас тайн не существует. Мы хотим знать поподробнее, по каким дорогам и каким образом воры, допустим, могли бы к ним добраться, каким образом их вывезти. Мы знаем, что ракеты были разобраны и упакованы в ящики, а затем вывезены за границу как цветной металл. Думайте, думайте, как посторонние лица могли проникнуть на склады?

Гамашвили думал. Он знал, что такое невозможно. Вокруг строжайшая охрана, а склады заперты на сто замков, там сто всяких сигнализаций. Кроме того, без приказа генерала никто никаким образом и ни по каким дорогам вывезти ракеты не может.

Обо всем этом знали и люди «Моссада». Знали они и то, где расположены ракеты. Но вывоз ракет надо было заблокировать раз и навсегда. Со временем, когда армия из Латвии будет выведена, многое изменится. А из России ракеты вывозить будет намного труднее.

— Скажите, пожалуйста, сколько человек знали код, шифр и механизм выключения сигнализации? — не унимался Левенсон.

Только теперь полковник понял, что ему не удастся свалить вину на кого-нибудь другого.

— Нас было трое: я, генерал Иванов и капитан Гущин — начальник ракетных складов. Каждому была известна лишь часть кода, шифра и выключения механизма сигнализации. Никто не мог ничего сделать друг без друга.

— Плохо, очень плохо, — Левенсон печально покачал головой. — А где капитан Гущин?

— В казармах. Он живет недалеко от складов, у него там квартира.

— А он разумный человек, не пьяница? Он не выдаст вас с генералом?

Полковник опять недоуменно смотрел на Левенсона. Опять начал мучиться из-за того, что не понимал, откуда исходит большая опасность — то ли от Гущина, то ли от этих, сидящих в его доме. Опять к нему вернулась дрожь. Чтобы унять ее, он схватил со стола большую рюмку, налил в нее доверху коньяк и выпил одним глотком. Потом обратился к Шота по-грузински:

— Чего они хотят от меня, не понимаю… Скажи ты, брат, чего им надо? Ведь я уже сказал, что согласен заплатить, сколько надо. Чего же им еще надо?

— Видишь ли, — также по-грузински отвечал тот. — Нам ты заплатишь, мы верим. А вот израильтянам заплатить никак нельзя: затронуты их государственные интересы, безопасность их страны. Надо искать выход из этой щекотливой ситуации. И мы хотим тебе помочь.

— Да не у меня одного ракеты такого типа, — полковник снова перешел на русский язык, видно было, что уже заискивает перед другими. — Такие же ракета есть и в Белоруссии, в Гродненской области, в воинских частях, — он назвал их номера. — Кто это сказал, что именно я их продал, а не они, скажем. Может, такие же есть еще где-нибудь… Не знаю… Я за всех не отвечаю. Мы свои только в прошлом году получили. И никаких номеров войсковой части на них быть не может. Я не виноват, — он только теперь понял, что Левенсон поймал его на наживку. — Я лично никаких ракет никому не продавал, и это не мои ракеты. И вообще мне неизвестно, что там были задержаны какие-то ракеты. Я ничего не знаю… Можете сходить и проверить — мои ракета все на складе и нет никаких недостач. Капитан Гущин покажет вам документа. И вообще у нас никаких ракет и не было, а были когда-то ракеты старого образца, которые мы списали и сдали в металлолом. Их отправили на переплавку. А у нас ничего не осталось.

— Возможно, теперь и нет, — Левенсон медленно поднялся с места и с дружеским видом подошел к полковнику. Эшколи присоединился к своему коллеге, а Стабиньш и Шота встали у полковника за спиной.

— Хватит валять дурака, — вдруг рявкнул Левенсон. — Нам все известно!

От неожиданного выпада Левенсона полковник вскочил, ударил Стабиньша и бросился бежать. Левенсон — за ним. Вдруг откуда-то возникла Маша и загородила Левенсону путь, затем бросилась ему на шею, обняла и принялась неистово целовать.

«Старый прием», — подумал Левенсон, оторвав ее от себя. Но полковник успел за эти секунды вбежать в спальню и выхватить из-под подушки автоматический пистолет с глушителем на стволе. Эшколи в три прыжка подскочил к полковнику, ловким приемом повалил его на пол и отнял пистолет. Тут же подоспел Левенсон и надел полковнику наручники.

— Такие шутки ни к чему, — как мальчишке-озорнику, сказал полковнику Левенсон. Нам не нравятся такие пошлые шутки. Так вот — номер, что нет недостачи ракет, не пройдет. Как и номер со списанными старыми ракетами. Надо было выбрать по крайней мере одну версию.

— Может, он действительно списал старые ракеты вместо новых, а новые продал. Недостачи нет, но и ракет больше нет, — подытожил Стабиньш.

— Логично, — засмеялся Шота.

— Проверим, все проверим, никуда он не денется, — Левенсон вынул из кармана микропленку и нажал кнопочку. Послышался голос Гамашвили.

— Не надо, не надо, — закричал полковник. Он весь ссутулился и побледнел. — Не надо. Я расскажу, все расскажу, только не передавайте меня военному трибуналу, ведь меня расстреляют…

— Это зависит от вашего поведения, господин полковник! — прервал его Левенсон.

— Никакой я уже не полковник, не господин, а приговоренный к смерти арестант.

— Не говорите так — жизнь полна неожиданностей, — Левенсон достал из кармана и положил перед полковником личную карточку Интерпола.

Гамашвили долго смотрел на нее, и глаза его при этом все больше округлялись.

— Вы не из армейской службы безопасности? — удивленно спросил он. — То есть не армейские контрразведчики?

— Нет.

Левенсон откровенно ухмылялся.

— Тогда кто вы?

— Латвийская полиция и израильский «Моссад» — если вам это угодно знать.

— Из полиции и «Моссада»? — полковник был шокирован. — Тогда какое вы имеете право?.. Какое у вас, скажите, право так обращаться с офицером российской армии? — К нему снова вернулась агрессивность. — По какому праву? — Полковник орал уже во весь голос, пытаясь вскочить с места.

Эшколи ударил кулаком по столу:

— А ну замолчать!

Полковник затих и съежился в своем кресле.

— А права у нас самые разные, — тихо и спокойно добавил Левенсон. — Мы можем передать вас российской военной прокуратуре, можем передать международному трибуналу, можем увезти в Израиль и там судить. Там нет смертной казни, но есть пожизненное заключение. А можем… — он выдержал паузу, — можем ликвидировать тут на месте, чтобы ты больше никогда не торговал ракетами, — Левенсон повысил голос и пристально посмотрел полковнику в глаза. — И будет все шито-крыто. У нас опыт большой, когда дело касается безопасности страны. Нацисты знают, как мы это делаем, и потому боятся нас как огня. Маша, не пытайтесь дозвониться — линия перерезана. Убежать вам тоже не удастся. Поэтому и не пытайтесь. Дача окружена. А что касается смерти — можете выбрать сами. Ну, допустим, утонуть в ванне из-за внезапного сердечного приступа. Или от того же сердечного приступа — в постели рядом с Машей. Или самоубийство вместе с Машей. Как изволите…

Из-за двери послышался отчаянный женский вопль. Маша в полуобморочном состоянии ввалилась в комнату и упала на пол.

— Можем организовать вам автокатастрофу, какой-нибудь несчастный случай, или вообще вы можете без вести пропасть, причем так, что и разыскать вас никто не сможет. Так что выбор большой, как сами видите…

Шота влил Маше в рот немного коньяку, и она поднялась — белая как мел.

— Но мы можем и мирно поговорить, причем не за деньги, если вам не хочется платить.

Левенсон закончил и внимательно смотрел в лицо Гамашвили. Оно было белым, а пот струился от лба по щекам. Левенсон был очень доволен.

— Я… я согласен, — промямлил полковник.

— С чем согласен? — переспросил Левенсон.

— Поговорить.

— Вот и хорошо, господин полковник. Во-первых, — Левенсон положил перед ним карту, — нам нужны места расположения ракет — как в разобранном, так и в неразобранном виде. У нас в Латвии. И где сейчас находится уже подготовленный следующий груз? Во-вторых, вы нам назовете скупщиков ваших ракет — причем всех, с кем имели дело. Вы назовете их местонахождение и где, когда происходят ваши переговоры. Все, что вам известно о них, вы расскажете до мельчайших подробностей — о каждом бандите отдельно…

Полковник Гамашвили выдавил что-то похожее на улыбку. Маша вздохнула с облегчением.

— И чтобы оба держали язык за зубами! — строго сказал Эшколи. — Иначе вашим родственникам придется плакать на похоронах!

Маша понимающе закивала головой.

Машина неслась вперед, со свистом разрезая воздух. Дорога пустынная — ни одной машины. А по обеим ее сторонам — леса и подлески, дома, сараи, огни и огоньки, как бы мчащиеся навстречу. Столбы электропередач мелькают с молниеносной быстротой и так же стремительно теряются позади. На такой скорости Марис не ездил даже на бешеных мотокроссах, которые проводились на трассах в лесу Шмерли.

«Ну и женщина!» — думал Марис, когда заметил, что «вольво» они оставили далеко позади и остались на всей дороге одни.

«Надо что-то делать, что-то делать, — напряженно думал он. — Но что? Остановить эту женщину, наверное, не сможет и сам дьявол. И все же «вольво» наверняка просто держит дистанцию… Ударить ее по голове, перехватить руль и затем выпрыгнуть? В любом случае — это верная смерть. Такие супермены бывают только в дешевых американских фильмах-боевиках…»

Марис зашевелился на сиденье.

— Я тебе сказала, дружочек, сиди спокойно, не дергайся и не чеши яйца! — услышал он ледяной, но красивый голос Эрики. — Если хочешь еще пожить на этом свете. Мне-то терять нечего!

Они прекрасно чувствовали настроение друг друга. Голос Эрики звучал достаточно убедительно.

— Такая молодая, такая привлекательная женщина — и говорит о какой-то смерти, — Марис решил хоть немного отвлечь Эрику в надежде, что она снизит скорость. — И еще о том, что нечего терять в этой жизни! Очень странно слышать такое.

Эрика, краем глаза бросив мгновенный, но оценивающий взгляд на мужественное лицо Мариса, его широкие плечи, тут же еще сильнее надавила на педаль акселератора. Машина от напряжения кренится и начинает вздрагивать. Марис знает — это очень опасно. А у Эрики совсем другая реакция. Чертова баба!

— О смерти и о том, есть что терять или нечего — в другой раз. Поговорим о жизни. Мы оба игроки, азартные противники. И ты, Марис, на сей раз проиграл. Так что оставь свои банальности для других. Если у тебя еще будет возможность увидеть других…

Эрика вдруг резко сбрасывает газ и резко нажимает на тормоз. Машину мгновенно забрасывает налево, она накренивается, а правыми колесами отрывается от земли. Эрика, выждав, когда машина вновь встает на все четыре колеса, мастерски выравнивает ее бег, быстро сворачивает направо, и машина ныряет в лес. «Такой трюк вряд ли сделает настоящий раллист… Дьявол в юбке… А может, сейчас?.. Может…» — думает Марис.

— И не пытайся, — словно отвечая на его мысли, сказала Эрика. — Ты сильный, а я ловкая — х… откушу! — она зло рассмеялась. — Неужели не видишь за нами…

За спиной загорелись огни фар, а за ними еще — другие.

«Тут выпрыгивать наружу и бежать в лес нет смысла. Ну, допустим, я спасу свою шкуру… Но сейчас судьба дает мне шанс попасть в их логово. Другой такой возможности больше не будет».

— Ну что ж… — он громко вздохнул. — Поживем — увидим.

— Дай-то Бог! Дай Бог нам обоим жить и видеть.

— Интересно! Очень интересно! Что это значит? — А сам продолжал думать: смогу ли я вспомнить дорогу сюда. Он пытался восстановить в памяти первый, второй и третий этапы пути.

Но Эрика вдруг остановила машину и выхватила неизвестно откуда небольшой пистолет.

— А теперь сиди тихо, — миролюбиво и по-женски нежно заговорила она. — Для твоей же пользы.

Марис и не собирался что-нибудь предпринимать — было бы глупо. Он улыбался, когда четверо мужчин с пистолетами окружили машину Эрики.

— Игра проиграна, — как-то не очень радостно сказала Эрика.

— Игра продолжается, — все еще улыбаясь, отозвался Марис.

Эрика сунула пистолет в свой карман, отвернулась и отошла на несколько шагов. Марис успел заметить, что плечи у нее поникли. «Да, не стальная она…»

Но его уже тащили из машины. Затем последовал сильный удар по голове:

— Вот тебе, легавый! — зло рявкнул осипший голос.

— Мусор! — пинок ногой. Марис еще не потерял сознания и мог бы не падать, но он решил сыграть и упал.

Как мешок, его швырнули в машину на заднее сиденье — со связанными руками и с завязанными глазами. Снова поехали по ухабистой лесной дороге. За рулем теперь сидел провонявший потом детина. После него тонкий аромат духов Эрики окончательно пропал. Эрики в машине не было. На заднем сиденье кто-то закурил. Судя по дыму — местные сигареты.

— Что это за фраер? — спросил неприятный хриплый голос.

— Мусор. Это ж мент, — сказал другой голос — тонкий и высокий, как у евнуха.

«Слышал ли я этот голос раньше? — старался вспомнить Марис. — Нет, не помню. Но именно таким описывается в оперативном донесении о розыске голос убийцы Георга Петрова, или Жорика, — человека по кличке Маленький кот. Да, неприятно. Маленький кот — тот самый, который вместе с Зивертом-Бегемотом убил в лесу Тома и Ванду, тот самый, который в Белоруссии задушил своего дружка Бегемота и смылся. За то время, когда мы вдвоем с Шота ездили в Минск... Так вот он где! Не в сибирских далях укрывается, а тут — под крылышком у Эглона! Бандиты! Сволочи!» — Марис чуть не выругался вслух, но вовремя прикусил язык.　

— Красотка велела отвезти его на нашу малину, — сказал первый голос и зашелся в кашле.　

— Надо было замочить сразу,— бросил с ненавистью и сожалением Маленький кот. — Сразу!　

— Пахан не велел мочить.　

— Какой? — недовольно спросил Кот.　

— Как какой? Паук! Кто ж еще?　

— Ха-ха! — с издевкой засмеялся Кот. — Дурак ты, Калачик. Твой Паук — шестерка. А Пахана еще никто никогда не видел. Он на хазу не ходит, потому что он Иван.　

— А может, вообще такого нет? — услышал Марис молодой голос шофера, который все время молчал.　

— Иди ты, Козбук, на х... — зло отозвался Кот. — Твое дело баранку крутить, а не калякать.　

Все умолкли.　

«Рецидивисты, — решил Марис. — Сволочи! И Кот с Калачиком тут. А Пахан, значит, не Эдгар Эглон, а другой — Иван... Иван на языке преступников — главарь, скрывающий свое настоящее имя. Интересно, интересно... Значит, я не напрасно лезу в самое пекло. Может, удастся кое-что еще разузнать... А не является ли их Иваном тот самый Янис Озолиньш — Джон Узолинг и Окти Хасеф Муса? Тот самый, о котором рассказывал майор Левенсон?»　

Машина вдруг выехала на безупречно гладкую асфальтированную дорогу и прибавила скорость.　

«Странно, — подумал Марис. — Откуда в лесу асфальтированное шоссе? Ведь мы не поворачивали обратно. А может, проехали через лес и снова вышли на то же шоссе. Нет, тогда нам пришлось бы поворачивать направо или налево. А здесь — прямое продолжение лесной дороги. Причем не простое шоссе — с ямами и заплатами, которые ощутимы, а гладкое, как полированное зеркало».

