Вазеру представилось, что он сидит на первой скамье темной классной комнаты в доме близ собора в году господнем 1615-м. Стоял душный летний день, и почтенный магистр Землер толковал своим юным слушателям стих из Илиады, заключающийся звонким «magadi» — дательным падежом от слова «magas».

— Magas — означает труба и является звукоподражательным словом, — пояснял он. — Когда я возглашаю его, не правда ли, вам слышится громовый трубный глас в лагере ахеян?

Он остановился у большой настенной карты греческого архипелага и оглушительно рявкнул:

— Magadi!

Столь героическая затрата сил была награждена раскатистым хохотом; магистр выслушал его с самодовольством, не заметив насмешки в одобрении своих развеселившихся учеников. Он-то ведь не подозревал, что этим сценическим эффектом, повторявшимся ежегодно, давненько заслужил кличку Магади, которая передавалась по наследству от поколения к поколению, из класса в класс.

Однако внимание Генриха Вазера уже несколько минут было приковано другим обстоятельством. Он сидел напротив растрескавшейся дубовой двери, в которую кто-то постучал раза два-три с долгими промежутками, а потом потихоньку приоткрыл ее. В щели показались пытливые детские глаза. Когда раздался трубный глас, маленькая гостья, должно быть, приняла незнакомое звучное слово за приглашение войти. Дверь бесшумно растворилась, и через высокий порог шагнула темноглазая девочка лет десяти с застенчиво-своевольным личиком. Держа в руке корзиночку, она без раздумья подошла к почтенному Землеру, учтиво ему поклонилась и произнесла:

— С вашего дозволения, синьор маэстро, — после чего она направилась к Юргу Иеначу, которого с первого взгляда отыскала в многолюдном классе.

Он резко выделялся из среды своих пятнадцатилетних сверстников, которых перерос на целую голову. Суровые брови и пробивающаяся борода придавали ему вид взрослого мужчины, а крепкие запястья торчали из узких рукавов поношенной куртки, которая давно уже стала ему тесна. При появлении девочки темная краска стыда залила его смуглый выпуклый лоб. Он сидел с прежним строгим видом, только глаза у него смеялись.

Девочка остановилась перед ним, обеими руками обняла его за шею и крепко поцеловала в губы.

— Я слышала, ты голодаешь, Юрг, вот и принесла тебе кое-чего, — сказала она и пояснила шепотом: — Нашей вяленой говядины. Ты всегда любил ее поесть.

Комнату потряс неудержимый хохот, который долго не могла унять повелительно поднятая десница Землера. В глазах девочки выразилось недоумение, и тяжелые слезы, слезы обиды и стыда, покатились из них, меж тем как рукой она крепко ухватилась за руку Иенача, будто у него одного ища защиты и помощи.

Наконец сквозь шум прорвался укоризненный голос учителя:

— Ослы, над чем смеетесь? Это же образец простодушия! Чисто эллинская черта, говорю я вам! А ваше поведение попросту глупо. Это все равно что поднять на смех несравненный образ божественного свинопаса или царской дочки Навсикаи, занятой стиркой белья, что было бы столь же нелепо, сколь и непристойно, как я неоднократно вам разъяснял. Ты из Граубюндена? Чье ты дитя? — с отеческим благоволением обратился он к девочке. — И кто привез тебя сюда?.. Ибо я вижу, не пешей пришла ты к нам в Цюрих, девица! — добавил он, подражая своему возлюбленному Гомеру.

— Моего отца зовут Помпео Планта, — ответила девочка и принялась невозмутимо рассказывать: — Я вместе с ним приехала в Рапперсвиль, и когда увидела прекрасное голубое озеро и услышала, что на другом конце находится город Цюрих, я взяла да и пошла сюда. В какой-то деревне два лодочника снаряжались в путь. Они увидели, как я устала, и взяли меня с собой.

Помпео Планта, чье имя у всех на устах, кого чтут в Граубюндене как всемогущего главу католической партии!

Господин Землер был совершенно ошеломлен. Он тотчас же прекратил урок и увел беглянку под свой гостеприимный кров, за ним последовал юный Вазер, который в этот день недели обычно обедал у магистра, приходившегося ему дядей с материнской стороны.

Спускаясь по крутой Ремергассе, они столкнулись с шедшим им навстречу статным и осанистым мужчиной в сапогах со шпорами.

— Наконец-то я тебя нашел, Лукреция, доченька! — воскликнул он, схватив девочку на руки и крепко ее целуя. — И что тебе, озорница, вздумалось улизнуть от меня!

Затем, не дожидаясь ответа и не спуская девочку с рук, он повернулся к Землеру с легким, но учтивым поклоном и заговорил по-немецки, бегло, но с чуть заметным иноземным акцентом.

— Необычная у вас в классе побывала гостья, господин профессор! Простите мою дикарку за то, что она помешала вашему ученому докладу.

Землер принялся уверять, что для него составляет особую радость и честь знакомство с молодой барышней, а через это с ее достославным родителем.

— Окажите мне честь, высокочтимый государь мой, откушать со мной и моей милой супругой наш скромный обед, — заключил он.

Патриций не заставил себя просить и по дороге рассказал, что не сразу заметил исчезновение Лукреции, но затем вскочил на коня и без труда напал на след странницы. Далее он рассказал, что на всякий случай приобрел дом в Рапперсвиле, — уж очень стало неспокойно и в Граубюндене, и за его пределами, в самой империи. Лукрецию он захватил с собой. Узнав от Землера, зачем девочку потянуло в Цюрих, он разразился громким смехом, который, однако, звучал совсем невесело.

Когда, отобедав, гости сидели за вином, а магистерша занималась Лукрецией, Планта прервал нить разговора и внезапно осведомился об Иеначе. Землер похвалил его способности, его усердие, и Вазера послали за ним к сапожных дел мастеру, у которого тот квартировал и кормился. Георг Иенач почти сейчас же вошел в комнату.

— Как дела, Юрг? — встретил его патриций приветливым вопросом, а юноша ответил скромно, но с горделивым достоинством, что старается, как может. Планта обещал рассказать его отцу об усердии сына и хотел кивком головы отпустить мальчика, но тот не двинулся с места.

— Синьор Помпео, дозвольте сказать слово, — начал он, краснея. — Малютка Лукреция ради меня пошла паломницей по дорожной пыли. Она не позабыла меня и принесла мне подарок с родины. Правда, лучше бы она не отдавала его при моих одноклассниках. Однако я благодарен ей и, хотя бы для того, чтобы не остаться в долгу, прошу ее принять ответный подарок. — С этими словами он вынул из маленького платочка серебряную, вызолоченную внутри чарку строгой формы.

— Не иначе как мальчишка спятил, — вскипел Планта, но тотчас же сдержался. — Что это ты, в самом деле, Юрг! Чарка у тебя от отца? Не знал я, что он купается в золоте и серебре. Или ты сам заработал ее в поте лица, корпя над перепиской бумаг? Все равно нечего ее дарить. Она денег стоит, а тебе и так живется скудно.

— Я имею право ею распоряжаться, — с достоинством ответил мальчик, — я приобрел ее, рискуя жизнью!

— Верно, верно, синьор Помпео, — с воодушевлением подхватил живчик Вазер. — Это моя чарка. Я отдал ее Юргу в знак благодарности. Он бросился меня спасать, не щадя собственной жизни; мы купались вместе, и меня затянуло в бурливые зильские водовороты. А теперь все мы — Иенач, я и синьорина Лукреция — выпьем из этой чарки за ваше здоровье.

Хотя дядюшка посмотрел на него с укором за его неслыханную дерзость, он, закончив речь, налил в чарку душистого нефтенбахеровского из расписного кувшина с крышкой.

Юрг Иенач взял чарку и огляделся, ища Лукрецию. Она со жгучим вниманием наблюдала происходившее. И теперь, избавившись от докучливой магистерши, торжественно приблизилась к остальным.

Пригубив вина, Юрг протянул чарку девочке со словами: «За здоровье твое и твоего отца, Лукреция», — и та молча и медленно, будто священнодействуя, отпила из нее, затем отдала чарку отцу, который с досады одним духом осушил ее до дна.

— Будь по-твоему, вздорный мальчишка, а теперь ступай прочь, — заявил Планта. — Мы тоже скоро уедем.

Иенач удалился, а Лукрецию магистерша увела в палисадник, чтобы она, по словам детолюбивой хозяйки, сама себе нарвала на десерт крыжовника.

Пока взрослые, перейдя на итальянский язык, запивали беседу вином, Вазер скромно уселся к окну и с виду всецело погрузился в «Orbis pictus»[4]. Однако хитрец в свое время играючи выучился итальянскому у Иенача и теперь, навострив уши, старался не упустить ни слова из интерегного разговора.

— Я вдесятеро возмещу парнишке цену этой ребячьей чарки, — начал Планта, — малый он неплохой, только не в меру дерзок и скрытен. Гордыня — дурное подспорье, когда в дому хлеба в обрез. Отец его, шаранский пастор, — честнейший человек и часто по-соседски наведывается ко мне. Правда, раньше он бывал чаще. А вы даже вообразить себе не можете, господин магистр, какой строптивый дух вселился в наших проповедников. Они клеймят позором тех, кто нанимается на военную службу в Испанию, и требуют с кафедры, чтобы последние наравне с первыми имели право на любые, даже высшие, должности в стране. А при нынешних сложных политических обстоятельствах, вынуждающих к особой осмотрительности в управлении нашим государственным суденышком, это приведет страну к неминуемой гибели, не говорю уже о том, что своей дурацкой протестантской пропагандой они совсем сбивают с толку наших вальтеллинских подданных-католиков. Я и сам обратился в католичество, хоть и происхожу от родителей-реформатов. Вы спросите — почему? Да потому, что в протестантстве заложено начало мятежа против политической власти.

— Поставьте ваших пасторов в более сносные условия, тогда, будьте покойны, они уж сумеют, живя в довольстве и почете, внушить своей пастве верное понятие о неизбежном неравенстве человеческих отношений, — благодушно улыбаясь, посоветовал Землер.

Планта насмешливо ухмыльнулся такому намеку на бескорыстие граубюнденцев.

— Вернемся к нашему малому, — продолжал он. — Ему куда больше подходит гарцевать на боевом коне, нежели проповедовать с церковной кафедры. Сколько раз я говорил старику: жалко мальчика, отдайте его мне! Но тот чурается военной службы в Испании, на которую я хотел определить его смазливого сынка.

Землер задумчиво прихлебывал вино и помалкивал. Он явно разделял отвращение шаранского пастора к тому поприщу, на которое прочили его сына.

— Скоро весь мир будет втянут в войну, и кто скажет, на что может такая буйная кровь толкнуть этого молодчика, — с жаром продолжал Планта. — В отваге он не знает узды. Вот послушайте только, господин магистр. Несколько лет тому назад, когда мальчишка был еще дома, он все лето по целым дням околачивался в Ридберге с моим племянником Рудольфом и с Лукрецией. Гуляю я однажды по саду, и вдруг ко мне как вихрь бросается Лукреция, а глаза у нее так и сверкают от радости. «Папа, смотри, смотри!» — запыхавшись, кричит она и показывает на ласточкины гнезда под крышей замковой башни. И что же я вижу?.. Угадайте, господин магистр… Из слухового окошка торчит доска, доска качается, а Юрг сидит верхом на самом ее конце. Да еще машет, озорник, шляпой и весело окликает нас. Внутри на безопасном конце этих немыслимых качелей, верно, пристроился Рудольф, а он, как ни горько признаться, мальчишка зловредный, и потому меня дрожь пробрала от этой опасной забавы. Я погрозил кулаком и поспешил в башню. Когда я добрался до верха, все уже было на своих местах. Я схватил Юрга за шиворот и отчитал за дерзкую шутку; он же спокойно объяснил, что Рудольф усомнился, отважится ли он на такую проделку, а с этим он никак не мог смириться.

Во время рассказа Землер от страха сжимал поручня кресла, теперь же он позволил себе высказать опасение, не пострадает ли женственная кротость и добронравие Лукреции от дружбы с таким строптивцем, тем паче что разделяющая их непроходимая пропасть с годами только будет расти.

— Чушь! — воскликнул Планта. — Не тревожьте себя понапрасну. Вы невесть что подумали, оттого что девочка прибежала к нему в Цюрих. В этом виноват один Рудольф. Он тиранит девочку и запугивает ее, называя своей невестой. Должно быть, он что-то такое слышал от своего отца, моему брату их союз был бы на руку, я-то ведь богаче его. Но когда еще дело будет. Короче говоря, девочка избрала Юрга своим защитником, он сильнее Рудольфа, и тот его боится. Ребяческие бредни. Я намерен в скором времени поместить Лукрецию в монастырь, где она получит подобающее благородной девице воспитание; за монастырскими стенами она, конечно, остепенится, тем более что нрав у нее рассудительный. А что касается непроходимых пропастей, о которых вы говорите, так у нас в Граубюндене их считают предрассудком, хоть и не высказывают этого вслух. Однако же, разумеется, руки девицы из рода Планта может домогаться лишь тот, кому достались в удел почет, богатство и власть. А унаследованы они от прадедов или завоеваны со вчерашнего дня — до того нам дела нет.

Тут порыв ветра развеял картины детства, витавшие перед духовным взглядом молодого путника.

Вазер вновь уже повзрослел на пять лет и бодро шагал по безлюдному склону Юлийского перевала. Действительность бесцеремонно вторглась в мечты. Налетевший из Энгадинского ущелья ветер сорвал у него с головы шляпу, которую он, метнувшись в сторону, едва успел подхватить, прежде чем второй шквал швырнул легкую добычу в стремнину бурливого горного ручья.

Ниже надвинув шляпу на лоб, крепче затянув ремень котомки и минуя плавные извивы тропы, Вазер напрямик спускался теперь с крутизны. Сперва ему пришлось прыгать через опаленные молнией перекрученные корневища кедров и каменистые русла иссякших горных ручьев, когда же он вступил на мягкую луговую траву, перед ним вдруг простерся бархатисто-зеленый Энгадин и за-сверкал Инн, обрамленный гирляндой горных озер. Последний солнечный луч пробился между тучами, озарил речную долину и, пробежав вниз по течению, искрился теперь всеми цветами радуги в светлой дали над озером и пастбищами Санкт-Морица.

Напротив спуска перед путником поднималась нагая темная пирамида, а рядом вверх по склону тянулся такой же высокий кряж, на котором переливались зелеными огнями языки ледников, за связующим их седлом клубились грозовые тучи и, погромыхивая, пробивались в просвет, на миг открывая одну из отдаленных сверкающих Снегами вершин.

По правую руку путника противоположные склоны долины скрывали от глаз крутой спуск в глубокое ущелье, почти внезапно переносящий из горной прохлады в итальянский зной. Навеянные южным ветром душные испарения поднимались из-за Малоджи и курились над влажными лугами Базельджи Марии, чьи белые башни едва просвечивали сквозь завесу дождя…

Горная тропа привела наконец в первое энгадинское селение, где по обе стороны единственной улицы выстроились дома-крепостцы с контрфорсами и решетками на слуховых окошках. Но цюрихский странник не постучался ни в одну из тяжелых деревянных двери, а предпочел, невзирая на сумерки, храбро шагать дальше на юг по приозерной тропинке. Он собирался переночевать в Малоджском подворье, чтобы на рассвете следующего дня перевалить через Муретто в направлении Вальтеллины: синьор Помпео разгадал его намерения — ему сейчас больше прежнего не терпелось заключить в свои объятия друга школьных лет, Иенача.

Здесь, между высокими горами, рано стемнело и похолодало, а дорога тянулась без конца мимо плещущих о берег волн. Ледяная изморозь окутала всю местность туманом и мало-помалу пропитала влагой одежду мерным шагом поспешающего путешественника. Его мысли и чувства были теперь скованы сонливостью, какой он ни разу не испытал в дневную жару.

В том месте, где Инн бурно стремился мимо, стесненный узким руслом, а на другом берегу маячила безглавая приземистая церквушка, Вазеру послышался конский топот. Через деревянный мост по левую его руку пронесся всадник, опередил его в направлении Малоджи и скрылся в предвечерней мгле. Что, если человек, закутанный в плащ, сам синьор Помпео? Нет, скорее всего это был напуганный темнотой одинокий ездок, а Планта тем временем сопровождает и оберегает свою дочку, обеспечив ей, конечно, радушный и надежный приют у своих присных в одном из богатых энгадинских селений.

Наконец-то обогнуто последнее озеро, оставлен позади последний выступ скалы. Сквозь туман заблистал огонек, раздался собачий лай, возвещая близость жилья, которое могло быть только подворьем возле перевала. Подходя к темной каменной громаде, Вазер с радостью увидел, что ворота во двор открыты, хозяин, сухопарый, ширококостый итальянец, сажает на цепь разбушевавшихся псов, а конюх светит ему смоляным факелом. Все это сулило гостеприимную встречу.

Когда Вазер приблизился, хозяин схватил факел и поднес его к лицу пришельца.

— Чем могу служить? Что вам угодно, сударь? — спросил он, подавив проклятие, чуть было не сорвавшееся с его губ в первом порыве досады.

— Вот так вопрос! — весело ответил Вазер. — Конечно, обсушиться у очага, поужинать и переночевать!

— Очень сожалею, сударь, это никак невозможно, — возразил хозяин, выразительным жестом подтверждая свое огорчение и решительность отказа. — Весь дом занят.

— Как это занят? По всей видимости, вы ждете новых гостей? Но не предоставить страннику самого непритязательного приюта в эдакой глуши, да еще в студеную и ненастную ночь, — будет уж совсем не по-христиански.

Итальянец показал рукой на юг, где туман заметно поредел и по ту сторону Малоджи над неровными зубцами гор проглядывал диск луны.

— Там уже прояснивается, — заметил он и принес из дому полный кубок. — Вот, подкрепитесь! И мой вам совет: возвращайтесь в Базельджу! Желаю вам доброй ночи.

При свете факела напиток сверкал в кубке, точно огненный рубин. Вазер жадно потянулся к переливчатой влаге и без дальнейших возражений осушил кубок. Не требуя платы, хозяин учтиво оттеснил его за ворота и задвинул засов.

Но цюрихский путешественник не думал сдаваться. Вместо того чтобы уныло плестись обратно по только что пройденному пути, он взошел, обдумывая свое положение, на ближний пригорок, поднимавшийся дозорной вышкой на том крутом скате, откуда ведет начало долина Брегальи, где сейчас, как в котле, клубился пар и, выступая над ним, в свете луны блестели лишь верхушки самых высоких елей. Вазер разостлал свой плащик, уселся на него и прислушался.

Из конюшни при подворье время от времени доносилось конское ржание, кругом же царила тишина… Приглушенный туманом плеск горных ручьев на дне долины едва достигал слуха… Но вот сквозь слитный далекий гул звонкой нотой прорвался звук колокольчика и тут же заглох, а немного погодя послышался яснее и выше. Потом опять стих и зазвенел наново, совсем громко и близко, как будто взбираясь вверх по откосу и следуя извивам горной тропы. Долго, как во сне, вслушивался Вазер в эту маняще загадочную музыку гор; наконец послышались человеческие голоса. Очевидно, это были конные или пешие погонщики скота, и их-то, решил он, верно, дожидался хозяин.

Он лёг плашмя наземь, чтобы его не заметили. Ему хотелось узнать, ради кого он лишен ночлега. Прошло немало времени, прежде чем два мула поднялись наверх, с них спрыгнули двое всадников, — очевидно, господин и слуга, — забарабанили в ворота, которые тотчас распахнулись, и хозяин угодливо повел гостей в дом, где еще светились огни.

Подстрекаемый досадой и любопытством, Вазер вскочил как встрепанный и крадучись обошел вокруг таинственной крепости. Он вспомнил об огне, который привлек его сюда, этот огонь не мог гореть с надворной стороны. И в самом деле, на боковой стороне дома сквозь толстые железные прутья ярко светилось единственное окошко. Взобравшись на пристроенный к стене дома полуразрушенный козий хлев, Вазер изловчился заглянуть в глубь, дымной комнаты.

Перед пылающим очагом стояла благообразная старуха и держала сковороду, на которой скворчали в жиру горные форели. На каменной скамье в дальнем конце комнаты спал подросток, укрытый овечьей шкурой; спутанная копна кудрявых волос почти скрывала его неподвижное болезненно-бледное лицо.

Тут надо было действовать с оглядкой. Как подающий надежды дипломат, Вазер решил, что сперва надо уяснить себе положение, а затем уж попытаться овладеть им. Случай благоприятствовал ему. Спящему мальчику, должно быть, привиделся страшный сон, он заохал, заметался, а затем вскочил с закрытыми глазами и с искаженным глухой душевной мукой лицом, стиснул кулак, словно сжимая рукоять оружия, и хриплым со сна голосом простонал:

— Да будет воля твоя, santissima!

Старуха мигом отставила сковороду, схватила спящего за плечи, злобно тряхнула его и закричала:

— Проснись, Агостино! И ступай прочь из моей кухни! Не такие сны снились праотцу Иакову… Тебя донимает лукавый. Убирайся на сеновал. И да сохранит тебя господь от дьявольских козней…

Длиннокудрый худощавый юноша поднялся и, понурив голову, беспрекословно удалился.

— А посылку в Арден моему сыну, пастору Александеру, я сама привяжу завтра поутру к твоей корзинке, когда ты придешь за ней! — крикнула старуха ему вдогонку и, качая с сомнением головой, добавила: — Правду сказать, не следовало бы доверять родовую драгоценность этому оглашенному паписту!

— Я куда исправней выполню ваше поручение, матушка, — сквозь прутья решетки вкрадчивым голосом произнес Вазер. — Завтра я отправляюсь через Муретто в Вальтеллину, к пастору Иеначу, другу и соседу вашего достойнейшего сына, господина Блазиуса Александера, — его имя хорошо мне известно, ибо он пользуется доброй славой в протестантских краях. А сперва вы, разумеется, должны отвести мне до утра сухое местечко для ночлега, — хозяин ваш прогнал меня ради других постояльцев…

С удивлением, но без испуга старуха схватила масляный светильник; ладонью прикрывая огонек от сквозняка, подошла к окну и внимательно оглядела того, кто с ней говорил из-за решетки.

При виде приветливого смышленого молодого лица и благопристойных брыжжей, зоркий взгляд ее серых глаз сразу потеплел.

— Вы, верно, тоже проповедник? — спросила она.

— В некотором роде! — ответил Вазер; у себя дома он не любил кривить душой, но здесь, в этой неприветной глуши, допускал скидку на обстоятельства. — Только впустите меня, матушка, а дальше все уладится.

Старуха кивнула, приложив палец к губам, и скрылась. Немного погодя скрипнула дверца возле козьего хлева.

Вазер слез наземь, и старуха, взяв его за руку, провела по двум-трем темным ступенькам на кухню.

— Как не найтись теплой каморке — я вам свою уступлю, — сказала она, указывая на лесенку за дымовой трубой, приставленную к люку в каменном своде. — Мне здесь дела хватит на всю ночь: приезжие господа сейчас только садятся за стол. Если не будете шуметь, вас там наверху никто не тронет… А кто служит слову господню, у меня голодным сидеть не будет.

С этими словами она подала ему светильник, он, не раздумывая, взобрался по лесенке вверх, поднял правой рукой крышку и очутился в каморке с голыми стенами, похожей на темницу. Старуха последовала за ним, неся хлеб и вино, затем через боковую дверцу прошла в соседнее просторное и прохладное помещение, откуда вернулась с внушительным куском вяленой свинины. На стене над убогой постелью висел большой, богато отделанный серебром пороховой рог.

Указывая на него, старуха сказала:

— Вот что, сударь, хочу я завтра послать сыну, — это наследство от его дяди и крестного, добыча, захваченная сотню лет тому назад в войне с рыцарем де Мюссо.

Вслед за тем Вазер улегся в постель и попытался заснуть, но тщетно. Он задремал было ненадолго, и перед ним замелькали сонные видения: Иенач и Лукреция, магистр Землер и старуха у очага, хозяин Малоджского подворья и грубиян Лука сменяли друг друга в самых неожиданных сочетаниях. Вдруг все они очутились на школьной скамье, и вместо греческой военной трубы Землер взял да поднес к губам оправленный в серебро пороховой рог, исторгая из него истошный вой, а в ответ изо всех углов раздался дьявольский хохот.

Вазер очнулся, с трудом сообразил, где находится, и собрался снова заснуть, но тут ему послышались в соседней комнате два мужских голоса, спорившие между собой. Это уже было отнюдь не во сне. Что подняло Вазера с постели? То ли треволнения пути, то ли безотчетное желание развеять закравшийся в него страх, то ли попросту любопытство. Как бы то ни было, он мигом очутился у двери в соседнюю комнату; сперва прислушавшись, а потом бесшумно приоткрыв дверь, убедился, что там никого нет, на цыпочках пересек горницу в направлении к светлой полоске, в противоположной стене. Здесь он на ощупь обнаружил, что тусклый красноватый свет пробивается сквозь щель в растрескавшейся дубовой двери, обитой железными полосами. Прильнув к трещине зорким глазом, он так и застыл на месте, забыв про собственные заботы, пораженный тем, что увидел и услышал.

Перед ним была узкая горница, освещенная висячей лампой с абажуром. Двое собеседников, по-видимому, сидели друг против друга за столиком, загроможденным бумагами и беспорядочно сдвинутыми в сторону бутылками и тарелками. Тот, что поближе, сидел спиной к двери и широченными плечами, бычьей шеей и курчавой, взъерошенной головой иногда совершенно заслонял поле зрения. Но вот он в пылу доказательств и уговоров перегнулся через стол, и тогда из-за его плеча на самом свету показалось лицо второго собеседника. Вазер вздрогнул — лицо Помпео Планта! Какое же у него было суровое и скорбное выражение! Лоб прорезан поперечными морщинами, брови насуплены, запавшие глаза сверкают зловещим огнем. Гордой и полнокровной жизнерадостности как не бывало, ярая злоба боролась в нем с глубокой тоской. За этот день он, казалось, постарел на десять лет.

— Скрепя сердце готов я согласиться на кровопролитие, в котором погибнет немало близких и когда-то преданных мне людей. Еще больше претит мне необходимость прибегнуть в этом случае к помощи Испании, — медленно и глухо заговорил он после того, как его собутыльник закончил свою горячую речь, не дошедшую до слуха Вазера. — Однако… — И тут в глазах патриция вспыхнула ненависть. — Коли уж должна будет пролиться кровь, так, по крайней мере, не забудьте, Робустелли, моего супостата…

— Джорджо Иенача! — свирепо захохотал итальянец и, всадив нож в лежавший рядом хлебец, поднес его синьору Помпео, точно насаженную на пику голову.

При этом недвусмысленном аллегорическом ответе итальянец слегка повернулся, и Вазер увидел совсем рядом его жестокий профиль. Отпрянув, от двери, молодой путник счел за благо бесшумно шмыгнуть обратно в постель.

Происшедшее навело его на размышления и утвердило в намерении, не мешкая, отправиться в Вальтеллину, чтобы предостеречь друга. Но как выполнить это и самому остаться в стороне от столь опасных дел? За такими мыслями он неприметно задремал, — уж очень утомителен был истекший день.

Ранний рассвет едва брезжил в узкое оконце, скорее похожее на бойницу, когда Вазера разбудил стук в потолок. Он мигом оделся и снарядился в дорогу. Старуха поручила ему передать сыну поклон, бережно надела ему через плечо пороховой рог, который, по-видимому, чтила как семейную святыню, и с боязливой оглядкой выпроводила гостя через кухонную дверь за ограду подворья. Здесь она указала ему узкий проход в Кавелошскую котловину, откуда начиналась сегодняшняя его дорога, ведущая в горы слева от Малоджи.

— Когда войдете в ущелье, — объясняла она, — поглядите на голый склон по левую сторону озера, там вьется длинная тропинка, на ней вы издалека увидите Агостино. Он с четверть часа как вышел со своей корзинкой, а путь он тоже держит на Сондрио. Заговорите с ним и не отставайте от него. Правда, тут у него не все ладно, — она указала на лоб, — но дорогу он знает наизусть, да и вообще ничего такого за ним не водится.

Вазер на прощание сердечно поблагодарил старуху и поспешил убраться подальше от этого дома, пока там все еще спали. Тесной тропой, проложенной между обломками скал, он вскоре вступил в яйцевидную долину, которую со всех сторон замыкали покрытые ледниками горные склоны; тут он увидел и тропку, и шагающего по откосу Агостино и поспешил ему вдогонку.

Впечатления минувшей ночи еще всецело владели им, как ни старался он подчинить их себе и претворить в ясные мысли. Он догадывался, что виденное и слышанное чревато большими бедами и что случай приоткрыл перед ним только малую, оторванную от целого, а посему непонятную для него частицу уготованных кому-то жесточайших судеб. Невзирая на юношескую беспечность, он был потрясен до глубины души, ибо двое из тех, кого вражда толкала навстречу друг другу — его школьный товарищ и синьор Помпео, — хоть по-разному, однако в равной мере внушали ему любовь и восхищение.

А сколько своеобразной прелести и жути было в этом ландшафте, обагренном лучами зари! Под ногами изумрудная глубь озера в венце из поросших кустарниками холмов и опушенных зеленью островков, и все, все точно окутано кровавым платом, все заполонено необозримой чащей темно-пунцовых рододендронов. Кругом блестят отвесные уступы скал, по ним змеятся питаемые ледниками серебристые ручьи, а на юге, где зигзагами идущая вверх тропинка открывает единственный выход из ущелья, взор слепит снежная поляна, из которой вырастают красноватые обелиски и пирамиды.

Вазер наконец настиг опередившего его Агостино и, поздоровавшись, попытался завести разговор, но молчаливый попутчик, погруженный в свои медлительные думы, бросил на него равнодушный взгляд, без удивления и любопытства примирившись с его обществом. Вазер с трудом выжал из него несколько слов, а так как подъем становился все круче и вдобавок тропа теперь была покрыта осклизлым снегом, он замолчал и сам.