Машина резко свернула и остановилась. Дверцы распахнулись, и Мариса снова выволокли наружу. Где-то рядом раздался слабый скрип, похожий скорее на шелест, какого-то механизма — такой звук издают обычно дверные замки с шифрами. Видно, отворилась калитка, оборудованная фотоэлементами. Мариса втолкнули в помещение, и он сразу почувствовал перемену воздуха: вместо влажного и по-осеннему теплого тут был сырой и холодный, какой бывает в помещениях, выложенных камнем под землей. И в самом деле — шаги гулко отдавались под сводами. Они остановились, и Марис услышал слабое гудение лифта. Его ввели в кабину, затем на довольно большой скорости они понеслись почему-то вниз, а не вверх. Потом лифт остановился — так же стремительно и плавно, как и тронулся с места. Все вышли из кабины лифта и пошли по коридору, потом остановились. Марис слышал, как они вполголоса о чем-то совещались, но он расслышал только имя — Эрика-Красотка.　

На разные лады проскрипел отпираемый замок, потом заскрипела тяжелая дверь, и Мариса втолкнули в помещение. На глазах больше не было повязки, руки тоже освободили. В комнате было темно. Марис обшарил стену и нащупал выключатель. Две большие лампы дневного света буквально ослепили его. Первый предмет, который он увидел, была кровать. Он с трудом добрался и тяжело повалился на нее. «Пусть будет, что будет», — промелькнула мысль. Больше ни о чем он уже не мог думать. Комната куда-то провалилась — Марис погрузился то ли в сон, то ли в забытье.　

Телефон трезвонил непрерывно. Полковник Стабиньш едва успевал отвечать.　

— Сегодня какой-то сумасшедший день, — ворчал он. — Телефон словно взбесился — звонит без конца и без надобности.　

Майор Елена Спуре нетерпеливо топталась на месте возле письменного стола Стабиньша в ожидании, когда полковник хоть на минуту освободится.

Но как только он клал трубку на рычаг, телефон тут же звонил снова. Умолк он внезапно — словно от переутомления.

— Что еще? — недовольно и резко спросил Стабиньш, глядя на Елену.

Елена обезоружила Стабиньша загадочно-ироничной улыбкой.

— Вас хочет видеть приятная и интересная дама.

— Какая еще дама? — заворчал Стабиньш. — Чего ей надо? Некогда мне со всякими дамами возиться.

— Она не всякая, а очень конкретная, а зовут ее Алина Розниекс.

Стабиньш от удивления даже выпрямился. А на зазвонивший было телефон он положил руку, взял трубку и, приподняв ее, тут же снова положил на рычаг.

— Алина? — Стабиньш был так удивлен, что казалось — он даже испуган. — Что-то случилось с Розниексом? Что вам известно, Елена? — от волнения он встал из-за стола.

— Успокойтесь, господин полковник! С Розниексом все в порядке, — Елена подошла совсем близко к столу. — Алина хочет срочно вас увидеть, причем лично. Говорит, по очень важному делу…

— Где же она?

— Да здесь, за дверьми! Я провела ее через служебный вход, обойдя бюро пропусков. Она не хотела, чтобы ее видели другие.

— Что еще за тайны? Давайте ее сюда!

При первом взгляде на Алину ее действительно нельзя было узнать — до того она себя преобразила: накрасилась и нарядилась, как светская дама. Быстрая, спортивная Алина с немного мальчишеским обликом, к какому привык Стабиньш, куда-то пропала, уступив место расфранченной особе.

— Что это за маскарад? — рассмеялся Стабиньш, обошел свой письменный стол и вышел ей навстречу.

Алина величественно подняла руку, села в кресло, достала из сумочки исписанный лист бумаги.

— Я пришла поговорить по поручению моей сестры, — громко сказала она.

— Ладно, ладно, — махнул рукой Стабиньш, сел напротив нее и нетерпеливо уткнулся в бумагу, которую принесла Алина. — Та-ак! — протянул он и подошел к внутреннему телефону: — Саша? Подкинь мне машину к старому служебному входу, да, сейчас. — Затем обратился к Лене, которая вошла, как всегда, в нужный момент: — Проводите, пожалуйста, даму!

Затем Стабиньш подошел к сейфу, открыл его, достал небольшую черную коробочку, бросил ее в портфель и вышел из кабинета.

Саша ждал его в «Жигулях», как было условлено.

— Можешь быть свободен, — бросил ему Стабиньш и сел за руль. — До обеда. Когда понадобишься — позвоню.

Стабиньш ездил виртуозно еще с молодости. Но уже без той лихости, которую отмечала Едите Мелнсиле. «Где она теперь?» — вспомнил Стабиньш о шикарной и опытной преступнице — соучастнице убийцы Ольги Земзаре. Как ей тогда хотелось оставить с носом его, Стабиньша… «Где она теперь, какими темными делишками промышляет? Должно быть, стала президентом или владелицей какой-нибудь богатой фирмы. Теперь для таких личностей открылись все дороги и возможности — разворачивайся только. Капитальчик, который теперь можно отмыть, у нее наверняка был припрятан. И наверняка не маленький. А если не хватило — госпожа Эрна Зале вполне могла бы подкинуть. У этой напыщенной толстухи было еще больше — как-никак работала в большом магазине. Такие дамы если и ссорятся, в конце концов быстро находят общий язык благодаря лишь одному — корыстолюбию…

Интересно однако, что хочет сообщить мне Карлик. Наверно, что-нибудь важное. Карлик не станет без нужды искать контактов — для него это опасно. Странно. Где и на какой почве сошелся он с Алиной Розниекс? Что это за дружба? Дочка следователя и вор-домушник. Хотя и хороший художник. Ну да, Алина независимая, современная, никаких препятствий, законов и условностей для нее не существует. Что хочу — то и делаю, и плевать на весь мир! «Плюю на солнце, на луну, на волосатого старшину!» — вдруг вспомнилось ему выражение, но никак не мог вспомнить, откуда оно…

В Пурвциемсе все пятиэтажные дома одинаковые, как близнецы, — с одинаковыми лоджиями. Стандартная застройка, без всякой архитектуры, без всякой фантазии. Дома, как одинаковые коробки, разбросаны беспорядочно по всей территории, никакой последовательности, никакой связи. Какие трудности испытывают люди, когда разыскивают конкретную улицу, конкретный дом! На некоторых домах, правда, есть номера, кое-где можно прочесть и название улицы. Однако везде — наполовину высохшие скверы и скверики вместо улиц, а вместо мостовых — извилистые асфальтированные дорожки между домами.

Несколько человек, громко переговариваясь, таскают туда-сюда вещи и мебель — видно, переезжают из одной квартиры в другую здесь же, в пределах своего микрорайона. С громкими криками бегает ребятня. Здесь слышна практически только русская речь. Стабиньш подумал: «Теперь нелатышей принято называть мигрантами. Все они строили дома хозяйственным способом, вкладывали свой тяжелый труд. Заводы, на которых они работали, предоставляли для строительства свои средства. А чаще — в жилищно-строительных кооперативах за свои трудом заработанные денежки. Каким образом и куда мы отправим этих людей из Латвии? Кто из них добровольно бросит свои квартиры с нажитым добром? Ведь тогдашнее правительство этих людей когда-то приглашало на работу, расширяя производство. А теперь не задумываясь, кричим: оккупанты, вон из Латвии! А дальше что? Мой покойный отец говорил: мозги — очень хорошая вещь. Если их нет, то и в Риге в базарный день не купишь».

Стабиньш въехал между двумя домами с глухими стенами — без окон — и остановился. Вон на первом и втором этажах почти все лоджии с металлическими решетками. А там выбито окно. Квартиры тут грабят каждый день. Одна банда подростков обчищала квартиры буквально подряд — сначала на первом, затем на втором этажах. На третий теперь по этим решеткам влезать нетрудно… А вон девочка-подросток выгуливает огромную овчарку. Теперь многие держат собак, а то спасенья нет от воров. Да, здорово, когда собака рвет вору штаны или кусает задницу. Но как такого зверя прокормить в наши трудные времена?

Кота держат от мышей, собаку — от воров. Что делать, когда полиция ничего не делает? И Силавы в ней командуют, да толку от их великих подвигов что-то маловато…

Стабиньш выключил мотор, удобно расположился на сиденье и прикрыл усталые глаза. Потом вспомнил, зачем он тут, и стал наблюдать окружающую обстановку.

Юрий Пакалн появился с другой стороны — не с той, откуда Стабиньш ожидал. А узнал только по походке и немного согнутой правой руке. У него поседели усы и борода, появились лысина чуть не на всю голову. Ни дать ни взять — старик лет под семьдесят. Стабиньша не удивил облик Юрия. Он открыл дверцу.

— Здравствуйте, — сказал Юрий и сел на сиденье рядом со Стабиньшем. — Зря вы на своей машине приехали — они ее знают.

— Не было времени искать другую. Ничего, за мной хвоста не было — я проверил. Что случилось, Юрий? Что ты хочешь мне рассказать?

Юрий огляделся вокруг, но ничего подозрительного не заметил. И лишь тогда успокоился.

— Вам известно, где находится ваш Марис?

— А тебе известно? — Стабиньш быстро повернулся к Юрию всем туловищем.

— Марису угрожает опасность. Они хотят его ликвидировать, потому что он молчит.

— Марис ничего толком и не знает. Но где он? Как его оттуда вызволить? Опять попал в яму с дерьмом. Беда с этим Марисом, честное слово! Где он? Нам известно, что увезла его дама — на машине. Наши оболтусы какое-то время держали их в поле зрения, но потом упустили. А тот водитель был попроворнее… — Стабиньш заметно волновался, оттого был многословен.

Юрий выглядел встревоженным.

— Дело это не простое, да и времени мало. Марис находится в атомном бомбоубежище для бывших начальников — в лесу, не так далеко от Риги. На моей картине, которую я подарил, это место изображено.

— Понимаю, но как туда добраться?

— Невозможно. На дороге имеется японская система предупреждения, а код известен только некоторым. Мне его не доверили.

— А дорогу ты знаешь?

— Знаю, но только этого мало. Я поехал бы вместе с вами — мне своей жизни не жаль. Только нас сразу расстреляют из пулеметов, а Мариса — там внутри. И на том все кончится.

— Послушай, Юрий! А как ты сам туда попадаешь? — Стабиньшу вдруг подумалось, не блефует ли Карлик — не хочет дорогу показать, потому что боится мести. Хотя нет. Карлик всегда был честен: «Попался — что есть, то есть… Поймали? Ваша взяла — судите!» И никогда не выкручивался, как это делали другие воры. Стабиньш лихорадочно думал, и мысли у него сменяли одна другую, как в убыстренном фильме.

— Есть специальный робот, — начал объяснять Юрий, — который пропускает, когда вызывают оттуда.

— Робот?

— Не настоящий, конечно. Это немой человек, довольно неотесанный, но абсолютно бесстрашный. Выполняет приказы только своих хозяев. Поэтому его и называют роботом. Ему не пригрозишь, такого не купишь… Он знает всех главных наших…

— Кто-нибудь может поехать с тобой?

— Исключено. Без приказа хозяев он не пропустит никого. Если что заподозрит — тут же подаст сигнал по видеорадиотелефону и покажет снимок.

— И где он находится?

— Живет по дороге к ним — в деревянном доме.

— А дом нельзя объехать? — спросил Стабиньш и сам тут же понял, что сказал глупость. Без кода все равно не попадешь.

— У немого тоже нет кода, — Юрий отгадал мысли Стабиньша. — Просто зафиксирован его голос — достаточно его мычанья, доброго или разъяренного.

— А как Мариса привезли?

— Мариса привезла… — Юрий думал — говорить или нет. — Мариса привезла Эрика Пигачева. Она что-то вроде полушефа. Одна из немногих, знающих код.

— А кто же шеф? — Стабиньш поглядел Юрию в глаза.

— Хозяина никогда никто не видел, — Юрий опустил глаза. — Мы его не знаем. Он в подземелье не появляется.

— Зря стесняешься. С Эрикой Пигачевой — Красоткой — мы давно знакомы. Послушай, Юрий, может, ты и сам бы попробовал каким-нибудь образом вывести Мариса? — Стабиньш ухватился за эту мысль, как утопающий за соломинку.

Юрий разочарованно посмотрел на Стабиньша, словно хотел сказать: а лучше ты ничего придумать не можешь? — и ответил:

— Исключено. За ним непрерывно наблюдает компьютер — днем и ночью. Как только он выйдет из поля зрения компьютера — сразу раздается сигнал тревоги.

— А кто контролирует компьютер?

— Не знаю. Возможно — Эрика.

— Н-да… — Стабиньш был серьезно обеспокоен. — Скверная ситуация. — Потом вдруг разозлился: — Какого черта ты меня вызвал, если сам не знаешь, что делать?

— Я думал, вы придумаете — у вас умная голова, — в голосе Юрия снова появились горечь и разочарование.

— Голова умная, голова умная! Где ж она умная? Нет ее, а вместо нее — старая, ни на что не пригодная, если не умеет ничего толкового придумать. — Он помолчал немного, затем спросил: — Где тебя можно найти в случае необходимости?

— Скажите Алине — она меня разыщет в два счета!

— А ты знаешь, что Алина — дочка следователя Розниекса?

— Знаю. Но прежде всего она человек, причем хороший человек… У нас с вами мало времени, полковник! Можем и опоздать, — Юрий вдруг как-то жестко произнес эти слова и умолк.

— Без детально разработанного плана действовать нельзя, — буркнул Стабиньш то ли себе, то ли Юрию. — Если сделаем что-нибудь не так — Марису конец. Надо делать все так, чтобы выиграть время. Хоть немного времени, хоть чуть-чуть.

Юрий, застенчиво улыбаясь, медленно заговорил:

— Я попытаюсь подобраться к компьютеру и сломать его. Если это удастся и…

— Что и?

— Я считаю, что обязательно должен быть где-то подземный ход, соединяющей убежище с теми большими домами, в которых жили высокопоставленные кагэбешники и другое начальство. Наверняка все было задумано не так, что они могли бы добраться дотуда только на машинах. Я буду искать внутри, а вы — снаружи. Ищите людей, которые что-то знают об этом ходе, — Юрий замолчал, опустил глаза. Плечи у него поникли. Он сделался маленьким и беспомощным.

Стабиньш положил ему свою руку на плечо.

— На, возьми, — он вынул из портфеля целую горсть мелких черных пуговок и протянул Юрию.

— Что это?

— Эти попрячь там, где больше всего бывает разговоров, совещаний, особенно неподалеку от места главаря. Но не дай Бог, если кто-нибудь обнаружит эти штучки.

— Приемники-передатчики?

— Они самые. А вот эти, — Стабиньш достал еще две небольшие черные коробочки, — эти рассуй по их машинам.

— Взрывчатка, что ли?

— Что ты! Они будут фиксировать путь движения их машин и передавать на наши телеканалы.

— Так мы не договаривались, — взъерошился вдруг Юрий. — Мое дело — спасти Мариса, а не сучиться, сдавать своих.

— На сей раз это совпадает. Одно без другого не существует. Так что надо выбирать.

Юрий тихонько выругался и не ответил.

— Куда тебя отвезти? — спросил полковник.

— Никуда, — он протянул Стабиньшу сложенный листок бумаги: — Вот… может, пригодится.

— Что это?

— План. Там нарисовано, как добраться до бункера.

— Спасибо! — Стабиньш сунул план в карман.

Юрий вылез из машины, озираясь.

— Останусь здесь. Ехать с вами мне никак нельзя…

Стабиньш уехал не сразу. Он сидел в машине и размышлял. О сложной операции по освобождению Мариса, о деле, о Юрии Пакалне по прозвищу Карлик.

Марис проснулся от сильной головной боли. Он никак не мог сообразить, где находится и как попал сюда. Две большие лампы дневного света освещали комнату без окон. Тут стояла тумбочка, два стула, неопределенного цвета диван. Сам он лежал на кровати раздетый, под одеялом. Который сейчас час? Марис поднес левую руку к глазам, но часов на ней не оказалось. Понемногу в памяти начали всплывать события вчерашнего дня.

Марис вылез из кровати, по привычке потянулся, чтобы заняться гимнастикой, но от резкой боли в голове снова рухнул на кровать.

— Ну и ну! — проворчал он, недовольный собой. — Это никуда не годится!

Медленно поднявшись, он решил посмотреть, куда ведет еще одна дверь из комнаты. Оказалось — в ванную. Он принял холодный душ, отчего немного восстановил форму.

Как только закончил растираться махровым полотенцем и снова сел на кровать, заскрипели засовы многочисленных замков, с грохотом упала тяжелая металлическая перекладина, на какую вешают замок. Затем дверь отворилась, и на пороге появилась Эрика Пигачева с ухмылкой на лице. Она была ослепительна в белоснежном пуловере, светлых джинсах и импортных кроссовках. Вслед за ней вошел длинный и тощий старик с гладко зачесанными седыми волосами и злым лицом стервятника. Его маленькие, рыбьи глазки буквально впились в Мариса. Вместе с ним в комнату словно ворвалась струя ледяного воздуха — Марис даже съежился от этого ощущения. После старика широкими уверенными шагами вошел плотный человек среднего роста. Его лицо показалось Марису знакомым. Где он его раньше видел? Вдруг вспомнил — подполковник полиции Силав. Старик медленно, шаркая подошвами, подошел к кровати Мариса и уселся с краю. На лице его теперь играла доброжелательная улыбка, но глаза сквозь очки оставались теми же — ледяными.

— Ну что, воробышек, опять попался в наши силки? — старик добродушно похлопал Мариса по плечу. — На сей раз так просто отсюда не выберешься. Ты ведь и сам знаешь — попасться легко, да выбраться трудно. Да и опыт в этом у тебя уже есть.

Эрика завертелась перед Марисом и кокетливо добавила:

— Хорош парниша! Жаль такого ликвидировать.

— Да, такой пригодился бы для улучшения нашей расы, — то ли в шутку, то ли всерьез задумчиво протянул старик. — А то ведь многие наши латыши спарились с русскими, поляками, жидами и со всякими другими. — Он осуждающе покачал головой. — А ты случайно не успел жениться на какой-нибудь скуластенькой киргизке? Такие сейчас тоже модны. Говорят, у них эта штука устроена немного иначе, чем у латышек. Еще не попробовал? — он вопросительно смотрел на Мариса.

Марис не знал, что отвечать. Он думал о том, какими же будут следующие вопросы. Ведь не из-за такой глупой болтовни они явились сюда. С другой стороны, у Эрики тоже вроде бы не было специального замысла брать его в плен. Он сам напросился.

Мариса вдруг прорвало.

— Я многих и разных перепробовал! — отрубил он. — А вам какое дело?

— А такое — если не будешь вести себя хорошо и вежливо с нами, то вообще больше никогда ни одной бабенки уже не попробуешь. — Теперь голос старика звучал угрожающе. — Разжиреешь, жопа станет большой и круглой, как у бабы, голос тоже станет бабьим, а краном сможешь только поссать. Словом, оскопим тебя — из жеребца сделаем лошадь. Понял меня, дружок? — он снова перешел на тихий и доброжелательный тон, и это было страшнее, чем если бы он кричал и стучал кулаком по столу. У Мариса мурашки пошли по телу. Он понял — старик не шутит. По всему было видно, что это садист, способный на все.

Эрика еще немного покрутилась перед Марисом, потом села на кровать с другой стороны и положила свою теплую руку ему на колено.

— Ну, ты все понял, мальчик? Ты должен вести себя паинькой, а то от тебя женщинам уже не будет никакого проку. — Рука ее заскользила вверх.

«Видно, таковы новые методы пытки», — подумал Марис и отвел руку Эрики.

— Чего вам надо от меня?

— Вот это совсем другой разговор, — старик остался доволен. — Совсем другой…

— А никакого разговора и не будет, — заупрямился Марис. — Он будет только в другом месте и при других обстоятельствах.

— Не будет другого места, как и других обстоятельств, — с угрозой произнес Силав, молчавший до сих пор. — Ты что, не понимаешь? Уж коли я тут перед тобой, то ты должен понимать, что своих тебе больше не видать!

— Ха! — Марис вдруг развеселился. — Ну, раз мне все равно крышка, то с какой стати я тут вам рассказывать что-то стану?

— Видишь ли, — глубокомысленно начал старик. — В любой ситуации всегда бывает два выхода. Как говорится, то ли съест черт, то ли не съест. А если съест, то опять есть два выхода…

— Я через задницу черта не полезу! — зло отрезал Марис.

— Полезешь, приятель, полезешь и будешь рад, когда вылезешь. И будешь нем как рыба и глух как тетерев… А для начала расскажи-ка нам, приятель, куда вы сховали нашего дипломата-турка вместе с тем крупным уловом. Улов-то предназначался нам, а не вам, шакалы вы этакие!

— Жалко стало? Жаль, что марафет уплыл — нечего будет нюхать, жевать, курить да колоться? — Марис осмелел и стал дразнить их. — А я рад, что вы остались с носом. А вы, господин полковник, тоже балуетесь марафетом? — Марису нечего было терять, и он уже откровенно издевался над ними.

— Заткнись, молокосос! Ты еще в пеленки мочился, когда я уже работал! — Силав подскочил к Марису — вот-вот ударит.

Но Марис ловким движением увернулся, и размахнувшийся Силав повалился на пол.

— Браво! — Эрика радостно хлопала в ладоши. — Вот так и бывает, Андрей, когда лезут в бутылку.

Силав, поднявшись с пола, пригрозил:

— Ну погоди, собака! Я тебе еще покажу! Кровавыми слезами умоешься, щенок!

— Это было не очень вежливо с твоей стороны, парень, — сурово сказал старик. — И все же говори, где находится турок?

— Он в надежном месте, а у вас руки коротки — не дотянетесь! Боитесь, что раскудахчется как курица? Что ж, теперь уже поздно: турка вашего два раза просить не пришлось — рассказал все, что знал, и еще то, чего не знал.

Все трое переглянулись.

— Не болтай чепухи! — рявкнул Силав. — Турок — всего лишь курьер-исполнитель. Мелкая сошка — ничего не знает. Так что вы напрасно время потратили. Мы-то его давно списали. Да и вас он мало интересовал. Ты хотел поймать нас, а поймали мы тебя, причем в твои же сети, — Силав злорадно рассмеялся.

— Видишь ли, парень… — Старик глубокомысленно замолчал, теребя край одеяла на кровати. И только по движениям высохших старческих рук Марис понял, что разговор его встревожил. А лицо старика продолжало сохранять бесстрастность, словно ничего не произошло. — Видишь ли, парень, турок — иностранец, имеет дипломатическую неприкосновенность… У вас могут возникнуть осложнения.

— Вас это волнует? Меня — нет, — Марис понял, что последние слова не стоило говорить.

Лицо старика за все время разговора впервые оживилось.

— Значит, эти двое — черный и белый — все же иностранцы из Интерпола? Или откуда? Говори быстро! — он нехорошо возвысил голос и прокашлялся.

Марис теперь понял, что их интересовало больше всего. Плотно сжав губы, он молчал.

— Молчание — знак согласия, — Эрика перестала кокетничать, видно, настроилась на деловой лад. — Ты нам расскажешь, дорогой, кого они тут у нас ищут, чего хотят, чем интересуются? Уж не из-за дерьмового дела об убийстве Тома и Ванды они сюда притащились. Нам нужно знать все: кто они такие, откуда, что им надо, какие у них планы. Ты же юрист — должен понимать: для успешной борьбы о противнике надо знать все. Нам эти супермены не нравятся!

А старик добавил:

— Ты расскажешь нам все, что тебе известно. Потом мы отпустим тебя с легендой о побеге от нас, но ты регулярно будешь сообщать нам об их деятельности.

Марис продолжал молчать. Он понял, что дело приобретает серьезный оборот, и решил выждать, что будет дальше.

— У тебя есть сестренка… — заговорил снова старик. — Ей, кажется, пятнадцать лет? Хорошенькая — волосы светленькие, отличница, не так ли?

— Вполне уже созревшая девочка, спелая ягодка, — добавила Эрика. — В общем, лакомый кусочек!

У Мариса во рту пересохло и ком застрял в горле. Он никак не мог его проглотить.

Эрика поняла, что попала в цель. Она улыбалась, довольная своей меткостью.

— Думаешь, твоя сестренка живет еще у родителей? Нет, ее там нет. Она поехала в Ригу и пропала — исчезла, как сквозь землю провалилась… — Эрика сочувственно вздохнула и придвинулась к Марису еще ближе. — Что поделаешь — у нас в Латвии ежедневно пропадают люди, особенно молоденькие девушки…

— Короче говоря, — перебил Эрику старик, — от твоего поведения зависит судьба твоей сестры!

— Не только невинность, но и жизнь — запомни! — Силав поднялся с места. — Мы тебе время от времени будем показывать ее по телевизору, так что ты будешь знать, как следует вести себя. Все зависит от того, как будешь выполнять наши условия.

— Сволочи! — прошипел Марис, но тут же прикусил язык. Он представил себе свою сестренку — всегда веселую, жизнерадостную, красавицу-сестренку, любимицу родителей — в когтях этой банды.

— Пошли! — сказал бесстрастным голосом старик. — А он пусть подумает…

Все трое направились к двери.

Марис сидел как пригвожденный. Ни руки ни ноги его не слушались, голова была пустой — ни единой толковой мысли…

Левенсон и Эшколи жили не в гостинице. Там всех регистрируют, за всеми наблюдают, особенно у нас, в бывшем Советском Союзе. А люди из «Моссада» не любят лишних глаз, лишних разговоров и лишнего внимания к себе, если в том нет необходимости при выполнении порученного задания. Да, были и такие случаи, когда требуется жить в гостинице для того, чтобы установить контакты с конкретными людьми и провести конкретную оперативно-разведывательную работу или вербовку людей в соответствующей стране. Здесь, в Латвии, у них такого задания не было. Задание было совсем другим: установить, откуда и каким путем шли ракеты, предназначенные для палестинских террористических организаций, которые угрожали государственной безопасности Израиля, и ликвидировать любые возможности доставки ракет на Ближний Восток, то есть враждебно настроенным против Израиля арабам. В недавнем прошлом Советский Союз делал это с большим размахом.

«Моссадовцы» получили секретный приказ. Главная часть приказа фактически уже была выполнена. Полковник российской армии Гамашвили и генерал Иванов уже рассказали им все как о своих, так и о чужих ракетах, предназначенных для пересылки арабам, а также то, где они дислоцируются, в чьих руках находятся. Рассказали также об одной партии ракет, которая находилась уже в пути. Дальнейшее решение проблемы было чисто техническим. А у полковника и генерала не оставалось другого выхода, как только перевербоваться и сообщать «Моссаду» о любой продаже арабам оружия. В случае опасности им гарантировалась возможность эвакуироваться с семьей в Америку. Они рассказали также о скупщиках ракет, с которыми Гамашвили и Иванов вели переговоры то в финской бане, то в лесу.

Оставался последний этап задания — ликвидация банды, занимавшейся скупкой и доставкой ракет. Ее главари были тесно связаны с арабскими террористами. В этом их интересы полностью совпадали с интересами следовательской группы Розниекса. Они работали в тесном сотрудничестве со службой безопасности Латвии.

Майор Левенсон и капитан Эшколи снимали небольшой опрятный домик на Видземском взморье. Жили они тут одни, никто им не мешал. В их распоряжении были и две машины — «мерседес» и «феррари». Левенсона и Эшколи устраивало и то, что с террасы второго этажа хорошо просматривалась окрестность.

Утром к ним приехали гости: старший следователь по особо важным делам Валдис Розниекс, полковник полиции Улдис Стабиньш и дама — майор Елена Спуре. Стабиньш, представляя ее, пошутил, что ее пригласили не для того, чтобы украсить мужскую компанию, а потому, что Елена Спуре — толковый работник, отлично справляющийся с оперативными заданиями, причем иногда лучше, чем некоторые работники-мужчины.

Все они сидели в светлой комнате, пили кофе и обсуждали план дальнейших действий, просматривая видеопередачи.

Вот катится роскошный «шевроле». За рулем сухощавый старик Эдгар Эглон, рядом с ним — Эрика Пигачева. Машина едет по Псковскому шоссе на большой скорости, потом замедляет ход, сворачивает направо, едет по лесной дороге, а там снова шоссе, которое вьется сквозь лес. Оба они молчат — видно, все уже давно обговорили.

— Или здорово надоели друг другу, — шутит Розниекс.

— Дорога совпадает с той, которую нам описал Юрий Пакалн. А вон, смотрите — стоянка. Это место он нарисовал! — воскликнул Стабиньш. — Все совпадает — точь-в-точь. И холм тоже.

«Шевроле» подъезжает к холму. С холма автоматически сползает вниз поросшая травой «крыша» — люк. За ним видна лестница. Приехавшие вступают на лестницу — и люк автоматически возвращается на прежнее место. Снова это все — лишь холм между соснами.

— Неплохо придумано, — говорит Левенсон. — Хорошая маскировка.

— Не они это придумали, — поясняет Розниекс. — Это придумали работники бывшего КГБ. Там было атомное бомбоубежище, насколько мне известно.

— Да, так, — подтвердил Стабиньш.

— Что будем делать с этим ходом? — спросил Левенсон.

— Надеюсь, что мой человек, то есть Юрий Пакалн, нам его откроет, потому что снаружи люк открывается только по специальному сигналу, который известен лишь немногим, а изнутри — при помощи кнопки, — ответил Стабиньш.

— Если успеет, — возразил Левенсон. — А не успеет — взорвем бесшумным взрывателем.

— Что еще за бесшумный взрыватель? — устало поинтересовалась Елена Спуре, удобно устроившись в кресле.

— О! — майор Левенсон дружески подмигнул ей. — Это такая небольшая штучка, с помощью которой можно взорвать целую гору, причем почти беззвучно.

— Но когда все падает и сыплется, разве не бывает шума? — не унималась Елена.

— Конечно, конечно. От того, что падает и сыплется, всегда есть шум. Но этот люк не наделает шума, потому что останется практически на месте, лишь слегка подвинется. — Левенсон с интересом взглянул на Елену, потом нажал на кнопку регулятора телевизора.

На экране появилось новое изображение — довольно скромно обставленная комната. На кровати, заложив руки за голову, лежит Марис. Он о чем-то сосредоточенно думает, нахмурив лоб.

— Слава Богу! — вздохнул облегченно Розниекс. — Жив-здоров.

— И ни одной царапины! — Елена тоже рада.

— Это было вчера вечером, — объяснил Левенсон. — Видеолента. А что сегодня — нам пока неизвестно.

На экране — роскошно обставленная комната. Возле низкого, похожего на журнальный, столика сидят Эглон, Эрика Пигачева и еще кто-то. Он сидит спиной, лица не видать.

— С этим сопляком пора кончать. Он чересчур наглый, — говорит скрипучий, охрипший голос…

— Как бы не просчитаться, — возражает Эрика. — Надеюсь, он одумается и все нам расскажет. А что мы выиграем, если убьем его? Будем иметь еще одно мокрое дело на свою шею. Я думаю, что он в конце концов расскажет нам, кто эти чужие люди и чем занимаются. И обязательно согласится работать на нас. Я сама об этом позабочусь.

— Не думаю, что расскажет, — пожала плечами спина. — Он упрямый, сломать его непросто.

— О Господи! — воскликнула Елена. — И голос знакомый, даже очень!

— Кажется, и я его знаю! — сказал Стабиньш.

— Вот что! — строго говорит Эглон. — Завтра вечером соберем собрание в полном составе, и пусть вся кодла решает сама, что делать с этим сопляком!..