Они достигли перевала скорее, чем рассчитывал Вазер. Перед ними, загораживая вид на юг, встал мрачный зубчатый горный массив. Вазер осведомился, как называется эта грозная громада.

— У нее имен много, — ответил Агостино. — Здесь, наверху, в Граубюндене, ее называют по-своему, мы внизу, в Сондрио, — по-своему. Здесь она зовется «Гора Бедствия», а у нас «Гора Горести».

От этих печальных имен Вазеру стало не по себе; он пропустил своего немногоречивого спутника вперед и остановился передохнуть, а потом, не выпуская его из виду, пошел за ним на некотором расстоянии, чтобы, впивая бодрящий горный воздух, в одиночестве насладиться радостью вольных странствий.

Долгие часы длился спуск вдоль пенистого Маллеро, бурливо несущегося через каменные пороги, меж тем как солнце все жарче грело теснину. Теперь на дорогу уже ложилась густая тень от каштанов, которые, изогнувшись, тянулись ввысь с горных лугов, а первые виноградные лозы приветственно помахивали усиками. На холмах красовались вычурные церкви, и горная тропа все чаще переходила в мощеную деревенскую улицу. Наконец путники выбрались из последнего ущелья, и перед ними в золотом вечернем сиянии развернулась во всю ширь изобильная Вальтеллина, с разогретыми солнцем виноградниками и болотистыми рисовыми полями.

— Вон где Сондрио. — Агостино показал шагавшему рядом Вазеру на пышные дворцы и башни итальянского города, который, как феерия, улыбался в темной раме скал навстречу пришельцу из безлюдного горного края.

— Веселая у тебя родина, Агостино, — вскричал уроженец Цюриха, — а кругом по холмам, если не ошибаюсь, произрастают знаменитые сассельские лозы, чей сок — жемчужина среди вин!

— Их в апреле хватило морозом. Это воздаяние за наши грехи, — сумрачно ответил Агостино.

— Какая жалость, — заметил Вазер. — А чем вы, собственно, провинились?

— Да как же?! Терпим среди нас тлетворную язву ереси; ну ничего, скоро ее выжгут каленым железом, и мы очистимся от греха. Мертвецы и святые угодники держали торжественный совет в полночь восьмого мая вон там, у Сан-Джервасио и Протасио. — Он указал на одну из ближайших церквей. — Сторож все слышал своими ушами и даже заболел с перепугу, уж очень люто они спорили. Однако же наш Сан-Карло взял верх… Еще бы, один его голос стоит двадцати.

Не замечая, как насмешливо косится на него попутчик, он и сейчас повторил то, что проделывал у каждого придорожного креста, у каждой статуи святого; когда они приблизились к часовенке с раскрашенным изображением божьей матери, он поставил корзинку наземь, бросился на колени, горящими, глазами пытаясь заглянуть между прутьями решетки.

— Вы видели, как она мне кивнула? — продолжая путь, спросил он, всецело во власти своих мыслей.

— Ну как же, — смеясь, подтвердил Вазер, — вы у нее, видно, на хорошем счету. Что это она вам наказала?

— Убить мою сестру! — с тяжким вздохом ответил юноша.

Такого цюрихский житель уже не мог стерпеть.

— Прощайте, Агостино, — сказал он. — На моей путевой карте указано, что отсюда отходит дорога на Бер-бенн. Это она и есть, правда? Я не прочь сократить себе путь. — И он сунул придурковатому малому монету.

Вазер повернул вправо и, пробираясь между стенами виноградников, обогнул подножие горы. Вскоре он увидел цель своего путешествия — селение Бербенн, потонувшее в зелени каштанов. Полуголый мальчишка привел его к пасторату, довольно невзрачному дому, но сплошным покровом увившие фасад листья и гроздья винограда, пышные гирлянды буйных побегов заслоняли убожество строения.

Широкий решетчатый навес на ветхих деревянных колонках служил хлипкой опорой этому изобилию, а также и сенями самому домику. Вверху последние лучи заката еще играли в прогретой золотисто-зеленой листве, а внизу уже все тонуло в густой тени.

Пока Вазер дивился невиданному, ничем не стесненному роскошеству природы, на пороге показалась легкая фигурка, а когда она вышла из зеленой тени, Вазер увидел прекрасную, по-девичьи юную женщину с кувшином для воды на голове. Обнаженной рукой придерживая сосуд на уложенных венцом темных косах, опустив ресницы, она словно не шла, а парила с пленительной легкостью, когда же Вазер склонился перед нею в учтивом поклоне и она подняла к нему кротко сияющий взгляд, ему показалось, что он сроду не видел такой совершенной красоты.

На его вопрос о господине пасторе она спокойным жестом свободной руки указала сквозь беседку и темные сени на заднюю дверь, освещенную сейчас золотом заката. Оттуда, к изумлению Вазера, доносилась воинственная песнь:

Прекрасней в мире смерти нет, Чем пасть в бою с врагом…

Песнь немецких ландскнехтов, звучавшую готовностью к смерти и не меньшей волей к жизни, без сомнения, пел мощный голос его друга. В самом деле, не кто иной, как он, стоял на коленях под сенью могучего вяза. И чем же завершал свои дневные труды бербеннский пастор? Он точил на оселке огромную боевую шпагу.

От неожиданности Вазер на миг онемел. Но стоявший на коленях увидел его, всадил клинок в траву, вскочил, простер руки и с возгласом: «Вазер, друг сердечный!» — прижал пришельца к своей широкой груди.

После того как гость вырвался из объятий пастора, они окинули друг друга радостным взглядом.

Вазер был несколько растерян, но постарался скрыть свое чувство.

Его подавлял весь облик силача граубюнденца, чье загорелое, обросшее бородой лицо отражало яростный огонь души. Он угадывал, что необузданная воля, ранее дремавшая в угрюмом, вялом подростке, вырвалась теперь из оков, разбуженная опасностями бурной общественной жизни.

Зато Иеначу, несомненно, понравилась складная и ловкая фигура прежнего его цюрихского приятеля, на вид скромного, с умом, но уверенного в себе. Пастор был явно рад повидать в своем уединении просвещенного городского жителя.

Он жестом пригласил гостя сесть на скамью, окружавшую ствол старого вяза, и зычным голосом крикнул:

— Лючия! Вина!

Кроткая красавица, которая встретилась Вазеру при входе в дом, вскоре появилась, неся две полные до краев глиняные кружки, с милым застенчивым поклоном поставила их на скамью между обоими приятелями и тотчас смиренно удалилась.

— Кто это прелестное создание? — спросил Вазер, с восхищением глядя ей вслед.

— Моя жена. Ты понимаешь, здесь, среди идолопоклонников, — он улыбнулся, — протестантскому пастору надо быть женатым. Это ведь один из наших основных принципов! Когда меня ссылали в этот приход, чтобы я никому не стоял поперек дороги, наши нынешние нерадивые правители строго-настрого наказывали мне спасти как можно больше душ, погрязших в трясине суеверия. С таким благим намерением я и приехал сюда. Но по сей день мне удалось наставить на путь истинный лишь одну прекрасную Лючию. Да и то ценой собственной свободы.

— Она чудо как хороша, — задумчиво произнес Вазер.

— Для меня она лучше всех! — ответил Иенач, протягивая приятелю одну кружку и поднося к губам другую. — И как кротка — из-за меня ей немало приходится терпеть от своей католической родни. Однако, друг, откуда у тебя такой богатый пороховой рог? Да ведь это же семейная святыня Александеров! Верно, я и забыл. Старик дядя умер у себя в Понтрезине, и теперь рог переходит к добрейшему Блазиусу, моему арденнскому собрату. Завидное наследство! Но скажи на милость — ты-то почему взялся доставить его в Вальтеллину?

— Это одно из моих дорожных приключений. Я потом опишу тебе их, — ответил Вазер; он еще и сам не решил, следует ли посвящать друга во все подробности зловещей малоджской встречи, справедливо опасаясь, как бы Иенач по своей горячности не вынудил его на дальнейшие признания, что совсем не входило в его планы. — В первую голову разъясни мне, дорогой Юрг, что за удивительные события происходили тут у вас в последние годы? Неспроста они привлекали к твоей родине внимание всех сведущих в политике людей. Quorum pars magna fuisti! Ты же был в них главным лицом!

— Тебе проще моего быть осведомленным в этих событиях, по меньшей мере в их совокупности, — возразил Иенач, упершись левой ступней в точильный камень и положив ногу на ногу. — Недаром ты состоишь на службе в вашей государственной канцелярии, а у вас в Цюрихе ни за чем не постоят, лишь бы не отстать от века. Впрочем, все шло естественным порядком, следствия вытекали из причин. Как тебе известно, — у вас в совете это, надо полагать, не раз обсуждали, — Испания и Австрия издавна подкупами домогались у наших католиков союза и пропуска через нашу страну для своей разнузданной солдатни. Теперь же, ничего не добившись с помощью своих наемников, Испания, договорам наперекор, с досады воздвигла вон там, на пороге нашей Вальтеллины, — он указал рукой на юг, — крепость Фуэнтес, которая ежечасно грозит нам. Если пожелаешь, Генрих, мы завтра побываем там, и ты много выиграешь в милостях цюрихского начальства, описав как очевидец предмет наших раздоров. Обстоятельство это, понятно, тяготило нас, но до поры до времени не было вопросом жизни. Когда же каждому здравомыслящему человеку стало ясно, что католические державы готовятся огнем и мечом выжечь немецкое протестантство…

— Бесспорно, — вставил Вазер.

— …тогда Испания поняла, что для нее вопрос жизни — любой ценой проложить дорогу своим войскам от Милана до Тироля, через нашу Вальтеллину, для нас же вопросом жизни стало любой ценой воспрепятствовать этому; и в первую очередь надо было нанести сокрушительный удар нашей испанской партии.

— Все так, только зачем было прибегать к столь крутым мерам, — заметил цюрихский гость, — зачем было вашему народному суду в Тузисе, презирая все правила и законы, карать столь жестоко?

— Так уж у нас повелось: кто в Граубюндене занимается политикой, тот рискует головой. Таков наш нрав и обычай. Впрочем, все эти ужасы порядком преувеличены. Нас оклеветали нелепыми россказнями, оба Планта порочили и чернили нас и в чужих странах, и на ваших годичных собраниях.

— А Фортунатус Ювальт, человек по справедливости всеми почитаемый и не примкнувший ни к одной партии? Писал же он в Цюрих, что вы с ними поступили безжалостно.

— Так ему, схоласту эдакому, и надо! В наше тяжелое время нельзя оставаться в стороне. Недаром сказано: если ты не горяч и не холоден, но тепел…

— Он жаловался, что его оговорили лжесвидетели.

— Все может быть. Однако головы ему не снесли, а только присудили ему уплатить четыреста крон штрафа за то, что служил и вашим и нашим.

— Хорошо. Допустим, вам необходимо было изгнать из страны Помпео Планта и его брата Рудольфа, — немного погодя заговорил снова Вазер, — но к чему же было клеймить их, как последних преступников, и грозить им палачом? Можно ли забыть, как велики заслуги их доблестных предков и какими глубокими корнями сами они связаны со страной?

— Подлые изменники! — вскипел Иенач. — Во всех нависших над нами опасностях и напастях повинны они, да сокрушит их бремя этой войны! Они первые завели шашни с Испанией. Ни слова, Генрих, в их оправдание!

Вазер был уязвлен этим властным окриком и в раздражении попытался нащупать больное место.

— А как же архиепископ Николай Руска? Он-то уж, по общему мнению, ни в чем не был виноват.

— Думаю, что не был, — глядя в пространство, прошептал Иенач, явно задетый за живое этим воспоминанием.

А Вазера такое чистосердечие на время лишило дара речи.

— Он умер под пыткой, прокусив себе язык, — укоризненно произнес он наконец.

— Я хотел спасти его, — отрывисто заговорил в ответ Иенач, — откуда я знал, что у него не хватит сил перенести даже первую ступень пыток. У него были личные враги… Недовольство католическим клиром требовало жертв. Не мешало также припугнуть наших сограждан-католиков. Так и вышло по Писанию: «Лучше одному умереть, нежели погибнуть всему народу».

Словно желая развеять уныние, Иенач встал и пригласил гостя из темнеющего сада в дом. За оградой последним золотом заката сияла стройная колокольня.

— У злосчастного епископа по сей день осталось немало приверженцев, — заметил Иенач и добавил, указывая на церковь! — Здесь он тридцать лет тому назад в первый раз отслужил мессу.

Свет уже горел в большой горнице, куда открывалась дверь из сеней. Войдя в дом, приятели увидели, что молодая хозяйка взволнованно перешептывается с подругой, которая, очевидно, подозвала ее к входной двери. Позади обеих женщин по темной деревенской улице куда-то бежали люди, слышался беспорядочный гул голосов, из которого вдруг прорвался выкрик какой-то старухи:

— Слышишь, Лючия! Господь явил страшное чудо! Иеначу, как видно, такие сцены были не внове, и он, пропустив гостя вперед, собрался уже перешагнуть порог горницы, как вдруг молодая женщина подбежала к нему и в страхе схватила его за рукав. Вазер, обернувшись, увидел, как она подняла к мужу смертельно бледное лицо и с мольбой протянула руки.

— Ступай спокойно к очагу и приготовь нам поужинать, деточка, — ласково приказал он, — попотчуй гостя на славу, пусть знает, какая ты искусница. — Затем, угрюмо усмехаясь, обратился к Вазеру: — И что только не взбредет в голову этим итальянцам! Выдумали, будто покойный архиепископ Руска отправляет в церкви вечернюю службу! Сейчас я им покажу, чего стоит их чудо! Пойдешь со мной, Вазер?

У гостя мороз пробежал по спине, однако любопытство взяло верх.

— Почему не пойти! — храбрясь, сказал он; но когда они следом за толпой в смятении бегущих людей направились к церкви, он шепотом спросил: — А не может быть, что архиепископ жив?

Черта с два! Я своими глазами видел, как его закопали под виселицей в Тузисе, — ответил молодой пастор. Они вошли в притвор. Внутренность церкви была уже приспособлена к протестантскому богослужению, из среднего нефа изъяли все изображения святых, оставив только скамьи для прихожан, купель и ничем не украшенную кафедру. Дощатая перегородка с низенькой дверцей отделяла обширный клирос, отведенный католикам, которые превратили его в капеллу.

Иенач распахнул дверцу, и они очутились напротив алтаря; в последних отблесках вечерней зари, проникавшей сквозь узкое сводчатое окно, еле мерцали его священные атрибуты и серебро распятия. Все пространство перед алтарем было заполнено толпой: тесно сгрудившись и бормоча молитвы, стояли на коленях женщины, калеки, старцы. Кое-где вдоль стен лепились мужчины, настороженно вытягивая жилистые шей и судорожно прижав шапки к груди.

На алтаре горели две свечи, их чадное пламя боролось с последним отсветом вечернего неба. Стекла в окне были разбиты, и сквозной ветер колебал огоньки свечей, грозя загасить их, а над алтарем в буйной пляске метались таинственные тени. Порыв ветра шелестел порой чуть поблескивавшими складками алтарного покрова. Воспаленному воображению легко могла померещиться на ступенях алтаря коленопреклоненная фигура в белом одеянии.

Иенач, а за ним и Вазер протиснулись вперед по среднему проходу. Одни в молитвенном исступлении даже не заметили их, другие проводили злобно-враждебным взглядом и пробормотали вслед проклятия, но остановить их не попытался никто.

Теперь великан пастор стоял перед алтарем, открытый всем взглядам. Однако здесь, как бы ограждая святыню от поругания, уже грозно толпилась кучка молодцов, чей вид предвещал недоброе. Вазеру показалось даже, что в полутьме сверкнули кинжалы.

— Что это за языческие чары? — громовым голосом крикнул Иенач. — Пустите, я мигом рассею их!

— Святотатство! — послышался ропот в тесном кольце вальтеллинцев, почти сомкнувшемся вокруг пастора-граубюнденца. Двое схватили его поднятую правую руку, остальные надвинулись сзади. Но Иенач высвободился мощным рывком. Чтобы пробиться вперед, он железной хваткой сгреб самого ближнего из нападавших и швырнул его прямо на алтарь. Тот замахал руками и грохнулся спиной на ступени, его косматая голова зарылась в складки покрова, а босые ноги повисли над молящимися. Задребезжали подсвечники и ковчежцы, в толпе поднялся протяжный плач и вой.

Это минутное замешательство спасло пастора. С быстротой молнии прорвал он клубок сбившихся человеческих тел, увлекая за собой друга, выбежал через открытую дверь ризницы из церкви и вместе с Вазером поспешил домой.

Очутившись под защитой своих стен, хозяин дома отодвинул створку стенного проема и крикнул в кухню:

— Лючия, голубка, подавай ужин!

А господин Вазер прежде всего отряхнул с себя пыль схватки, одернул манжеты и брыжжи.

— Поповские плутни! — заметил он, со всем тщанием приводя свой наряд в надлежащий вид.

— Может, да, а может — нет; ничего удивительного, если им померещилось что-то, какой-то призрак… Ты не представляешь себе, что за дурман поднимается от болот этой окаянной Адды. Обидно за людей, сами по себе они не так уж плохи. В Верхней Вальтеллине и вовсе народ толковый, не то что здешние желчные выродки.

— А не лучше было бы, если, бы вы, граубюнденцы, даровали им кое-какие, пускай ограниченные, гражданские вольности? — заметил Вазер.

— Я-то охотно предоставил бы им не только гражданские, но и политические права. Ты ведь знаешь, Генрих, я демократ. Но вот в чем тут загвоздка. Вальтеллинцы — ревностные католики, совместно с нашими отечественными папистами, составляющими треть населения, они превратили бы Граубюнден в католический край… А от этого упаси нас господи!

Тем временем прелестная Лючия, заметно чем-то подавленная, подала традиционное вальтеллинское ризотто, и молодой пастор наполнил стаканы.

— За победу протестантского оружия в Богемии! — провозгласил он, чокаясь с Вазером. — Жаль, что ты отказался от намерения обосноваться в Праге. Может статься, там-то сейчас и заварилась каша.

— Возможно, я больше выиграю, пребывая здесь у тебя. Судя по самым свежим известиям, пфальцграфу вряд ли удастся обуздать коня, на Которого он столь легкомысленно взобрался. Неужто в россказнях о вашем союзе с Богемией есть доля истины?

— Увы, очень малая! Некоторые наши граубюнденцы, правда, отправились туда, но совсем не те люди, что надо…

— Смелый шаг!

— Напротив, слишком робкий! Кто не рискует всем, ничего не выигрывает. Наши правители донельзя нерадивы. Дальше полумер они не идут! А между тем мы уже сожгли за собой корабли, почти окончательно порвали с Испанией и грубо отвергли посредничество Франции. Теперь мы всецело предоставлены самим себе. В ближайшее время испанцы могут вторгнуться к нам из крепости Фуэнтес, а, поверишь ли, Вазер, у нас даже не подумали обеспечить оборону. Возвели сколько-то жалких шанцев и призвали к оружию сколько-то человек, а те сегодня соберутся в отряд, а завтра разбегаются. Ни военной дисциплины, ни денег, ни командиров! Меня за мои самовластные действия, не подобающие мне, мол, по молодости лет и по званию, — меня отстранили от всякого вмешательства в общественные дела и сослали в этот горный приход, подальше от кантональных советов. А преподобный синод наущает меня проповедовать гнилое миролюбие, когда испанские хищники кружат над моим отечеством, готовясь нанести удар, Есть от чего взбеситься! С каждым днем множатся улики, доказывающие, что в среде вальтеллинцев затевается заговор. Я больше не могу сидеть сложа руки. Завтра же поеду на разведку в Фуэнтес; если и ты отправишься со мной, у меня будет хороший предлог. А послезавтра мы верхом поедем в Сондрио к граубюнденскому фогту. У него одна забота — высасывать все соки из этой тучной земли, которую мы в любую минуту можем потерять! Но я так насяду на этого лежебоку и кровососа, что с него от страха семь потов сойдет. Мне нужна твоя помощь, Вазер!

— Значит, недаром проездом через Граубюнден я почуял в воздухе что-то неладное, — нерешительно и загадочно промолвил Вазер.

— И ты, бестолочь, только сейчас говоришь мне об этом! — нетерпеливо и гневно воскликнул Иенач. — Немедленно рассказывай все подряд. Ты что-то слышал? Где? От кого? О чем?

Вазер наспех навел порядок в недавних впечатлениях, чтобы с толком преподнести их вспыльчивому другу.

— Было это в Малоджском подворье, — опасливо начал он.

— Хозяин Скапи, ломбардец, значит, заодно с испанцами. Дальше…

А слышал я, правда, сквозь сон, как рядом с моей каморкой разговаривали двое. И как будто о тебе. Кто такой Робустелли?

— Якопо Робустелли из Гроссото — отпетый мерзавец, из грязи вылез в князи, богатство его — барыши от перекупки зерна, а дворянство — подачка из рук испанцев; он же покровитель и соучастник всех проходимцев и разбойников с большой, дороги и сам способен на любое злодеяние и вероломство!

— Так вот, если я не ослышался, Робустелли готовит покушение на твою жизнь, — с расстановкой произнес Вазер.

— Вполне вероятно! Но главное не в этом, — кто был его собеседник?

— Имени я не расслышал, — ответил цюрихский гость, почитая своим долгом не выдавать синьора Помпео. Когда же Иенач угрожающе сверкнул на него глазами, он не побоялся признаться: — А расслышал бы, все равно не назвал бы его!

— Стало быть, слышал. Так говори же, — потребовал Иенач.

— Ты меня знаешь, Юрг! Ты помнишь, что насилия над моей волей я не терпел и не терплю, — как можно холоднее заявил Вазер.

Тут Иенач ласково обнял его за плечи своей мощной рукой и с задушевной теплотой произнес:

— Не таись от меня, дружок Вазер! Ты ко мне несправедлив — не о себе я пекусь, а о моем возлюбленном Граубюндене. Как знать, быть может, от твоих слов зависит его спасение и жизнь многих тысяч человек!

— Молчание — здесь дело чести, — ответил Вазер и попытался стряхнуть судорожно сжимавшую его руку.

Лицо граубюнденца вспыхнуло мрачным пламенем.

— Говори, Вазер! — воскликнул он, еще сильнее стискивая плечи друга. — Не то, клянусь богом, я задушу тебя.

Тот в испуге молчал; тогда Иенач схватил обоюдоострый нож, которым нарезал хлеб, и приложил грозное лезвие к брыжжам гостя.

Вазер не сдался бы и тут, настолько он был возмущен; однако, пытаясь вырваться, он сделал неосторожное движение, и наостренное лезвие оцарапало ему шею; капельки крови потекли за воротник.

— Оставь меня, Юрг, — сказал Вазер, побледнев и содрогнувшись от ощущения этой теплой струи. — Я тебе что-то покажу!

Прежде всего он достал белый носовой платок и тщательно вытер кровь; затем извлек свою записную книжку, раскрыл на той странице, где сделал набросок колонн с Юлийского перевала, и положил на стол перед Иеначем.

Тот торопливо схватил книжку, с первого же взгляда увидел вписанные Лукрецией слова и, сразу же помрачнев, погрузился в раздумье.

Молча наблюдавший за ним Вазер был до глубины души испуган впечатлением от этой вести, которую сам же, помимо своей воли, доставил Иеначу от Лукреции. Откуда было ему предвидеть, как быстро проницательный ум народного вождя сумеет уловить взаимную зависимость событий и с неумолимой логикой связать их между собой. Он сидел вполоборота, и на его лице сменялись скорбь и гнев, умиление и суровая решимость.

— Бедненькая Лукреция, — услышал Вазер вырвавшийся у него вздох; но постепенно выражение его лица становилось все загадочнее, все непроницаемее и, наконец, будто совсем замкнулось от постороннего взгляда.

— Они были на Юлийском перевале… значит, ее отец в Граубюндене… Ты, горделивый Помпео Планта, выбрал Робустелли себе в сообщники… Как же низко ты пал! — вымолвил он почти спокойным тоном. — И вдруг вскочил: — Опять меня подвела окаянная горячность! Не правда ли, Вазер, ты довольно натерпелся от нее еще в школе? Видимо, я по сей день не научился владеть собой!.. Ну, ступай спать, усни и забудь это неприятное происшествие! Завтра по утреннему холодку мы отправимся в Фуэнтес верхом на двух отличных мулах. Я постараюсь быть прежним добрым товарищем. Дорогой успеем побеседовать по душе.

Вазер проснулся еще до рассвета. Когда он с трудом распахнул ставню, загороженную и оплетенную ветвями и листвой раскидистой смоковницы, в нем боролись противоречивые желания. Заснул он с твердым намерением, не мешкая, кратчайшим путем на Кьявенну покинуть чересчур богатую неожиданностями Вальтеллину и своего необузданного друга. Однако живительный сон смягчил вчерашние впечатления и поколебал его решимость. Верх взяла любовь к другу юности. Можно ли ставить этот бурный выпад в укор столь пылкой натуре, к тому же не облагороженной городскими обычаями, когда под угрозой отчизна и жизнь? Ведь он-то с давних пор знал переменчивый нрав Юрга, его дикие, несдержанные выходки! Бесспорно одно: внезапным отъездом он никак не предотвратил бы тех бед, которые могли явиться следствием половинчатых признаний, вырванных у него Иеначем; если же он останется и без утайки расскажет другу все, что видел и слышал, тот, несомненно, ответит ему таким же доверием, и он узнает, в чем причина ожесточенной ненависти между Юргом и отцом Лукреции. А уж после этого можно будет выступить в роли примирителя.

Итак, они дружеской беседой коротали дорогу в Фуэнтес. Иенач не вспоминал о вчерашнем и был весел, под стать ясному утру. Почти что беспечно выслушал он подробный рассказ о путевых приключениях Вазера и сам охотно отвечал на его дотошные расспросы. Но сведения, почерпнутые при этом Вазером, были куда скуднее и незначительнее, нежели он ожидал.

Пробыв последний год в Базельском университете, повествовал Юрг, он воротился в Домлечг. Отца он застал при смерти, а после его кончины жители Шаранса единогласно избрали своим пастором самого Юрга, в ту пору еще восемнадцатилетнего юнца. В Ридберге он побывал один-единственный раз, да и то успел поспорить с синьором Помпео по вопросам политики, и хотя до личностей дело не дошло, однако оба почувствовали, что им лучше избегать встреч. Когда против Планта поднялась первая волна народного гнева, Юрг пытался с кафедры умиротворить недовольных, ибо считал в те времена, что духовному лицу негоже марать себя вмешательством в политику; когда же в критическую минуту не нашлось отважного кормчего, чтобы встать у руля правления, в нем заговорила жалость к своим подопечным. Правда, он участвовал в учреждении народного суда в Тузисе, почитая его жестокой необходимостью, и в дальнейшем руководил его деятельностью. Однако же приговору над синьорами Планта он не мог ни способствовать, ни препятствовать — то был единодушный, всенародный вопль осуждения их преступным козням.

Мало-помалу разговор полностью перешел на политику, хотя Вазер поначалу старался ограничиться личными обстоятельствами Иенача; но в конце концов он был покорен и увлечен той страстностью, с какою Юрг судил о вопросах европейской политики, тем более что сам он немало интересовался этим же предметом и усердно изучал его; он был ошеломлен и потрясен тем, до какой степени дерзновенно Юрг разрубает тугой узел, тогдакак он, Вазер, видел высшее искусство дипломатии в умении терпеливо распутывать его.

В этот стремительный обмен мнениями ему едва удалось вставить один лишь робкий вопрос: была ли синьорина Лукреция в замке Ридберг, когда Домлечг находился во власти смуты. Лицо Юрга, как и в прошедший вечер, мигом омрачилось.

— Вначале! — кратко ответил он. — Бедняжка очень страдала. Это стойкая в своих привязанностях натура… Но мне ли дать себя опутать девочке-ребенку? Да еще из рода Планта! Нелепость! Как видишь, я положил этому конец.

С последними словами он так свирепо всадил шпоры в бока своего мула, что тот с перепугу припустился вскач, а Вазеру стоило труда сдержать своего.

В Арденне они подъехали к жилищу местного пастора, но двери оказались на запоре. Блазиуса Александера не было дома. Знакомый с привычками своего одинокого друга, Иенач обошел ветхую лачужку, отыскал ключи к кухонной двери в дупле старой груши и вместе с приятелем вошел в комнату Александера. Деревья заглохшего сада бросали густую тень в полупустую комнату, где не было ничего, кроме деревянной скамьи под окнами да изъеденного древоточцем стола, на котором лежала большая Библия. Наряду с этим духовным орудием из угла выглядывало и мирское — к стене был прислонен старинный мушкет; над ним-то Иенач и повесил на деревянный гвоздь пороховой рог времен войны с де Мюссо, взяв его из рук Вазера. Затем вырвал листок из вазеровской книжицы и написал на нем: «Благочестивый гость из Цюриха желает встретиться с тобой у меня сегодня в час вечерней молитвы. Приди и утверди его в истинной вере».

Записку он вложил в Библию, раскрытую на книге Маккавеев.

Солнце уже грело вовсю, когда Иенач показал своему спутнику встающую над широкой в этих местах долиной Адды грозную цитадель, чудовище, которое, по его словам, протягивает одну лапу к граубюнденской Кьявенне, другую к его же Вальтеллине. На дороге к крепостным валам длинной полосой курилась пыль. Зоркий глаз граубюнденца разглядел за ней вереницу телег. Из численности обоза он заключил, что Фуэнтес запасается провиантом в расчете на большой гарнизон. А между тем в Граубюндене ходили слухи, что добрая половина его унесена свирепствующей здесь болотной лихорадкой и что пребывание в крепости считается среди испанцев гибельным. Справедливость этих толков подтвердил Иеначу юный лейтенант из Франш-Конте, который заболел в Фуэнтесе и, во избежание столь бесславной смерти, испросил отпуск, чтобы подышать горным воздухом в Бербенне, где и провел несколько недель. Для времяпрепровождения он захватил с собой новую испанскую книжку, до того забавную, что ему совестно было одному развлекаться ею, и он принес ее молодому пастору, который показал себя приятным собеседником, просвещенным человеком, к тому же сведущим в испанском языке, и, следовательно, вполне был способен по достоинству оценить это сочинение. Книга осталась в пасторате, и Иенач задумал воспользоваться «Хитроумным идальго Дон-Кихотом» — таково было заглавие книги — как ключом к испанской цитадели.