Экран замелькал и задергался, и Левенсон выключил телевизор.

— Завтра вечером, то есть сегодня вечером, у них собрание, — повторил Стабиньш. — Самое время брать их.

Он поднялся с места и прошелся по комнате.

— Времени очень мало, — занервничал Розниекс. — Сегодня они будут судить-рядить, а завтра могут и разделаться с Марисом. Тогда будет поздно.

— Не будет поздно, — хмуро, но серьезно возразил Стабиньш. — О безопасности Мариса позаботится мой человек — Юрий Пакалн. В случае необходимости он заблокирует дверь комнаты, чтобы никто не мог добраться до Мариса. Кроме того, я полагаю, что с ликвидацией Мариса им спешить незачем. Эрика права. Это им ничего не даст. Они будут пытаться выжать из Мариса все, что ему известно, и по-настоящему переманить его на свою сторону.

— У Мариса есть семья? — вдруг спросила Елена Спуре, достала из сумочки сигарету и закурила.

— Он не женат. Живет в Риге один. — Розниекс понял, о чем забеспокоилась Елена.

— А за пределами Риги? — продолжала расспрашивать Елена.

— Родители и сестренка живут в сельской местности. Сестренке лет четырнадцать-пятнадцать.

Елена вдруг вскочила с места:

— Адрес, наверно, есть в отделе кадров. Сейчас же еду за девушкой. Ей угрожает опасность. О, Господи, только бы не опоздать! В случае, если ее нет дома, буду искать — хоть под землей, но разыщу ее! Ведь она — их козырь! Заложница и наживка, на которую Эрика надеется поймать Мариса! — Елена схватила свой плащ и уже почти на пороге скороговоркой добавила: — У нее есть еще одно сильное оружие, но на сей раз, надеюсь, Марис будет умнее и осторожнее. У него уже есть урок!.. Удачи вам, господа! — Елена помахала мужчинам рукой и вышла. Через минуту во дворе уже заурчал ее служебный «жигуленок».

— Догадливый у вас майор, — сказал Левенсон. — Не только симпатичная женщина, но и умница. Ей бы у нас в «Моссаде» работать. Ее ум и работа были бы по достоинству оценены и оплачены.

— Ну нет, — засмеялся Стабиньш. — Я Елену никому не отдам!

— Ах, вот оно что! Не думал я, не предполагал, господин полковник, — шутливо погрозил пальцем Левенсон.

— Ну ладно, шутки в сторону, — Розниекс был настроен на серьезный лад. — Давайте дело делать, времени действительно мало. Ведь нам надо как следует провести операцию. Я все время думаю о том, как мы до них доберемся и как будем брать их. — Розниекс глянул в окно, словно там надеялся найти ответ. — Может, их по одному брать — как рыбу тащат из проруби. С кого начать? С Эглона? Это длинная история: у него связи — пока получим санкцию на арест… За это время остальные, да и он сам лягут на дно, а все улики уничтожат…

— Он рванет за границу и не будет ждать никаких санкций, — перебил Розниекса Левенсон. — А там у него друзья, хорошие тылы. Этот вариант отпадает.

— Может, начать с Эрики?

— Хватил! Эрику так просто в сеть не заманишь. Она изворотливая и скользкая как угорь, — сердито заметил Стабиньш. — Попробуй поймай эту русалку за хвост — одна чешуя в руках останется… Думаю, что в логово надо проникнуть нынешней ночью, когда вся кодла будет в сборе. Только как кошке через речку перебраться?

— А Троянский конь? — воскликнул Розниекс. — Троянский конь!

— Какой конь? — переспросил из кухни капитан Эшколи на ломаном латышском и через мгновение внес в комнату поднос с дымящимися чашечками кофе.

Это получилось очень забавно, и все рассмеялись.

— Троянский конь… — со смехом повторил Розниекс и, уже серьезно глядя на Стабиньша, спросил:

— Может, и в самом деле твой человек проведет нас в логово?

— Мы не можем это требовать от Пакална. Это означает пожертвовать им. Бандиты ему такого ни за что не простят — найдут и убьют, неважно где — на свободе или в зоне.

— Тогда надо взять кого-то, кто знает секретные коды и пропускную систему, и заставить его провести нас в логово… — Розниекс решил не уступать.

— Кого? Эрику или самого Эглона? — закипел Стабиньш. — Не говори глупостей! Ты их возьмешь, а они тебя приведут… Держи карман шире! Извини, Валдис… малину надо брать самим, своими силами… Другого выхода нет! — категорически заявил Стабиньш. — Юрий Пакалн ночью отключит ток в проводке вокруг подземного хода и выключит предупреждающую сигнализацию. Он постарается испортить и электронную систему наблюдения, — Стабиньш набрал в грудь побольше воздуха и выдохнул. — Как я уже говорил, Пакалн сам предложил позаботиться о безопасности Мариса до тех пор, пока мы возьмем эту «крепость», то есть бомбоубежище. Мой план таков: есть соответствующим образом подготовленные ребята из батальона быстрого реагирования и мобильного полка. Человек тридцать с офицерами во главе. Они вооружены до зубов, одеты в бронежилеты. Парни хорошо обучены…

— Жаль, что не можем использовать наших коммандос, — вмешался Левенсон. — Они действуют молниеносно — с гарантией и без ошибок.

— Наши тоже не лыком шиты, — Стабиньш немного даже обиделся. — Все будет хорошо, господин майор! Мы можем использовать только таких, каких имеем. Словом, ночью под утро штурмуем ход. Три группы займут каждая свой лифт. Тихо и внезапно спустятся каждая на свой этаж и прочешут его. Последняя группа проверит верх. Самый ответственный участок — третий этаж. Там должно проходить собрание мафии и там же должны находиться ее главари.

Стабиньш взял чашку с кофе и отхлебнул немного.

— Горячий! — воскликнул он и поставил чашку на место.

— План хорош, — согласился Левенсон, медленно потягивая кофе. — Ничего лучше в такой ситуации и не придумаешь. И все же — достаточно ли хорошо обучены и сильны ребята? Ведь при этом могут быть и жертвы, не дай Бог!

— У нас нет другой возможности. Приходится считаться с реальностью. А твое мнение, Валдис?

Розниекс пожал плечами:

— Да, так. А что делать с пулеметом на дороге и с тем немым, который служит за робота? Ты не забыл о нем?

— Не забыл, — отвечал Стабиньш. — Если Пакалн выведет из строя электронный наблюдатель, то и пулемет не будет работать. Обе эти системы взаимосвязаны. Но мы на всякий случай по той дороге не поедем — пойдем через лес.

— Эту глухонемую обезьяну я беру на себя, — заговорил из угла комнаты капитан Эшколи по-русски. — Он и пикнуть не успеет. Это ведь мелочь! Пока он проспится от наркоза — дело уже будет сделано.

Наступила пауза. Но Розниекс со свойственной ему неуемностью прервал ее:

— А что если они остановят лифты, а сами отправятся по каким-нибудь тайным ходам?

— Мы уже думали об этом. Пакалн будет следить за лифтами и в случае необходимости подаст сигнал.

— Стало быть, все зависит от того, насколько оперативно сумеем действовать, — напомнил Левенсон. — Если никто нигде не застрянет, то и замешательства не будет. Так что все зависит, повторяю, от нашего умения.

— Да, конечно, — согласился Стабиньш, — однако все предусмотреть никак нельзя… К тому же мне кажется, что подземный ход все же существует. Юрий Пакалн меня тоже предупреждал о такой возможности. Но мы, к сожалению, о нем ничего не знаем…

— Я тоже считаю, что такой ход должен быть где-то, — сказал Розниекс, — хотя бы ради того, чтобы высокое начальство со своими чадами и домочадцами могли бы прямо из дома проникнуть в убежище.

Стабиньш с сожалением добавил:

— Нам некогда его разыскивать. Можем рассчитывать только на внезапную атаку. Причем такую, чтобы не дать им возможности опомниться. Тогда увидим…

В комнату снова вошел капитан Эшколи, повязанный передником.

— Не желаете еще кофе?

— Спасибо, нет! — отозвался Розниекс. — Нам пора ехать.

Капитан Эшколи за время своего пребывания в Латвии научился понимать довольно сносно латышскую речь. Это стало для него буквально увлечением. Вот и теперь он понял все, о чем говорили. Но выражал свои мысли, конечно, по-русски.

— Считаю, что число атакующих надо сильно сократить, — сказал он. — По крайней мере, наполовину. Чтобы они смогли быстро рассредоточиться и не мешать друг другу в тесных помещениях и чтобы не стали мишенями для противника. Превосходства надо достичь не числом, а уменьем, действовать быстро. — Он стоял посреди комнаты и смотрел своими черными глазами то на одного, то на другого, словно ожидая их одобрения. — Остальных парней надо поберечь для резерва или так называемого второго эшелона, который пойдет вслед за первыми как вспомогательная сила. На случай, если противник где-нибудь укроется, или для того, чтобы прикрыть тыл первого эшелона.

— Принято! — отозвался Стабиньш. — Едем, пора!

Эшколи сбросил передник, все четверо вышли во двор и расселись по машинам.

Эрика пришла совсем другая, не такая, как в прошлый раз. На ней было всего лишь бикини, на ногах — золоченые туфельки. Она вошла, грациозно демонстрируя свою фигуру. При ее появлении комната наполнилась ароматом дорогих французских духов. Глаза у Эрики горели жадным и страстным огнем, а влажные губы подрагивали.

Марис уже лег спать, но когда вошла Эрика, он подскочил с кровати и стоя ждал, что будет дальше, что эта женщина предпримет, оказавшись с ним с глазу на глаз, что скажет ему. С помощью каких средств — а на сей раз она была невооружена — постарается сломить его, заставить сдаться или чего потребует?

Но Эрика молча стояла напротив Мариса. Она долго и оценивающе смотрела на его фигуру — с головы до ног. Глазами ласкала его широкую грудь, поросшие золотым пушком сильные и мускулистые руки, живот. Наконец взгляд ее остановился на плавках, из-под которых выпирал довольно крупный бугорок. Затем, сунув левую руку себе под бюстгальтер, медленно пошла на Мариса. Она шла грациозно и мягко, как кошка, охотящаяся за мышью. Подойдя к Марису вплотную, кончиками пальцев легко пробежала по его бедрам. Марис почувствовал теплый ток, который шел от нее. С легким стоном Эрика прижалась своими полными губами к его плечу и стала целовать, нежно покусывая. Рука, ласкавшая его живот, заскользила вниз. Оттянув резинку, Эрика ухватилась за половой член, и он стал постепенно набухать. Марис сделал слабую попытку отстраниться от Эрики, слегка оттолкнул ее, но в груди его, а затем в животе что-то сладко заныло. Отказаться от такой женщины было выше его сил. Он резко схватил ее, привлек к себе и сильно прижал к своей груди.

— Медведь! — выдохнула она и припала к его губам. — Да, да! — страстно зашептала, — да, милый, да!

Марис уронил ее на кровать, навалился и резким движением сорвал с нее трусики.

— Не спеши, милый, не спеши…

Эрика ловко выскользнула из объятий Мариса и села на него, по щекам ее текли крупные слезы… Обессиленная, она свалилась на пол и осталась так лежать. Марис пригнулся и увидел маленькую, беспомощную девочку. Вот она, Эрика без маски. Нежно поцеловав, он поднял ее обратно…

Марис забыл об окружающем мире, забыл, как попал в плен, забыл об уголовном деле, забыл о том, кто на самом деле Эрика и почему он здесь. Для него больше ничего не существовало вокруг. Ему было хорошо сейчас, а что будет потом, его не тревожило и не заботило.

— Милый… — шептала Эрика, гладила его пышную шевелюру и плакала.

— Почему ты плачешь? — удивленно спросил Марис и нежно погладил ее по щеке.

— Просто так…

Эрика вытерла слезы и улыбнулась:

— Мне никогда в жизни еще не было так хорошо. И это не просто вожделение. Я люблю тебя, Марис, люблю по-настоящему. Потому и отдалась тебе душой и телом — как хотела и как умела, как делают это дети природы — свободно и непринужденно, без предрассудков, словно плыла по бурному течению. И нечего стесняться того, чем нас наделила природа, не стоит себя ограничивать… Да, Марис, я полюбила тебя сразу, как говорят, с первого взгляда. Полюбила еще тогда, на автобусной станции, когда ты пожалел ту маленькую неряху и повел ее домой чистить джинсы. Я влюбилась в тебя. Сначала то была женская зависть. Я тогда еще не понимала, что со мной происходит, а потом поняла — это любовь. — Эрика уняла дрожь и подтянула одеяло. — Я не должна себе этого позволять, но мне тебя так хотелось! Ты мне очень нужен, а я не привыкла себе в чем-нибудь отказывать. Теперь же мне будет трудно, очень трудно. Ведь мы с тобой на разных полюсах, мы противники. Мне будет очень трудно с тобой расстаться. Это выше моих сил, но расстаться придется — хочешь не хочешь. — Она говорила тихо и проникновенно, словно сказку рассказывала. — У меня была очень сложная жизнь… Я никогда никого по-настоящему не любила. Ты — единственный… Я буду оплакивать тебя. Ведь я не плакала с самого детства. Буду приходить на твою могилу, приносить красные розы и оплакивать всю свою жизнь, до седой старости, если меня не расстреляют или не сгноят в тюрьме. А может… меня ликвидирует эта кодла. Но тебя, Марис, уничтожат очень скоро, — в голосе ее послышались истерические нотки. — Может, даже сегодня. Причем я сама должна отдать приказ об этом… или придется расстрелять самой…

— Тебе… меня? — Марис пожал плечами. — За что? — и беспечно рассмеялся. Но по сердцу что-то царапнуло.

— Что ты смеешься? Мы и в самом деле противники — ты следователь, я преступница, и не простая, а рецидивистка, активное лицо в банде. На моей совести немало дел, в том числе Том и Ванда. А если бы ты меня поймал, пожалел бы? Была бы у тебя возможность и полномочия пожалеть меня? Ничего подобного. Ты меня сразу засадил бы в тюрьму, предал бы суду. А там, глядишь, и вышка — то есть пуля в затылок. Жизнь — безжалостная игра, а выигрывает в ней тот, кто сильнее, умнее, ловчее, могущественнее. Настоящая азартная игра, с проигрышами и выигрышами.

Марис протянул руку к брюкам, нащупал в кармане сигареты и зажигалку, в которой находилась крошечная горошина — приемник-передатчик, — и подумал: как бы приладить его к Эрике. Но она пришла почти голая, без сумочки и, уж конечно, за вещами никуда не пойдет… Он взял себе сигарету и предложил Эрике. Оба закурили.

— Странно, Эрика, — Марис впервые обратился к ней по имени. — Интересно, как ты меня вычислила? Как ты узнала, кто я?

Эрика выпустила колечко дыма.

— Не вычислила. Я тебя почувствовала всем своим существом, то была женская интуиция. Ни одному мужчине такое не понять. И это ни ты сам, ни твои друзья предусмотреть не могла. Мне оставалось только проверить свою интуицию, что было совсем не сложно. Во-первых, у меня есть твои фотографии. И не только твои, но и Розниекса, полковника Стабиньша, госпожи Спуре, Брегвадзе и других — тех, кто занимается нашим делом. Есть и видеоленты. Так что мы всех вас знаем, причем не только по внешнему облику, но и по манере держаться, движениям. Это мое изобретение. — Эрика явно гордилась. — Во-вторых, ты выдал себя сам. Ты так удивился, когда увидел меня, женщину. Насколько я понимаю, ты ожидал увидеть мужчину. А турку это было бы совершенно безразлично. Ты ожидал противника, противника для борьбы. А турок ждал просто партнера, даже приятеля по сделке. Реакция была совсем другой, так что ты плохой актер.