Едва ворота внешних укреплений растворились перед первой повозкой с провиантом, как Иенач подхлестнул усталого мула, чтобы не упустить столь легкого доступа в крепость. Когда же друзья подскакали к ней, у подъемного моста оказался принимавший обоз капитан, изжелта-бледный, испитой испанец — лихорадка, видно, высосала из него все соки и оставила лишь кожу да кости. Он смерил приезжих недоверчивым взглядом глубоко запавших глаз. Иенач с учтивым поклоном осведомился о здоровье своего юного знакомца и получил краткий ответ:

— Уехал.

Заподозрив неладное, Иенач стал расспрашивать, куда уехал, надолго ли, и присовокупил, что у него есть вещи, принадлежащие юноше.

— Вон туда. Навеки, — с горечью проговорил испанец. — Считайте, что его вещи остались вам в наследство.

Говоря так, он костлявым пальцем указывал на темные кипарисы ближнего погоста. Затем отдал часовому какой-то приказ и повернулся к обоим спиной.

При такой строгой охране Иенач не видел больше способа проникнуть в крепость и предложил приятелю доехать до озера Комо, которое заманчиво блестело невдалеке. Вскоре они достигли многолюдного причала на его северной оконечности. Прохладой повеяло на них от голубой глади, над которой трепетали светлые паруса.

Бухта кишмя кишела судами, с которых как раз сгружали товар. Оливковое масло, вино, шелк-сырец и другие дары тучной Ломбардии навьючивались на мулов, накладывались на телеги для перевозки через горы. Оглушительный гомон, веселая толчея на площади перед каменным зданием постоялого двора напоминали ярмарочный торг.

Лавируя между корзин с налитыми персиками и душистыми сливами, мулы наконец достигли трактира. Под темными сводами ворот, стоя на коленях перед винным бочонком, хозяин цедил розоватый пенистый напиток нетерпеливым посетителям, не чаявшим поскорее утолить жажду. Заглянув в помещение трактира, Иенач убедился, что там, среди орущих людей и скулящих собак, вряд ли найдется прохладный уголок, и потому направился в сад, который представлял собой сплошь оплетенную виноградом большую беседку; волны озера омывали увитую зеленью лоз ограду и выщербленные лестницы причала.

Когда они проходили по сводчатой галерее мимо хозяина, окруженного толпой крестьян, которые тянулись к нему с пустыми кружками, тот хотел было в испуге пресечь намерение граубюнденца; но в эту минуту из сада появился паж, одетый на чужеземный манер, и с грациозным поклоном обратился к цюрихскому гостю на изысканном французском языке:

— Мой сиятельный повелитель, герцог Генрих Роган, остановился отдохнуть здесь по пути в Венецию. Увидев из сада, что в трактир прибыли двое священнослужителей-реформатов, он просит господ приезжих не стесняться его присутствием, если им предпочтительнее удалиться от сутолоки в сад.

Явно обрадованный счастливым стечением обстоятельств и оказанной ему честью, Вазер ответил тоже на французском — правильном, но несколько книжном — языке, что он и его друг просят милостивого разрешения лично поблагодарить его светлость за такую благосклонность.

Приятели последовали за красивым юношей в сад. Южная его оконечность террасой нависала над озером, сквозь изгородь, из лоз мерцали разноцветные шелковые наряды и доносился говор женских голосов вперемежку с детским лепетом. В бархатных креслах сидела бледная стройная дама, живостью речи и подвижностью черт выдавая беспокойный нрав, мешавший ей отдохнуть и набраться сил. Перед ней на каменном столе топталась и радостно взвизгивала двухлетняя девчушка, которую за обе ручки держала миловидная камеристка. Все это сопровождал грустный напев народной песни, которую, робко держась в стороне, наигрывал на мандолине подросток-итальянец.

Сам же герцог удалился в противоположный, безлюдный конец сада и сидел там один на низкой, омываемой волнами ограде, развернув на коленях географическую карту и переводя недоверчивый взгляд с ее начертаний на громоздившиеся перед ним горные кряжи.

Вазер приблизился к прибежищу герцога, с низким поклоном отрекомендовался сам, а затем представил своего приятеля. Роган остановил пристальный взгляд на граубюнденце, чей облик неотразимо притягивал к себе своей необузданной силой.

— По одежде я сразу узнал в вар евангелического священника, — с непритворным интересом обратился к нему герцог, — следовательно, вы не можете быть итальянцем, хотя мы и встретились в здешнем краю и хотя глаза у вас темные. Должно быть, вы уроженец Реции, благо она находится по соседству, а потому я попрошу вас растолковать мне расположение торных цепей, которые я пересек вчера, перевалив через Шплюген. Они и сейчас видны мне частично. Но в карте я ничего не разумею. Присядьте-ка рядом со мной.

Иенач впился жадным взглядом в превосходную военную карту и быстро освоился с ней. Он сжато и четко объяснил герцогу географическое положение своей родины и распутал клубок ее долин, расположив их по истокам рек, впадающих в три моря. Затем заговорил о многочисленных горных перевалах и, увлекшись, а также блеснув неожиданной осведомленностью, обрисовал их значение для военных действий.

Герцог выслушал этот краткий рассказ с явным удовлетворением и все возрастающим интересом, а потом задержал на стоящем перед ним граубюнденце вдумчивый взгляд своих добрых, проницательных глаз.

— Я — солдат и горжусь своим ремеслом, но бывают минуты, когда я почитаю счастливцами тех, чей долг внушать народу: «Блаженны миротворцы», — сказал он. — В наши дни одна и та же рука не может держать меч апостола и меч полководца. Мы живем по новому завету, не по завету героев и пророков, господин пастор. Двойные роли Самуила и Гедеона отыграны раз и навсегда. Ныне каждый должен радеть об исполнении собственного долга. Я вижу великое несчастье в том, что в моей родной Франции протестантские священники, исполнившись благочестивого рвения, подстрекали свою паству к междоусобной войне. — При этих словах он вздохнул. — Дело государственного мужа — обеспечивать гражданские права евангелических общин, дело солдата — защищать их. Духовному же пастырю надлежит печься о душах, иначе он сотворит немало зла.

Молодой граубюнденец вспыхнул от гнева и ни слова не проронил в ответ.

В это мгновение явился паж и почтительнейше доложил, что герцогское судно готово к отплытию, после чего Роган милостивым жестом отпустил молодых людей.

По дороге домой Вазер пустился в рассуждения о политической роли герцога, только что отвоевавшего своим соотечественникам-протестантам почетный мир в междоусобной войне. Правда, Вазер считал, что этот мир будет недолговечен, и, не жалея красноречия, в самых мрачных красках изобразил перед другом положение Рогана и французских протестантов. Он был, очевидно, обижен и огорчен предпочтением, которое герцог оказал Юргу, совершенно пренебрегши его собственной особой.

Со времен Генриха IV, утверждал он, французская политика ставит своей целью оборонять немецких протестантов от притеснений со стороны императора и германских властей, всячески при этом угнетая своих отечественных реформатов. Восстановив у себя политическое единство, Франция рассчитывает усилить свою мощь для наступления на внешнего врага. Вот и получается с виду несообразное положение: французских протестантов надо окончательно сокрушить, дабы немецким была обеспечена со стороны Франции дипломатическая и военная поддержка, в которой они крайне нуждаются. Потому-то герцог при всем своем высоком положении и величии духа роковым образом обречен растрачивать силы в неразрешимых распрях, теряя влияние при французском дворе. Жену и ребенка он увозит в Венецию, чтобы руки у него были развязаны, когда разразится надвигающаяся гроза.

— Как я погляжу, ты наловчился в дипломатии, — рассмеялся Иенач. — Однако здесь, на равнине, невыносимо душно. Вон, кстати, овин… не хочешь привязать мулов в холодке и приклонить свою премудрую голову на охапку сена?

Вазер не возражал, и вскоре оба задремали, растянувшись на душистом ложе.

Проснувшись, цюрихский путешественник увидел, что Иенач стоит над ним и насмешливо его разглядывает.

— Ну, дружок, умильные же ты строишь во сне рожи, — начал он. — Говори без утайки! Что тебе снилось? Твоя любезная?

— Ты хочешь сказать, моя возлюбленная невеста? В этом-то не было бы ничего необычайного; но мне на самом деле привиделся удивительный сон…

— Понимаю… Тебе приснилось, что ты цюрихский бургомистр?

— Как ни странно — именно так! — промолвил Вазер, окончательно очнувшись. — Я будто бы сидел в ратуше и читал доклад про граубюнденские обстоятельства… про значение крепости Фуэнтес. Когда я кончил, сидевший со мной рядом ратман обратился ко мне с такими словами: «Я придерживаюсь того же мнения, что и высокочтимый господин бургомистр». Тут я стал искать глазами бургомистра. И что же? Оказалось, я сам сижу в его кресле и на груди у меня бургомистерская цепь!

— Я тоже видел сон, престранный сон, — промолвил Иенач. — Не знаю, слышал ты или нет, что в Куре сейчас подвизается некий астролог и некромант из Венгрии. Последнее собрание синода тянулось без конца, и как-то ночной порой я разговорился с этим чернокнижником — мне хотелось узнать, в чем суть его магии.

— Бог с тобой! Астрология!.. Ты же духовное лицо! — в ужасе вскричал Вазер. — Она убивает свободу воли, основу всех нравственных качеств! Я решительный сторонник свободной воли.

— Весьма похвально с твоей стороны, — невозмутимо промолвил Юрг, — к слову сказать, мне не удалось выведать у чародея ничего определенного и существенного. Либо сам он мало знал, либо боялся, как бы я его не выдал. А сейчас мне приснилось, будто я приставил кинжал к его груди и настойчиво потребовал, чтобы он предсказал мне мою судьбу. Наконец он решился и, торжественно возгласив: «Смотри, — вот твоя судьба!» — отдернул завесу со своего магического зеркала.

Сперва я ничего не увидел, кроме солнечного озерного ландшафта, потом проступила поросшая зеленью ограда, а на ней с картой Граубюндена на коленях, благостный и бледный, каким мы недавно видели его, Сидел герцог Генрих Роган.

За такими разговорами приятели проехали немалый конец по пыльной дороге, которая идет в гору, пересекая Вальтеллину, и вот вдали уже блеснули замок и стены города Морбеньо.

Теперь Иенач пристально вглядывался в последний изгиб тропы, плавными поворотами подводящей к городку. Там темной точкой маячил всадник.

— Право же, тебе везет на знакомства, — воскликнул граубюнденец. — Нам навстречу едет патер Панкрацио, — тому лет десять назад он был монахом в Альменском капуцинском монастыре и духовником в Казисской женской обители. Монастырь его мы упразднили. Будь все капуцины такими честными граубюнденцами и веселыми малыми, как он, мы бы их пальцем не тронули. С тех порой пристроился у орденской братии где-то на берегу Комо и ведет бродячую жизнь, проповедует и собирает на бедных в здешних местах.

— Я его немного знаю, — заметил Вазер. — В прошлом году он явился в Цюрих за пожертвованиями для лишившихся крова жителей вашего города Плура, засыпанного обвалом. При этом он в прочувствованных выражениях доказывал, что такие бедствия имеют и хорошую сторону, — люди забывают все, что их разделяет, и по-христиански протягивают руку помощи потерпевшим братьям. Вскоре мне, однако, попалась на глаза его печатная проповедь, в которой он, призывая покаяться, к великой моей досаде и удивлению, напрямик утверждает, что обвал был предостерегающим перстом божьим и господней карой за терпимость к ереси. А это уже иначе, как преступным двуязычием, не назовешь.

— Кто за это осудит человека практического, да еще капуцина? — рассмеялся Иенач. — Гляди, он пустил своего ослика рысью, — видно, узнал меня.

Ослик, на котором вдобавок было навьючено две полных корзины, так резво трусил им навстречу, что пыль подымалась столбом от его копыт. Но Вазер напрасно ожидал веселого приветствия. Панкрацио перегнулся вперед всем своим коротким туловищем и вытянул правую руку, указывая путникам, чтобы они поворачивали своих мулов.

— Назад, Иенач! Не езди в Морбеньо! — крикнул он, вплотную приблизившись к ним.

— Что это означает? — невозмутимо спросил тот.

— Ничего хорошего! — ответил Панкрацио. — В Вальтеллине не прекращаются знамения и чудеса, народ волнуется, одни стоят на коленях в церквах, другие заряжают мушкеты и точат ножи. Не показывайся в Морбеньо, не возвращайся домой. Поворачивай мула, спасайся, беги в Кьявенну!

— Что? Бросить на произвол судьбы жену? Не остеречь друзей — благородного Александера и добряка Фауша в его горной деревеньке Бульо? Ну, нет! Домой я вернусь, но только через Адду, в объезд городишка. Мой цюрихский приятель, господин Вазер, человек не из пугливых, а тебя, Панкрацио, я прошу оказать мне услугу и поехать вместе с нами. Переночуешь ты у меня. Мои прихожане не такие уж нечестивцы, чтобы ряса францисканского монаха не внушила им почтение.

Подумав, капуцин согласился.

— Так и быть! Сегодня я за тебя заступлюсь, в другой раз ты не оставишь меня, — заявил он.

И они во всю прыть, на какую были способны их мулы, поспешили в Бербенн. И хотя Вазеру не слишком улыбалось стать свидетелем столь буйных страстей, он и виду не подавал, вменяя себе в обязанность оправдать похвалу своей отваге.

Мирный вечерний благовест только что отзвучал в Бербенке, когда они подъехали к пасторскому дому. У порога под низким сводом зеленеющих лоз стоял плечистый мужчина невысокого роста, но строгого вида и с очень приметным лицом, он в раздумье смотрел на свою шляпу, вертя ее так и эдак, разглядывая на свет остроконечную черную тулью.

— Что это ты так глубокомысленно изучаешь, брат Фауш? — вместо приветствия крикнул ему Иенач. — Какая беда приключилась с твоей шляпой? Как будто донышко продырявлено? Видно, впредь она будет тебе служить рупором, чтобы бас твой звучал повнушительнее.

— Посмотри как следует на дыру, Юрг! — озабоченным тоном сказал толстяк. — У нее обожженные края. Это след от пули, которую послал мне вдогонку кто-то из твоих бербеннцев, когда я спускался сюда виноградниками. Понятно, она предназначалась тебе — через ограду видна была только моя голова, а ведь лицом мы с тобой так схожи, что спутать нас не мудрено. Разрази меня гром, если я не откажусь от духовного звания, — запальчиво продолжал он. — Уж очень неравная расстановка сил: нам дано разить лишь духовным оружием, а нашу плоть язвят свинцом и железом.

— Фауш, сын мой, помни, ты дал обет проповедовать Евангелие usque ad martyrium, — раздался глухой голос с темного конца веранды. На скамье перед столом сидел седобородый старик, а прекрасная Лючия потчевала его сассельским вином. Но, едва увидев мужа, она бросилась ему навстречу и, вся бледная, пугливо прильнула к нему, словно ища прибежища от терзавшего ее мучительного страха.

— Exclusive, Блазиус! Exclusive! Вплоть до мученической смерти, но отнюдь не за ее предел, — ответил Фауш, обернувшись к собрату, схватил его стакан и осушил до дна.

Тем временем Иенач познакомил своего цюрихского гостя с ревнителем веры, пастором Блазиусом, а затем, смеясь, отрекомендовал ему пастора Лоренца Фауша как соученика по цюрихской «дыре». Вазер отлично помнил великовозрастного, но весьма посредственного школяра.

— В граубюнденских делах он играл первейшую роль, — заверил Юрг и хлопнул толстяка по плечу.

Капуцин, очевидно, был старым знакомцем обоих пасторов, и Фауш возобновил свою взволнованную речь, обращаясь на сей раз к Вазеру.

— Вот послушай, цюрихский гражданин. Ты в своем благословенном городе честь честью идешь к проповеди и поверх молитвенника целомудренно косишься на приглянувшуюся тебе девушку. А я, злосчастный господний воин, поверишь ли, не могу взойти на кафедру, чтобы озноб не пробрал меня по спине, — все жду, что кто-нибудь из моей паствы всадит мне пулю или нож между лопатками! Но теперь хватит с меня, — продолжал он, входя вместе с остальными в горницу. — После этого, — он показал на дырку в шляпе, — я окончательно решился. Чаша переполнилась. От тетки в Парпане мне осталось двести золотых гульденов — вполне достаточно для почина. Займусь каким-нибудь верным ремеслом и скину этот постылый наряд! — И он рванул с себя пасторское одеяние.

— Погоди, друг! Мы скинем его вместе, — воскликнул Иенач. — Чаша моего терпения нынче переполнилась тоже!

Но не вражеская пуля гонит меня с кафедры, а дружеское слово. Прав герцог Генрих, — обратился он к изумленному Вазеру. — Меч и Библия несоединимы. Граубюндену нужнее меч, а потому я слагаю духовное оружие и без смущения берусь за мирское.

Сказав это, он сбросил с себя одежду проповедника, схватил висевшую на стене боевую шпагу и опоясался ею поверх тесного кожаного колета.

— Прах вас побери! Вы подаете заманчивый пример! — расхохотался капуцин. — Я рад бы ему последовать, но моя коричневая ряса попрочнее ваших одежонок, почтеннейшие пасторы, и крепче сидит на теле.

Блазиус Александер наблюдал происходящее без удивления, но с явным порицанием. Сложив руки, как на молитву, он торжественно произнес:

— Я же не покину своего поста до последней минуты, usque ad martyrium, до мученической кончины, да сподобит меня господь приять ее.

с пламенем во взгляде пропел Иенач.

— Я кондитерскую заведу, — деловым тоном объявил Фауш, — ну, и вином, само собой, буду приторговывать.

Он уселся за стол, отстегнул от пояса кожаный кошель и, высыпав золотые монеты, принялся тщательно их подсчитывать и складывать в столбики.

А Юрг Иенач обнял только что вошедшую Лючию и в приливе нежности поцеловал ее.

— Я тебя утешу и обрадую, душа моя: твой Георг только что сбросил черную пасторскую рясу, из-за которой близкие твои поссорились с тобой. Мы уйдем отсюда прочь, и все будет хорошо, и через мужа своего ты узнаешь великий почет.

Лючия вспыхнула от счастья, благоговейно и восторженно глядя на своевольное лицо Юрга, дышавшее необузданной радостью. Никогда еще не видела она мужа таким счастливым. И у нее с души свалился гнет смутного страха, все сильнее день ото дня отравлявшего ей жизнь на родине.

— Вот бери, брат Юрг, — покончив с подсчетом, сказал Фауш, — это мой тебе дар в день наречения твоего воином Георгием. Пригодится на коня и доспехи. Трудно лучше поместить капитал! А сам я обойдусь и одной сотней. — И он пододвинул к Иеначу половину своего скромного наследства.

Юрг крепко потряс протянутую широкую короткопалую руку и без особых излияний сгреб деньги.

Тем временем Вазер подсел к отцу Панкрацио в надежде узнать его подлинную сущность. Что-то двусмысленное и подозрительное казалось ему в развязности, зубоскальстве и хладнокровии капуцина. Но непритворная сердечная тревога Панкрацио о судьбе его сограждан-граубюнденцев рассеяла недоверие Вазера, которому осталось только удивляться, как верно тот судит об опасности положения, как зорко подмечает приметы надвигающейся бури.

— Боюсь, что сейчас всем заправляют высокопоставленные господа, то ли испанцы, а то и граубюнденцы, — говорил капуцин. — И вот они ради своих алчных и властолюбивых целей употребляют во зло простодушную и пылкую веру вальтеллинцев. Горе нам! Они раздувают адское пламя и готовятся пролить реки крови, которые поглотят их самих. В Морбеньо прямо говорили, что Робустелли уже выслал своих подручных душегубов вниз, в долину. Дай бог, чтобы эти страсти только померещились трусам итальянцам! А вы, храбрые мужи, запомните одно, — произнес он, вставая и обращаясь к троим грау-бюнденцам, — протестантам больше не жить в Вальтеллине.

Тут подал голос Иенач:

— Не сомневайтесь, братья, Панкрацио говорит правду! Нельзя мешкать ни минуты. Нам надо уходить. Соберем наспех наших единоверцев — не так уж их много — и переправим свою духовную паству — мужчин, женщин и детей — через горы в Граубюнден, а сами вооруженным отрядом прикроем отступление.

Он открыл крышку ларя и стал поспешно доставать оттуда бумаги, одни тут же рвал, другие прятал в карманы камзола.

Услышав разговоры о бегстве, Блазиус Александер покачал головой, взял на всякий случай мушкет и скрепя сердце зарядил порохом из висевшего у него на боку наследственного рога. Потом поставил мушкет между колен и продолжал не спеша, но без перерыва осушать стакан за стаканом, однако его холодный взгляд не загорался от огневой влаги и краска не приливала к его бескровному лицу.

Цюрихский гость пристально следил за ним и наконец, не удержавшись, высказал опасение, что благородный напиток, так обильно потребляемый, ударит господину Блазиусу в голову и в грозную минуту омрачит ясность его разума.

Старик бросил на него пренебрежительный взгляд и ответил невозмутимо, но без тени обиды:

— Я все могу во имя господа, даровавшего мне силу.

— Вот это речь христианина! — воскликнул монах и под звон стаканов через стол протянул руку седому проповеднику.

Над садом взошла луна и ярким светом заливала теперь вершины вязов и густые кроны смоковниц; но в большую, длинную горницу сквозь узкое оконце просачивались лишь скудные лучи, и на каменные плиты пола ложились крестообразные тени оконных решеток.

Лючия поставила на стол итальянскую масляную лампу из кованого железа и, выкрутив фитили, зажгла три ярких огонька, озаривших красноватым отблеском ее прелестное склоненное личико.

Невинные губы улыбались — юная вальтеллинка с радостью готова была покинуть родину вместе с мужем, на чью надежную защиту полагалась вполне. Вазер не сводил глаз с милого облика, озаренного теплым светом, умиляясь детской доверчивости, которой дышали нежные черты.

Как вдруг лампа, задребезжав, рухнула на пол и погасла. В окно грянул выстрел. Мужчины разом вскочили, а юная женщина поникла без единого звука. Смертоносная пуля пронзила грудь кроткой Лючии.

Содрогаясь, смотрел Вазер, как застывает прекрасное лицо, залитое лунным светом; голова умирающей покоилась на груди коленопреклоненного Иенача. Юрг громко рыдал.

Капуцин пытался зажечь погасшую лампу, а Блазиус Александер, схватив мушкет, недрогнувшим шагом вышел в сад, где от луны было светло, как днем.

Убийцу недолго пришлось искать.

Долговязый и нескладный, сидел он на корточках между стволами деревьев, темные курчавые волосы падали на склоненное лицо; перебирая четки, он стонал и молился, а рядом лежал еще дымившийся тяжеловесный пистолет…

Не колеблясь, прицелился Блазиус из мушкета и уложил убийцу выстрелом в висок. А когда тот упал ничком, пастор подошел, перевернул его и, заглянув ему в лицо, пробормотал:

— Так я и думал, — ее брат, скудоумный Агостино!

С минуту он постоял, прислушиваясь. Потом поглядел через ограду и прокрался назад, к дому. До его слуха сквозь тишину ночи донесся неопределенный шум.

— Две птички подали голос, — проворчал он себе под нос, — скоро налетит и вся стая.

Тут со стороны деревни раздались пронзительные крики, и сейчас же над головой пастора загудел, забил в набат церковный колокол.

Александер увидел снова вспыхнувший в темноте свет предательской лампы, захлопнул крепкие ставни нижнего этажа и поспешил в дом, намереваясь вместе с друзьями защищать его, как крепость, до последнего человека, — с улицы уже раздавались выстрелы, а во входную дверь сыпались удары. Фауш едва успел накинуть на нее засов и взбежал по лестнице на чердак, чтобы вести наблюдение через слуховые окошки. А пастор Александер опять зарядил мушкет и встал возле узкого решетчатого кухонного окна, как возле бойницы.

— Вот мерзавцы! — крикнул он навстречу Вазеру, который выбежал из отведенной ему каморки, вынеся оттуда дорожную котомку и опоясавшись своей легкой шпагой. — Мы дорого продадим свою жизнь!

— Бог с вами, господин Блазиус, неужто вы, служитель слова господня, станете стрелять в людей, — попытался усовестить его Вазер.

— Кто не слушает, пусть восчувствует, — гласил невозмутимый ответ проповедника.

Но тут Панкрацио обеими руками обхватил старого смельчака и оттащил от амбразуры.

— Своим дурацким упорством ты всех нас погубишь! Бегите отсюда прямо в горы!

— Боже милосердный, — прогремел с чердака басистый голос Фауша, — они валят валом. Они уже вломились в дом Поретто. Мы погибли!

— Бегите сейчас же! — крикнул монах, меж тем как удары топора о дверь становились все яростнее.

— Будь по-твоему, капуцин, — согласился Блазиус и принялся охапками таскать из кухни хворост и солому и опытной рукой укладывать их в проходе между обеими дверьми. — Мы улепетнем отсюда через Бондаскский ледник в Бергель. Фауш, отворяй все слуховые окна, чтобы было побольше тяги. И спускайся живей!

Фауш сполз с лестницы, пригибаясь под тяжестью съестных припасов, которые обнаружил на чердаке, а Вазер озирался по сторонам, не видя Иенача.

— Тут пути наши расходятся, Панкрацио, — сказал старик проповедник и протянул капуцину руку поверх сложенных стенкой вязанок. В эту минуту средняя створка дверей расселась под неистовый вой осаждающих. — Оставайся у парадной двери, а мы под прикрытием огня выберемся через черную. — И он поджег хворост. — В путь, братья-протестанты!

Когда пламя от сильной тяги взвилось столбом к слуховому окошку, Иенач с мертвой женой на руках вышел из горницы на полыхающий свет.

В правой его руке блестел длинный меч, на левой, не ощущая, как видно, тяжести, он нёс мертвую Лючию, чье тихое, кроткое лицо, словно сломленный цветок, приникло к его плечу. Он не хотел оставить ее на поругание кровопийцам. При всей трагичности положения, Вазер не мог отвести взгляда от этого образа немого гнева и непримиримой скорби. Таким должен быть ангел Страшного суда, несущий безгрешную душу сквозь вечный огонь. Это же был не вестник света, но ангел мщения.

Пока граубюнденцы поспешали через сад к подножию гор, капуцин в огне и дыму стойко дожидался на кухне того мгновения, когда дверь разлетится в щепы. А тогда, вытянув правую руку с зажатым в ней распятием, он бросился на порог и крикнул алчущей крови толпе:

— Пресвятая матерь божия! Неужто вы хотите сгореть вместе с еретиками?.. Их пожрал огонь небесный! Гасите его, спасайте свои жилища!

За его спиной трещало разбушевавшееся пламя.

Со звериным воем толпа в ужасе шарахнулась назад. Поднялась невообразимая сумятица.

Молниеносно распространилась легенда, будто святой Франциск во плоти истребил еретиков из протестантского пастората и в благолепном облике явился верующим.

Таким-то образом капуцину удалось незаметно сесть на ослика, который дожидался в стойле по соседству. Оставив позади красное зарево и кровожадные крики, Панкрацио надвинул капюшон на лицо и окольными путями затрусил к своей обители на озере Комо.

На пятый день после этих чрезвычайных событий Генрих Вазер подплывал под вечер к своему родному городу на шедшем из Рапперсвиля почтовом и пассажирском судне. На алеющем закатном небе все явственнее, все крупнее становились башни обоих соборов, и при виде этого милого сердцу зрелища молодой протоколист всей душой возблагодарил милостивое провидение за счастливый конец каникулярной прогулки, обилием опасностей превзошедшей все его ожидания.

При отплытии из Рапперсвиля единственным его обществом оказалась судовая команда, — паломницы из Брейсгау, все больше усталые старухи, пугливо прикрывая загорелые лица красными головными платками, сбились кучкой на носу судна, молились или дремали. Они совершили паломничество в святую Эйнзидельнскую обитель и, сделав крюк через мост, завернули в Рапперсвиле к капуцинам, славившимся искусством изгонять и заклинать бесов, и накупили у них всевозможных снадобий для людей и животных против болезней и сглаза. Там паломницы услышали про страшную кару, поразившую еретиков в долине, по ту сторону гор. Нечестивцы все до единого будто бы истреблены огнем и мечом.

Беда, постигшая вероотступников, наполняла старушонок радостным трепетом, а также и желанием как можно скорее очутиться подальше от протестантских земель, через которые лежал их путь, и дома, в своей католической отчизне, поведать об этих великих событиях.

Итак, слух о протестантской резне в Вальтеллине достиг Цюриха одновременно с молодым путешественником, если не опередил его.

И сам Вазер по дороге домой узнал о том, чему в глубине души боялся поверить, а именно, что избиение в Бер-бенне, которому он оказался свидетелем, было лишь одной из вспышек — и далеко не самой жестокой — в этой давно задуманной кровопролитнейшей расправе. Даже торговцы, всходившие на судно на каждой пристани, ни о чем другом не толковали.

Все эти люди были не со вчерашнего дня знакомы между собой. Хозяева судна, отец и сын, вместе со своими гребцами уже много лет переправляли пассажиров в оба конца Цюрихского озера. Сын, смуглый от загара, крепкий и рослый парень, был сверстником Вазера. Отец с мало-детства брал его с собой на озеро и приспособил доставлять в город доверенные им письма и посылки. Таким манером парнишка познакомился с юным Иеначем еще в тот раз, когда сын шаранского пастора ехал в Цюрих учиться, и в дальнейшем приносил ему всякие послания, и если Вазер, случалось, в начале вакаций провожал друга вверх по озеру, радость была бы не в радость без бойкого и острого на язык Кури Лемана.

Именно они с отцом взяли на судно выбивавшуюся из сил малютку Лукрецию, показали ей в Цюрихе дорогу к Каролинуму и ободрили ее, убедив прямо и смело поставить гостинцы Юргу на парту.

Постоянными пассажирами судна были и сельские жители — старик из Штефы, каждую неделю возивший на цюрихский базар молочных поросят, пчеловод, два-три рыбака, а также торговки курами и яйцами.

Мрачная весть, которую почтовое судно везло из Рапперсвиля, повергла всех пассажиров в небывалое волнение. Ошеломленные страшными рассказами, они дали волю собственной фантазии. Не довольствуясь тем, что им сообщили, они предрекали всеобщий заговор католиков против всех, кто исповедует чистую евангелическую веру.

Главным виновником кровавой бани считали синьора Помпео, которого все знали по имени, а некоторые даже в лицо, и скоро договорились до того, что возвели его в предводители антихристовой рати, составленной из лукавых иезуитов и ярых бесов.

— Близок час, когда восторжествует зло и наступит Страшный суд, — торжественно изрек старик торговец поросятами. Он плохо слышал, а потому был рьяный книгочий и самостоятельно изучал Священное писание. — …Все сходится — зверь из бездны…

— Может статься, вы ошибаетесь, — прервал его протоколист, в задумчивости молчавший до сих пор. — Да будет вам известно, что со времен апостольских, какие бы бедствия ни обрушивались на христианский мир, люди со дня на день ждали светопреставления. И все же, как видите, Альбис и Уто стоят, как во времена гельветов, и Лиммат течет прежним путем. А посему берегите дух и язык свой от лжеучений и самовольных толкований.

Старик понурился, однако проворчал сквозь зубы:

— Раз до сих пор не было, теперь уж наверняка будет.

Кури Леман стоял рядом с Вазером и правил длинным веслом. Тут он бросил на Вазера проницательный взгляд из-под низко нависших густых черных бровей. Его голубые, обычно холодные и рассудительные глаза сейчас горели дерзким огнем.

— А почему бы, господин протоколист, цюрихским барам не послать нас, матросиков, против испанской и иезуитской братии в Вальтеллину? Видно, у них душа совсем ушла в пятки!

— Побойся бога, замолчи, молокосос! — в испуге крикнул старик Леман; стоя за рулем, он услышал эту непочтительную речь и взмахнул правой рукой, будто собираясь заткнуть сыну рот. Спохватившись, он добавил с непривычной елейностью: — Цюрихские господа в премудрости своей найдут, как надобно поступить.

Но Кури, не сморгнув глазом, продолжал:

— Вы знаете больше нашего, господин Вазер! Недаром тому две недели я довез вас до Рапперсвиля. Вы ехали с заплечным мешком и говорили, что намерены побродить по горам; присягнуть готов — вы побывали у Иенача. Разве что его не оказалось дома. Режьте меня, не поверю, чтобы Юрг не дал отпора попам-стервецам! А почему у вас такой печальный вид? С ним ничего не стряслось? Или, не приведи господи, он приказал долго жить?

— Он жив, Кури, — кратко ответил Вазер, боясь сказать лишнее.

— Ну тогда знайте: прежде чем я изношу эти башмаки, — Кури, впрочем, их берег, сейчас он разулся и поставил башмаки на корму, чтобы щегольнуть ими только в городе, — прежде чем я изношу башмаки, Иенач прикончит Помпео Планта! На то он и Иенач. Попомните мои слова! Вот только за барышню у меня душа болит, да и Иенач изболеется за нее душой.

Вазер сам себе не хотел сознаться, какое гнетущее впечатление произвели на него эти сказанные наобум слова, от которых отец Кури, конечно, вскипел бы снова, если бы все внимание его не было обращено на осененную высокими ореховыми деревьями пристань близ селения Кюснах. Между кустами бузины и голыми корневищами бежал, вливаясь в озеро, ручеек, тихий и прозрачный сейчас, но, судя по размытым и подточенным берегам, бурливый и полноводный в вешнюю пору. На пригорке виднелся барский дом. А на лужке под деревьями нетерпеливо топал ногами мальчуган при шпаге и в шапочке с пером. Почтенного вида наставник, очевидно, пытался его угомонить.

— Эй, эй! Леман! Пристаньте сюда! Я хочу в город! — кричал мальчишка, меж тем как его ментор призывно махал носовым платком.

Излишние старания. Старик Леман с возгласом: «Эге, да это барчук Вертмюллер из Вампишпаха!» — сам повернул судно к купе ореховых деревьев и спустил сходни.

Через несколько минут вертлявый мальчонка сидел на скамье для почетных пассажиров между своим наставником и господином Вазером, бесцеремонно пачкая панталоны соседа своими неугомонными ножками, не доходившими до настила.

Служитель божественного глагола Демцлер — как отрекомендовал себя его наставник — поверх головы своего питомца перешептывался с Вазером. Он решительно порицал вопиющие следствия фанатизма, и хотя Вазер, как мог короче, поведал о своих похождениях, скромно отодвигая собственную персону на задний план, Демцлер не переставал ужасаться, каким неслыханным опасностям столь доблестно подвергал свою жизнь господин протоколист.

Затем поспешил заговорить о себе и по этому случаю счел за благо перейти на латынь.

— Поверьте, господин протоколист, ни за что на свете не согласился бы я взять на себя столь трудную задачу, ибо мой воспитанник, будучи натурой одаренной, говоря между нами, презлой бесенок. Однако же господин полковник Шмидт соблаговолил дать клятвенное обещание, что, буде я преуспею в исполнении возложенных на меня обязанностей, он дозволит мне сопровождать вот этого его пасынка в такое путешествие с образовательной целью, каких еще и не бывало. Мы посетим все германские земли, а также Италию и Францию и, подобно Цезарю, достигнем берегов Британии.

— Да, да, божественный глагол поедет со мной! — вмешался шалунишка, как видно отгадавший предмет разговора. — Но сперва пускай выучит меня всем языкам, чтобы я на всех на них мог командовать!

— А кем ты, собственно, хочешь быть, Рудольф? — спросил господин Вазер, стараясь выручить учителя из неловкого положения.

— Генералом! — выкрикнул мальчуган и спрыгнул со скамьи.

Судно как раз миновало водные ворота шлюза и подошло к причалу…

Вскоре господин Вазер вернулся к обычным занятиям и снова изо дня в день сидел в канцелярии кантонального совета; но дела политические уже не были для него пустыми формулами, упражнением для находчивого ума, теперь в нем утвердилась уверенность, что при этом на карту ставится благоденствие народов, — недаром он взглянул в грозный лик действительности.

После путешествия молодого человека в Граубюнден и спасения его во время вальтеллинской резни, ужаснувшей все протестантские земли, в родном городе к нему стали относиться куда как уважительно. И в одно воскресное утро, сидя в церкви, как всегда, позади бургомистра, он услышал из уст главы цюрихской церкви, при сочувственном внимании присутствующих, следующие щекотливые для его скромности слова:

— Трубный глас облетевшей мир молвы оповестил вас всех о страшной жертве, принесенной католиками на алтарь фанатизма и залившей кровью одну из союзных с нами земель. Шестьсот наших братьев-протестантов погибли от меча, на волнах покрасневшей от крови Адды качаются их поруганные тела, а изувеченные останки других Лежат непогребенные в полях, и воронье с карканьем носится над своей богопротивной пищей. Но и среди всеобщей гибели всевышний хранит своих избранников. Возблагодарим же его, возлюбленные братья, ибо он явил нам пример тому в лице нашего согражданина, который присутствует здесь здравым и невредимым. Господь сохранил ему жизнь, через посредство человеческого его разума и отваги, как видно, уготовив ему высокий удел.

И начальство Вазера после его путешествия ожидало для себя большой пользы от толкового и осведомленного в граубюнденских делах молодого дипломата. К мнению его прислушивались, и преимущественно его искусному перу были поручены официальные сношения с граубюнденскими властями, как и секретная переписка с цюрихскими уполномоченными, посланными в этот злосчастный край. И мертвые буквы донесений, раз за разом поступавших из Кура, волновали теперь его растревоженную душу еще более, нежели занимали его проницательный ум. Между строк вставали мужественные лица гордеца Планта, пламенного воителя Иенача, холодного фанатика Блазиуса Александера, и ему становилась яснее природа этого неукрощенного, непримиримого племени, с виду бесстрастного, но пылкого душой, самозабвенно любящего свою буйную свободу.

Часто, сидя в одиночестве за письменным столом, он невольно уносился мыслями в прошлое. Снова стоял он в Бербенне перед горящим домом, видел, как его школьный товарищ выносит из пламени поникшую ему на плечо и под бледным ликом смерти все еще прекрасную жену, видел, как неутомимо и безмолвно, не останавливаясь ни на миг, шагает он впереди всех по опасным горным тропинкам, среди зияющих трещинами ледников, и, наконец, так же молчаливо опускает свою ношу на кладбище в Викосопрано, чтобы похоронить ее в граубюнденской земле. Генрих Вазер все крепче утверждался в своей уверенности, что пламя, пожравшее кров граубюнденца, по-прежнему скрытым неугасимым огнем мщения горит в его груди; лишь железная воля до поры до времени сдерживает этот огонь; когда Юрг без единой слезы стоял над гробом своей Лючии, он вместе с ней хоронил и юношескую беспечность, и все добрые чувства, и, быть может, даже простую человеческую жалость. Недаром сердечное сочувствие Вазера не достигло цели, не встретило ответного отклика. Иенач точно окаменел, и последние, чуть ли не единственные за всю дорогу слова, которые он произнес, прощаясь с другом в Сталле, долго тревожили слух Вазера, как зловещий обет.

— Ты еще обо мне услышишь! — на прощание вымолвил Иенач.

Вместе с Юргом в дальнейший путь пошел один только Блазиус Александер. Он же и прочитал молитву над могилой Лючии и при этом так переставил внушающие трепет слова ветхозаветного моления, что Вазер едва узнал их в этом кощунственном призыве к мести.

Блазиус вообще был ему не по нутру. Еще ни разу не доводилось ему встречать такую резкую противоположность своей жизнерадостной, восприимчивой ко всему сущему натуре, и ему было страшно подумать, что Юрг в теперешнем своем состоянии духа находится наедине с этим холодным фанатиком.

Как было сказано, одно горестное известие следовало за другим. Тотчас вслед за бойней испанцы выступили из Фуэнтеса и военной силой заняли всю Вальтеллину. Оба Планта впустили австрийцев в долину Мюнстера, а двукратная попытка отвоевать захваченные земли ни к чему не привела.

В самом Граубюндене день ото дня росла ненависть к вероломным зачинщикам вальтеллинской резни и превыше всего к презренному изменнику Помпео Планта, который, воспользовавшись смутой, снова засел в своем замке Ридберг.

И потому, когда однажды конный гонец привез весть о нападении на замок и убийстве синьора Помпео, Вазер скорее испугался, нежели удивился. Известие прислал ученый законовед дворянского рода доктор Фортунатус Шпрехер, в эту пору бурных политических страстей занимавший почетное и довольно независимое положение; будучи в равной мере противником как испанских происков, так и безрассудных демократических затей, он в часы досуга старался подсластить поднимавшуюся в душе горечь, каждодневно записывая все промахи и злокозненные поступки, коими грешили обе ненавистные ему крайние партии. Делал же он это затем, чтобы с годами не спеша переработать все записи, нанесенные на бумагу под впечатлением минуты, превратив их в подробную и, как он надеялся, вполне беспристрастную историю своего отечества. С этим осведомленным ученым мужем цюрихское правительство поддерживало постоянную связь, чтобы, по словам Иенача, не отстать от века. Осторожности ради законовед посылал свои письма не в государственную канцелярию, а Генриху Вазеру, как частному лицу.

Послание, которое Вазер с тяжелым сердцем перечитывал много раз, не чувствуя, как на него капают слезы, было отправлено из Кура 27 февраля 1621 года. Тон, каким было изложено роковое событие, говорил о гневном волнении писавшего.

В ночь с двадцать четвертого на двадцать пятое из Грюша, что в Претигау, — из штаб-квартиры заговорщиков, — выехали верхами вожаки народной партии, числом двадцать человек, вооруженные до зубов, во главе с сумасбродом Блазиусом Александером и дьяволом во плоти — Иеначем.

Всю ночь, темную и жаркую от горячего фена, они бешеным галопом мчались через спящий край, а на рассвете, словно привидения, вынырнули перед стенами Ридберга, топором разнесли ворота в щепы и, не встретив сколько-нибудь значительного сопротивления со стороны перепуганной сонной челяди, ворвались в опочивальню синьора Помпео, но она оказалась пуста. Они уже совсем собрались с проклятиями и богохульствами повернуть назад, как вдруг Иенач обратил внимание остальных на старую слепую собачонку, которая вертелась в прихожей и с визгом тыкалась носом в дымоход камина. Оттуда тотчас же злодейской рукой вытащили за подол ночной рубахи синьора Помпео и прикончили его зверскими ударами топора. Непостижимым образом убийцы беспрепятственно воротились в Грюш, нагло торжествуя победу, хотя окрест все колокола били набат, поднимая народ; среди бела дня шагом проехали злодеи по улицам Кура. Сам он, Шпрехер, услышав топот копыт, подошел к окну и увидел их, а кровопийца Иенач, тот даже с глумливой усмешкой поклонился ему. Около полудня он же, Шпрехер, как представитель закона, с внушительным конвоем отправился в Ридберг, где синьор Помпео все еще лежал в луже крови, безжалостно изрубленный, но горделивый и высокомерный даже в смертном сне. Кастелян Лука не пожелал отдать судебным властям орудие убийства и спрятал его в какой-то недоступный тайник, чтобы держать наготове, сказал он, пока не пробьет час божьего суда, под которым старик, как видно, понимает кровавую месть сородичей Планта. А над местом убиения своего господина он начертал на стене большой крест.

Шпрехер кончал письмо мрачным изречением, заимствованным из Тацита: «Во времена, когда у добра отнята власть, только карая зло, знаменует свою волю провидение». И от себя добавил безутешный возглас: «Горе тебе, Реция, горе тебе!»

Ближайшее будущее показало, что этот возглас не лишен основания. После мимолетных просветов, казалось бы, благоприятных для Граубюндена, грозный рок обрушился на него. Не прошло и года с убийства синьора Помпео, как испанские и австрийские полчища наводнили Ретийский край. Народ поднялся на неравную борьбу, даже женщины и девушки взяли в руки самодельное смертоносное оружие.

Однажды, когда окруженные врагом жители Саса молили в церквах о заступничестве божием, белый ягненок забрел с луга в открытую дверь ризницы и предстал перед вооруженными селянами возле купели. Исстрадавшийся народ увидел в этом знак, что дело его праведно и свято перед господом.

Возглавил восстание Георг Иенач. Он весь был обагрен кровью, о его нечеловеческой отваге слагались легенды.

Под Клостерсом — гласит предание — он истребил в открытом поле несколько сот австрияков, — один с тремя соратниками.

Но доблесть граубюнденцев была сломлена превосходством неприятельских сил. Вазер одного за другим встречал в Цюрихе их бежавших главарей. Приехали Салис, Руинелль, Виолан — Юрг Иенач не приехал. Верно, трудно ему было покинуть твердыню своих гор.

Страх перед всемогущей Австрией умерял на сей раз радушие города Цюриха, обычно не отказывавшего в пристанище ни одному изгнаннику. За кубком вина в цеховых погребках цюрихская молодежь поначалу приветствовала граубюнденских Теллей, как окрестили убийц Помпео Планта; теперь же лишь немногие решались водиться с ними. Их просили сидеть по домам, чтобы в Вене не проведали об их пребывании здесь. Умы были удручены тяжелыми предчувствиями, предстоящие тридцать лет войны отбрасывали перед собой темную тень.

Однажды зимним вечером Вазер в непривычно подавленном состоянии духа ушел от своей невесты, которую ему вскоре предстояло назвать женой и в почтенном семействе которой он имел обыкновение ужинать. Все государственные заботы он оставлял за дверью и благонравно наслаждался здесь радостями жизни; но нынче кусок не шел ему в горло. Будущий его шурин, молодой священник, принес из собрания синода ужасную весть. Его преподобием антистесом было прочитано послание с известием о подвижнической кончине мученика Блазиуса Александера. Один из его сотоварищей по темнице подробно описывал, как он пытался бежать, но его захватили и доставили в Инсбрук; как, будучи заточен в тюрьму, он упорно отказывался отринуть протестантскую веру и был за то приговорен к отсечению правой руки и головы. После того как ему отрубили правую руку, он сам положил на плаху и левую, словно был ненасытен в своем мученичестве.

Дабы успокоить волнение души, Вазер, против своего обычая, быстрым шагом прошел по занесенному снегом городскому валу. Вернувшись к себе в темную комнату, он высек огонь, чтобы зажечь лампу, и увидел стоявшего в амбразуре окна высокого человека, который твердым шагом пошел к нему навстречу и положил руку на его плечо. Это был Юрг Иенач.

Не бойся меня, Генрих, — мягко промолвил он, — я пробуду здесь всего одну ночь и покину Цюрих, как только утром откроются городские ворота. Найдется у тебя в комнате местечко для меня, как в былое время?.. Ты колеблешься, подать ли мне руку… Она вершила правый суд. Теперь же в Граубюндене делать нечего. Тут все потеряно, — кто знает, на какой срок. Я отправляюсь к Мансфельду. Там на всегерманском поле брани решится торжество или поражение протестантского оружия, а с ним и участь моей родины.

Бряцая оружием, военный перешел в глубину узкой и длинной залы, скинул шпагу, положил ее, перчатки с раструбами и шляпу с плюмажем на свободный стул, а сам нетерпеливым и резким движением опустился на другой.

Фауш никак нынче не ожидал именно этого посетителя. Кстати, от толстяка не ускользнуло выражение скорби и усталости на его мужественном лице, совсем не вязавшееся с шутливыми словами, прозвучавшими с порога. Еще раз взглянув на гостя озабоченным взглядом, хозяин тщательно запер дверь кабачка.

Длинное помещение потонуло в полумраке, только через круглое окошко над дверью пробился красноватый солнечный луч, в котором плясали золотые пылинки и, протянувшись в дальний конец комнаты, заискрился на граненом хрустале выстроенных в ряд рюмок и засверкал в пурпуре вина, которое кондитер без спроса поставил перед погруженным в думы приятелем. Тот еще долго молчал, понурив голову, а Фауш оперся руками о блестящую мраморную доску и выжидающе стоял перед ним.

Наконец из груди гостя вырвался горестный вздох.

— Незадачливый я человек, — промолвил он про себя. И тут же выпрямился упрямым движением, как будто собственная жалоба стряхнула с него гнет кошмара и уязвила его гордость. Он вперил в Фауша свой мрачный взор, в котором затеплилась задушевная ласка, и заговорил: — Ты не ожидал увидеть меня в Венеции! Ты думал, мне хватит дела в Далмации, но я там управился скорее и с меньшим кровопролитием, чем ожидал. Далматинские разбойники усмирены, и Республика Святого Марка может быть мною довольна. Нелегкая это оказалась задача. Воевать в горах я научился еще на родине, но, не найди я среди них предателей и не внеси между ними раздор всякими хитростями и посулами, мне бы по сей день пришлось торчать в Царе перед их горными твердынями. Добычу я вывез недурную, и твоя доля в ней, Лоренц, как всегда, обеспечена. Не будь я Иенач, если хоть на миг забуду, как ты приобрел мне боевого коня и латы из своего скудного наследства.

— Благодарная душа — столь же дивное, сколь и редкое сокровище, — радостно воскликнул Фауш. — Однако раз вы вернулись со славой и добычей, на что же вы ропщете, капитан Иенач?

— Да на то, что под самый конец коварная судьба опять поймала меня в ловушку, — ответил капитан, страдальчески нахмурив брови. — Вчера в полдень моя бригантина причалила у Ривы, и я по долгу службы явился к синьору провведиторе, и он, не питая ко мне особой благосклонности, тотчас же приказал мне отправляться к моему полку, в Падую. Я прибыл туда уже к ночи и нашел моего командира в таверне, на расстоянии полумили от городских ворот, раздраженного вином и игрой в кости и злого как бес. Когда я подскакал, он — весь багровый — проветривался у окна. «Вот и отлично, — закричал он, — черт вовремя принес к нам своего любимчика Иенача! Скорее сюда, капитан. Надо полагать, вы привезли из Далмации набитую мошну!» Я соскочил с коня, отдал рапорт, затем присоединился к веселой компании, и мы играли до рассвета. Командир проиграл мне около сотни цехинов, однако сдержал досаду, и мы мирно доехали до города. Всю злость он сорвал на своем буйном вороном жеребце; у овощного базара взмыленный конь на полном скаку сбил копытами мальчугана, который семенил к ранней обедне вслед за учителем и остальными школьниками. Мы спешились у Петрокки и сели завтракать. Конечно, туда не замедлил явиться учитель и с торжественно-слезливой миной потребовал за увечья, причиненные мальчишке, возмещения, соответствующего высокому званию и великодушию господина полковника. Однако Руинелль так свирепо накинулся на беднягу, что мне стало его жаль, и я вступился за него. Весь запал обрушился теперь на меня; потеряв над собой власть, полковник забылся до такой степени, что схватил меня за ворот камзола и обозвал продувной бестией, демократом, который знается с подлой падуанской чернью…

— Так оно и есть, великодушный Юрг, — перебил кондитер, услышав неотразимое для его слуха слово демократ. — Так оно и есть! Твой благородный дух всегда был на стороне угнетенного народа!

— Чем хладнокровнее я оборонялся, тем пуще свирепел он. «Пусть шпага решит, кто прав, — орал он, — едем, капитан, за ближайшую заставу». Я уговаривал его повременить до завтра, чтобы я не был вынужден поднять оружие на своего начальника. Но он начал поносить меня, кричал, что ославит меня трусом, если я не приму его вызова. Чтобы положить конец нестерпимым для моей чести оскорблениям, я нехотя последовал за ним на городской вал позади церкви святой Иустины. Нам сопутствовал пышный эскорт — сам градоначальник и его сбиры; храбрецы как на подбор, которые, видно, из сугубой деликатности, остереглись вмешаться в чужую распрю. На валу злополучный полковник так был ослеплен яростью, что прямо кидался на мой клинок и после двух трех сшибок — напоролся на него.

— Брр… — Фауш содрогнулся, хоть и ожидал, что конец рассказа будет именно таков. Затем уселся за свою приходо-расходную книгу, лежавшую на конторке между чернильницей и большущим бокалом, где вина осталось на донышке, и, сосредоточенно листая, раскрыл книгу на странице с заголовком: «Полковник Якоб Руинелль». Вся страница сверху донизу была заполнена столбцами, цифр. Фауш обмакнул перо в чернила и крест-накрест перечеркнул страницу. Затем поставив крестик и возле имени, приписал рядом: «Obiit diem supremum, ultimus suae gentis»1— и поставил дату.

— Requiescat in pace[5]. Остави ему долги его, — сказал он. — Последнего в роду хоронят в шлеме и латах. Я с Руинеллем хороню его счет. Все равно никто мне по нему не заплатит.

— Ещё и это будет на моей совести! — вздохнул Иенач.

— Вы собираетесь бежать? — спросил Фауш.

— Нет, я никуда не уеду из Венеции. Никакие силы не оторвут меня от герцога Рогана. Ведь с минуты на минуту вновь разгорится борьба за освобождение моего отечества! — пылко воскликнул Иенач.

— Попомните мое слово, Иенач, Гримани не зря отсылал вас в Далмацию. — И Фауш с лукавым видом приложил указательный палец к носу. — У него одна цель. — держать вас подальше от герцога. Понимает же он, что своей прямотой и чистосердечием вы мигом завоюете доверие герцога и станете в Граубюндене его правой рукой. Изнеженный венецианец ненавидит и опасается вас, памятуя славные дела, которые вы вершили во имя демократии еще совсем молодым человеком.

— Ни небу, ни аду не отторгнуть меня от судеб моей родины, — вскипел Иенач, — ныне же судьбы ее в руках герцога! Впрочем, Гримани просчитался, — горько усмехнувшись, добавил он. — Я уже давно веду с герцогом переписку по военным вопросам, — он большой знаток в этом деле, — а для меня, Лоренц, навязанное нуждами времени ремесло стало настоящей наукой, и вряд ли кто лучше, чем я, начертит теперь военную карту Граубюндена.

— Отлично, но как вы себе представляете ближайшее будущее? — не унимался Фауш. — По венецианским военным законам вы повинны смерти, ибо поединок с начальником карается здесь смертной казнью.

— Э, что там! У меня достанет очевидцев, которые засвидетельствуют, что я только защищал свою жизнь, — отмахнулся Иенач. — Гримани, правда, крепко ненавидел меня еще в Граубюндене, — ты помнишь, он был там венецианским послом, — и, конечно, обрадуется поводу законным порядком утопить меня в канале. Но этого удовольствия я ему не доставлю. У меня в запасе несколько часов. Сейчас же после поединка я вскочил на коня и помчался в Местре. Официальное донесение синьору провведиторе придет в Венецию не раньше полудня. Я быстро покончу с тем дельцем, которое привело меня к тебе, и прямо отсюда отправлюсь в герцогский дворец на Канале-Гранде. Не знаю, обрадуются ли мне там, однако герцог не откажет своему гостю в защите и убежище.

— Никуда ты не пойдешь, Юрг! — всполошился кондитер. — Через несколько минут герцог будет здесь. Он желает посмотреть в соборе картину Тициана. Мне об этом только что сообщил его адъютант, Вертмюллер из Цюриха, образованный человек, отменного ума, только еще молод и зелен!.. Он часто ко мне забегает потолковать о делах общественных и составить себе здравое политическое суждение. — Разговаривая, он приотворил дверь и приник к щелке всем своим широким лицом. — Эге, нищие зашевелились, выстраиваются в трогательных позах на паперти. Должно быть, герцог уже близко.

С этими словами он распахнул обе створки дверей. В темной дверной раме открылась яркая, красочная картина, полная жизни и солнца.

На переднем плане гребцы как раз привязывали к кольцам причала две гондолы, украшенные изящной резьбой и пучками пышных перьев. Двенадцать юных гондольеров и пажей, одетых в цвета герцога — красный с золотом, — остались охранять лодки на канале, куда падала от стены зеленая тень, и коротали время в шутках и проказах. Их господа, поднявшись по лестнице на залитую светом площадь, задержались здесь, любуясь красотой фасада и оживленно обмениваясь мнениями.

По величественной худощавой фигуре и приветливому достоинству манер нетрудно было узнать герцога, с подобающей кальвинисту простотой одетого во все темное. Он вел под руку стройную даму, которая пребывала в непрестанном движении. Сейчас она с интересом наклонилась к плотному, приземистому господину, высокопарно разглагольствовавшему о готической архитектуре собора. Свита из молодых дворян в военных мундирах следовала за ними на почтительном расстоянии, с французской живостью продолжая разговор, явно ни в коей мере не связанный с Мариа-Глориоза. Средоточием компании был юркий задира Вертмюллер, он отстаивал перед приятелями свою точку зрения, как воинственный воробей — свою добычу.

Иенач вместе с Фаушем отступил от дверей в глубь комнаты, стараясь не выпускать из виду панораму площади и с напряженным вниманием разглядывая всю группу через плечо кондитера. Образ герцога неотразимо привлекал его душу. Он узнавал бледное чело, запечатлевшееся в его памяти после давней встречи на берегу озера Комо.

В этот миг герцог повернулся своим тонко очерченным профилем, и вид этого одухотворенного, слегка постаревшего лица с печатью выработанного годами самообладания и скорбной доброты властно полонил сердце граубюнденца, точно вновь прогнувшаяся былая любовь. Этот человек всегда притягивал его, как магнит, и в тот час, от которого зависела вся его жизнь, оказал на него решающее влияние, да и по сей день тайные узы связывали его с этим человеком; и вот этому благороднейшему из смертных, очевидно, назначено решить участь его родины. Чаша судьбы снова в руках Рогана.

— Посмотри на представительного господина в белоснежных брыжжах, который лебезит перед герцогиней. Узнаешь нашего старого школьного товарища Вазера из Цюриха? — прервал Фауш тревожные мысли, вихрем кружившие в голове друга. — Манжеты у него такие же оцрятные и нарядные, как прежде бывали тетрадки в школе.

— В самом деле, Вазер и есть! Ему-то что надобно в Венеции? — прошептал Иенач.

— На этот предмет у меня свои мысли… Может, Цюриху надо уладить кое-какие расчеты за своих солдат, состоящих на службе Республики Святого Марка; но это, понятно, лишь предлог, — нашему хитрому лису наверняка больше дела до французского герцога, нежели до крылатого льва. Французские войска, которые герцог намерен выставить на театр военных действий, по слухам, сосредоточены в Эльзасе, но провести их в Граубюнден возможно только через земли протестантских кантонов. А цюрихские правители похваляются тем, что строго и неукоснительно соблюдают нейтралитет как в отношении Франции, так и в отношении Австрии. Лишь обманув их зоркую бдительность внезапным и молниеносным вторжением, французы могут временно нарушить это равно-весне. Вот наш приятель и усердствует, договариваясь с герцогом, как бы половчее обставить событие, перед которым бессильны все меры предосторожности цюрихских властей.

— Все это прекрасно, однако пора заняться делом! — заявил Иенач, опоясываясь шпагой.

Достав бумажник и кошель, он протянул Фаушу стопку монет.