— С точки зрения психологической — верно подмечено, — согласился Марис. — У тебя можно поучиться…

— Учись, учись, пока еще есть время. Может, на том свете пригодится! — почему-то съязвила она, отчего Марис почувствовал себя как в тисках.

«И все же она очень истеричная женщина, — думал Марис. — «У нее нервы буквально оголены. И отчаянно борется сама с собой, сама себя убеждает в моей обреченности. Почему она решила, что я должен умереть? Ужасно!» — Мариса даже передернуло.

— И еще… В гостинице ты отказался со мной переспать. Это у тебя от советского воспитания. Стереотип сработал: с врагами нельзя путаться. А иностранцу и в голову бы не пришло отказаться… — она вдруг рассмеялась: — Конечно, с приклеенной бородой и усами, с нагримированным лицом рискованно лезть в кровать с женщиной. Да еще с такой, как я. Такая от страсти сорвет бороду и усы, размажет грим… Вот тогда я и решила проверить, что там у тебя в полиэтиленовых мешочках. Вошла в ванную комнату. Ты даже не догадался меня задержать. Там я обнаружила, что в мешочках простой мел. Тебе и в голову не пришло, что на этом ты и попался. Тогда я решила прихватить тебя с собой. Это было нетрудно. Надо было всего лишь прогреть в тебе джентльменские чувства. Ты ведь уже побежал однажды девчонке джинсы чистить… Перед тем, как придти к тебе, я два дня подряд наблюдала за гостиницей и знала, что ваши обложили ее ищейками. Я видела, как вы «устроили» Елену Спуре «регистратором», там же в вестибюле крутился Шота Брегвадзе. Я ваших людей чую издалека, так же, как ваши люди чуют наших. Вот почему я отправилась без провожатых и без прикрытия. Шла совершенно открыто. Все было рассчитано правильно, хотя и просто. Сначала твои ничего не поняли, но когда ты шепнул швейцару, решили нас выследить и напасть на след моего шефа Эглона и остальных. Это была еще одна ваша ошибка. Нет, Марис, меня голыми руками не возьмешь… Калачик с фургоном был заранее подготовлен и ждал меня на дороге…

— Кто твой шеф — Эглон? — как можно наивнее спросил Марис, чтобы иметь материал для микропередатчика.

— Эдгар Эглон, — тихо, но презрительно сказала она, — старый бандит, грабитель и убийца. Он хитер, как лиса, и жесток, как тигр. Злопамятен, как кобра, и алчный, как шакал. По нему уже давно виселица плачет. Но он всегда умел выбраться из любой ситуации. Теперь у нас командует и заграбастывает львиную долю себе. У него везде есть свои люди, и даже… даже в полиции. Паук спокойно, без угрызений совести уничтожит любого, кто встанет у него на пути…

— Ты его тоже боишься? — с легкой иронией спросил Марис.

— Боюсь, — просто и серьезно сказала она. Рядом с ним лежала не хитрая и коварная Эрика, а простая и добрая женщина, любящая своего мужчину.

— Сейчас он установил контакты с военными российской армии. Мы покупаем у них ракеты и продаем их арабским террористам. Они там убивают, а нам текут денежки — прибыль колоссальная, — глаза Эрики разгорелись, и она опять стала другой. — На мое имя в одном банке в Бейруте открыт счет, а на счету — очень солидная сумма в долларах. Правда, это не мои деньги… Марис, давай убежим! Мы оба — ты и я. Заберем деньги, скроемся где-нибудь в Южной Африке или в Бразилии, замаскируемся, купим коттедж с бассейном, машины. Остальные деньги положим в банк и будем жить безбедно на проценты. Нарожаем детей. Они будут благородного происхождения, не то, что мы… — лицо ее приобрело восторженно-мечтательное выражение, а мысли, видно, парили где-то далеко-далеко. — Будем жить в любви и согласии — ты и я. Разве мы не заслужили человеческой жизни?.. Ха! Старый оборотень дотянется своими длинными щупальцами до нас, доже если мы спрячемся на краю света, и тогда — конец, все… Он такой же, как осьминог, только щупальцев у него больше. Я даже деньги из банка взять не могу — старик не дурак. Но и Паук не может взять их без разрешения, потому что есть еще больший туз — он и Пауком командует.

— И кто же это? — как можно равнодушнее спросил Марис — словно так, между прочим.

— Очень хочешь знать? Я тоже, честное слово, — Эрика издевательски засмеялась.

Марис спросил, пристально глядя ей в глаза:

— Зачем ты мне все это рассказываешь? Зачем выдаешь тайны вашей банды?

— Потому что ты никогда и никому уже ничего не сможешь рассказать. Мне очень жаль тебя, но тебя уже нет среди живых. Да, мне жаль тебя, но себя мне жаль больше. У меня нет другого выхода, ведь я не умею жертвовать собой ради других. Мой характер не обременен такими добродетелями. Да это ничего не изменило бы: мы погибли бы оба. Я тебя действительно любила, Марис. Ты — моя первая настоящая и последняя любовь. Когда женщина говорит, что любит мужчину больше своей жизни — это неправда. Женщина на такое не способна. Женщина создана для того, чтобы производить потомство и тем поддерживать существование мира, а мужчина — только средство для этого.

Эрика повернулась на бок и придвинулась к Марису теснее:

— Послушай! А если я и в самом деле вытащила бы тебя отсюда, ты поехал бы со мной за границу? Поехал бы? — она тормошила его, вцепившись в плечо.

— К чему эти разговоры, если я уже мертвец? — Марис слегка отодвинулся. — Куда ж может поехать труп?

«Может, она все же что-нибудь сделает для меня, ведь она не хочет со мной расстаться, очень не хочет…» — с надеждой думал Марис.

Эрика словно в ответ на его мысли сказала:

— Ты прав — мертвый никуда не может ехать. А я хочу еще подождать — столько, сколько будет возможно. Пока что я воздержусь тебя убивать: мне хочется продлить нашу любовь. — Ее слова прозвучали так цинично и подло. Но Эрика, видно, этого не понимала. Она просто прижималась к нему теснее. — Любовь на пороге смерти — разве это не романтично? Чем не название для интригующего романа или пьесы? Будь у меня талант, я сама описала бы в нем свою грустную, пеструю и бессмысленную жизнь… — Эрика обвила его шею руками и привлекла к себе.

— Ну что мне с тобой делать? Скалистого обрыва и моря у нас тут нет, так что бросаться с обрыва в море, как графу Монте-Кристо, тебе не придется, чтобы спастись. А я, если мне придется стрелять, буду стрелять настоящими пулями. А то ведь Паук может ненароком проверить. Может, машину тебе дать, чтобы ты удрал? Так ведь ты фараонов приведешь. — Эрика с какой-то нежной насмешкой издевалась над ним. — Но моя шкура мне дороже твоей жизни. На самопожертвование и благородные поступки я не способна. Не так воспитана. Так что поживи у меня. А я с тобой еще поиграю, как кошка с мышкой. Когда надоест — съем. Тогда все.

Вдруг Эрика сильно и резко оттолкнула Мариса от себя:

— Хватит заниматься любовью! — она снова сделалась другой — вызывающей и резкой, такой, какой была, когда пришла с главарями банды, такой, какой была, когда везла Мариса на машине сюда.

Мариса обожгла мысль о сестренке — «Что с ней будет?»

Но Эрика, видно, научилась читать его мысли, потому что сказала:

— За свою сестру не беспокойся — мы ее не тронем. Я сама об этом позабочусь. Но тебя придется убить, если не поумнеешь и не заговоришь, как надо. Но ты не заговоришь и с нашим планом не согласишься — это я знаю точно. Так что…

Она вскочила, быстро надела трусики, бюстгальтер и ушла так же неожиданно, как пришла.

Небольшая ярко-красная спортивная машина «порше» летела по шоссе, колесами почти не касаясь асфальта, затем повернула направо, въехала в лес и остановилась.

Капитан Эшколи вылез из машины, осмотрелся вокруг, достал из сумки-планшета небольшое устройство, похожее на компас, нажал на нем кнопочку, посмотрел снова и пробурчал себе под нос: «Да, где-то тут!» Затем проехал еще немного вперед, спрятал машину в густом ельнике — чтобы ее не было видно с дороги, взял автоматический пистолет, мешок и пошел вперед.

В лунном свете его зоркие глаза вскоре заметили черный полутораэтажный деревенский дом и сад. Во дворе темной тенью бродила собака. Капитан Эшколи отошел поодаль, чтобы ветер с его стороны не донес до собаки его запах и чтобы получше разглядеть окно на втором этаже, которое его интересовало больше всего. Эшколи передвигался неслышно, как привидение — ни одна веточка не хрустнула под его ногами, ни один лист не зашуршал. Эшколи время от времени останавливался и прислушивался. Кругом было тихо. Огромное облако закрыло луну и стало совсем темно. Воспользовавшись тьмой, он совсем близко подобрался к дому. Собака не лаяла. Ветер выгодно дул с ее стороны. «Это хорошо — значит, успею», — подумал он. Пробравшись в сад, развязал мешок и тонкой веревкой привязал к дереву нечто, похожее на тряпичную куклу. Забросив веревку на ветку и держа ее другой конец в руке, отошел дальше. Эшколи знал, что в доме живет немой со своей больной матерью, которая не встает с постели. Когда по секретной дороге движется какая-нибудь машина, в его доме раздается сигнал. Немой в таких случаях в перископ наблюдает за ее движением. Он знает всех членов банды, все их машины и номера машин. Ночью перископ высвечивает машины. Если по дороге идет кто-то чужой, немой моментально сообщает радиосигналами в логово. За эту работу ему очень хорошо платят.

Луна ненадолго выбралась из-за облаков. Эшколи осмотрел свое сооружение и остался доволен — казалось, что в кустах спрятался человек и наблюдает за домом. Из верхнего окна это наверняка было хорошо видно, возможно, неплохо было видно и из двух окон внизу.

Собака, наконец учуявшая чужого, громко залаяла и бросилась в сторону Эшколи. Он бросил в нее небольшим предметом и попал в грудь. Собака остановилась, обнюхала предмет, взвыла, повалилась и осталась лежать неподвижно. В доме сразу началось какое-то движение, распахнулась дверь, и на пороге появился человек огромного роста в белой рубашке с автоматом на шее. Он стоял, осматриваясь вокруг. Эшколи подергал за веревку, и кукла возле куста зашевелилась. При свете луны кукла казалась живым человеком. Немой выпустил в нее две очереди, затем перебежал к колодцу и стал стрелять оттуда. Эшколи еще раз дернул за веревку и отпустил ее. Кукла сразу упала на землю. Немой поднялся и осторожно пошел в сторону куклы, а когда подошел совсем близко, наклонился, чтобы разглядеть «убитого». В тот же миг Эшколи набросил ему на голову мешок, повалил на землю и сделал ему укол. Борьба была короткой. Немой сразу обмяк. «Этот выключен по крайней мере на двенадцать часов. Сейчас с ним возиться некогда — возьмем, когда будем возвращаться обратно. Все равно никуда не денется — изолирован отлично», — сам себя похвалил Эшколи. Он хорошо усвоил правило: в чужой дом лезть незачем, если не знаешь, как там и что. Это можно делать только в том случае, если нет другого выхода. Самое лучшее — выманить противника и навязать ему борьбу на изученной ранее территории. Он улыбнулся, вспомнив, что его этому обучил полковник Шерман из учебного центра.

Через несколько минут капитан Эшколи уже сидел в своем «порше» и ехал дальше.

Осеннее утро еще впереди. На свинцово-сером горизонте показалась бледная полоска. Лес, окутанный влажным покрывалом тумана, стоит неподвижный, словно беспомощный. Темно-фиолетовое шоссе извивается как змея — сначала по лесу, затем выпрямляется и наконец как штык вонзается в стоянку.

Шесть машин с погашенными фарами тихо и осторожно крадутся вперед. Чуть дальше, на расстоянии, за ними едет автобус с вооруженными полицейскими из батальона быстрого реагирования.

— Вот тут остановимся, — обратился Стабиньш к Левенсону, сидящему за рулем. — Дальше ехать незачем — осталось метров двести.

— Наверно, так, — Розниекс пытается разогнать сомнения. Он сидит позади Левенсона и всем корпусом подается вперед, чтобы разглядеть лес. Тут он довольно редкий.

Их пуленепробиваемый «ЗИМ» останавливается.

Стабиньш вылезает из машины и глубоко вдыхает прохладный и влажный ночной воздух леса. Остальные машины одна за другой съезжают на обочину и останавливаются.

— Ну, кто пойдет на разведку? — спросил Стабиньш.

Левенсон тоже выходит из машины:

— Пойдемте мы оба, вы и я, если не возражаете. Тут нужны не только ноги, но и голова. Извините, что я тут раскомандовался… Будьте добры, прикажите, чтобы батальон окружил все логово так, чтобы даже мышь не могла проскочить.

Стабиньш торопливым шагом направился к другим машинам.

— У Стабиньша больное сердце, — заметил Розниекс.

— Зато голова светлая, — возразил Левенсон. — И оперативная хватка. Я его насквозь вижу. Нет, нет, он ни за что не откажется идти!

Дойдя до автобуса, Стабиньш возвращается с двумя плечистыми парнями, у которых на шее легкие автоматы «узи» и по паре гранат на поясе.

— Эти бравые ребята пойдут вместе с нами!

Вдруг все услышали рокот мотора. Мимо колонны на большой скорости промчался красный «порше», повернул направо, резко затормозил и остановился, как приклеенный к асфальту, затем сдал назад.

Из машины, даже не захлопнув дверцу, выскочил капитан Эшколи.

— Ну что, снял немого? — спросил его Левенсон.

— Конечно, снял. Чего ж не снять? — отозвался Эшколи, подходя к остальным. — А как бы вы проехали мимо него?

— Надеюсь, он жив?

— Я тоже надеюсь.

— Давай без шуток, Ариэль. Ты его не прикончил?

Левенсон хорошо знал своего друга и соратника. В критических и экстремальных ситуациях ради удачного исхода операции он может ни с чем и ни с кем не посчитаться.

— А зачем его приканчивать, если я могу его выключить на десять-пятнадцать часов? Поедем обратно — заберем. Он нам еще пригодится для дела — что-нибудь хорошее нам расскажет.

— Но ведь он немой, — вставил Розниекс.

— У нас и немые начинают говорить, — засмеялся Левенсон. — И чаще говорят больше и охотнее, чем не немые. Разве не так?.. Ты вовремя приехал, Ариэль, — пойдешь с нами в разведку.

Моссадовец обладает молниеносной реакцией и тренированной феноменальной памятью. Он умеет читать мысли по выражению лица и по движениям. Он умеет быстро оторваться от слежки, но и умеет сам профессионально выслеживать и идти по следу. Моссадовец умеет буквально из подручных средств сделать сильную взрывчатку. Умеет обращаться с оружием любого производства, может открыть любые двери, любой сейф с самыми сложными замками и шифрами. Голыми руками он одолеет вооруженного противника и даже нескольких, моссадовец умеет молниеносно и без шума убить… Супермен — это не выдумка, а физически и духовно сильный, хорошо развитый и тренированный человек, прошедший специальную подготовку, у которого отлично работают мозги и мускулы.

Эшколи не приходится два раза просить — он и остальные четверо углубляются в лес. Один за другим пробираются они сквозь чащу. Какая-то птица выпархивает из кустов, и вся цепочка на несколько минут замирает. Затем молча продолжают путь. Дальше лес редеет — впереди что-то похожее на поляну. Но это не поляна, а хорошо заасфальтированная стоянка для машин.

Левенсон поднимает кверху руку — знак «стоп!» Эшколи и Стабиньш остановились. Остановились и ребята позади них.

— Наверняка здесь, — один из полицейских сделал еще несколько шагов вперед.

— Не пори горячку, — Стабиньш остановил его рукой. — Сначала изучим обстановку.

— Ужасно интересно, — Левенсон поднес бинокль к глазам. — Ну ужасно интересно!

Стабиньш тоже стал смотреть в массивный морской бинокль.

— Да, там ничего и никого нет, — сказал он. — Обыкновенная стоянка, непонятно для чего предназначенная.

— Жаль, что у нас не было в запасе времени… — задумчиво произнес Левенсон. — Было бы просто замечательно, если бы мы могли дня за два приехать сюда и все здесь тщательно разнюхать, прежде чем начинать операцию. Посмотрите, Улдис, — он дружески обратился к Стабиньшу, — мне очень не нравится вон та сосна с пышной кроной. Она стоит в стороне от других деревьев, сильно возвышается над ними. И там вокруг как бы все расчищено — нет даже кустов. Подойдем поближе!

Стабиньш внимательно рассматривал крону сосны в бинокль.

— Минутку, майор! Кажется, там что-то есть, посмотрите!

Левенсон взял у Стабиньша бинокль и посмотрел в него.

— Знаете, — через минуту сказал он, — там, наверно, сильный видеоприемник-передатчик с фотоэлементами. Дорога на стоянку, должно быть, постоянно фиксируется. Хорошо, что мы не полезли напролом.

— Юрий Пакалн, наверно, об этом ничего не знает, — оправдывался Стабиньш. — А может, он уже эту штуку обезвредил?

— Этого мы не знаем.

— Дайте мне, пожалуйста, бинокль, — попросил Эшколи.

Он взял бинокль, стал смотреть в него, потом вернул Стабиньшу и извлек из своей сумки снайперскую винтовку с телескопическим прицелом. Внимательно осмотрев свое оружие, он прицелился раз, потом еще раз и выстрелил. Выстрела не было слышно — должно быть, он стрелял из бесшумного оружия, но с дерева все же упал длинный брус — то была антенна.

— Все в порядке, — сказал Эшколи на ломаном латышском языке. — Пошли!

Когда оперативники вернулись, ребята батальона уже разделились на группы и ждали приказаний. Тут же рядом с ними крутился и командовал Андрей Силав.

— Мне он очень не нравится! — вздохнул капитан Эшколи.

— Мне тоже, — отозвался Стабиньш. — Но ничего не поделаешь. Я начальству сказал, что кое-кого не хочу брать с собой, потому что не верю. А оно мне: в чем причина, что и почему, какие у вас основания? Поди — объясняйся с ними. Силав, говорят, сам вызвался идти с нами. Он ведь начальник отдела по борьбе с квартирными кражами, наше дело сначала было связано с квартирной кражей. Сказал, что арестованные, может, дадут ему показания по интересующим его вопросам. Понятно, что ему не отказали, а мне было сказано, что в деле его можно и проверить, не скомпрометирует ли себя.

— Плохо, когда нет единства во мнениях, но еще хуже — когда не можешь себе выбрать людей, с которыми вместе предстоит работать, — сказал Левенсон, сразу разобравшись в обстановке.

— Здесь я возглавляю операцию, — решительно заявил Стабиньш, многозначительно глянув на Силава и подойдя к парням, которые переминались с ноги на ногу в ожидании стартового сигнала.

— А я ничего… — Силав сразу понял, что ему не доверяют. — Командуй на здоровье, я не возражаю…

Стабиньш хотел сказать, что не нуждается в мнении Силава, но удержался.

— Ребята! — обратился он к полицейским. — Задание всем ясно? Вопросы есть? Нет? Тогда вот что еще хочу сказать. Задание опасное, более чем опасное, каждый рискует жизнью. Любой из вас может еще отказаться. Никаких последствий не будет — гарантирую. Вперед пойдут только добровольцы.

— Трусов среди нас нет, — ответил сержант за всех. — Мы пойдем все.

— Первый эшелон по пять человек в группе пойдет за мной, — объяснял Левенсон, стоя рядом со Стабиньшем. — Как только я открою вход, все без толкотни — туда, и каждая группа устремляется к своему лифту. Дальше — сами знаете, как действовать.

И все они разом исчезли в лесу.

— Подготовиться второму эшелону! — скомандовал Стабиньш. — Задание ясно? Как только первый эшелон проникнет внутрь, через четыре минуты отправляется второй! Пошли!

— Я с ними! — с бравадой воскликнул Силав и тут же исчез в чаще.

— Стоять! — крикнул Стабиньш, но Силава уже и след простыл. Не слышал или не хотел слышать?

Через несколько мгновений раздался негромкий треск. Что-то блеснуло. Розниекс приставил бинокль к глазам:

— Все! Они уже там! Началось!

— Ну теперь и нам пора! — Эшколи не любит и не умеет стоять в стороне от водоворота событий, но на сей раз Левенсон приказал ему поддерживать радиосвязь и в любой момент быть готовым действовать по его команде.

Марис проснулся от странного чувства. Ему казалось, что в его постель заползла змея и вот-вот ужалит. Во сне он кричал, но на самом деле крика не было, он лишь слабо шевелил губами.

На краю постели сидела Эрика. Одета была как в тот день, когда его допрашивали, — в белоснежный пуловер и джинсы. Рядом с кроватью, на полу стояла небольшая дорожная сумка.

— Вставай, мальчик, петушок пропел давно, — насмешливо пропела она.

Марис сел на кровати.

— Что случилось? — протирая глаза, спросил он тревожно.

— А то, что твои тут неподалеку. Уже окружили нашу хазу. Нас кто-то предал. Одевайся быстро!

— А куда мне бежать? — Марис не сумел скрыть радости. — От своих, что ли? Беги, если тебе надо. А я останусь здесь. — Вдруг мелькнула мысль: «Эрику необходимо задержать здесь — до того, как придут наши. По крайней мере один человек из банды уже будет пойман». — Останься со мной! — он попытался загородить ей дорогу. — Так будет лучше!

Но это не удалось: в комнату стремительно ворвался Эглон с двумя вооруженными до зубов мужиками. Вслед за ними пришел Юрий — Юрий Пакалн. Марис его сразу узнал и очень удивился, как тот оказался тут. Юрий, стоя за спинами этих двоих, сделал Марису странный знак — приложил палец к губам. Одна Эрика могла видеть этот жест, но она промолчала.

— Чего ты тут копаешься? — закричал на Эрику Эглон. — Тянешь кота за хвост? Я же тебе приказал покончить с этим парнем! Ты захотела сама это сделать, так и давай — кончай! Хватит с ним миндальничать! А то я сам прикончу этого щенка! — он выхватил пистолет из кармана, и оба мужика, словно автоматы, встали по обе стороны от Мариса.

— Не дам! — разъярилась Эрика и заслонила Мариса собой. — Не дам! Я сама — ведь я поклялась!.. — потом повернулась к Марису и зло прошипела ему: — Одевайся! Оглох, что ли? Да побыстрее, и пойдем!

— А что — тут нельзя? — вырвалось у Мариса.

На лице Юрия появилось осуждающее выражение.

— Здесь нельзя! — кричала на Мариса Эрика.

Марис послушно начал одеваться.

— Подготовь аппарат, Старик! — властно скомандовала Эрика. — Я сейчас его рассчитаю и тут же буду.

— Пижон останется и проверит, как ты его ликвидируешь, — примирительно сказал Эглон и, уходя, добавил: — Я тебя знаю, змея такая!

Пижон — коренастый мужчина с темной бородой — сделал шаг в сторону Мариса, затем остановился, перезарядил свой «калашников» и ощупал прикрепленные к ремню гранаты, словно ему предстояло сразиться с целой оравой врагов.

— Карлик, ты пойдешь с нами! — скомандовала Эрика. — Прикроешь тыл, если понадобится. Ну пошли! — Эрика ткнула дулом пистолета в бок Мариса.

«Что все это значит? — думал Марис. — Неужели она меня в самом деле расстреляет, как обещала? Или за этим всем что-то скрыто? А что обозначают жесты Пакална? Кому он служит? Как бы то ни было, вырваться мне не удастся. Вооруженный до зубов Пижон при малейшем моем движении в сторону выпустит всю очередь — это как пить дать. Ну и черт с ним, пусть будет так, как будет».

Они шли гуськом по узкому коридору, затем вошли в лифт, спустились вниз, потом опять шли, пока не дошли наконец до окованной железом двери.

Наверно это мой последний этап жизни, подумал Марис и представил себе родителей — седую и полную мать с грубыми руками крестьянки, но с добрым лицом, и худощавого, всегда чем-то недовольного отца. А сестричка Дзинтра? Что с ними будет? Где она, голубоглазая сестренка? Кто мне это скажет? Эрика, правда, обещала, что Дзинтру не тронут, но разве можно верить этой б..? Марис почувствовал, что волосы у него встают дыбом. Чтобы переключиться, стал думать о себе. Зачем Эрика ведет меня сюда? Почему не застрелила там же, в комнате? Может, хочет спрятать меня в этих лабиринтах? И вообще зачем такая торжественная церемония?

Юрий отпер окованную дверь, и они вошли в темное, похожее на подвал помещение с влажным песчаным полом и множеством труб разного диаметра. Юрий светил фонариком. Помещение было довольно обширным — по крайней мере никаких его границ видно не было. Когда они прошли метров тридцать, Эрика вдруг раскинула руки и не позволила больше Пижону-бородачу идти позади Мариса.

— А теперь молись! — крикнула она Марису. — И если бог есть, то пусть он поможет тебе на том свете! Иди вперед и не оглядывайся! — она, держа пистолет в руке, остановилась.

Марис тоже остановился.

Он видел себя маленьким — светловолосый и коренастый мальчик с нечесанными волосами и чумазым лицом пасет колхозный молодняк. Утреннее солнце красное-красное, а трава на лугу не зеленая, а с синеватым отливом.

Юрий схватил его за рукав и что-то прошептал, но Марис ничего не расслышал.

«Я буду жить вечно, — вспомнил он свою мысль, которая всплывала всегда, когда попадал в экстремальную ситуацию. — Я буду жить вечно, потому что меня нельзя убить. Существую лишь я и мое восприятие. Только я, я и я, — глухо стучало в мозгу. — Но чьи это слова?» Марис силился вспомнить, словно для него это было сейчас самым главным.

Эрика подняла пистолет и прицелилась. Оба выстрела прозвучали один за другим, и эхо отдавалось где-то под невидимым потолком. Третий выстрел был тише. А может, Марис его не расслышал?

— Падай, падай, черт тебя побери! — захрипел Юрий над самым ухом Мариса.

Крепкие матерные слова вырвали Мариса из почти бессознательного состояния. Он зашатался и, обмякнув, упал на пол. Боли он не чувствовал.

Эрика подбежала к нему.

— Готов! — как сквозь сон услышал Марис громкий голос Юрия. — Готов!

Эрика склонилась над Марисом, словно желая проверить, действительно ли так, и прошептала ему в самое ухо:

— До свиданья, милый, пусть даже не увидимся больше! Не поминай лихом!

Пижон стоял в стороне, с жестоким злорадством наблюдая за происходящим.

Потом они ушли. Вокруг была тьма.

Марис ощупал себя. Кажется, жив и невредим. Рядом с собой он наткнулся на фонарик. Где-то вдали затихли шаги и со скрежетом закрылась железная дверь. Наступила полная тишина. Марис пролежал еще несколько минут без движений. Потом картина только что пережитого снова промелькнула в мозгу. Марис медленно поднялся.

Небольшой самолет взмыл в воздух как ракета и исчез в облаках. Стабиньш стоял, задрав голову кверху, и смотрел ему вслед.

— Вот сволочь! Улетели наши главные птички — тю-тю. Я так просил дать вертолеты, мне ответили — нет горючего, достаточно вам и машин. Кто мог предположить, что у них такой аппаратик припрятан за пазухой… Подумать только — провалить такую операцию! Ах я осел, — он стукнул себя ладонью по лбу, — дурак! Кто ж так лезет в воду, не зная броду!

Стабиньш раскачивался в обе стороны, обхватив голову руками.

— Теперь поймаем только мелкую рыбешку, а акулы — тю-тю…

Подбежал капитан Эшколи:

— Полковник, полковник, птички вылетели из своего гнездышка… Ну нечего горевать. Поймаем мы птичек, посадим в клетку. Моторчик-то направился в Стамбул — куда ж еще? К своим дружкам. А мы предупредим все воздушные коридоры. Наши встретят и проводят гостей, как полагается — с цветами и тортом. — Он извлек откуда-то портативный и мощный передатчик, что-то в нем подрегулировал и сказал несколько слов на иврите. Затем послушал. — Все в порядке, господин полковник! — снова сказал он по-русски и положил свою руку Стабиньшу на плечо. — Говорю — будет полный порядок. Меня интересует совсем другое: кто из ваших мог предупредить преступников, — Эшколи говорил спокойно, даже бесстрастно, словно речь шла о совсем обычном деле. — Кто из ваших таков, что вы его не взяли бы в разведку, как говорят русские? Насколько мне известно, операция готовилась в строгой секретности.

Стабиньш посмотрел на него и грустно улыбнулся:

— Есть у нас…

Он немного подумал — говорить или нет. А потом решил: что это даст? Горечь его была слишком велика.

А Эшколи сказал:

— Я перехватил радиосигнал. Нас предал свой.

— Ах, сволочь, мерзавец! — по-русски выругался матом Стабиньш. — Я его, собаку, сейчас сам в расход пущу, предатель продажный! — он выхватил пистолет и уже было бросился вперед.

— Таким образом дела не делают! — Эшколи взял Стабиньша под руку. — Сами же хорошо знаете, полковник. Не будем торопиться, всему свое время.

Стабиньш сник — из бравого широкоплечего мужчины он сразу превратился в старика. Вдруг схватившись правой рукой за сердце, опустился на пенек и стал отирать бледное и влажное лицо. Потом извлек дрожащей рукой из кармана цилиндрик с валидолом.

— Сейчас пройдет, — как бы извиняясь, сказал он, улыбнулся беспомощной улыбкой и сунул таблетку в рот. — Сейчас будет все в порядке, ребята, сейчас продолжим! — Лицо у него немного порозовело, и он поднялся.

Все с тревогой за ним наблюдали.

«Розниекс был прав», — подумал Эшколи, но ничего не сказал. Мужчины вообще в таких случаях молчат, потому что слова они воспринимают как унижение.

Подошел Розниекс.

— Никаких сигналов из бомбоубежища не поступало? — поинтересовался он.

— Нет!

— Колонне тоже не поступало. Что будем делать?

— Я отдам распоряжения и полезем туда, — сказал тихо, но решительно Стабиньш. — Надо узнать, что там.

Все трое, сопровождаемые двумя полицейскими, пошли через стоянку к входу, уже не прячась.

Откуда-то снизу донеслись отдельные выстрелы, затем треск автомата.

Они вошли в лифт и поехали вниз. В нос ударил запах дыма. Где-то что-то горело.

На третьем этаже полицейские методически прочесывали помещения, укрываясь за выступами, дверьми, углами. Они прочесывали комнату за комнатой, коридор за коридором, призывая преступников сдаться добровольно. Тех, кто выходил, сразу арестовывали и сажали в отдельное помещение.

Одним из первых с поднятыми руками вышел Юрий Пакалн, за ним — еще четверо.

Силав узнал его сразу.

— Карлик, падла, иуда! — зашипел он и выпустил по Юрию целую автоматную очередь.

Руки Юрия взметнулись еще выше, потом он закачался и упал. Перед глазами возникла мать, она говорила: прости меня, сын! Потом он увидел Алину — она смотрела ласково и нежно.

Изо рта у Юрия потекла кровь. Остальные испуганно влетели обратно. Два полицейских бросились за ними. Раздались выстрелы. Один из полицейских нетвердым шагом вышел наружу, держась рукой за живот. По руке струилась кровь и капала на землю. Другой под дулом автомата вывел троих из четверки, которая хотела сдаться. Один из них — Калачик. В комнате полицейский обнаружил еще одного — с простреленным виском. Это был Маленький кот.