— Получай двести цехинов за коня и латы. Остальную мою далматинскую добычу — вот она в векселях и золотых — отдай сохранить банкиру на площади Святого Марка. Надеюсь не попасть в — Пьомби; но лучше быть готовым ко всему. Addio[6].

Фауш с жаром потряс протянутую руку и сказал:

— Прощай, Юрг, гордость ты моя!

Капитан, в свою очередь, переступил порог собора. Быстрым взглядом осмотревшись по сторонам, он незаметно прошел налево под высокие своды бокового придела, где герцог и его спутники любовались алтарным образом.

Медленно приблизился он к ним.

Герцог задумчиво созерцал картину, а супруга его многословно, с восторженными жестами выражала свое восхищение дотоле неизвестным ей полотном великого мастера.

Немного поодаль причетник, стоя позади господина Вазера, шепотом называл ему всех, кто изображен на картине, а тот бисерным почерком надписывал имена на миниатюрной гравированной копии, которую достал из бумажника.

— Высокородное семейство Пезаро, — певучим, приглушенным голосом бубнил причетник, а к его ногам ластилась белая кошечка, по виду такая же ханжа, как и ее хозяин, следовавшая за ним по пятам и тоже чувствовавшая себя здесь как дома. — Высокородное семейство, которое представляют пресвятой деве покровители его святой Франциск, святой апостол Петр и святой Георгий. — «Тут он сделал благоговейную паузу и поклонился названным святым. Затем прежним шепотом предложил особому вниманию любознательного Вазера обращенное к зрителю прелестное бледное личико младшей из семьи Пезаро: прозрачные карие глаза этой двенадцатилетней девочки обладали удивительным свойством. — Откуда бы я ни смотрел на эту ангельскую красоту, ее глаза каким-то волшебством всегда обращены ко мне. Они приветствуют меня, когда я подхожу к алтарю, и куда бы я ни повернулся, прибирая в храме, две ясные звездочки неотступно следуют за мной.

Пока господин Вазер переходил с места на место, горя желанием испытать, распространяется ли это явление и на него, молодые люди из герцогской свиты несколько отдалились, дабы герцогиня без помех могла наслаждаться искусством, и тут интерес их был привлечен не чудесными детскими глазами, которые запечатлел Тициан, а взорами совсем иного рода, чьи естественные чары не нуждались в похвалах причетника.

У ближней колонны на коленях молились две венецианки. Две по-молодому гибкие фигурки! Сквозь накинутое на лицо черное кружево вуали просвечивали черные брови и ресницы, а глаза делили свой томный пламень между царицей небесной и ее воинственными созерцателями. Те по достоинству оценили столь зажигательные взгляды и сами не остались в долгу.

— Эта группа была бы куда прекраснее, — на правах доброй протестантки, а не только лишь ценительницы искусств заметила герцогиня, и раскрытым веером заслонила мадонну с тремя святыми, — куда прекрасней, если бы благочестивое семейство Пезаро возносило свои моления к престолу незримого творца без посредничества небесного придворного штата!

— Вы судите как добрая протестантка! — улыбнулся герцог. — Боюсь, однако, что маэстро Тициан остался бы вами недоволен. Так придется перечеркнуть все религиозное искусство, ибо то, что, по-нашему, заключено в небесах, не изобразишь линиями и красками.

После слов герцогини юркий Вертмюллер отважился бросить насмешливый взгляд своему земляку Вазеру, чему тот не преминул бы ужаснуться, если бы оба не заметили вдруг незнакомца, с которым Вертмюллер за час до этого столкнулся на пороге кондитерской.

— Милостивая государыня, дозвольте мне вступиться за святого Георгия, — выходя из полумрака, с поклоном произнес капитан Иенач. — Я испытанный протестант, во всяком случае, я проливал свою кровь за истинную веру; и все-таки я чту святого Юрга, чьим именем меня нарекли. Мой святой в незапамятные времена, сразив дракона своим доблестным копьем, освободил каппадокийскую царевну. Я же болею душой за другую, за великую страдалицу, прикованную к твердой скале, и огнедышащий дракон когтит ее, а она с тоской ждет ниспосланного небесами избавителя. Эта благородная дева — моя злосчастная отчизна, республика трех союзных земель; тот же, кому суждено вырвать ее из когтей крылатого испанского змия, ее Георгий Победоносец, стоит здесь передо мной.

— Вы граубюнденец? — спросил герцог, которого больше подкупила заразительная пылкость говорившего, нежели его преувеличенная лесть, вызвавшая у герцогини благосклонную улыбку. — Если я не обознался, вы капитан Георг Иенач?

Тот молча поклонился.

— Вы писали мне из Цары, — продолжал герцог. — Из ответов моего адъютанта Вертмюллера, — и он представил капитану щуплого юнца, который с явным недоброжелательством наблюдал выступление граубюнденца, а теперь приблизился, услышав свое имя, — из Вертмюллеровых ответов вы уже знаете, что меня живо затронули ваши сообщения о состоянии дел у вас на родине, а присланные вами карты очень пригодились мне. Если бы я не был всецело поглощен приготовлениями к походу, то не преминул бы лично высказать свое согласие с большей частью ваших доводов, а кое в чем усомниться и даже возразить вам. Тем более радует меня ваше присутствие в Венеции. После того как у нас с вами завязались письменные сношения, я неоднократно просил моего друга, провведиторе Гримани, отозвать вас из Далмации. И всякий раз безуспешно. Мне отвечали, что там без вас не могут обойтись. Ваш внезапный приезд удивляет меня. Что послужило ему причиной?

— Главным образом пламенное желание видеть вас и служить вам, ваша светлость, — отвечал Иенач. — Я так этого жаждал, что пустил в ход всю свою изобретательность и прибегнул к самым отчаянным средствам, лишь бы достичь вожделенной цели. Задача моя в Царе выполнена, и хотя я поспешил в Венецию прежде, чем синьор провведиторе придумал для меня новые геркулесовы труды на каком-нибудь отдаленном острове, вы столь милостивы ко мне, что, надеюсь, не откажетесь представить в благоприятном, вернее сказать, истинном свете эту погрешность против служебного долга и оправдаете меня в глазах моего начальства.

Герцог остановил пристальный взгляд на дышавшем страстью лице граубюнденца. Отдаленное воспоминание шевельнулось в нем, а взгляд все теплел, покоренный жаркой мольбой этих обведенных тенью глаз.

Тем временем все общество направилось к выходу. Причетник поднял тяжелую тканую завесу притвора и с раболепным поклоном принял золотую монету герцога, а также бережно завернутую в бумажку мзду господина Вазера.

— Почту своей обязанностью, синьор Иенач, нынче же замолвить за вас слово перед Гримани, — сказал герцог, когда они вышли на солнечный свет. — Он у меня обедает. Дайте мне срок расположить его в вашу пользу, а вечером приходите ко мне, я выберу время потолковать о ваших делах. Для меня интересы вашей родины все равно что свои собственные. Жду вас под вечер у себя на Канале-Гранде. Вертмюллер! — позвал он. — Не оставляйте до тех пор капитана. Ваша предупредительность мне порукой, что мой гость не будет увлечен другими венецианскими соблазнами. Займите его остроумной беседой, угостите достойнейшим образом и вовремя доставьте ко мне.

Благосклонно кивая на все стороны, герцогиня успела уже сесть в одну из дожидавшихся у причала гондол. Теперь и герцог последовал за ней, и только Вазер, располагавший вместе со свитой устроиться во второй гондоле, на минуту замешкался.

Он не желал прерывать разговор герцога и друга своей юности, с которым не виделся много лет. Кстати, он не прочь был отсрочить минуту встречи, чтобы освоиться с новым обликом Юрга. После их грустного цюрихского прощания до него доходили лишь случайные сведения о судьбе Иенача, бросавшей его из одного протестантского войска в другое. Поговаривали о частых поединках с непредвиденным смертельным исходом для высших по чинам противников, об отчаянных проделках и кровопролитных набегах. Правда, ходили слухи и о замечательных ратных подвигах в честном бою, но все это было туманно, зыбко и расплывчато. С годами Юрг превратился для Вазера в загадочную и фантастическую фигуру.

Не мудрено, что цюрихский гость несколько сухо и смущенно, хоть и по-дружески пожал ему руку и ограни-чился вопросами о самочувствии и нынешнем его чине. После этого он тоже сел в гондолу, а офицеры остались вдвоем на Кампо-деи-Фрари.

— Если не возражаете, капитан, я прежде всего выполню второе из трех возложенных на меня поручений и повезу вас на площадь Святого Марка в трактир «Под зеркалами», — сказал Вертмюллер. — Тамошняя кухня славится по праву, я в этом сам убедился. Подкрепившись, мы часок побродим под аркадами и полюбуемся на венецианских красоток. Моя программа улыбается вам, уважаемый товарищ по оружию?

Разносторонне образованный честолюбец Вертмюллер считал себя вправе разговаривать запанибрата с офицером, который был старше его летами и чином, но продвинулся по службе неузаконенным путем.

— Всецело полагаюсь на вас, — с притворной беспечностью ответил Иенач. — Только я бы предложил сперва прокатиться — в Мурано!

Эти слова, сказанные громко и весело, были немедленно подхвачены двумя гондольерами, которые, проплывая мимо, увидели на площади обоих офицеров и остановились, поджидая богатую добычу.

Они поспешили отвязать от причала свою легкую открытую ладью и взялись за весла.

Капитан спрыгнул в гондолу, а Вертмюллер последовал за ним.

Юному Вертмюллеру при его неуемном любопытстве как нельзя кстати пришлось поручение герцога.

В своем родном Цюрихе он наслушался самых различных отзывов о вожде граубюнденской партии. На шумливых собраниях ремесленных цехов Юрга Иенача именовали народным героем, в среде отечественных политиков — бессовестным кровопийцей и проходимцем. Однако Рудольф Вертмюллер совсем еще юнцом оставил родину, чтобы получить военное образование, а в шестнадцать лет, радением высоких покровителей, был зачислен в свиту и приближен к особе благородного герцога Генриха Рогана.

Он не забыл, как волновали его отроческое воображение беззаветная отвага и стойкость, проявленные Иеначем в народной борьбе против испанцев. Но из более ранней поры он помнил, какое негодование вызывало в его семье участие свирепого протестантского проповедника в нечестивых демократических судилищах, где не гнушались запугиваниями и политическими убийствами, и как ему бывало смешно, когда его наставник, сокрушаясь по этому поводу, воздевал руки к небесам.

Еще одно впечатление детских лет отчетливо и ярко вставало перед ним. На городской ярмарке он стоял однажды среди затаившей дыхание толпы перед балаганом уличного певца и слушал стих за стихом нескончаемую повесть об одном кровавом злодеянии. Балаганщик тыкал хлыстом в ярко размалеванную доску, на которой кричащими красками были изображены страшные сцены. Посредине трое так называемых граубюнденских Теллей обступили свою жертву, злосчастного синьора Помпео, которого в ночной рубахе извлекли из дымохода. Один из них замахивался топором на длинном топорище, — он-то и был знаменитый пастор Иенач! За ужином взволнованный мальчик рассказал о новоявленных Теллях, а его отчим, полковник Шмидт, весь побагровев, строго-настрого запретил ему поминать при нем этих кровожадных мерзавцев.

Теперь же Вертмюллер смотрел в лицо этому человеку с двоякой репутацией и видел, что он совсем не тот, каким жил в его воображении. Вместо сомнительной фигуры грубоватого демагога-проповедника перед ним сидел вылощенный офицер, по-светски уверенный и непринужденный в речах и манерах. Переписываясь с Иеначем от имени герцога, он успел убедиться в незаурядных военных способностях бывшего пастора, а тут вдруг в разговоре с герцогом неожиданно проявилось подкупающее обаяние граубюнденца, придавшее сугубую выразительность его суровым чертам и теплым словам. Молодой уроженец Цюриха отнюдь не был простачком и невольно задавал себе вопрос, насколько правдива эта сердечность. Конечно, она изливалась непосредственно, от полноты чувств, однако видно было, что ее чары метят прямо в цель, а воздействие их на герцога рассчитано и даже предусмотрено заранее.

Миновав два-три мелких протока, гондола ненадолго свернула на главную венецианскую артерию Канале-Гранде, где среди скопления гондол и рыбачьих лодок еще медленно и горделиво скользила вдалеке герцогская ладья; затем они нырнули в тень узких лагун, понеслись к северной окраине города и выплыли на тихую морскую гладь.

— Вы сражались в Германии, капитан, прежде чем предложить свои услуги Республике Святого Марка? — спросил Вертмюллер; ему не терпелось завязать разговор, а спутник его был занят собственными думами.

— Да, под началом Мансфельда. А затем дрался под шведскими знаменами вплоть до злосчастной битвы при Люцене, — рассеянно ответил Иенач.

— Как злосчастной? Ведь это же была решительная победа! — воскликнул молодой офицер.

— Лучше бы она обернулась поражением, зато не угасли бы его лучистые глаза, — промолвил граубюнденец. — Смерть одного человека изменила всю картину мира. При Густаве Адольфе война не была бессмысленным кровопролитием: он сражался за свою высокую цель — создать могучую северную державу для защиты евангелической свободы, а такая держава стала бы опорой и оплотом мелких протестантских общин, включая и мой родной Граубюнден. Эта вожделенная цель со смертью великого короля сделалась для нас недоступна, и война, не одушевляемая им, превращается в кровожадное чудовище. Что же теперь осталось? Бессмысленная бойня и алчный дележ добычи. Под стягом Густава Адольфа граубюнденцу не зазорно было сражаться; с готовностью отдавая жизнь за протестантское дело, он знал, что пролитая им кровь благодатными ручьями притечет назад, в его родной край. Ныне же каждый рвется восвояси, чтобы заняться собственными делами.

— Неужто вы полагаете, что один человек, будь он даже Густав Адольф, может перетянуть чашу на весах судьбы? — спросил заядлый спорщик Вертмюллер. — Да и все равно завистливые немецкие государи оплели бы его кознями, как болотными травами, а коварный союзник Ришелье выбил бы у него почву из-под ног, едва он протянул бы руку к германской короне. И ничего бы он не достиг, кроме крушения давно прогнившей Священной Римской империи. Благочестивый шведский король представляется мне противовесом Валленштейну. Этого изображали богопротивным смутьяном и пугалом, а тот умер в ореоле святости; по моему же разумению, оба они, без всякого на то права, навязывали миру свои деспотические замыслы и оба, просверкав точно огненные метеоры, тут же угасли.

Мировой механизм опять завертелся как положено, и мы опять ведем привычный счет по установленным раз и навсегда правилам. Франция и Швеция предоставят немецким протестантам вожделенную свободу евангелического исповедания, но оба благодетеля отхватят в уплату за такое богоугодное дело по жирному куску немецкой земли.

— Что я слышу? — насторожился граубюнденец. — Вы, мой юный друг, говорите о подлом захвате чужих земель, как о мелочной торговле? Вы, швейцарец? Я бы устыдил вас, если бы не думал, что вы пошутили! И это вы считаете положенным ходом событий? Вы признаете право сильнейшего в самом его грубом бессовестном обличии и отрицаете божественную сущность выдающейся личности?

На это Вертмюллер только тихонько свистнул и взглянул на своего собеседника с затаенной насмешкой. Тот по-прежнему казался ему ненадежной и сомнительной личностью, едва ли способной вершить судьбы мира.

Но Иенач смерил его гневным взглядом.

— Вы жестоко ошибаетесь, если полагаете, что я говорю об единичной личности, которая оторвана от родных корней и, не имея почвы под ногами, рыщет по свету в своекорыстных целях. Нет, я имею в виду другое — когда целый народ воплощает свою человеческую сущность, свою душу, свое горе и позор, тоску, гнев и месть в нескольких своих сынах, а хотя бы даже и в одном из них. Овладев его душой и телом, народ вдохновляет его на самые для себя важные деяния. И тут уж хочешь не хочешь, а твори чудеса! Оглянитесь вокруг! Посмотрите, как со всех сторон теснят нашу с вами маленькую отчизну новые растущие державы. И скажите по совести: чтобы утвердить свою независимость, разве достаточно нам будет обычной любви к родине и расчетливой меры самопожертвования?

Лейтенант сперва оставил без ответа этот бурный поток слов, исторгнутый оскорбленным чувством. В его смышленых серых глазах был написан вопрос: кто ты — герой или фигляр?

Теребя свою едва пробивающуюся эспаньолку, он смотрел назад, на город, где сейчас в забавном ракурсе с задней стороны была видна помпезная скульптурная группа на крыше самого высокого сооружения — новой иезуитской церкви. Ангелы и апостолы на железных подпорках своими простертыми крыльями и развевающимися мантиями разительно напоминали огромных, наколотых на булавки бабочек.

В Цюрихе люди так же мелки, как и обстоятельства их жизни, — заговорил он, — а Граубюнден, не взыщите, капитан, мне пока что знаком лишь по урокам стратегии как удобный плацдарм. Если вам угодно разыграть там роль Леонида, я искренне пожелаю вам оказаться удачливее его. А сам останусь при своем мнении. Исключительные личности и вспышки великих страстей преходящи по несовершенству человеческой природы, а потому ничего довершить не могут. Чтобы построить из хаотически нагроможденных частиц нечто путное, на мой взгляд, нужны более положительные свойства: знание людей, вернее сказать, тех ниточек, на которых они пляшут, железная дисциплина и умение проводить свою линию при любой смене лиц и обстоятельств. А в этом они-то непревзойденные мастера! — И он с полусерьезной, полунасмешливой гримаской указал на пышный фронтон иезуитского храма.

И тут, то ли от праздности, то ли под влиянием минутной прихоти, молодой лейтенант разразился хвалебным гимном прославленному ордену, что из уст цюрихского уроженца и адъютанта при герцоге-кальвинисте огорошило бы самого невозмутимого слушателя.

Начал он исподволь, нащупывая почву и задавшись целью вывести из себя и разоблачить капитана. Но так как тот не принял вызова, лейтенант постепенно занесся в своих восхвалениях невесть куда. Именно отцы иезуиты, утверждал он, первыми внесли смысл и порядок в противоречивое антиобщественное и антигосударственное учение первоначального христианства. Лишь после того, как мудрый орден дал свое толкование христианской морали, она стала приемлема и даже завлекательна. Сумбур туманных, враждебных мировому порядку идей хитроумные отцы иезуиты с невиданной ловкостью превратили в нечто практически полезное, на потребу всем вкусам и уровням развития.

— Вы видели, как устроена внутри их новая церковь? — неожиданно спросил он. — Ей-богу, не во всяком театре бывает так красиво и нарядно.

Граубюнденец молча терпел эту задорную и беспорядочную болтовню, — так большой дог, лежа в своей конуре, злится, но лишь тихонько рычит в ответ на тявканье общительной шавки, непрошеной гостьей залезшей к нему.

Тем временем гондола достигла Мурано и пристала к берегу, неподалеку от церкви.

Иенач направился в ближайшую таверну и заказал самые непритязательные кушанья, а своему спутнику объяснил, что он устал и проголодался, совершив вчера такое путешествие по морю и проскакав прошлую ночь в Падую и обратно; он предлагает отдохнуть часок на берегу моря, отказавшись на сей раз от трапезы «Под зеркалами» и от лицезрения венецианок на площади Святого Марка.

Порядком раздосадованный такой заменой обеда и упорным молчанием граубюнденца, Вертмюллер принялся выкидывать самые головокружительные словесные фортели, причем разглагольствовал один за двоих.

Тайная досада подстрекнула его вновь заговорить о своем родном городе, но у Иенача нашлись лишь хвалебные слова для достославного Цюриха и для друга далекой юности Вазера. Тогда жажда противоречия и крепкое иллирийское вино завели лейтенанта так далеко, что он принялся изображать самых почтенных своих сограждан в непотребно карикатурном виде, а на третьей бутылке обозвал его милость господина бургомистра петухом на навозной куче, а его преподобие господина антистеса круторогим бычком.

Капитан приписал эти вздорные и безвкусные выпады винным парам, разоблачившим истинную натуру молодого честолюбца, завистливого к чужим успехам, и предоставил ему резвиться в свое удовольствие, что лейтенант и делал, забыв меру и время, сам же Иенач стоял на том, что в недавнее неспокойное время Цюрих проявил много благоразумия и стойкости, а если и прикрывался предусмотрительным нейтралитетом, то этим принес только пользу и всей Швейцарии, и Граубюндену.

Чувствуя, что пребывание в Венеции для него небезопасно, граубюнденец пристально и внимательно следил за всем, что только было доступно его наметанному и зоркому взгляду: даже и в этой уединенной таверне он не находил покоя и предпочел выйти на узкую прибрежную полосу, невзирая на саркастический хохот ни о чем не подозревавшего Вертмюллера.

— Нейтралитет! — выкрикнул лейтенант, вслед за Иеначем прыгнув в гондолу. — По воле проказницы судьбы мне в руки попала бумажка — из нее вы с умилением узнаете, чего стоит наш честный, строго продуманный нейтралитет, а заодно наша бесхитростная гражданская добродетель. Каковы лицемеры и фарисеи!.. Хотите знать, во что ценится каждый наш ратман и цеховой мастер? Недавно я от имени герцога посылал французскому послу в Золотурне бумагу с предписаниями, как ему вести себя во время предстоящего похода на Вальтеллину, — получив свою бумагу обратно с заметками на полях и дополнениями от посольства, смотрите, что я нашел… Это было невзначай засунуто между листами в виде закладки.

Он развернул узкую полоску бумаги с перечнем цюрихских должностных лиц, а рядом стояли цифры, одни побольше, другие поменьше, но каждая была помечена предательским обозначением ливра. Правда, в итоге Сумма получалась мизерная.

Тут уж Иенач расхохотался от души.

— Вот так подкуп! Нечего сказать! — насмешливо воскликнул он. — Однако нельзя их не похвалить. Из того, как они осторожно и стыдливо прячут эту подачку, видно, что у них еще сохранилась порядочная доля честности. Наши Салисы и Планта с аристократической непринужденностью открыто берут у иностранцев деньги, да и такие ли деньги!

Пока Вертмюллер просматривал свой туго набитый бумажник, Иенач с тревогой пробежал глазами бесславный список, по счастью, не нашел там имени Вазера и неожиданно разорвал листок на мелкие кусочки. Лишь увидев, как белые клочья колышутся вдалеке на тронутой вечерним ветерком поверхности воды, Вертмюллер понял, что произошло, и едва сдержал вспышку досады.

Иенач же спокойно пояснил, что счел нужным так поступить из дружеской заботы о нем, ибо эта бумажка ни ему, ни людям, кроме неприятностей, ничего бы не доставила. Как-никак Цюрих был ему колыбелью, и сыновний долг повелевает скрывать мелкие слабости преданной матери.

— Я не углядел за вами, капитан, из-за этого вот письма, — сказал лейтенант. — Оно, оказывается, до сих пор не распечатано, а уже три дня лежит у меня в бумажнике. Я совсем о нем позабыл. Это мне пишет мой кузен. Хоть он и протестант, однако успешно занимается торговыми делами в Милане и пользуется благоволением наместника Сербеллони. Дозвольте мне в вашем присутствии ознакомиться с содержанием письма.

Иенач утвердительно кивнул, и Вертмюллер занялся чтением, сперва желая лишь овладеть собой после взорвавшего его самовольства Иенача, а затем не на шутку заинтересовавшись и самим письмом.

— Вот это истинное геройство! Клянусь Юпитером, древняя римлянка, да и только! — вскричал он наконец. — Хотя вы только что употребили во зло моё дружеское доверие, не могу устоять, чтобы не поделиться с вами своей новостью, капитан. Тем более что происшествие в некотором роде касается вас лично. Главную роль в нем играет уроженка Граубюндена. Жаль было бы знакомить вас со Столь удивительной историей в изложении этой торгашеской душонки — моего нудного братца. А потому благоволите послушать мой вольный пересказ. Вам, надо полагать, небезызвестно, что в Милане проживает ваш старый знакомец, злокозненный Рудольф Планта из Цернеца с сыном, тоже Рудольфом, отнюдь не прибавляющим благородства честной медвежьей лапе в их фамильном гербе. Бедствуют они отчаянно. Старик плетет интриги и обедает у наместника, а молодой таскается с племянником того по игорным домам и притонам с громкой, но незавидной славой. Оба молодых шалопая спелись как нельзя лучше, и пока старик Планта пробавляется у дядюшки скудными политическими посулами, молодой получает от племянника достаточные средства, чтобы вкушать все радости нашего века; племянничку же нужен компаньон для его разгульной жизни, а главное, искусный фехтовальщик на подмогу собственной сомнительной отваге. Понятно, шалунишке Рудольфу захотелось отблагодарить щедрого приятеля, а так как для честной и доброй услуги у него не хватило ни ума, ни сердца, он и надумал оказать дурную и зазорную услугу. У старого Планта в его ветхом палаццо на одной из самых глухих миланских улиц приютилась сиротка-племянница из пришедшей в упадок боковой ветви их рода. Девушка, говорят, редкостная красавица, к тому же имеет законные, хоть и шаткие при нынешних обстоятельствах права на богатые владения в Граубюндене, и в этих видах старый Рудольф прочит ее в жены своему сынку. Однако Лукреция, натура возвышенная, презирает кузена, как недостойного и никчемного гуляку. Тогда Рудольф замыслил заодно сорвать свою обиду и оплатить дружеский долг Сербеллони, который увидел граубюнденскую красавицу в церкви — больше она нигде не появляется, — и теперь для него свет клином на ней сошелся. Вот приятели будто бы и заключили между собой подлую сделку. Так или иначе, однажды ночью, когда старший Рудольф сидел у наместника, младший — в игорном притоне, а Лукреция осталась в пустом доме вдвоем со старой служанкой, родом из Ломбардии, ей вдруг послышался подозрительный шорох в соседней комнате. Решив, что в дом забрались воры, она хватает первый подвернувшийся ей нож, входит в свою спальню, скудно освещенную луной, и видит, что в тени прячется какая-то темная фигура. Лукреция окликает незваного посетителя. Молодой Сербеллони выступает из мрака, бросается к ее ногам и обнимает ее колени с пылкими уверениями в любви. Она обзывает его негодяем и клеймит его таким холодным презрением, что тот мгновенно переходит от мольбы к угрозам; она в его власти, объявляет он, у двери стерегут его слуги. Не успевает он накинуться на нее, как Лукреция, девушка рослая телом и стойкая духом, левой рукой с силой отталкивает его, а правой вонзает ему в грудь нож. Падая, он зовет своих слуг. Подкупленная старая карга слушала под дверью. Теперь она вбежала в комнату, истошными воплями подняв со сна всех соседей. Похищение не удалось, окровавленного Сербеллони подняли и унесли прочь. Истинные причины происшествия утаили, кое-как объяснив его запоздалым визитом к молодому Планта, и, пожимая плечами, пожалели о прискорбном недоразумении. Однако прекрасная Лукреция на другое же утро отправилась во дворец к наместнику просить его защиты, и, поскольку рана племянника оказалась не смертельной, девица была принята дядюшкой с величайшим почетом и даже восхищением; она тут же поведала ему свое намерение возвратиться в родной горный край, какая бы участь ни ждала ее там, ибо лучше терпеть дома нужду, нежели есть позорный хлеб изгнания.

После длительной паузы Вертмюллер продолжал:

— Примечательней всего конец письма. По слухам, Лукреция направилась в Венецию просить у моего герцога письменного разрешения вернуться на родину. Неужто вы не гордитесь отечественной Юдифью? На сей раз я рассчитывал на полное ваше одобрение, а вы молчите, точно каменный истукан.

С жадным любопытством уставился Вертмюллер на Иенача, который сидел напротив него, завернувшись от вечернего ветра в плащ; однако дрожь пробрала лейтенанта и шутка замерла на его губах, когда он заглянул под широкополую шляпу откинувшегося в гондоле капитана. Его смуглое лицо, на котором весь этот день живо отражались различные движения огненного темперамента и гибкого ума, — сейчас застыло, отвердело, как металлическая маска. Он упорно смотрел на покрасневшие в лучах заката волны, во всем его неузнаваемо изменившемся, окаменевшем облике было что-то грозное.

Однако молодого цюрихского гражданина не так-то легко было вывести из равновесия; не придумав ничего лучше и умнее, он вернулся к пространным восхвалениям граубюнденской Юдифи.

— Бросьте наконец это неуместное и неприличное сравнение, — выйдя из задумчивости, вспылил его спутник. — Каждая граубюнденская девушка поступила бы так же на месте Лукреции…

Тут он внезапно заметил, что огни города приближаются, и, указывая на них, сразу же перешел на учтивейший тон.

— Мы уже подъезжаем: хорошо бы, прежде чем причалить к герцогскому дворцу, завернуть на Дзаттере, — я отослал туда слуг с добром, вывезенным из Далмации. А мне хотелось бы для сохранности сразу же переправить все это во дворец герцога.

— Вряд ли это сейчас возможно, капитан, нам пришлось бы сделать большой крюк, а уже надвигается ночь. Герцог педантически точен, и я буду в ответе за ваше опоздание! — возразил Вертмюллер, подивившись втихомолку, почему Иенач нуждается в охране для себя и для своего имущества.

Он вновь попытался прочесть на укрытом густой тенью лице его тайну, но гондола свернула как раз на узкую тёмную лагуну, и лишь два горящих львиных глаза сверкнули на него из мрака.

Когда гондола пристала на Канале-Гранде к мраморным ступеням герцогского дворца, рядом оказалась другая, готовая к отплытию гондола; на пороге величественного сводчатого портала показались двое парадно одетых мужчин. Их фигуры четко выделялись на фоне ярко освещенных сеней. Изящное телосложение и плавная гибкость манер обличали в одном из них знатного венецианца, другой же, дородный и по-немецки степенный, с провинциальной церемонностью отказывался первым пройти в дверь.

— Полноте, господин Вазер! Вы мой высокочтимый гость, — говорил стройный венецианец, которого и Иенач и Вертмюллер почтительнейшим образом приветствовали теперь, узнав в нем самого провведиторе Венецианской республики.