Стабиньш, Розниекс и Эшколи осторожно шли по коридору вперед. Навстречу им двое полицейских несли на руках третьего, тяжело раненного. За ними хромал еще один полицейский.

— Как там дела? — крикнул Стабиньш полицейскому.

— Дело к концу идет! — отозвался тот, который тащил раненого. — Все в порядке! Почти всех взяли, но кое-кого пришлось…

Из-за угла показались двое. Они несли носилки, покрытые куском материи. Стабиньш подошел, отогнул край и увидел Юрия Пакална. Он был мертв. Стабиньш впился взглядом в бледное лицо и молча закрыл Юрию глаза. Носилки унесли, а Стабиньш продолжал стоять.

— Силав! — выдохнул он. — Я знал, что так может случиться!

— Пошли! — Розниекс бережно тронул его за рукав. — Пошли!

Но Стабиньш не двигался с места. Розниекс глянул на его лицо и обомлел — оно было белым как мел.

— Что с тобой? — испуганно спросил он.

Стабиньш, держа руку на груди, медленно оседал.

Подбежал Эшколи, откуда-то появился Левенсон. Они понесли Стабиньша на руках в комнату рядом и усадили на стул. Розниекс достал у него из кармана лекарство и попытался сунуть Стабиньшу в рот таблетку, но не смог — зубы были плотно сжаты. Лицо его быстро менялось, становясь землисто-серым.

— Я сейчас! — крикнул Левенсон и бросился куда-то. Через пару минут он прибежал обратно — уже с врачом. Врач сделал инъекцию, но не помогло.

Хотя час уже был вечерний, но жара не спадала. Небо над аэропортом в Бейруте было безоблачным, серебристо-голубым.

Майор Левенсон взглянул на часы. Воздушный лайнер из Стамбула задерживался. Но Левенсон не нервничал. Он вообще никогда не нервничал — такова уж его профессия. Он был уверен, что именно этим рейсом прилетят «перелетные птички», которых он ждал. Здесь, в Бейруте, они должны взять в банке очень большую сумму денег и рейсом в 19.30 вылететь на Иоганнесбург. Здесь, в аэропорту Бейрута, их должны были встречать двое из организации «Хамаз», сопровождать их и гарантировать прибывшим безопасность. Эти двое, как и мистер Узолинг, или Янис Озолиньш, со вчерашнего дня уже находятся в надежном месте.

Теперь осталось пройти последний этап операции: вместо тех двоих из «Хамаза» сопроводить парочку до банка, дать им возможность получить деньги и у выхода арестовать обоих. План предельно прост, но разработан досконально — до последней детали. Однако Левенсону из практики хорошо известно, что самые отработанные планы нередко меняются, когда вмешиваются непредвиденные обстоятельства. Тогда приходится действовать сообразно с ними.

Левенсон и Эшколи сидят в кафе на открытой террасе аэропорта и посасывают через соломинку коктейль из соков. Оба моссадовца одеты по-европейски, но с чалмой на голове, как тут принято. Большие белые чалмы из шелковой ткани украшены значками спереди. По этим значкам их и должны узнать.

Оба приятеля молчали. Эшколи вообще человек неразговорчивый, хотя считается, что евреи любят поговорить, поспорить. Род Эшколи не из Европы. Его дед и бабка приехали когда-то в Палестину из Йемена. А он родился и вырос в кибуце, служил в армии, и там ему предложили работу в «Моссаде». Эшколи очень любит спорт. Специализировался в тяжелой атлетике, занимался штангой, греко-римской борьбой. Это не мешает ему быть быстрым, легким и ловким. На него вообще всегда можно положиться. Ариэль Эшколи, можно сказать, прекрасно дополняет Цви Левенсона, который, быть может, и утонченнее, интеллигентнее. Однако друзья прекрасно понимают друг друга. Они провели уже не одну операцию вместе. Начальство знает об их дружбе и поэтому охотно посылает их на задание вдвоем.

На сей раз операция предстоит несложная, но обоим хочется в этом деле поставить последнюю точку.

— Кажется, летит, — Эшколи показал на крошечный самолетик в небе, который через несколько минут превратился в серебристого цвета лайнер. Он легко и точно приземлился на взлетно-посадочной полосе, затем плавно вырулил на нужное место. К лайнеру подъехал трап, открылась дверца, и пассажиры по одному начали выходить и спускаться по трапу и расходиться в разные стороны.

Пожилой мужчина, худощавый и элегантный, в темных роговых очках, и столь же элегантная молодая дама, сойдя с трапа, остановились на поле и, напряженно озираясь по сторонам, явно искали кого-то глазами.

Солидно и неторопливо, с большим достоинством к паре подошли Левенсон и Эшколи, изрядно подгримированные.

— Господин и госпожа Папандреус? — спросил Эшколи по-английски.

Эдгар Эглон — это был он — сначала бросил взгляд на Эшколи, потом внимательно стал разглядывать Левенсона. Ему что-то очень не понравилось в этом более светлокожем арабе. Его манеры явно напоминают кого-то. «Арабы тоже бывают разные», — мысленно успокоил себя Эглон и неохотно буркнул в ответ:

— Да, мы!

— Тогда будьте добры — вас ожидает машина, — Эшколи приложил руку к груди и победоносно поклонился.

Левенсон последовал его примеру.

Эрика Пигачева — это была она — рассеянно смотрела по сторонам, на незнакомый ей мир. Она совсем не думает об опасности. Ей кажется, что она сбросила свое прошлое, как змея сбрасывает старую кожу, и теперь, будучи свободной, сможет беззаботно жить — для себя и собственного удовольствия.

Эрика, взяв Эглона под руку, кокетливо улыбнулась обоим мужчинам и с гордо поднятой головой пошла в сторону выхода на летное поле. Левенсон и Эшколи — за ними, отставая всего на полшага. Все их внимание приковано к идущей паре и окружающей ситуации.

Когда все четверо спускались по пологой лестнице, мальчишка-оборвыш, сидевший на ступеньке киоска, подал рукой какой-то знак. Левенсон не сразу обратил на это внимание. А Эшколи заметил, подался вперед, но опоздал.

Эглон молниеносно выхватил откуда-то нож-стилет и всадил его Эрике в шею. Эрика тихонько вскрикнула и повалилась.

— Теперь не расколешься, заткнешься навеки… — прошипел он.

Эшколи схватил Эглона за руку и вывернул ее. Нож выпал и звонко ударился о мостовую. Эглон пристально всмотрелся в Эшколи, потом в Левенсона. Лицо его вдруг перекосилось от циничной и злой ухмылки. Он узнал Эшколи.

Он медленно выплюнул ампулу с ядом. Она упала на мостовую и разбилась вдребезги, от смертельной жидкости остались всего две капли.

Эшколи надел Эглону наручники. Эглон, еще раз окинув обоих долгам взглядом, злобно рассмеялся:

— Ха! Жиды никого не расстреливают! У них такой гуманный закон. А в тюрьмах у них жизнь гораздо лучше, чем у нас, в Латвии, в доме для престарелых…

Левенсон с силой потащил Эглона к машине, втолкнул его, и они поехали.

Навстречу им с громкой сиреной неслась машина «скорой помощи», а за ней — полицейская…

Ингуна Силиньш уютно устроилась в плетеном кресле открытого летнего кафе у самого моря. Перед ней на таком же плетеном столике стоял бокал шампанского и вазочка с орехами. Время от времени она лениво потягивала шампанское, уже без пузырьков, брала щепотку орехов и рассеянно грызла их. Ингуна, казалось, витает где-то в мире своих мыслей и ни в ком не нуждается. Этакая вечная одиночка, которой всегда лучше наедине с собой. Но краешком глаза она все же поглядывала на широкую каменную лестницу, ведущую к пляжу мимо кафе.

Когда Валдис Розниекс спускался по лестнице, Ингуна смотрела на море. Розниекс не узнал ее сразу. К тому же она сильно изменилась: волосы коротко острижены, седые, хоть и отбеленные. Сама Ингуна загорелая, как индианка. На ней модная кожаная юбка и жакет. Розниекс остановился только потому, что черты ее лица показались ему очень знакомыми.

— Вы это или не вы? — Розниекс подошел ближе.

Ингуна грустно улыбнулась:

— Я. Кто же другой?

— А почему одна?

— А кто, по-вашему, мне нужен? — ответила она вопросом на вопрос. — Я всегда была себе хозяйка. А теперь — особенно. Присаживайтесь, господин Розниекс, раз уж так получилось, что мы встретились. Я надеюсь, вы меня не искали специально.

— Нет, не искал, — Розниекс сел на другой плетеный стул — подальше от стола. — Искать действительно не искал, но судьбе было угодно снова свести нас. Как говорится, гора с горой не сходится, а люди встречаются…

— Я пришла попрощаться с морем, — проникновенно сказала Ингуна, словно не слышала последних слов Розниекса. — Завтра я уезжаю отсюда навсегда… — она подавила вздох. Глаза ее выражали искреннюю грусть.

— И куда же уважаемый адвокат намерена уехать? — Розниексу явно не удавалась ирония.

— Я уже не адвокат. Оставила коллегию довольно давно. Теперь оставлю и Латвию.

— Латвию? — Розниекс был удивлен. — И не жаль?

— Не жаль. Когда я что-нибудь для себя решу, то уже ни о чем не жалею.

— И далеко уезжаете?

— Далеко, очень далеко!

— Хм, — Розниекс огорчился, но спросил: — В котором часу вы уезжаете и на чем? Может, разрешите вас проводить? — Это было не проявление джентльменства — снова вспыхнуло утихшее было чувство.

— Можете, но вы сами не пойдете провожать после того, как узнаете все, что я хочу вам рассказать. Я не просто хочу рассказать. Для меня это необходимость. Иначе я не смогу спокойно уехать!

— Вы ждали меня здесь? Знали, что я хожу сюда? — Розниекс был озадачен.

Ингуна не ответила. Да ответ и не нужен был.

Она бросила на Розниекса быстрый взгляд и опять устремила глаза на море. Две большие чайки пронеслись над их головами, словно они бежали от неспокойных и пенистых волн. Небо сгустилось до темно-синего цвета и низко висело над морем. Вечернее солнце у самого горизонта отчаянно пыталось пробиться своими лучами сквозь густую пелену облаков. Время от времени террасу кафе обдавало брызгами, которые приносил ветер, и сердито трепетал полосатый тент над головой.

— Вы мне очень нравитесь, Валдис Розниекс. Скажу совсем откровенно — даже больше, чем нравитесь, — сказала она, продолжая смотреть вдаль. — Но наши пути никогда не сойдутся. И, конечно, не потому, что вы по гороскопу Рак, а я Козерог. Это все глупости. И даже не потому, что у вас есть семья. Нынче это вовсе не препятствие. И не потому, что у нас большая разница в годах. Это тоже не имеет существенного значения. Дело совсем в другом, более серьезном.

Розниекс слушал с интересом, и Ингуна продолжала:

— Мы слишком разные. Вы умрете бедным, но честным. А я, бесчестная, буду купаться в роскоши до конца жизни. Я вовсе не хочу вас унизить, да это и не унижение, скорее — наоборот. Вы мужественный человек. Мне так хочется провести с вами последний вечер и отпраздновать расставание. — Она как-то странно посмотрела на Розниекса.

Валдис взял из вазочки орех и машинально жевал его, не ощущая никакого вкуса.

— Но после того, как я расскажу вам свою историю, — медленно продолжала она, словно на весах взвешивая каждое слово, — вы сами не захотите даже пальцем ко мне притронуться, смотреть на меня не захотите. Ну и пусть! Не надо! Оставайтесь таким, какой вы есть. Богу — богово, кесарю — кесарево. Я уважаю вас и люблю таким, какой вы есть, а по сравнению со мной — вы утопист! Помните «Солнечный город» Кампанеллы? Социалисты-утописты, а позднее и настоящие фантазеры — честные коммунисты, — те, которые хотели, чтобы всем людям жилось одинаково хорошо и чтобы все они грелись под одним солнышком, все они напоминают мне барона Мюнхаузена, который постоянно врал и сам верил в свое вранье. Ибо то, что они провозглашали, невозможно, противоречит природе, особенно природе человека. Все эти теоретики пренебрегали законами природы, где идет бесконечная, жестокая борьба и побеждает сильнейший — самый ловкий, самый умный, самый хитрый и самый наглый. Человек — самое злое творение природы, самое бессовестное — из зверей, птиц и рыб. И пусть не ищет себе утешения в покаяниях и молитвах, не пытается взвалить свои грехи на других. И пусть не ищет прощения и освобождения, чтобы снова можно было продолжать грешить. Даже волки не перегрызают горло друг другу, как это делают люди, причем неважно, по какой причине. Они все время грызутся, дерутся, убивают — ради собственности, ради денег, ради клочка земли или во имя национальных интересов.

Все одинаковы, и равны мы будем только в могиле. Там нас одинаково будут точить черви. А может, есть иной мир? Если есть, то и там мы не будем одинаковы. Будет то же самое, что на этой грешной земле. Так что пусть лучше этого мира не будет, — Ингуна разгорячилась, глаза ее сверкали возмущением и ненавистью. Такой ее Розниекс никогда не видел.

— Так-то, господин Розниекс. Я знаю вас очень давно. Мне было пять лет, когда я бывала у вас дома. В детском саду я дружила с вашим старшим сыном Андреем. Потом мы ходили в одну школу. Странно, не правда ли? А вы были знакомы с моим отцом — Виктором Дроздовским-Силиньшем. Моя мать умерла рано, и я осталась у отца одна — единственное сокровище для него.

Розниекс сразу вспомнил высокого, сильного, энергичного мужчину с пшеничными усами, кудрявыми волосами, широким носом, с горящим, как у цыгана, взглядом и громоподобным голосом. Таким был Дроздовский — начальник отдела колхозного строительства Пиекрастского исполкома. Он был бесстрашен и бессовестен до необычайности. Жулик, который мог среди бела дня украсть и продать груз дефицитнейшего стройматериала, если ему и его друзьям хотелось выпить. Образования у него никакого не было, зато был партбилет. Он был членом бюро райкома партии и к тому же хорошо спелся с районным начальством и с начальником отдела по борьбе с хищениями и спекуляциями в милиции. Дроздовский мог, не моргнув глазом, осушить бутылку водки, даже две. Однажды в милиции появился молодой инспектор, который поймал Дроздовского с поличным на взятке и на воровстве. Но до прокуратуры дело не дошло. Дроздовского перевели на другую работу — председателем потребительского общества. А бедного инспектора с помощью центрального комитета перевели на работу в другое место — сельским участковым, чтобы знал свое место. Прокурор Кубулис тогда пытался его отстоять, но потом махнул рукой. Самое интересное, что Дроздовский был избран третьим секретарем райкома партии — по хозяйственным вопросам. Там он был на своем месте — собирал дань со всех учреждений и организаций района. Он уже не ходил больше в куртке нараспашку и не орал дурным голосом. Теперь он ходил в костюме и при галстуке, говорил солидно и важно. У него были хорошие отношения с рижским начальством, потому что он его регулярно поздравлял со всеми праздниками, днями рожденья, а также по торжественным и неторжественным случаям. Вскоре Дроздовского перевели в Ригу, в центральный комитет партии, где он опять был на хозяйственной работе. А потом Москва перевела его на партийную работу в Узбекистан… Там было обширное поле деятельности…

— Помню, помню вашего батюшку, — недовольно буркнул Розниекс. — Как же не помнить. Большой был комбинатор. Где он теперь, что делает? Вернее сказать — чем занимается?

Ингуна пропустила его укол мимо ушей, хотя очень хорошо разбиралась в интонациях Розниекса.