Гримани с подкупающей приветливостью обратился к граубюнденцу.

— Не смею вас задерживать, вас дожидается сиятельный герцог. О делах менее важных поговорим потом. Мы еще с вами увидимся.

Господин Вазер в свой черед поспешил пожать руку другу юности и, прежде чем сесть в гондолу, шепнул ему:

— Герцог весьма к тебе расположен, да и Гримани — он принимает меня как самый радушный хозяин — благосклонно отзывался о тебе и превозносил твои заслуги.

Гондола отчалила. Проходя через сени, Иенач с усмешкой сказал Вертмюллеру:

— После диких Далматинских гор мне трудно будет сразу освоиться в изысканном обществе герцогини. По рангу и по духу она, бесспорно, выше любой дамы, к чьим ногам меня приводила моя звезда. Разрешите, лейтенант, почистить у вас в комнате камзол и одолжите мне самый свой нарядный кружевной воротник.

И оба офицера, перепрыгивая через широкие ступени, поспешили вверх по лестнице.

— Герцог у себя один… он, очевидно, желает доверительно побеседовать с вами, — сказал Вертмюллер, через несколько минут вводя Иенача в герцогские покои.

Сперва они вошли в слабо освещенную аванзалу с панелями темного дерева; из тройной сводчатой двери, разделенной колоннами, открывался вид на парадный зал, куда вело несколько ступеней.

Богато позолоченный, продолговатый покой, должно быть, смотрел на Канале-Гранде пятью своими сводчатыми окнами, расположенными по фасаду великолепного строения. Повернувшись спиной к темнеющим окнам, герцог сидел с книгой у высокого камина, перегруженного мраморным орнаментом, изображавшим хоровод фигур и гирлянды фруктов; в камине горел яркий огонь.

Вертмюллер уже занес ногу на ступени, покрытые турецким ковром, и собрался доложить о капитане, когда герцог поднялся с кресла, захлопнул книгу и положил ее на каминную доску, однако не повернулся в сторону посетителя и явно не заметил его.

В то же время Иенач железной хваткой удержал молодого офицера, намеревавшегося его представить.

— Стойте, я пришел не вовремя, — прошептал он, указывая на противоположную дверь.

В эту дверь торопливо вошла заплаканная герцогиня и за руку подвела к своему супругу статную степенную женщину, в которой Вертмюллер с первого взгляда узнал незнакомку, молившуюся перед алтарем в соборе деи-Фрари.

Безотчетно повинуясь воле Иенача, лейтенант вслед за ним отступил за портьеру, где оба остановились, пристально следя из своего укрытия за всем происходящим в зале.

— Я привела к вам, супруг мой, страдалицу, гонимую судьбой, — в волнении начала герцогиня. — Она молит вас по-христиански помочь ей и по-рыцарски защитить ее; право же, став ей заступником, вы не посрамите своей высокой добродетели. Она вполне доверилась мне, без утайки поведав о своей горестной доле. Мне выпало счастье — могу смело сказать об этом в ее присутствии — познать трагедию этой высокой души, с истинно римским геройством противоборствующей неумолимой судьбе. Эта благородная девушка достойно носит имя Лукреции. Она отпрыск одного из славнейших родов в том диком горном краю, который ждет вас как избавителя. Она была еще простодушным ребенком, когда отца ее, на ком сосредоточилась вся ее любовь, ночью зверски зарезали жестокие враги, и она осталась отверженной сиротой, беззащитной перед горестями и злобой нашего нечестивого мира… Но сердце ее осталось чисто, а отважная рука кинжалом разрубила сети порока. Имейте к ней сострадание, бесценный мой повелитель! Всякую милость, оказанную моей любезной Лукреции, я приму как знак вашей милости ко мне; ибо ее горе до краев переполнило мою душу!

Тут сердобольная предстательница снова залилась слезами и, закрыв руками лицо, бросилась в кресло.

Пока знатная гугенотка произносила свою выспреннюю речь, на которой явно сказалось влияние входившего тогда в моду Корнеля, герцог добрым взглядом смотрел на девушку, скромно стоявшую перед ним, и словно старался прочесть в ее спокойных чертах, в теплом взоре ее темных глаз, что же, собственно, привело ее к нему; из ревностного ходатайства своей супруги он решительно ничего не уразумел.

— Я Лукреция, дочь Помпео Планта, — в ответ на его безмолвный вопрос сказала незнакомка. — Когда моего отца объявили в Граубюндене вне закона, он отвез меня, тогда пятнадцатилетнего подростка, к монашенкам в Монцу, где меня и застигла весть о его убийстве. Надо ли говорить, как это известие сокрушило мою жизнь, какой одинокой я, круглая сирота, осталась на свете. Домой я вернуться не могла, не могу и сейчас без вашего содействия. Мой родной Граубюнден истерзан войной и междоусобицей, ибо на нем лежит проклятие неотомщенного злодейства и кровь моего отца вопиет к небесам. Правда, остался у меня дядя, объявленный вне закона Рудольф Планта, он живет в Милане и до сих пор делил со мной хлеб изгнания; в Монцскую обитель я не вступила по бедности и потому, что не хотела навеки разлучаться с родными горами. О причине же, по которой я сейчас рассталась с дядей, разрешите мне умолчать. Я точно ветка, оторванная от дерева, меня несет потоком, и корни я могу пустить лишь на родной земле, политой искупительной кровью. Дайте мне разрешение вернуться в Граубюнден, благородный герцог! Я слышала, как могущественно там ваше влияние уже сейчас, а вскоре ему будет служить опорой ваше победоносное оружие. Я ни в чем не погрешила против своего отечества и всегда намерениями и поступками оставалась чужда злоумышлениям испанской партии и моего дяди. Я хочу, чтобы мне вернули мое родовое владение, я ищу правого возмездия за моего отца. Больше мне не для чего жить на свете.

Внимательно выслушав прекрасную чужестранку, герцог по-отечески взял ее за руку и мягко, но наставительно сказал:

— Мне понятна вся горечь вашего одиночества, мадемуазель, сочувствую я и вашему желанию вернуться на родину и посвятить свою жизнь памяти отца. Я охотно выдам вам положенный пропуск, но на то, что вы называете искуплением, я смотрю по-иному. Поверьте мне, оно не минет тех, кем оно заслужено. Вся наша жизнь, жизнь всего человечества с самого ее начала — это непрерывная цепь вины и искупления. Однако ограниченному человеческому взгляду трудно увидеть, и чем истинное возмездие, а посему вернее будет платить за зло жертвенной любовью, нежели отвечать насилием на насилие, громоздя тем самым проклятие на проклятие. А в разгар междоусобных страстей упаси боже нетвердую женскую руку браться за обоюдоострое оружие личной мести. Не раз в наших отечественных распрях грозила мне рука убийцы, но и настигни она меня, я бы до последнего своего вздоха молил жену и дочь не пятнать себя даже мстительными помыслами, а не то что самой местью. Ибо: «Аз есмь воздаяние», — сказал господь.

Лукреция смотрела на герцога с горестным недоумением. Христианская кротость полководца удивляла ее, а его укор был для нее неожиданностью. Но прежде чем она успела собраться с мыслями для ответа, ее лицо внезапно исказилось, как будто ей померещился призрак. Вся душа ее сосредоточилась во взгляде, с ужасом обращенном на среднюю створку дверей.

Твердым шагом поднявшись на ступени, между колоннами появился рослый человек. Горделиво и спокойно, как всходит на эшафот приговоренный к смерти король, шел Юрг Иенач с обнаженной головой к оцепеневшей девушке.

Молча поклонившись герцогской чете, он остановился перед дочерью Помпео Планта, устремил пристальный взгляд на ту, кого не видел столько лет, и отрывисто заговорил:

— Верши свою правую месть, Лукреция. Убийца Планта по праву обречен тебе. Он предает себя в твои руки и ждет твоего приговора. Возьми его жизнь. Она твоя — твоя вдвойне. Еще мальчиком я бы пожертвовал ею для тебя. А с тех пор, как мой долг повелел мне поднять руку на твоего отца, жизнь мне постыла, но она принадлежит тысячам моих сограждан. Я жажду отдать ее за них, за мой народ, и, быть может, завтра же вот этот благородный рыцарь откроет мне такую возможность. Подумай об этом, Лукреция Планта! Тебе дано решить, у кого больше прав на мою кровь — у Граубюндена или у тебя.

Эта речь ошеломила Лукрецию и повергла ее в смятение. Убийца, преследование которого стало для нее целью жизни, добровольно отдает свою жизнь в ее руки, показав при этом такую высоту души, что душе столь же высокого строя остается лишь приравнять себя к ней великим подвигом прощения. Именно такого соревнования благородных чувств ждала герцогиня, из речи граубюнденца и ее воздействия на Лукрецию без особого труда угадавшая, что молодых людей связывают прожитые вместе юные годы и горячая взаимная склонность. Судя по собственному умонастроению, она полагала, что Лукреция, на миг в невольном порыве протянувшая руки к другу своей юности, сейчас обовьет ими его шею и ее законная долголетняя ненависть к убийце отца покорится чарам былой любви и неотразимому обаянию этого удивительного человека.

Ничуть не бывало. Поднятые руки опустились, и герцогиня увидела, что все тело прекрасной девушки содрогается от рыданий. С громким стоном, забыв и себя, и окружающих ее чужих людей, несчастная мученица дала волю страданию, которое гордо таила все свои молодые годы, а сейчас излила в страстной жалобе.

— Юрг, Юрг, как мог ты причинить мне такое горе? Ты, товарищ моих детских игр, защитник моей юности. Как часто в мрачном итальянском монастыре или в неприютном жилище моего дяди, когда сердце рвалось на родину, а я не смела ступить на ее землю, не отомстив за отца, — как часто, забывшись тревожным полусном, видела я тебя, верного друга юности, ныне же могучего воина, и молила тебя: Юрг, отомсти за моего отца! У меня никого нет, кроме тебя! Ты все делал мне в угоду, по глазам читал мои желания. Юрг, помоги же мне теперь исполнить священнейший мой долг!.. И я ловила твою крепкую руку… Увы, горе мне, она обагрена кровью. Ты — чудовище, ты и есть убийца! Прочь с глаз моих! Мои глаза в сговоре с тобою — они греховны и тоже повинны в крови отца. Уйди! Ни мира, ни союза не может быть между нами.

Так убивалась Лукреция, ломая руки в безысходном отчаянии душевной борьбы.

Герцогиня умиротворяюще обвила своей тонкой рукой шею неутешной девушки, и та в слезах покорно последовала за ней в смежную комнату. Сиятельная дама вскоре снова появилась на пороге и шепнула подошедшему к ней супругу:

— С вашего разрешения я сама в своей гондоле отвезу ее домой, как только она придет в себя. Она остановилась на площади Святого Марка, у вашего банкира; его жена приходится ей дальней родней. Я возьму с собой верную служанку Эшаг.

Герцог ласково одобрил свою сердобольную супругу, и чувствительная дама скрылась за дверью, не преминув бросить последний взгляд на граубюнденца, выражавший не то укоризну, не то восхищение.

— Тяжкий выпал вам жребий, Георг Иенач, — сказал герцог, когда они остались вдвоем. Увидев, как побледнело, каким суровым стало лицо капитана, он понял, что тот всеми силами старается преодолеть и скрыть острую боль старой раны. — Однако вам и положено искупить злодейски пролитую вами кровь. Преступление, свершенное в пылу необузданной юности, должно быть оплачено достойными делами зрелого мужа. Вы думали диким самоуправством и подсказанным ненавистью произволом освободить свое отечество, а довели его до гибели; ныне же вы должны способствовать его спасению, отрекшись от собственной воли, подчинить свои поступки военной дисциплине и всецело покориться обдуманному и твердому руководству. Я буду посылать вас всюду, где нужна отчаянная отвага. Теперь я понял, почему вам желанна опасность, считайте, что с настоящей минуты вы состоите на моей службе. Я убедился сегодня, что своим влиянием могу отстоять здесь вашу свободу. Вряд ли провведиторе Гримани вздумает оспаривать мои права на вас. Он не проявил к вам особого интереса и довольно равнодушно высказался о возможности вашей отставки. До каких пор вы числитесь на службе у Венецианской республики?

— До будущего месяца, ваша светлость.

— Тем лучше. Предоставьте мне все переговоры. Проще всего будет, если вы нынче же поселитесь у меня и пошлете за своими слугами и вещами.

Поздним утром следующего дня провведиторе Гримани сидел в небольшом уютном покое своего дворца. Единственное высокое окно было наполовину прикрыто пышными складками падавшей до полу зеленой шелковой гардины, однако яркий солнечный луч, пробежав по серебряному прибору, в котором был подан завтрак, задержался на изображении Венеры, привлеченный пленительными красками тициановской школы. Казалось, богиня свободно парит на блеклом фоне стены, когда же солнце коснулось ее, она словно вздохнула с упоением и наклонилась над тихим покоем, озарив его ослепительной красотой.

Напротив Гримани сидел его достопочтенный гость, господин Генрих Вазер, на этот раз с омраченным заботой лицом. Он не был расположен вторить хозяину, в своей беседе изящно и остроумно скользившему поверх обыденности; он даже забыл подвинуть стул с высокой спинкой так, чтобы соблазнительное божество оказалось позади, чего до сих пор не упускал ни разу, ибо гибкая фигура с символом победы — яблоком Париса в руке — каждое утро будила в нем досаду и грусть. Она как будто и напоминала его рано умершую молодую жену, и в то же время сколь отлично было это воплощение соблазна от незабвенной, покойницы! Зеркало ее души ни разу не замутил налет сладострастия, и малейшее отклонение от благонравной скромности решительно претило ей.

Но сегодня богиня не смущала его, он даже не обратил на нее внимания. Он всячески старался навести разговор на своего друга Иенача и при этом боялся, что искушенный в светской беседе Гримани играючи собьет его с основной темы и будет водить вокруг да около.

По старой цюрихской привычке Вазер уже совершил сегодня рано утром короткую прогулку, изощряя в сухопутных и водных лабиринтах города лагун свою незаурядную способность ориентироваться. Сперва он заглянул на площадь Святого Марка, всякий раз поражавшую его своим суетным роскошеством, а затем, проявив завидную сметливость, пробрался через узкую и шумливую Мерчерию на Риальто. Оттуда с высоты моста он внимательным взглядом окинул кипучую и хлопотливую жизнь владычицы морей. Вдруг ему взбрело в голову спуститься по соседству на рыбный базар и посмотреть на диковинных морских чудовищ, которых как раз там выгружали. При этом его взгляд упал на дворец, где жил герцог Роган, и ему захотелось повидать друга юности, с которым он вчера дважды встретился мимоходом, чтобы участливо расспросить о его похождениях и мытарствах.

Не сомневаясь, что в герцогском дворце известно, где обитает Иенач и даже надеясь застать там его самого, Вазер сделал знак гондольеру, несколькими взмахами весел доставившему его к причалу дворца. Слуги сообщили ему, что Иенача во дворце нет, а герцог занят; тогда он велел доложить о себе герцогине.

Высокородная дама возбужденно, красочно, но крайне сбивчиво живописала ему вчерашние события, уснащая свой рассказ намеками на злой рок, тяготеющий над его другом, чем не на шутку смутила и обеспокоила рассудительного Вазера. Факелом своего богатого воображения она отнюдь не рассеяла мрак, окутывавший сцену ареста; тем не менее смышленый Вазер сразу смекнул, что Иенач находится во власти самого провведиторе. В этом он не усомнился ни на секунду, припомнив, как накануне, за столом у герцога, Гримани, великий мастер лицемерия, с нарочитым безразличием вскользь упомянул о самовольном возвращении граубюнденца, хотя при других обстоятельствах, конечно, строго осудил бы столь злостное нарушение дисциплины.

Вазер поспешил домой, и вот сейчас он пытался выведать у непроницаемого венецианца, чем провинился Иенач и что его ждет.

Гримани был в отличнейшем расположении духа, он вспоминал забавные путевые приключения, рассказывал о Лондоне и о дворе Якова I, куда несколько лет тому назад был послан с дипломатической миссией, и нарисовал презанятный образ короля, чудаковатого педанта, но — поспешил он добавить — отнюдь не дурачка. Весьма лестно отозвался он о своем кратком пребывании в цюрихском доме Вазера, царящая там патриархальная простота и благочестивая скромность подействовали на него как бальзам после шумного и распутного Лондона. Отсюда он перешел на своеобычие Швейцарской федерации и ее роль в европейской политике. Он заранее поздравил цюрихского гражданина с тем, что долгожданный мир, без сомнения, принесет их маленькой стране государственную независимость, скрепленную прочными договорами.

— Правда, на такое положение в мире, которое предсказывал вам Никколо Макиавелли, у вас надежд мало, — с усмешкой заметил он, — зато у вас есть собственный домашний очаг и скромное, но образцовое хозяйство, из которого и великие державы многое могли бы почерпнуть.

Вазер, тихонько покачав головой, заметил, что эти радужные итоги имеют и теневые стороны; так, ему лично тягостно сознавать себя отторгнутым от протестантской Германии; а венецианский правитель, в свою очередь, сочувственно кивнул и заметил, что государственная независимость — дело хорошее, обладая ею, даже территориально малые державы могут оказывать известное влияние вовне, — разумеется, при наличии политических талантов, а их-то и следует развивать, не щадя трудов; но, чтобы вершить судьбы мира, нужна национальная мощь, которой ныне обладает Франция, объединенная своим гениальным кардиналом. Он, Гримани, неоднократно пытался уяснить себе, в чем же существо этого величия, куда уходит оно корнями, и пришел вот к какому неожиданному выводу: на его взгляд, эта материальная мощь зиждется на мощи чисто духовной, без коей она рано или поздно должна сгинуть, как тело, лишенное души, и самым ярким высшим выражением этой скрытой творческой силы, по его понятию, является родная речь и культура.

— Конечно, Швейцарии в этом смысле не очень-то повезло: еще бы — три народности и три языка, — продолжал Гримани, явно имея в виду преимущества Италии. — Однако я за вас не боюсь. Вы связаны между собой другими, не менее прочными узами. Но для своего благословенного полуострова я утешаюсь этим умозаключением. Ныне он поделен между различными, по большей части чужеземными властителями. И все-таки никто не может у него отнять общее достояние и наследие — великолепный итальянский язык и нетленную, уходящую в лучезарную греко-римскую древность культуру. Верьте мне, эта бессмертная душа когда-нибудь обретет свое тело.

Вазеру в корне были чужды эти мистические рассуждения, а в устах обычно столь холодного дипломата, каким ему казался хозяин дома, они и вовсе звучали дико, поэтому, взяв наконец слово, он начал с дифирамба Республике Святого Марка, которая одна во всей Италии по государственной мудрости и правопорядку может сравниться с Древним Римом.

— А что до россказней о судебном произволе и тайных ночных казнях, я не из тех, глубокочтимый друг, кто верит подобным басням, — заключил цюрихский гость, радуясь, что таким непринужденным, по его убеждению, поворотом приблизился к желанной цели. — Потому-то я решаюсь без обиняков говорить с вами о непонятном мне событии, происшедшем вчера на Канале-Гранде, тем паче что жертвой его стал друг моей юности, капитан венецианской службы Георг Иенач, по слухам, пропавший без следа. О происшедшем меня соблаговолила осведомить герцогиня Роган, и, насколько я понял из намеков ее светлости, она подозревает, что капитана за самовольный отъезд из Далмации засадили в Пьомби. Я отказываюсь допустить такое предположение, зная, на каком высоком уровне стоит в Венеции законность и как мягок сердцем ее охранитель, — он учтиво поклонился Гримани, — чьи суждения я к тому же слышал вчера за столом у герцога.

— Могу вам сообщить верные сведения о капитане Иеначе, — сказал Гримани, чуть заметно улыбнувшись находчивости гостя. — Он сидит в Пьомби. Но только, друг мой, не за нарушение дисциплины, а за совершенное им убийство.

— Боже правый! И у вас есть тому доказательства? — воскликнул Вазер; у него перехватило дыхание, он вскочил и в смятении принялся шагать из угла в угол.

— Если вам угодно, можете ознакомиться с документами, — невозмутимо ответил Гримани, вызвал секретаря и приказал немедленно принести соответствующее дело.

Через несколько минут Вазер держал в руках два документа о поединке между Иеначем и Руинеллем, состоявшемся за церковью св. Иустины в Падуе; отойдя в амбразуру высокого окна, он лихорадочно принялся их читать.

Первая бумага заключала в себе показания учителя Памфилио Дольче, который в чувствительных выражениях описал несчастный случай с доверенным его попечению невинным ребенком, затем перешел к скандальной сцене у Петрокки, где грубиян-полковник покрыл позором его голову, поседевшую в похвальных и прилежных трудах, благородный же капитан, тронутый его — учителя — «почтенной наружностью и скромными притязаниями, вступился за него с отменным мужеством и с великодушием древнего римлянина. Учитель не был свидетелем смертоубийственного поединка, зато испросил у суда дозволения приложить к протоколу весьма важную рукопись, очутившуюся сейчас в руках у Вазера, который бросил беглый взгляд лишь на первую ее страницу. На этом заглавном листе, в посвящении, великолепном образце каллиграфического искусства, учитель писал, что пользуется дарованной ему судьбой неожиданной возможностью смиренно поднести, сиятельному провведиторе, высокому покровителю всяческих наук, плод всей своей долгой и трудолюбивой жизни — трактат о патавинитете своего бессмертного согражданина Тита Ливия, сиречь о проникновении в его несравненную латинскую речь выразительных падуанских провинциализмов.

Вторая бумага, которую развернул Вазер, содержала отчет падуанского градоначальника о заключительном эпизоде этого дела.

Испуганный горожанин уведомил его, что за св. Иустиной сейчас состоится жестокий поединок между двумя офицерами венецианского войска. Он тотчас же поспешил туда, собрав по дороге кого пришлось из своих храбрецов-сбиров, и уже издали завидел толпу любопытных, а посередине — готовых к бою дуэлянтов; один из господ военных всеми повадками являл яростную злобу, другой же с достоинством и выдержкой пытался его утихомирить, в чем был поддержан разумными доводами и учтивыми уговорами при сём присутствующих горожан, а в дальнейшем защищался весьма слабо и как бы нехотя.

Он, градоначальник, вместе со своим отрядом помчался к месту действия, дабы исполнить налагаемую на него почетным званием обязанность — выставить собственную грудь преградой между обоими нарушителями закона, именем республики повелев им опустить клинки.

Так он, рискуя жизнью, и поступил, причем один из противников покорно отстранился, другой же с проклятием рухнул на землю, пронзенный шпагой. Должно быть, за секунду до того, как он, градоначальник, своей шпагой выбил у них из рук оружие, ослепленный бешенством безумец сам напоролся на острие шпаги противника, которую тот протянул ему навстречу только лишь в целях обороны.

Полагая, что тем самым, не щадя жизни, сделал все от него зависящее, он, градоначальник, без ложной скромности осмеливается рассчитывать на одобрение сиятельной республики и на приличествующую случаю награду.

— Эти документы никак не подтверждают обвинения в убийстве, — заявил Вазер, с неприкрытым негодованием кладя бумаги на стол перед Гримани, причем трактат о провинциализмах у Тита Ливия упал на мраморный пол. — Они решительно говорят в пользу капитана, он вынужден был обороняться.

— Желаете почитать показания других свидетелей? — холодно спросил Гримани. — Впрочем, они полностью совпадают с рацеями ученого попрошайки и хвастливого пустозвона. Свидетельства подобной мелюзги, — он толкнул кончиком башмака ученый труд учителя Памфилио, покатившийся по мозаичным звездам скользкого пола, — только вводят в заблуждение тех простодушных, кто не умеет читать между строк. Своей притворной сердобольностью и дьявольским умением изображать заведомый умысел как мгновенное наитие или чистый случай этот окаянный Иенач околдовывает и обманывает всех сверху донизу, от высокородного герцога Рогана до таких вот червяков. Я готов допустить, что эти показания правильно излагают ход событий, однако, зная злокозненную натуру капитана и обстоятельства его жизни, нетрудно дать совсем иное объяснение вышеизложенным событиям. Я его знаю и, рискуя привести в содрогание вашу безмятежную душу, могу показать вам, бесценный друг, историю убийства полковника Руинелля в ее истинном свете.

Буду краток. Иенач поставил себе целью стать во главе одного из граубюнденских полков, которые герцог Роган набирает на французскую службу ввиду предстоящего похода на Вальтеллину. Но все четыре полка уже были розданы, один из них достался Руинеллю. Значит, надо убрать кого-то из командиров. Легче всего честолюбцу было добраться до Руинелля. Когда учитель стал донимать вспыльчивого полковника своими бессовестными домогательствами, сообразительный Иенач тотчас воспользовался случаем довести его до белого каления, взяв сторону учителя. А стоило огню ярости разгореться, как хитрец хладнокровно и коварно раздул его в целый пожар. Подчеркнутой кротостью он раздражил гневливого полковника до неистовства, а затем, будучи умелым фехтовальщиком, так ловко действовал шпагой, что никто не увидел неприметного, но верного и смертельного удара. Если дело обстояло не так, — значит, милостивый государь мой, на должность провведиторе в нашей республике поставлен несведущий в людях новичок. За свое пребывание в Далмации ваш синьор Иенач проявил в десять раз больше изворотливости, чем потребовалось на устранение этого жалкого пьянчуги.

Вазер с ужасом выслушал это разъяснение. Дрожь пробрала его при мысли, какой опасностью грозит каждому обвиняемому столь изобретательно-злостное истолкование самых безобидных обстоятельств. Даже у него, человека благожелательного и дружелюбно расположенного к Иеначу, на миг мелькнула мысль, нет ли зерна истины в беспощадной логике венецианца. Но прямодушие, здравомыслие и чувство справедливости сразу же взяли верх над этим устрашающим наваждением. Так оно могло быть; но нет, так оно не было. Однако он вспомнил, что злостное недоверие возведено здесь в государственный принцип, и отказался от попытки побороть предвзятость Гримани.

— Решают обстоятельства, а не их произвольное толкование, и у капитана Иенача найдутся в Венеции защитники, — решительно и твердо заявил он. — За отсутствием граубюнденского посланника при Республике Святого Марка, я хоть и человек маленький, но полагаю, что буду действовать в духе моего начальства, если по мере сил постараюсь защитить здесь, в Венеции, интересы союзной с Цюрихом страны.

— Вот и еще один доброхотный защитник невинности, которую я угнетаю в лице капитана Иенача, — с горькой иронией заметил венецианец, ибо слуга ввел одетого в красный шелк французского пажа, которому приказано было вручить синьору провведиторе в собственные руки письмо от герцога Генриха Рогана.

— Его светлости угодно почтить меня личным посещением, — пробежав записку, сказал Гримани. — Этого я допустить не могу. Доложите, что через час я сам предстану перед ним. Буду рад, если вы не откажетесь мне сопутствовать, синьор Вазер.

Сказав это, утонченный вельможа с бледным лицом и грустными глазами удалился в свои внутренние покои, чтобы переодеться.

Вазер постоял в нерешительности, потом пошел к столу и внимательно прочитал все остальные свидетельские показания. Под конец он заметил закатившийся под стул свиток с трактатом учителя Памфилио Дольче из Падуи. Его разжалобила незадачливая участь этого сочинения.

«Сколько тут положено стараний, — про себя промолвил он, поднимая свиток. — В нашей новой городской библиотеке уж как-нибудь найдется местечко для тебя, труд целой безвестной жизни».

Герцог принял Гримани и Вазера в своей библиотеке, где, не нуждаясь в долгом сне и ценя уединение раннего утра, успел уже поработать немало часов вместе со своим секретарем, венецианцем Приоло. Для начала герцог поблагодарил Гримани за предупредительность.

— Вы, конечно, поняли из моей записки, по какому личному делу желал я сегодня же поговорить с вами, — сказал он. — Стоя вчера вечером у себя на балконе, я оказался очевидцем ночного происшествия, которое нельзя истолковать иначе, как арест злоумышленника. По ходу действия я могу с уверенностью заключить, что человек, арестованный именем республики, — граубюнденец Георг Иенач. Но, как вы уже изволили слышать от меня вчера, я очень рассчитываю на услуги этого человека в предстоящем походе на Граубюнден, ожидая большой пользы от его военных талантов и весьма ценного для меня досконального знакомства со страной. Отсюда вы понимаете, сколь важно мне узнать, чем он провинился перед законом; ежели проступок его невелик и не бесчестен, я желал бы походатайствовать за него.

— Вряд ли кто-нибудь более моего рад служить вашей светлости, — ответил Гримани. — И, говоря по правде, именно вам я оказываю немалую услугу, устраняя этого человека. Он давно уже был у меня на подозрении и представлялся мне источником многих грядущих бед, теперь же совершенное им кровавое деяние отдало его в мои руки. Как вы увидите из существа дела, он, по нашим законам, повинен смерти. От меня всецело зависит помиловать его, приняв во внимание смягчающие вину обстоятельства. На такое ваше пожелание с моей стороны отказа не будет, но благоволите сперва выслушать мое мнение об этом человеке. О деле как таковом я попрошу рассказать вам моего достойного друга Вазера. Он только что ознакомился с соответствующими документами, и я рад буду предоставить ему доклад о происшедшем, ибо он втайне обвиняет меня в злостной недоверчивости и оскорбительном презрении к людям.

Цюрихский гость выполнил возложенное на него поручение с дружеским усердием, показав осведомленность в судебных тонкостях. Свою точку зрения он свел к тому, что здесь налицо случай вынужденной обороны.

— А теперь дозвольте мне высказать свой взгляд, — начал Гримани глухим от скрытого волнения голосом. — Я считаю убийство преднамеренным и предумышленным, вполне в духе этой личности. Георг Иенач безмерно честолюбив, мне кажется, он без раздумья сметет любую препону, стоящую на пути его честолюбивых замыслов. Слышите — любую! Военную дисциплину, данное слово, священный долг благодарности. Я считаю его человеком без чести и веры, не знающим удержу своей дерзкой отваге.

Сжато, но еще резче и прямолинейнее, чем давеча Вазеру, изложил он герцогу, какие своекорыстные цели, на его взгляд, преследовал Иенач, убивая своего соотечественника.

Герцог возразил, что такая хладнокровная, последовательная и сложная интрига никак не вяжется с образом непосредственного и горячего сердцем сына гор.

— Этот человек представляется мне неукротимым и прямолинейным, как сама стихия, — добавил он.

— Этот человек рассчитывает каждую вспышку своего гнева, извлекает пользу из каждого порыва страсти! — воскликнул венецианец с непривычной при его самообладании запальчивостью. Он для вас опасен, и, убрав его, я окажу вам огромную услугу.

Герцог с минуту помолчал в раздумье, а потом произнес веско и внушительно:

— И я тем не менее прошу вас помиловать Георга Иенача.

Гримани поклонился, подошел к письменному столу личного герцогского секретаря Приоло, который все время невозмутимо строчил, укрывшись в оконной нише; написав несколько слов на листке бумаги, провведиторе попросил молодого человека доставить его приказ в государственную тюрьму. Герцог Роган добавил, что пошлет своего адъютанта Вертмюллера сопровождать секретаря.

Тут Гримани обратил свои бесстрастные темные глаза на герцога и неожиданно спросил, не соизволит ли его светлость продолжить их разговор без свидетелей.

Роган обернулся к Вазеру и с улыбкой сказал:

— Я как раз собирался просить вас, чтобы вы вместо меня успокоили герцогиню насчет участи капитана Иенача, которому она сердечно сочувствует.

Польщенный таким доверием и обрадованный возможностью сыграть роль доброго вестника, цюрихский гость откланялся и последовал за пажом к высокородной даме, которая с нетерпением дожидалась вестей.

За лето и осень одного-единственного года герцог Генрих Роган быстрыми и решительными ударами завершил свой поход на Вальтеллину. Свежие лавры четырех побед, редкостных для любого полководца, увенчали его чело.

На сей раз его талант радостно развернулся во всю ширь, ибо воевал он с внешними врагами Франции, а не с детьми одной отчизны на своей же французской земле. Раньше сердце его обливалось кровью, когда он поневоле вел одних соотечественников против других, своих единоверцев-кальвинистов против французов-католиков, ныне же он предводительствовал французским войском, в котором были слиты оба исповедания. Перед битвой под Мор-беньо, где полкам его противостояли превосходные испанские силы, к тому же угрожавшие им с выгодных позиций, он, против галльского обычая, повелел всем своим солдатам на коленях помолиться господу, да поможет он им в ратном деле. Кальвинистский капеллан самого герцога сотворил молитву с протестантами, а католический патер осенил единоверцев своих крестным знамением.

Никогда еще Роган не проявлял себя таким дальновидным полководцем, как на этом труднообозримом, прорезанном ущельями и стиснутом ледниками поле боя. Его молниеносные действия, без промаха бившие в цель, были под стать ни с чем не сравнимой выдержке, которая отличала его аскетическую, беспощадную к себе натуру. Он мог по сорок часов кипеть как в котле, не нуждаясь в освежающем отдыхе.

Две армии наступали на него с двух сторон, причём каждая вдвое превосходила численностью его силы, а он носился вверх и вниз по долине, то бросался навстречу одному противнику, то, круто повернувшись, нападал на другого, пока не вытеснил обоих — испанцев и австрияков — с граубюнденской земли и пока вся нескончаемая долина Адды, вся Вальтеллина, десятилетиями не знавшая хозяина и переходившая из рук в руки, не оказалась во власти его оружия.

После битвы в Валь-Фраэле — третьего из выигранных им сражений — неравенство потерь граничило с неправдоподобием. По его собственному свидетельству, герцог не лишился и шестерых солдат, меж тем как противник оставил на поле боя тысячу двести человек. Такое неравное распределение потерь можно объяснить лишь одним: у французского полководца было перед австрияками то преимущество, что ему досконально были известны все отторгнутые врагом альпийские долины. Бок о бок с Роганом сражались граубюнденцы, для которых этот горный край был всё равно что выстланная кедровым деревом горница отчего дома и родовой герб над его воротами, и уж никто не знал граубюнденских гор лучше, нежели Георг Иенач.

Рапортуя об этой победе граубюнденским властям, герцог с особо горячей похвалой отзывается о храбрости полковника Иенача и его полка, составленного из местных уроженцев. С виду безрассудно отчаянная, а на самом деле строго продуманная отвага Иенача и даже неправдоподобные легенды о прежних деяниях народного войска в Пре-тигау снискали в конце концов искреннее восхищение таких строгих критиков, как вымуштрованные французы и даже неисправимый насмешник лейтенант Вертмюллер. Что касается герцога, то Георг Иенач в короткий срок завоевал полное его уважение и доверие; сам того не сознавая, Роган прежде всего прислушивался теперь к советам граубюнденца. Если командующий созывал военный совет, где надо было выбирать между смелостью и осторожностью, Иенач всегда настаивал на самых отчаянных предприятиях и первый вызывался идти в самое опасное дело; и что ж, его советы, себя оправдывали, а дерзкие вылазки не терпели неудач — ибо судьба была к нему благосклонна.

Он же пользовался любым случаем, чтобы стать еще ближе к особе герцога и при малейшей угрозе защитись его собственным телом. И не столько в сумятице боя, сколько на уединенных горных тропах, по которым иногда водил его, чтобы разведать расположение противника. Так, однажды коварный камень сорвался из-под ног герцога, и Иеначу удалось, обхватив Рогана обеими руками, удержать его на краю пропасти, а в другой раз он метким ударом убил гадюку, которая, шипя, выползла из зарослей кустарника и подобралась к руке герцога.

Так Иенач становился все ближе и ближе герцогу, которого радовало сознание, что он извлек из унизительной безвестности этого незаурядного человека и способствовал развитию его личности. Роган нередко диву давался, как покорно и строго неукротимый горец подчиняется военной дисциплине, особенно же подкупало его безоговорочное доверие бывшего народного вождя, не позволявшего себе усомниться в конечном итоге войны и судьбе Граубюндена.

И герцог был намерен извлечь из этого итога как можно больше пользы для Граубюндена. Он не обманывался насчет неблагожелательства к нему французского двора и все же надеялся настоять на своих справедливых и строго продуманных предложениях. Неужели многочисленные победы, которые при столь малых силах явились всецело личной его заслугой и окружили французское оружие блистательным ореолом, неужели они ничего не будут говорить сыну Генриха IV и даже заядлому противнику Рогана — кардиналу, — как-никак высоко держащему знамя с французскими лилиями? Вписанные им во французские анналы доблестные подвиги без остатка сотрут, надеялся Роган, неприязнь, которая со времен междоусобных войн запечатлелась в душе короля к нему, как к бывшему предводителю гугенотов.

Роган полюбил Граубюнденский край и его народ, по-северному мужественный, по-южному мягкий. Пребывание в горах успокаивало его душевно и укрепляло телесно. Но его пленяли не места его побед — суровые, пронизанные холодными ветрами высокогорные долины со скалистыми уступами и снежными вершинами, — он предпочитал созвучные вкусам времени и его собственной чувствительной душе средние Альпы, одетые в нежную зелень, усеянные домиками и звенящими стадами. Милее всего ему были холмистые гряды, обрамлявшие теплый Домлечг. Он говаривал не раз, что на свете нет горы красивее Хейнценберга.

Граубюнденцы принимали его приязнь, как драгоценный дар и сторицей платили за нее. Во всей стране его звали не иначе, как «добрый герцог». В Куре он был кумиром всех сословий, — патрицианские семьи пленяло утонченное благородство его манер, народ же влекла к нему неподражаемая и непритворная сердечность. К тому же в протестантских общинах его ежевоскресно славословили с церковных кафедр. Перед граубюнденцами он представал как похвальнейший образец твердости в евангелической вере и как оплот гонимых протестантов всех стран.

Счастливая звезда, сопутствовавшая его военным походам, как будто возгорелась и над политическими его начинаниями. Он призвал к себе в Кьявенну самых уважаемых граубюнденцев, пункт за пунктом обсудил с ними проект соглашения, которое и было вскоре утверждено собравшимися в Тузисе союзным советом. Обе стороны пошли при этом на большие уступки. Дабы удовлетворить основные требования граубюнденцев, Роган именем Франции возвращал им по этому договору Вальтеллину. Но, в заботе о военных интересах и католической гордости своего короля, он настоял на том, чтобы впредь до заключения всеобщего мира горные перевалы Граубюндена охранялись солдатами из числа местных жителей на французской службе, а католическое исповедание было признано господствующим в Вальтеллине.

Так гласили пункты договора, которые были обсуждены в Кьявенне герцогом Генрихом и граубюнденскими властями, а затем приняты в Домлечге и получили название «Тузисских параграфов».

Если французский король признает этот заключенный за него договор, — а как может он не признать его! — тогда старые границы Граубюндена будут восстановлены, и Генрих Роган сдержит свое слово, ибо перед началом похода в этом-то он и поручился, вынужден был поручиться граубюнденцам. Уклониться от такого обещания он не мог, у него не было другого способа понудить к войне обнищавшую, истощенную страну. В данном пункте неумолимая логика проницательного венецианского провведиторе оправдала себя; зато как сильно, как глубоко он заблуждался, предостерегая герцога против Георга Иенача!

Именно утверждению Тузисских параграфов больше всего способствовал полковник Иенач; нелегкое это было дело — даже любимцу народа потребовалось немало ловкости и упорства, чтобы добиться согласия у подозрительных, ревниво оберегающих свою независимость граубюнденцев. Но Иенач из сил выбивался, поспешая из долины в долину, из общины в общину, испытывая повсюду чары своего красноречия, воздействие своих зажигательных слов. Он настаивал на том, что нельзя отвергать верную часть ради сомнительного и даже недостижимого целого. Он уговаривал удовольствоваться главным, не показывать неблагодарности их сиятельному ходатаю перед французской короной и добровольно согласился на французскую опеку, которая и без того год от году сходит на нет.

Но совестливому герцогу не давала покоя еще одна забота. Стоившая огромных денег война с Германией вконец истощила французскую казну. Скудные поступления из казначейства теперь прекратились совсем, и герцогу Рогану с некоторых пор нечем было платить граубюнденским полкам. Правда, французское войско было в таком же положении. Очевидно, при Сен-Жерменском дворе считали, что честь служить под началом доблестного полководца заменяет солдатам пищу и одежду. Роган слал рапорт за рапортом и в ответ получал посул за посулом. Введение нового военного налога — писали герцогу из Сен-Жермена — вскорости положит конец недохваткам.

Сколько бы помех и задержек не вставало на пути герцога, — людям и обстоятельствам свойственно противодействовать справедливым, выходящим из круга личных интересов намерениям, — он наконец-то вплотную подошел к цели; а граубюнденцы, согласившись на уступки, предложенные герцогом, уже видели освобождение своей родины.

И вдруг, в ту пору, когда листья опадают с дерев, по граубюнденским долинам пронеслась страшная весть: добрый герцог переселился в мир иной — гласила она. Он будто бы скончался от болотной лихорадки в своем дворце в Сондрио. Уже и гонец перевалил через Штильфскую седловину, спеша в Бриксен за снадобьями, потребными для бальзамирования его тела.

Этот слух вызвал смятение повсюду, куда бы он ни достиг. Люди с ужасом поняли вдруг, сколь многое зависело от его драгоценной жизни. Как бывает в горах, когда облако набежит на солнце, и все мигом потемнеет вокруг, и только резче обозначатся отдельные острые углы, так и перед граубюнденцами с вестью о кончине герцога грозно и явственно встала вся шаткость и зависимость их положения. Ведь только в лице этого внушающего полное доверие человека Франция явилась перед ними как благодетельная сила. Он, от имени своего короля, вел с ними переговоры и обещал им долгожданную награду за тяготы войны, он своим честным словом поручился перед маленькой страной за то, что Франция не отступит от взятых на себя обязательств. А если не стало доброго герцога, их заступника, что будет теперь? Кого поставит Ришелье на его место? Намерен ли беспощадный кардинал, холодным расчетливым взглядом объемлющий мир, взять на себя обременительный долг справедливости, завещанный протестантом Генрихом Роганом?

На сей раз беда миновала. Весть о смерти герцога оказалась ложной. Через несколько недель стало известно, что он десять дней пролежал в беспамятстве, не открывая глаз, а потом вернулся к жизни и медленно поправляется. Но никто еще не подозревал тогда, какое злое сомнение терзало его до тех пор, пока он не свалился замертво.

В ясный и теплый октябрьский день на улицах расположенного близ Шплюгенского перевала и по-городскому богатого местечка Тузис теснились шумные людские толпы. Селение раскинулось у северного входа в ущелье, ведущее к перевалу. Здесь путник из Италии обычно располагался на отдых после перенесенных тягот и опасностей, а тот, кто ехал с севера, набирался здесь сил, нанимал вьючных животных и делал последние покупки перед трудной дорогой. Городок стоял на таком выгодном и оживленном месте, что очень быстро отстроился после опустошительного пожара и расцвел лучше прежнего.

А сегодня и вовсе происходила Тузисская ярмарка, люди спешили на нее из ближних и дальних мест, и у подножья Хейнценберга собрались разные по обличью, наряду и говору обитатели всех граубюнденских долин.

Многие пришли только лишь посмотреть на доброго герцога; его будто бы в портшезе перенесли через перевал, а ночь он провел в селении Шплюген. Нынче вечером он должен прибыть в Тузис, где ему приготовлен спокойный ночлег в барском доме на уединенной улице. Некоторые из шплюгенских жителей собственными глазами видели его вчера в своем селении, — по их словам, благородный вельможа исхудал, постарел, побледнел до неузнаваемости, а волосы у него стали белыми как кипень.

В толпе бравой осанкой выделялись военные. Командиры граубюнденских полков явились сюда, чтобы достойно принять герцога. Неужто они нарушили воинский долг и самовольно покинули австрийскую границу и лишь ради страстного желания повидать его? И войска их по непонятной причине были расставлены цепью на всем пути его следования от Тузиса до Кура. Неужто ради торжественной встречи командиры сняли их с пограничных постов и вернули в глубь страны?

В почтенном заведении под вывеской «Черный орел» в этот вечер дым стоял коромыслом. По местному обычаю, напитки — темное и терпкое вальтеллинское, не сразу разжигавшее кровь, и коварный светлый сок четырех знаменитых своими лозами прирейнских сел — здесь разливали в двух различных помещениях, слева и справа от выложенных плитами сеней. Одно из них, кабак как таковой, заставленный скамьями и столами некрашеного елового дерева, было битком набито ярмарочным людом, гуртовщиками, альпийскими пастухами, охотниками, и шум стоял такой, что собственного голоса не услышишь. Молодая трактирщица, спокойная темноволосая уроженка Претигау, не успевала наполнять пузатые глиняные кружки и, чем больше ее теребили со всех сторон, тем своенравнее закидывала она голову, тем сумрачнее хмурила брови. В чистой зале господа военные гомонили не меньше простого люда, а кубки осушали еще усерднее.

Из залы в залу, с невозмутимым благодушием глядя на весь кавардак, ходил хозяин амтман Мюллер, человек твердый и хладнокровный.

В настоящую минуту его квадратная фигура заполнила весь проем двери, ведущей в кабак. Здесь как раз говорили о политике и, конечно, по обыкновению простолюдинов, с точки зрения личных обид.

— Стыд и срам перед богом и людьми, — перекрикивал гул голосов гуртовщик из Энгадина, — на что это похоже? Нам, граубюнденцам, собственную границу заказано переходить без французского пропуска! Намедни я собрался перегнать стадо коров в Верденберг. Не тут-то было — меня не пустили, да еще облаяли. Я, видите ли, не выправил себе какую-то бумажонку у французских чиновников в Куре. Хорошо еще, что скотину без убыли увел. А то они облюбовали себе бычков и задумали их забрать в свой окаянный заслон под Майенфельдом. Говорили, откупить их хотят у меня. Им-де нужно снабжать провиантом крепость… Откупить! Выгодная сделка, нечего сказать! Ихний мясник, эдакий заморыш, сроду не видал такой отборной скотинки и цену назначил грошовую!

— Что говорить! Эти сопляки смеют заикаться, что хлеб у них дома лучше моего. А мои караваи не зря славятся, — подхватил местный тузисский пекарь. — Когда они прошлый год стояли здесь, один солдат швырнул мой ржаной хлеб на землю, — он, изволите видеть, привык к деликатному, пшеничному… Мало того. Мне пришлось наводить порядок у себя в дому — этот поганец вздумал облапить нашу служанку, знаете, чернявая такая, из Оберхальбштейна. Я еле отбил ее, — вот она пришлась ему по вкусу, хоть, ей-богу, мой ржаной хлеб и вполовину не так черен, а уж куда лакомей на вид.

Загадочная усмешка пробежала при этих словах по угрюмому лицу охотника на серн, — он сидел за столом напротив пекаря, привалясь к стене и скрестив руки, и тут даже бровью не повел, только блеснул из-под усов ослепительно-белыми зубами.

Пекарь заметил эту немую ухмылку и укоризненно произнес:

— Однако же я не порешил этого бесстыдника, как ты, Иодер, горемычного капрала Анрио, упокой господь его душу. Зря было кровь проливать, хотя бы он и заглядывался на твою Бриду — она женщина видная, а зато нравом строгая и скромная.

— Понятия не имею, кто про меня распускает такие небылицы, — преспокойно возразил охотник. — Что до того случая, так я сам, не мешкая и не таясь, все рассказал судейским. Вот как было дело: француз все возился с моим ружьем и приставал, чтобы я взял его с собой на охоту, он, мол, лучше моего смыслит в этом. Я и взял его с собой и облазил с ним весь Беверин до самой вершины. Когда мы дошли до ледников, оказалось, что трещины раздались от ливней. Я перепрыгнул через одну, через другую, оглянулся, а француза и не видно. Верно, не рассчитал прыжка. Так оно и было, так я и на суде объяснил. Будьте хоть вы свидетелем, амтман Мюллер.

— Не беспокойся, черный Иодер. Могу это засвидетельствовать как должностное лицо, — благодушно подтвердил невозмутимый хозяин, меж тем как лица некоторых гостей выразили недоверие или недвусмысленное злорадство.

— Ну, это дело прошлое, нечего о нем и поминать, — равнодушно заметил гуртовщик. — И французы не будут его ворошить — милостью господней, а также иждивением доброго герцога мы вскорости избавимся от чужеземной своры. Так прописано в Тузисских условиях, а они войдут в силу, как только их подпишет король. Слух идет, что эту королевскую подпись нам нынче и привез герцог…

— Привез ли! — сверкнув глазами, медленно вымолвил величавый седобородый крестьянин из Лугнеца. До этих пор он молчал и слушал, положив руки на толстую крючковатую палку и опершись подбородком на руки.

— Не сомневайтесь! — ответил амтман Мюллер. — Юрг Иенач растолковал нам, представителям от Хейнценберга и Домлечга, это щекотливое дело и заверил нас, что оно будет улажено без сучка и без задоринки. И кому это знать, как не ему! Не забудь, Казут, он правая рука герцога.

— На Юрга я и полагаюсь, — сказал старик, — у нас в Лугнеце он тоже клялся, что едва только мы примем Тузисские условия, так сразу избавимся от чужаков и опять заживем свободно и в чести. Он, верно, сидит в той горнице с вояками? Мне нужно с ним перемолвиться словом.

— Я его там не видел, — ответил Мюллер. — Но вороной его здесь, значит, он приехал.

Хозяин показал в окно на улицу, где конюх как раз уводил взмыленного вороного коня в богатой сбруе. На площади перед кабачком в народной гуще время от времени мелькала фигура в пурпурном кафтане и в шляпе с большим голубым пером.

Старик торопливо вышел в сени. Звучный голос полковника Иенача доносился теперь с каменного крыльца перед домом, где он не успевал отвечать на нетерпеливые вопросы любопытных, окруживших его кольцом. Здесь им завладел старик из Лугнеца, и они вместе появились на пороге кабака; по случаю ярмарки дверь сняли с петель, чтобы посетителям легче было входить и выходить.

— Сюда, сюда, Юрг, — звал старик, — иди держать ответ передо мной и перед всем народом.

Полковник безропотно подчинился властному призыву старого крестьянина и последовал за ним в круг гостей, которые повскакали с мест и все теснее обступали его.

— Что за бес сомнения обуял вас? — спросил Иенач, окидывая всех приветливым взглядом. — Вам нужно удостовериться, что Кьявеннский договор подписан? Конечно, подписан. Я-то сейчас был в Финстермюнце, улаживал пограничные споры, так что свежие новости мне неоткуда знать! Но когда я в последний раз видел герцога, он не сомневался, что все сойдет гладка. Должно быть, болезнь помешала его светлости огласить договор перед всем народом.

— Послушай, Юрг, — подумав, возразил старик из Лугнеца, — герцога я не знаю, зато знаю тебя. Я наезжал в Шаранс, к твоему благочестивому батюшке, когда ты был еще эдаким несмышленым дичком. Я тебе доверяю, потому что знаю, ты не из того теста, что наши Салисы и Планта — те продают родину направо и налево, и немало наших бед на их совести. В политических увертках я не силен: ты же превзошел эту премудрость. Твоим златотканым шарфом господа тебе рук не свяжут, а под этим красным сукном, — он прикоснулся к прорезанному рукаву его кафтана, — сердце у тебя бьется любовью к родному народу и к родной стране. Верни нам прежнюю волю — хочешь, с герцогом, если он на то пригоден, — а нет, так и без него! Ты один можешь добыть нам свободу.

Полковник, смеясь, тряхнул своей непокорной головой.

— Странные у тебя понятия о том, что творится в мире, Казут! — заметил он. — Но о доверии своем тебе жалеть не придется. Посиди здесь. Может, я еще до ночи принесу вам сюда верные вести.

— Têtebleu, — пробасил за его спиной веселый голос. — Ты, приятель, перепутал двери. Тебя у нас ждут с нетерпением! — И великан военный подхватил Иенача под руку и потащил в чистую залу, где он был встречен гулом приветствий.

Полковник поздоровался и, не дав никому рта раскрыть, крикнул во весь голос:

— Прежде всего объясните мне, господа, какая муха вас укусила, что вы снялись с пограничных постов и стянули свои полки в мирный Домлечг? Вряд ли таков был приказ герцога. Погоди, Гулер, ты уж готов вскипеть! Вы рассудительнее всех, граф Траверс! Благоволите дать мне разъяснение.

Граф, молодой еще человек с тонким и решительным лицом ярко выраженного итальянского типа, рассказал, что, услыхав о смерти герцога, чья особа и честь были им единственной порукой, они побоялись окончательно потерять невыплаченное их полкам содержание, а оно, как известно Иеначу, превышает сумму в миллион ливров. По контракту они обязаны из личных средств возместить солдатам эту потерю, что стало бы для них полным разорением. Им оставалось одно только средство избежать этого, к коему они единодушно решили прибегнуть: оставить свои пограничные посты с тем, чтобы возвратиться не иначе, как после выплаты всего долга французским казначейством. По счастью, весть о кончине герцога не подтвердилась, но раз шаг уже сделан, глупо было бы отступать, а потому они намерены отстаивать справедливые требования и перед самим высокочтимым ими герцогом Генрихом.

Тот, узнав про их притязания, прислал к ним военного казначея Ланье с ничтожной суммой в тридцать три тысячи ливров в счет погашения долга и при этом приказал незамедлительно занять прежние пограничные посты…

— Что несовместимо с нашим достоинством, — не стерпел Гулер. — Этот подлый карлик всячески поносил нас и даже осмелился грозить, что выпотрошит нам животы!

— Passer sur le ventre![7] — насмешливо перевел Иенач. — На самом деле это совсем не такая уж страшная угроза. А ты, видно, перенял у наших французских сотоварищей одни только ругательства.

— Morbleu, — вспылил Гулер. — Я тебе и не то могу сказать. Этот злобный уродец позволил себе гнусную шутку, которую понял я один. Герцог велел ему, с издевкой заявил он, погнать нас обратно на границу и тем оправдать свое имя. Я извлек словарь — единственное наследство моего брата, — он умер в Париже, можно сказать, как блудный сын. И как вы думаете, господа, что означает слово «ланье»? Погонщик ослов. Знай я это, пока он не убрался, я его, слизняка, скорпиона эдакого, двумя пальцами бы раздавил.

Во время этой тирады Иенач, насупясь, что-то сосредоточенно обдумывал и теперь обратился к собравшимся с такими словами:

— Меня-то вы считаете платежеспособным?.. Вы знаете, я всегда был хорошим хозяином, на военную добычу я построил себе в Давосе отличный дом и прикупил к нему окрестные пастбища. Кроме того, у банкира на площади Святого Марка в Венеции хранятся мои деньги, а он человек со сметкой и знает, как их пустить в оборот. Конечно, этого мало, чтобы полностью вас удовлетворить, однако я пользуюсь кредитом, а потому рассчитываю добыть и остальные. Хотите, я выдам вам письменное обязательство на всю сумму, которую вам задолжал герцог? Только не тревожьте вы его сегодня, он болен и утомлен. Я улучу удобную минуту и замолвлю перед ним слово за вас, да и за себя тоже, — это теперь наше общее дело, я ведь останусь нищим, если оно не выгорит…

Тут все заговорили разом, наперебой раздавались возгласы сомнения, восторга и недоверия. Верх взяло радостное возбуждение.

Вдруг дверь распахнулась, и на пороге показалась складная фигурка и остренькая физиономия герцогского адъютанта Вертмюллера. Быстрым взглядом охватил он всю эту беспорядочную сцену и явно не одобрил ее. Он сухо доложил, что сиятельный герцог подъезжает к Тузису и просит воздержаться от торжественной встречи. Превыше всего он нуждается в отдыхе.

— Только этот господин будет допущен к нему через час, — заключил немногоречивый лейтенант, поклонившись полковнику Иеначу так сдержанно и небрежно, как только допускала военная иерархия.

Солнце клонилось к закату, когда полковник Иенач вошел в дом, отведенный герцогу для его кратковременного пребывания: взбегая по каменной лестнице, полковник заметил в прихожей на первом этаже цюрихского лейтенанта; точно сторожевой пес, охранял Вертмюллер покой своего начальника от непрошеных посетителей.

Только что с прощальным поклоном неслышно прошмыгнула через сени стройная и тонкая фигура личного герцогского секретаря Приоло, которого адъютант — особенно сердитый сегодня — проводил колючим взглядом, проворчав ему вдогонку что-то не слишком доброжелательное.

— Этого еще каким ветром занесло сюда? — шепотом осведомился полковник. — Насколько мне известно, герцог перевалил через горы без него.

— Неделю тому назад он был послан в Кур за последними парижскими депешами, которые срочно потребовались его светлости, — пояснил Вертмюллер.

— И сейчас они в руках у герцога? — тихо и торопливо спросил Иенач, и сердце у него так и заколотилось в груди. — Вы уже знаете, что решено? Король поставил свою подпись?

— Я знаю лишь свои обязанности, — неучтиво отрезал лейтенант, — а сейчас я обязан не мешкая ввести полковника Иенача.

Вертмюллер первым вошел в уютную, освещенную закатными лучами комнату, — ее окна смотрели на солнечные холмы и тронутые осенним пурпуром леса прекрасного Хейнценберга.

Полковник остановился в амбразуре окна, а Вертмюллер на цыпочках направился в смежную комнату, где еще почивал герцог.

— Благоволите немного подождать, — прогнусавил лейтенант, возвращаясь, и снова отправился на свой сторожевой пост в сенях.

Когда Иенач остался один, его взгляд приковала раскрытая кожаная сумка и рядом с ней два распечатанных письма. От того, стоит ли в них желанный росчерк, зависела участь его родины.

Наконец дверь из спальни медленно растворилась, и Генрих Роган — бледный, исхудавший — показался на пороге. С неподдельной радостью направился он навстречу граубюнденцу, а тот поспешил услужливо подвинуть глубокое кресло к самому окну, чтобы взор усталого путника отдохнул на покоящемся в закатном золоте милом его сердцу Хейнценберге. Герцог, не скрывая утомления, опустился в кресло, обратил свой ясный взгляд на Иенача и слабым голосом спросил:

— Вы приехали прямо из Финстермюнца?

Иенач почтительно стоял перед откинувшимся на спинку кресла герцогом и пристально вглядывался в его благородные черты, которые изменились не только от тяжелой болезни… Полковника испугала печать затаенной скорби, которая проступала особенно явственно, когда герцог опускал свои светлые, лучистые глаза.

Иеначу не терпелось узнать, скреплен ли в Сен-Жермене королевской подписью тот договор, на который сам он здесь, в Граубюндене, положил столько трудов. Но, глядя в это изможденное лицо, он, никогда ни перед чем не отступавший, не отважился задать роковой вопрос. И ограничился тем, что, отвечая герцогу, подробно рассказал, как были установлены на время перемирия границы между Тиролем и Нижним Энгадином.

— Австрияки — народ неповоротливый и дотошный: мне пришлось задержаться и даже побывать в Инсбруке, — говорил он. — Будь я здесь, никогда бы мои строптивые товарищи не посмели без вашего дозволения покинуть доверенные им посты и вместо приветствия, на первых же порах встретить вас в Тузисе возмутительным ослушанием. Мне едва удалось оградить вас от самых непозволительных выпадов, — нерешительно добавил он, — не видя другого средства, я вынужден был поручиться всем своим достоянием в том, что товарищи мои получат долг, оставшийся за французским правительством. Надеюсь, вы не поставите мне в укор мою безграничную преданность, — вкрадчиво заключил он.

Содрогнувшись всем телом, герцог глубже откинулся в кресле, и страдальческая складка резче обозначилась на его лице. Его ужаснула мысль о том, какую грозную власть приобретает над ним человек, оказавший ему такую неслыханную и непрошеную услугу. Однако он сдержался.