— Он мультимиллионер, — просто сказала она, как если бы речь шла о каком-то инженеришке. — Он президент трех совместных фирм. Работает в основном с нефтью, а также с золотом и алмазами. Сотрудничает с зарубежными фирмами. Имеет и несколько коммерческих банков. Но не это главное. Не об этом я хотела рассказать…

Розниекс с интересом смотрел на Ингуну.

— Так вот, — продолжала она бесстрастно. — Операцией «Черные козлы» руководил мой отец — Виктор Дроздовский. Он с помощью известного вам Яниса Озолиньша, или Джона Узолинга, установил контакт с арабами из организаций «Хамаз» и «Хисбулла», которые поддерживали Иран и Ирак. Переговоры вел Озолиньш. Мой отец раздобыл транспорт, грузовые поезда и суда для перевозки ракет по воде и по суше. Львиную долю от прибыли получал мой отец и вкладывал в свои новые фирмы по добыче нефти и золота. Вы ведь, наверно, помните, что мой отец еще в те годы отличался размахом. Часть аванса за ракеты один иранский миллионер вносил на счет на имя Эрики Пигачевой в банках в Тегеране и в Бейруте. Это была лишь незначительная часть, остальные деньги перетекали на предприятия отца другими путями. Эрика, конечно, даже понюхать эти деньги не сумела. Ее ждала другая расплата — по другой категории и ставке. Эглону и другим досталось то же самое. Операция «Черные козлы» — это только один этап деятельности моего отца, один эпизод. В его руках было еще одно из объединений рэкета, объединение квалифицированных автомобильных воров и целый трест квартирных воров. Но и это было в его руках лишь короткое время, послужило ему, как говорится, трамплином. Через надежных посредников отец снабжал их техникой и идеями. Но никто из них не был знаком с отцом непосредственно. Они не знали даже, как он выглядит, где находится.

— И это, конечно, были ваши идейки, — Розниекс осуждающе покачал головой. — Неплохо придумано — ничего не скажешь.

— Почему мои? Виктор Дроздовский никогда глупостью не отличался. Не исключено, что я кое-что унаследовала от его умственного потенциала, — Ингуна не удержалась и все же продемонстрировала чувство собственного превосходства. — Отец гарантировал всем, кто работал на него, безопасность и неприкосновенность с помощью этого вонючки Силава и других.

— Почему вонючки?

— От него воняло в прямом и переносном смысле этого слова. Вы разве не чувствовали? Он отпетый негодяй. Когда он делал эти свои подлости, то, по-видимому, сильно потел от волнения, а может, от удовольствия — кто ж это знает… Вот тогда он отчаянно вонял. Интересно, где этот хорек сейчас? Отец его всегда хорьком называл.

— На пенсии! — неохотно ответил Розниекс. — Живет за Калнгале, построил трехэтажную виллу из красного кирпича, с террасами и гаражами. Охраняют его три злые и натасканные овчарки. Сам Силав выращивает дорогостоящие сорта цветов, а его жена продает их в Риге, на цветочном базаре напротив магазина «Сакта». А еще у него есть фирма, которая предоставляет бизнесменам кредиты под большие проценты. Вот так и живет!

— Ничего не скажешь — каждый живет, как может. Такие уж настали времена. Налоги он, конечно, не платит, — ухмыльнулась Ингуна.

Но Розниекс не реагировал. Он был в шоке от признаний Ингуны и обдумывал про себя услышанное.

— За деньги и черт спляшет, — вслух произнес Розниекс. — А Виктор Дроздовский не брезговал и убийствами и изнасилованиями.

— Ну нет, — возмутилась за отца Ингуна. — Если вы имеете в виду квартиру Борзова, то могу сказать, что эту операцию мой отец не планировал. Совсем наоборот, это ему очень сильно помешало, ведь относительно Борзова у отца были совсем другие планы — он хотел весь бизнес Борзова прибрать к своим рукам, что сделал бы совсем иначе.

Неизвестно, каким образом, но Эрика пронюхала, что Борзов установил контакты с теми же военными российской армии. Она же вела с ними переговоры. Она узнала, что Борзов интенсивно подыскивает покупателей в Африке. Испугавшись конкуренции, Эглон и Эрика без ведома отца решили Борзова устранить, но предварительно вытянуть из него, кто из членов банды рассказал Борзову про ракеты и свел их с русскими военными. Для этой цели они взяли толстого Бегемота, не знаю, какое у него настоящее имя, чтобы тот изнасиловал жену Борзова Сильву на глазах у мужа. Тома привлекли к операции только потому, что он один из всех мог проникнуть в квартиру — он был альпинистом. Но у Тома были свои планы — он решил, что использует такой случай для того, чтобы взять богатства Борзова и уйти из банды. Рискованный, но смелый шаг. Именно он до этого установил контакты с Борзовым, а потом свел его с русскими военными. Затем он должен был переметнуться на сторону Борзова, возвратить ему украденные вещи и стать главарем новой структуры. А потом уже прибрать к рукам и банду Эглона. Это фактически и входило в расчеты моего отца: он давно хотел избавиться от бандита Эглона и поставить во главе бизнеса Тома. Том был умница, одаренный и ловкий. Эглон его за это ненавидел. Когда Борзов, прижатый к стенке, хотел назвать имя Тома, тот, вынужденный защищаться, выстрелил в Борзова. Не сделай он этого, Кот и Калачик разорвали бы его на куски. А дальше вы все знаете. Эглон и Эрика не хотели подчиняться и начали свою самодеятельность, что их в конце концов и погубило. Отец устроил Тома в наркобизнес, связавшись с Узбекистаном, где раньше работал. Но Эглон и Эрика снова решили действовать самостоятельно — организовали убийство. Узнав об этом, отец решил их сурово наказать в соответствии с собственными принципами. Он был разъярен. Но передумал, потому что операция «Черные козлы» уже набирала обороты. Ничего такого, что могло бы помешать ей или вызвать подозрения, делать нельзя было ни в коем случае. Надо сказать, что отец вообще не признавал убийств. Он всегда говорил: «Можно делать все, что угодно, но без крови. Мокрые дела можно оправдать только крайней необходимостью, когда нет никакого другого выхода».

Розниекса передернуло, словно на него брызнули холодной водой.

— И вы помогали своему отцу во всех этих делах, — он уже не спрашивал, а утверждал.

Ингуна горько усмехнулась.

— Был такой момент, когда я его осуждала. Я даже нападала на него, обзывала негодяем, вором, бандитом. У меня начинались истерики. Я кричала и готова была броситься на него с кулаками.

Но отец ничего не говорил мне в ответ, только смотрел на меня любящими глазами, как смотрят на капризного ребенка. Однажды он молча вышел и оставил меня одну — две или три недели не показывался на глаза. Так что у меня было достаточно времени все обдумать. Тогда я поняла: я не Павлик Морозов, не слепая идеалистка и потому своего отца никогда не предам. Перевоспитывать его мне тоже не под силу. Я поняла: все, что он делает, предназначено мне — любимой и единственной его дочери. Все для меня и ради меня. Ведь он для меня всегда был и отцом и матерью. Отец очень хотел, чтобы я была счастлива. Он имел свои представления о счастье, какие разделяет большинство людей. Он считал, что счастье только в богатстве, позволяющем вести беззаботную и праздную жизнь. Он очень хотел, чтобы я была счастлива.

Ингуна тяжело вздохнула. Ей хотелось заглянуть Розниексу в глаза, чтобы прочесть в них его мысли. Но Розниекс сидел, отвернувшись. То, что рассказывала ему Ингуна, было трудно пережить. Умом он понимал, что иначе и быть не могло, но душа его никак не могла с этим согласиться.

Ингуна все поняла и, несмотря на это, продолжала:

— Теперь об аресте Мариса за изнасилование. Это режиссерская работа Эрики, а исполнение — Силава. Мой отец практически не возражал, потому что ситуация сложилась довольно опасная. Ведь вы оба со Стабиньшем уже почти подобрались к существу дела и могли операцию с «козлами» развалить. Вот почему вас обоих следовало как-то отстранить от дела. Ход был правильным, точно рассчитанным и привел к ожидаемым результатам. Вы со Стабиньшем были единственными достойными противниками отца. Он уважал вас.

Однажды он как бы невзначай спросил меня, не хочу ли я как адвокат вызволить Мариса из тюрьмы. Отец вообще никогда ничего не требовал категорически. Он только поинтересовался и напомнил, что Марис Спрогис ведь мой однокурсник и неплохой парень.

Я согласилась не сразу. Не хотела активно вмешиваться. А потом решилась и пришла к вам.

— Тогда же решили и меня заодно использовать, чтобы кое-что выведать о результатах расследования, — Розниекс, словно опомнившись, резко бросил Ингуне.

— А почему бы и нет? — глаза ее выражали и вызов и презрение. — Разве я не достаточно квалифицированный юрист? — Подавив свои эмоции, спокойно продолжила: — Никогда не надо себя обижать и слишком низко себя ценить, господин Розниекс. Меня тоже… Признаюсь, что отец делал такие намеки, но прямо ничего подобного не высказывал. Но после первой же встречи с вами я поняла, что эта мысль никуда не годится. О том, что план с Марисом Спрогисом удался, что дело успешно застопорилось и надолго, я поняла после разговора с Граудыньшем — следователем по особо важным делам и особо важным господином, — Ингуна не удержалась от иронии. — Мне оставалось только сделать обратный ход — заговорить зубы напыщенному Граудыньшу, разжечь сомнения по поводу стабильности доказательства вины Мариса и тем добиться прекращения дела. Отец помог бы телефонным звонком сверху — как бы реагируя на жалобу Мариса Спрогиса. А я должна была подготовить почву для освобождения Мариса подачей заявления следователю Граудыньшу. Дело ладилось, но тут встрял покойный Стабиньш. Он ловкий и умный полицейский — перед ним шляпу долой! Только вот работать ему не давали, как он этого хотел. Кроме того, карты нам здорово смешали те двое, которые приехали из Израиля. У них были головы на плечах. Отец понял, что ему не следовало связываться с Эглоном и Озолиньшем, потому что оба в свое время сильно замарались и находились на особом учете в «Моссаде». Однако тогда еще отец всего этого не знал. И вообще — где набрать чистые кадры для нечистых дел? Отец не очень сожалел, что самый крупный груз пропал, когда моссадовцы его ловко перехватили в ливанской пустыне. Бизнес есть бизнес, тут не обходится без риска и потерь.

— А как же вам удалось поймать Мариса во второй раз? Это произошло совсем загадочно. Как вам удалось так ловко взять его в плен?

— О, это был сладкий плен, плен любовный. Денежки, которые привез так называемый турецкий дипломат, предназначались для всей компании. Но там было больше наркотиков, чем денег. Отец никогда ни с кем не связывался конкретно — я уже об этом говорила. Сам деньги тоже никому не платил, не перечислял. Деньги к ним шли в виде процентов из нескольких арабских банков, которые поддерживали террористов… Ваша ошибка состояла в том, что деликатное задание заменить турка вы доверили Марису. Марис хороший мальчик, достаточно привлекательный в сексуальном плане, но никудышный актер. Красавица-потаскушка Эрика его сразу расшифровала. Эрика была умненькая, расторопная и хитрая бестия. Жаль, что погибла.

— Послать на это задание Мариса — идея моссадовцев. — Розниекс не заметил, как опять вступил в разговор.

— Понимаю их. Марис статный, привлекательный мужчина, похож на дипломата, да и задание не было таким уж трудным. А я думаю, надо было послать Шота — Шота Руставели, как вы его называли. К тому же он грузин…. Кстати, где он теперь?

— Уехал в Петербург. Работает там в милиции и, как я слышал, успешно. Он наполовину латыш — родился в Ленинграде, то есть в Петербурге.

— А где Марис Спрогис?

— Работает в фирме, стал бизнесменом. Очень растолстел — солидно выглядит.

— И поумнел, кажется. Надеюсь, по крайней мере. Я, помнится, встретила его в казино. Следователь бы из него все равно не получился — ни в коем случае.

Ингуна поняла, что Розниексу было необходимо немного переключиться, иначе нервы его не выдержали бы.

— А откуда у вас это шикарное бомбоубежище? — мрачно поинтересовался Розниекс.

— Фактически оно принадлежало моему отцу. Он откупил его когда-то у бывшего хозяйства ЦК партии. Сейчас он уже его продал. Теперь ведь все можно купить и продать, без каких-либо ограничений. А чем занимается ваша симпатичная дочка? Она мне очень понравилась…

— Алина стала писательницей. Она литературовед. Депутат от партии «Народного согласия», — Розниекс всегда гордился своей дочерью.

— Она вышла замуж?

— Нет, — рассеянно ответил Розниекс. Он уже думал о другом. — Н-да, — глубокомысленно крякнул он. — Вот он каков, наш мир! А я, старый дурак, представлял его себе другим… А вы не боитесь мне все это рассказывать? Ведь я дон-кихот и могу Дроздовскому сильно навредить.

— Не боюсь. Извините, господин Розниекс, но звучат ваши слова наивно. Ведь вы же умный человек, хотя и большой правдолюб. Доказательств вины моего отца у вас не будет никогда, даже самых ничтожных. Он всегда работал очень чисто и всегда имел надежные тылы. Так что пусть тебя не мучает совесть, — Ингуна вдруг перешла на ты и нежно посмотрела в глаза Розниексу. — Вы со Стабиньшем вдвоем бессильны против него одного. И еще. Вы, следователь Розниекс, — слишком маленькая сошка в этом грязном и бесстыжем мире, в этой большой яме с дерьмом.

Розниексу вдруг показалось, что действительно дурно запахло. Ему сразу захотелось в баню, хорошенько помыться. А поможет?

— Вот почему я не могла ответить на твою любовь, Валдис. И не только потому, что во всей этой истории мой отец был главным твоим противником, но и потому, что между нами существовал психологический барьер. Ведь я могла бы воспользоваться твоими чувствами во вред тебе же и Стабиньшу. А этот барьер переступить я все же не смогла.

От охватившего ее возбуждения Ингуна учащенно дышала. Словно боясь, что не успеет все сказать, она быстро добавила: — И еще. Есть еще один барьер. Если бы мы сошлись, мой отец не выдержал бы этого. Не о таком принце для меня он мечтал. И наконец последнее. Я вас любила. Люблю и теперь. Если бы мы были вместе, я не могла бы не рассказать вам то, что рассказала сейчас, — о себе и о моем отце. Я знаю вас, Валдис! Вы никогда не смогли бы смириться с тем, что я такая, и жизнь у нас не сложилась бы. Так предначертано судьбой. Прочь эмоции! Мы расстаемся как хорошие друзья. Но мы никогда больше не встретимся. А знаете что?.. Я никогда тебя не забуду… Ты навсегда останешься в моем сердце… Это все, что я хотела сказать. — Ингуна бессильно опустила руки. — Не подавайте мне руки — я знаю, что вам это будет неприятно.

Лицо у Розниекса посерело. Ему стало нехорошо, сильно разболелась язва. Зеленые круги заплясали у него перед глазами. Он посмотрел на Ингуну долгим взглядом, словно хотел запечатлеть ее в памяти на всю жизнь. Потом медленно поднялся со стула и пошел прочь, не оглядываясь.

— Теперь вы поймете, почему наши пути не совпали, а перекрестились, и каждый пошел своей стороной… — слышал он за спиной голос Ингуны. Она не стремилась его задержать, не звала его обратно. Она и обиды не чувствовала — понимала, что так все и должно быть.

Розниекс шел по пляжу, не видя дороги. Теперь пелена облаков рассеялась, и солнце — багровое и тяжелое, словно напившееся крови, — медленно погружалось в темное, почти черное и таинственное море. Ветер гнал к берегу пенистые волны, но Розниекс, ничего не замечая вокруг, все шел вперед. Он мучительно вспоминал какую-то очень важную мысль и никак не мог вспомнить. Наконец он снова услышал сказанные когда-то Интой слова: «Тебе давно пора на пенсию».

Инта права.