— Благодарю вас, мой друг, — сказал он только. — Вы не потерпите ущерба, доколе сам я чем-то владею. Я послал Ланье вперед, чтобы он удовлетворил офицеров некоторой толикой денег, боюсь, что он взял с ними неверный тон.

— Он жестоко оскорбил их. В этом я должен согласиться с ними и просить вашу светлость о его отозваний. За его грубые окрики и за насмешки, задевающие лично нас, я на него не в обиде; но мне из верного источника известно, что он оспаривает за моим отечеством, как за малой страной, самое право на существование. Здесь, на собственной нашей земле, он осмеливается презрительно заявлять, что мы лишь ничтожный привесок Франции, — вот от этого у каждого граубюнденца душа переворачивается, и мы не потерпим, чтобы такой человек впредь ел наш хлеб и пил наше вино! Сделайте милость, добейтесь его отставки, — попросил он, смягчая тон.

— Я тоже решительно желаю отставки Ланье, и кардинал, конечно, уважит мою просьбу. На этот счет можете быть покойны. А теперь займемся более важными делами. — Герцог умышленно перевел разговор, ему сейчас несносны были эта бурная вспышка патриотизма и протест граубюнденца. — Вы побывали в Инсбруке и, верно, узнали, каково отношение к нам при эрцгерцогском дворе. Не слышно, чтобы австрияки собирались вновь напасть на нас в Вальтеллине?

— Лавры вашей светлости еще слишком свежи. Противник не отважится посягнуть на них, пока жезл полководца у вас в руках. Однако позвольте мне высказать все утайки! — Граубюнденец глубоко вздохнул. — Не успела разнестись ложная весть о вашей кончине, как закопошилась всякая нечисть, вновь стали плести козни изгнанные нами из Граубюндена пособники испанцев. Им, проклятым могильщикам, не терпелось закопать в одну могилу два величайших сокровища граубюнденцев — вашу возлюбленную особу и нашу драгоценную свободу, которой вы служите порукой. А в Инсбруке, — выждав отклика на свои слова, с нескрываемым волнением продолжал он, — там и теперь, когда господь, нам на радость, вернул вас к жизни, по-прежнему не верят в Кьявеннский договор. Иначе как бы они осмелились предлагать мне от имени Испании независимость Граубюндена и восстановление его в исконных границах ценой разрыва с Францией! Они даже пытались презренным золотом отторгнуть меня от вас!.. Ваша светлость, заклинаю вас, положите конец подлым проискам — для этого вам надо лишь обнародовать договор, согласованный между нами и подписанный вашим королем. Иначе Граубюнден усомнится в благих намерениях Франции, испанские посулы смутят умы, и мы снова кинемся в кровавую бойню междоусобицы, из которой вам удалось нас вызволить.

Герцог ничего не ответил. Он стремительно встал, подошел к окну и погрузился в созерцание горного ландшафта, на который понизу уже легла тень, и только расположенные высоко селения еще сверкали на солнце.

— Одному богу ведомо, как я полюбил эти края, — обратился он наконец к Иеначу, — я бы все отдал, чтобы вернуть им счастье и свободу!.. Никто лучше меня не понимает вашей ревностной любви к отечеству, даже когда ее проявления нетерпеливы и резки, а нынче передо мной, искренним другом Граубюндена, они, говоря по чести, были попросту жестоки. Однако же вы в то же самое время убедительнейшим образом доказываете свою самоотверженную преданность мне, — вы всем, что имеете, поручились перед товарищами за добросовестность Франции, вы только что открыли мне испанские козни и попытки подкупить вас. И я думаю, что могу всецело доверять вам и рассчитывать на вашу безоговорочную поддержку при самых щекотливых обстоятельствах. Скажите, Георг, могу я на вас положиться, хотя бы это и потребовало от вас большой выдержки и самоотречения?

— Как вы можете усомниться во мне? — пылко ответил Иенач, с горестной укоризной посмотрев на герцога.

— Итак, откровенность за откровенность, — продолжал Роган, кладя руку на плечо граубюнденца, — доверие за доверие. Мне даже трудно это выговорить, но… Кьявеннский договор возвращен из Парижа без королевской подписи и с такими поправками, которые я сам считаю неприемлемыми и не рискну даже предложить вашему народу.

После этих слов, произнесенных тихим и скорбным голосом, герцог посмотрел на Георга, словно желая прочитать в его выразительных чертах действие своего тягостного признания. Но лицо граубюнденца осталось неподвижным, только постепенно покрылось мертвенной бледностью.

— А в чем заключаются поправки, ваша светлость? — помолчав, спросил Иенач.

— В двух основных пунктах: французские оккупационные войска остаются в прирейнском укрепленном округе и в Вальтеллине вплоть до заключения всеобщего мира, а пребывание в этой католической части страны для протестантов, имеющих в ней недвижимость, ограничивается двумя месяцами в год.

Зловещие зарницы вспыхнули в глазах граубюнденца, но голос его звучал почти невозмутимо:

— Первая поправка означает политическое подчинение французским властям, вторая — недопустимое вмешательство в наши внутренние дела. И то и другое для нас неприемлемо.

— А следовательно, нельзя оставить эти поправки в договоре, — твердо заявил Роган. — Я пущу в ход все свое влияние на короля, исчерпаю все свое красноречие, чтобы внушить Ришелье, насколько важен этот вопрос, я на все пойду, лишь бы парализовать пагубное воздействие отца Жозефа, — он, по моему разумению, и есть тот злой дух, что сеет плевелы в нашу пшеницу. Этому капуцину нужно обеспечить за папским престолом не подобающее чужеземной державе влияние на политику моего благородного отечества, за что ему и обещан сан кардинала. Но от того, что он спит и видит презренную красную шапку, не должно терпеть урон честное слово герцога Рогана. Я намерен послать в Париж моего ловкача При-оло с убедительными посланиями к самому королю и к кардиналу. Он едет завтра. Если бы я дал волю оскорбленному самолюбию, я нынче же отказался бы от командования; но ради вас я не вправе поступить так. Сильно сомневаюсь, чтобы мои симпатии к вам, личные мои обязательства перед вами перешли вместе с жезлом главнокомандующего к моему преемнику в Граубюндене.

— Избавьте нас от такого удара! — испуганно воскликнул Иенач. — Вашим, нет — нашим вечным спасением заклинаю вас, не бросайте дела своих рук! Не толкайте нас в бездну отчаяния!

— Потому-то я и хочу дотерпеть до конца, — продолжал герцог с той твердостью, какую дает ясное сознание долга. — Но, знайте, Иенач, здесь, в стране, от вас зависит все. Безгранично вам доверяя, я не скрыл от вас неожиданного поворота в судьбах вашей родины. Я-то думал, что прочно обеспечил ей счастливый удел! Но своим разочарованием поделился я только с вами, и, знаю, вы отдадите должное моему доверию, не злоупотребив им. Успокойте своих сограждан. Я видел, какую поразительную власть имеете вы над умами. Протяните время! Не подрывайте их веру во Францию! Внушите граубюнденцам, что Кьявеннский договор хоть и не обнародован пока, но вскорости вступит в силу, и вы не покривите душой, ибо с помощью божьей мы одолеем своих противников. Я нынче же ночью еду дальше, в Кур. Привезите мне туда вести о настроениях в стране.

Иенач склонился над рукой герцога и при этом с невыразимой печалью заглянул ему в глаза.

Роган усмотрел в этом загадочном взгляде сочувствие преданного друга к его горчайшей доле; ему и в голову не приходило, какая перемена свершалась в душе граубюнденца, он не подозревал, что Георг Иенач, после жестокой внутренней борьбы, в этот миг отрекся от него.

— Вы хорошо сделали, ваша светлость, выбрав своим местожительством славный город Кур, — на прощание сказал полковник. — Вас там глубоко чтут, и доколе жители Кура видят ваш благородный лик, доколе вы представляете в Граубюндене особу короля, страна не перестанет уповать на Францию.

Герцог посмотрел вслед уходящему без недоверия, но с печальным сознанием, что сам он выражал твердую надежду, которой не было в его усталом сердце, а граубюнденец сдержал и утаил от него все смятение своей пламенной души.

Некоторое время смотрел он на темнеющий Хейнценберг, и из его стесненной тоскою груди вырвался жалобный стон:

— Господи, зачем не дал ты слуге своему почить с миром!

Иенач выбежал вон. В его груди кружил вихрь противоречивых чувств, которые он с неимоверным трудом сдерживал при герцоге. Ему страшно было с кем бы то ни было встретиться и говорить, пока не стихнет эта внутренняя борьба. Оставив внизу праздничную городскую толчею, он торопливо поднялся на погруженные в сумрак горные луга и дал волю своим гневным мыслям, точно табуну закусивших удила коней. Но его рассудительный ум не отпустил узды, направляя разбушевавшиеся душевные силы на новые головоломные, однако же строго прослеженные тропы.

В его жизни была одна лишь цель — она поглощала его дни и тревожила его ночи, за нее, за эту цель, он боролся всеми силами души и тела, во имя нее сбивался на кровавые колеи и пытался приблизиться к ней путем справедливости и чести, долгие годы смиряя свою волю, служа покорным орудием благородной и, как ему представлялось, всемогущей в своей сфере личности, — еще сегодня казалось, до нее, до этой цели рукой подать, и вот она ускользнула от него — нет, сгинула на его глазах. Ибо одно он сознавал с ужасающей ясностью: его родине не бывать свободной, бесчестному человеку, безраздельно властвующему над слабовольным королем и по своему произволу направляющему внешнюю и внутреннюю политику Франции, — этому злому демону угодно держать Граубюнден под своим ярмом вплоть до всеобщего мира. А там удел его злосчастной родины предрешен: Ришелье свалит ее в одну кучу с другими краями, обреченными разделу и обмену, и когда при заключении мира начнется ярмарочный торг этими подневольными странами, она достанется тому, кто больше даст.

Вины герцога в этом не было. Он любил Граубюнден и хотел даровать ему свободу. Но у него недостало сил добиться своего против воли кардинала, тот обманул его доверие. Роган не решился бросить вызов сопернику, для которого вопросов совести не существовало; а пользоваться тем оружием, которое бьет без промаха и которым мастерски владел Ришелье, он считал для себя зазорным! Что, если подхватить оружие, за которое по-детски побоялся взяться герцог? И расставить ловушку самому охотнику?

Где искать человеческой справедливости, о которой радел Роган, и где ее прообраз, могущий служить примером и поощрением, — справедливость божеская? Та и другая — пустые бредни. Приманка для благочестивого глупца!.. В простодушии своем герцог полагал, что кардинал посчитается с обязательством, данным сильным слабому! В недомыслии своем он воображал, что Ришелье способен забыть и простить ему участие в междоусобной бойне на стороне гугенотов, что доблестными воинскими деяниями можно умилостивить всемогущего министра! Он был слеп, не понимая, что его подвиги, совершенные во славу Франции, лишь подстрекнули недоверие завистливого кардинала и решимость избавиться от соперника!

А в итоге чего достиг этот рыцарь христианства? Он очутился на краю пропасти, его песенка спета!.. И Иеначу он стал сейчас ненавистен именно потому, что он обманут и побежден. Но сам-то Иенач! Ведь и он был ослеплен восторженной любовью к этому образцу человеческого благородства! Он думал, что чистота помыслов, пленившая его, окажется ценностью и в расчетах кардинала… Да, конечно, Ришелье рассчитывал на эту ценность — как хитрый ловец рассчитывает на свою приманку, и сам Иенач, и не только он, с отчаянием подумал Георг, — отечество его пало жертвой чудовищного обмана.

Но, может быть, еще есть выход! Так прочь все колебания и преграды, прочь узы благодарности и обольщения любви, прочь себялюбивый страх запятнать свою чистоту. Долой все прошлое! Долой оковы привычных убеждений и предрассудков! Кто сказал, что благодарность обязывает к верности?

Обостренный сознанием опасности ум Иенача углубился теперь в хитросплетения французской политики. Высказанная Роганом тревога дала ему ключ к замыслам кардинала.

«Так оно и есть, — мысленно решил он. — Ришелье до тех пор будет держать у нас своего протестантского полководца, цока тот, обманутый сам, не кривя душой будет обманывать нас. Как только вера угаснет в нем или в нас, Ришелье тотчас же отзовет христианского правдолюбца и заменит его каким-нибудь солдафоном, своим клевретом… Но теперь я буду играть на этой гугенотской чести! Я сделаю эту твердыню своей опорой. Я не выпущу из рук этот ценный французский залог!» Он сжал свой железный кулак. Он стал думать, как осуществить коварный замысел, — и мысль, достойная Иуды, вынырнула из недр его души; когда же она предстала перед ним во всей своей неприкрытой мерзости, он содрогнулся. Но тут же, самоуверенно усмехнувшись, сказал себе: «Добрый герцог не разгадает меня, как его бог разгадал Иуду».

Он поспешил отвратить свой взор от измены этому праведнику; он мог изменить, но представлять себе измену не мог.

Теперь он устремил взгляд к далекой Франции и вызвал всемогущего кардинала сюда, в свой горный край, на поединок, грудь с грудью, хитрость с хитростью, вероломство с вероломством. Буйная радость захлестнула его сердце, оттого что нашелся в Граубюндене человек под стать лукавому высокопреосвященству.

Вскоре после того, как сестра Перепетуя благополучно доставила по назначению доверенное ее расторопности крайне важное письмо отсутствующего духовника, она, держа в одной руке корзиночку с лекарствами, а в другой — роговой фонарик, торопливо семенила по мосту через Рейн, близ деревни Зильс. На том берегу у монастыря была мыза, арендатор которой слег в лихорадке. Через одного из своих детей, обучавшегося в монастырской школе, больной попросил совета и помощи у сведущей во врачевании сестры. Она не побоялась пойти ночью, — мало того, ублаготворив недужного, она не повернула назад через мост, к монастырю, а поспешила дальше темными, но хорошо ей знакомыми тропинками к светившимся окнам замка Ридберг.

Немного погодя она уже стучалась в ворота, которые, ворча, отпер ей старик Лука, а вслед за тем, очутившись в незатейливо, по-старинному убранном, но уютно освещенном покое, сушила влажный от ночной росы подол монастырского одеяния перед осенним огнем камина и услаждала молчаливую Лукрецию назидательными разговорами. Письмо от отца Панкрацио, о красноречии которого монашенка была весьма высокого мнения, мимолетное появление полковника у калитки монастыря, блестящая монетка, которой он наградил босоногую вестницу, — все это служило пищей ее благочестивому воображению и бог весть какими сложными ходами привело ее к намерению нынче же ночью посетить синьорину, дабы до мельчайших подробностей рассказать ей обо всем. Полковник, говорила она, бродил вокруг стен святой обители, точно Каин, терзаемый угрызениями совести. Она бы только славословила и благоговела, но ничуть бы не удивилась, если бы господь сотворил великое чудо, приведя этого яростного противника католической веры, еретикам на посрамление, в лоно единственно истинной церкви божьей.

Так как Лукреция, по своему обычаю, ответила лишь тихой и печальной улыбкой, благочестивая сестра продолжала с еще пущим жаром:

— Напрасно вы, возлюбленная дочь моя, холодно и недоверчиво смотрите на радостную возможность обращения столь лютого грешника! Лучше молитесь, дабы неслыханное свершилось! Согласно человеческой природе вам положено питать ненависть и отвращение к этому кровавому злодею, но тем вернее молитва ваша, синьорина Лукреция, будет услышана святыми угодниками и зачтена вам в заслугу, как тягостная жертва. Конечно, она была бы еще крепче, если бы вы возносили ее, как невеста Христова, из сердца, троекратным обетом очистившегося от мирских помыслов.

Сестра Перепетуя произнесла это с глубоким вздохом и, в ожидании ответа, которого не последовало, принялась мешать угли. Увы, от нее не ускользнуло, что монашеское призвание Лукреции, в которое Перепетуя верила неуклонно, все еще не было ясно для самой девушки, а с переселения в осиротевший отчий дом она и вовсе оставила эту мысль.

Лукреция была одинока среди одичалой в эту жестокую военную пору челяди и обнищавших крестьян, что ни день приходивших к ней с жалобами на французский произвол. Одиночество, как видно, не шло ей на пользу. А тут еще жаждущий мести старик Лука не давал потускнеть черному кресту на стене, возле которой был убит ее отец, и как священную реликвию хранил в трухлявом дубовом ларе остро отточенный топор. Сестра опасалась, что синьорина поневоле всецело уйдет в себя и в тягостные воспоминания, которые со всех старой опутывают ее душу, убивая все семена жизни. Она не могла перешагнуть через пропасть, отделяющую ее прошлое от настоящего. Действительность почти не существовала для нее, всеми помыслами она тянулась к покойному отцу, многое унаследовав от его духовного склада, да и наружностью она с каждым годом все больше походила на него. Та же великолепная статность, та же горделивая осанка. Ее дядя, барон Рудольф, умер в изгнании, и, кроме его ничтожного своекорыстного сына, у нее не осталось никого из семьи. Правда, в Куре жила родственница ее матери, и Лукреция изредка ее навещала; но эта графиня Траверс, можно сказать, окаменела от долголетия, от превратностей многотрудной судьбы и, оставаясь ревностной католичкой, была лишь глухим отзвуком давно прошедших дней. За то, что Лукреция не зналась с семейством Ювальтов из Фюрстенау и с обитателями других соседних замков, Перепетуя никак не могла ее корить, ибо все они были протестантами и приверженцами французской партии. Но раз Лукреция так одинока, почему бы ей не сойти с этой безотрадной и уединенной тропы? Почему не вступить в общину смиренных дочерей святого Доминика?

Пока мысли сестры Перепетуи следовали этим излюбленным ею путем, Лукреция молча сидела за веретеном, и ее мысли текли совсем в ином направлении.

Она старалась понять, почему в пору своих самых кровавых неистовств Юрг был менее чужд ее уму и сердцу, нежели теперь, когда он пользуется почетом и уважением, состоя во всех советах страны и будучи приближенным французского герцога.

С возвращения домой она дважды издалека видела Георга, когда ездила в Кур навещать свою тетушку. Первый раз она стояла вечером возле кресла старушки и сквозь железный узор выгнутой решетки смотрела в окно на площадь, где солнечные лучи, покинув плиты мостовой, еще играли на струях фонтана. Полковник прогуливался по противоположной стороне, а рядом важно выступал какой-то магистратский чин, жадно ловя каждое его слово и кивком одобряя любое его замечание. Речь, по-видимому, шла о каком-то сложном юридическом случае.

Во второй раз полковник оживленно шутил в кругу французских дворян, очевидно возвращаясь после совместного обеда. И так звонко звучал его голос, таким умом сияло его лицо, что каждому он представлялся одним из тех редких баловней судьбы, которые с легкостью прокладывают себе путь к успеху и, как докучные узы, сбрасывают прочь непоправимое прошлое.

«Теперь мне ясно, — призналась она себе, — этот всеобщий друг-приятель ни в чем не похож на Юрга, которого я любила: ни на дерзкого от робости мальчика, моего защитника с темными и скрытными глазами, ни на беспощадного юного бунтаря, сокрушившего мое счастье, как горный ручей крушит берега, ни на зрелого мужчину, на которого я в мстительных снах поднимала руку, ни на того, с кем я после долгих лет страдания встретилась на Сан-Бернардино, в ком, казалось мне, вновь обрела родную душу, кого заключила в свои объятия, — нет, прежний Юрг превратился в ловкого придворного льстеца, в расчетливого дипломата… От меня он хочет отделаться, откупиться, потому и возвратил мне Ридберг. Я ему страшна, как живой укор, как призрак былого». При этом она забыла, что сама строго-настрого запретила ему впредь переступать порог ее дома.

— Пресвятая матерь божья, что там за содом?! — Сестра Перепетуя подскочила от неожиданности, — сторожевые псы заливались неистовым лаем на замковом валу; унимая их, кричали слуги, а в ворота раздавался настойчивый стук. Когда же Лукреция открыла окно, она услышала спор между несговорчивым Лукой и кем-то, кто повелительным голосом требовал впустить его.

Но вот в комнату вбежал сам старик, — его невозмутимая физиономия выражала непривычную растерянность.

— Синьорина, вас желает видеть наедине один человек! — объявил он и шепотом, с нескрываемым возмущением пояснил: — Полковник Иенач, накажи его господь!

Лукреция стояла бледная, выпрямившись во весь рост. Она с первого же звука узнала голос за воротами.

— Сейчас же впусти его! И приведи сюда! — приказала она старику, который выжидающе смотрел на нее и повиновался с явной неохотой.

Монашенка поднялась с места и заняла в глубокой оконной нище позицию безмолвного наблюдателя. Там на скамье лежал ее плащ; она расправила его, но на себя не надела.

Послышались торопливые шаги, и перед Лукрецией с решительным и радостным лицом предстал Георг Иенач, приветствуя ее непринужденным, но крайне почтительным поклоном.

С благочестиво-простодушной миной, полузакрыв глаза, но при этом зорко следя за статной четой, сестра Перепетуя не уставала дивиться.

На высоком ясном челе полковника не было и следа каиновой печати, и, странное дело, у дочери Планта сияли глаза, когда она смелым и гордым — в точности отцовским — взглядом смотрела на него и как будто тянулась вверх, чтобы дорасти до своего могучего недруга.

Но разговор, который Перепетуе не терпелось услышать, все не начинался. Владелица замка обратилась к Луке, с грозным видом остановившемуся в дверях:

— Благочестивая сестрица собирается домой, ночь темная, а путь далекий. Проводи ее хотя бы через мост, уж очень он ненадежный.

И синьорина ласково распрощалась с Перепетуей.

Не успела монашенка опомниться, как очутилась за воротами замка, и Лука пошел вперед, светя ей в темноте дымным смоляным факелом.

— Усылает меня прочь, — громко ворчал он, словно призывая сестру в свидетельницы, — а уж куда бы лучше — и время и место самые подходящие.

Когда Иенач остался наедине с Лукрецией, сидевшей напротив него у камина, он заговорил ясно и сжато:

— Вас справедливо удивляет, как мог я войти в дом вашего отца. Но я знаю, вы не считаете меня способным докучать вам желаниями, которые заключены в тайниках моего сердца. Иначе вы не допустили бы меня нарушать вновь восстановленный в Ридберге мир. И все же я пришел к вам с домогательством, с просьбой о великой услуге, и вы окажете мне ее, если я не ошибся в вас и наша родина так же дорога вам, как и мне; ибо вы должны действовать взамен меня. Я собираюсь заключить союз с Испанией. В этом наше единственное спасение. Ришелье предает наши интересы, а добрый герцог — игрушка в его руках, прекрасный мираж, которым этот бессовестный лукавец обманывает и обольщает нас. Но кто завяжет спасительный узел? Мне самому нельзя отлучиться — я должен исподволь раскрыть нашему народу глаза на грозящую ему опасность, в то же время усыпляя знаками сугубой преданности подозрения герцога, которого я буду держать здесь как заложника… Вас поражает, что я, враг Испании, прибегаю к этой отраве?.. Не удивляйтесь. Лишь поставив крест на своем прошлом и отрекшись от себя, от прежнего Иенача, могу я стать освободителем своей родины, а иначе Граубюнден погибнет. Сербеллони ожидает меня самого или кого-то, кому я доверяю, как самому себе, — если только, сказал он, у меня найдется такой человек. Я доверяю лишь вам.

Лукреция неуверенно взглянула на освещенное пламенем очага давно знакомое лицо и прочла в нем высшее напряжение воли и решимость не на жизнь, а на смерть.

— Вам, Иенач, известно, к какой партии принадлежал мой отец, за что и как он умер, — начала она. — Вам известно, как я ему верила и как любила его. Я никогда не могла примириться со взглядами, которых не разделял он. Да и французские нравы, невзирая на отеческую заботу герцога обо мне, бесприютной, оставались мне далеки и чужды. Я так и не освоилась с ними. Но вас-то, Юрг, с Испанией издавна разделяют многие кровавые дела. А доброму герцогу вы обязаны и жизнью и славой! Он подарил вас неограниченным доверием, вы знаете, как искренне он желает нашей родине добра, — неужто же вы не любите его?.. Как можете вы — пускай ради блага родины — искать новых союзников и, не теряя себя, менять свою сущность, как змея меняет кожу?

— Что тебе герцог, Лукреция? Зачем тебе болеть душой за иноземца! Неужто сердце твое не очерствело после всего, что пришлось тебе выстрадать и чем сам я грешен против тебя и твоего рода? Оглядись вокруг… Все наши долины в развалинах и пожарищах! Неужто никогда не придет сюда мир, не вернется свобода и право? Герцог не в силах спасти нас. Он боится запятнать свои святошеские брачные одежды. Но и я опираюсь на слово божие. «Я подымаю свод небес, — глаголет господь, — земную же юдоль я отдал в удел детям человеческим…» Разве ты не видишь, Лукреция, какое все мы, рожденные в междоусобных войнах, отчаянное, виновное и несчастливое племя! Там брат убил брата, а здесь мертвец разделяет двоих любящих, суженых друг другу. Нам нельзя быть мельче, нежели наш удел! Я стою за рулем и веду граубюнденское суденышко между рифами и скалами, а руки у меня давно уже стерты в кровь. Возьми весло и помоги мне! Хотя бы сейчас не сомневайся во мне и помоги мне, Лукреция! — настаивал он.

— Так скажи же, что я должна делать? — спросила она, и, как у истой граубюнденки, глаза ее загорелись отвагой.

— Поезжай в Милан, — радостно откликнулся он, — там ты увидишь отца Панкрацио, и он введет тебя к наместнику. Сербеллони с давних пор знает, кто ты такая. Договорись с ним об условиях, которые я изложу тебе письменно. Если ты захочешь что-нибудь сообщить мне, можешь все передать через отца Панкрацио, — его помощь тебе обеспечена в любом случае.

— И ты всерьез хочешь, чтобы я ехала в Италию вести переговоры от твоего имени? — удивленно спросила она. — Я понятия не имею о политических тонкостях!

— Я ничего от тебя и не требую, — успокоил он ее, — кроме того, что тебе под силу и что, я верю, ты свято исполнишь, — ты сбережешь мою тайну, хотя бы даже ценою жизни, и в переговорах ни на йоту не отступишься от моих условий. Во всем прочем Панкрацио будет тебе превосходным и добросовестным советчиком. Дай мне перо и чернила, я по пунктам запишу тебе все, что ты должна отстаивать.

Лукреция встала и подошла к внутренней, обшитой волнистым орехом стене башенной комнаты. Она откинула и укрепила на железной подпоре доску секретера, искусно вделанного в панель, и полковник принялся писать, а девушка, стоя позади него, внимательно следила за его пером.

«Донна Лукреция Планта уполномочена мною вести переговоры с особой его превосходительства герцога Сербеллони на основе нижеследующих условий:

Наместник стягивает у форта Фуэнтес, близ границ Вальтеллины, отряд в количестве не менее десяти тысяч человек.

Он договаривается с инсбрукским двором о том, чтобы имперское войско той же численности было выставлено у северной границы граубюнденских земель близ Финстермюнца и на Луцийском перевале.

Командиры обоих отрядов подчиняются полковнику Иеначу и вступают на землю Граубюндена лишь по письменному приказу означенного полковника.

Полковник Иенач обязуется перед Испанией настоять на выводе из пределов Граубюндена не позднее чем в годичный срок всех расположенных там французских войск вплоть до единого солдата.

Испанская корона, со своей стороны, дает обязательство признать и обеспечить независимость трех союзных земель в прежних границах».

Пока подсыхали чернила, Иенач еще раз проглядел бумагу, а затем поставил под ней полную свою подпись.

Втайне он содрогнулся, увидев, как его чудовищный замысел облекся в плоть, точно вызванный заклинаниями беса, который то ли спасет, то ли сгубит его, а Лукреция, следя за его взглядом, скорее, чем можно было ожидать, уловила суть дела и поняла свою непосредственную задачу. Ей представилось, что речь идет о молниеносном, тщательно обдуманном и по возможности бескровном перевороте, и это было ей по душе, ее прямой натуре претило бы плести нити сложных интриг.

В ту минуту, как Иенач, сложив доверенность, передал ее синьорине Планта, на пороге, наспех разделавшись с поручением, вновь появился седобородый кастелян, и полковник приказал ему подвести к крыльцу вороного.

— Не забудь взять с собой старого ворчуна, Лукреция. Своими заботливыми медвежьими лапами он еще может отпугнуть врагов, — приветливо сказал Иенач и, поднявшись, вместе с хозяйкой подошел к окну. Ему не хотелось с ней расставаться. — Ночь совсем ясная, — заметил он, выглянув в окно. — Когда ты думаешь ехать?

— Завтра на рассвете. Обо мне ты будешь знать от Панкрацио, — сказала Лукреция. — Ты стал большим человеком, Юрг. Не мудрено, что женщины и капуцины у тебя на побегушках! — И на глаза ее навернулись слезы.

По этим насмешливо-грустным словам он узнал Лукрецию своих юных дней. Теперь она стала выше и величавей, наново расцвела, посмуглела от живительного дыхания родных гор. Ночной ветер играл завитками волос на ее висках, выбившимися из темной косы, венцом уложенной на голове, а глаза светились радостной силой, какой не увидишь под томительно-знойным небом Юга.

Милые сердцу воспоминания проснулись в нем; не совладав с собой, он обнял ее.

— Кажется, мы совсем недавно играли вместе там, внизу, — тихо промолвил он, глядя на деревья ридбергского сада, шелестевшие на осеннем ветру.

Она вздрогнула всем телом — перед ней встал образ отца — и, отвернувшись от Георга, устремила взгляд в темноту.

— Что это за огни на дороге вдоль Хейнценберга? Должно быть, похоронная процессия? — спросила она.

Иенач пристально взглянул на тот берег Рейна.

— Это факелы освещают путь герцогу, который под покровом ночи переезжает в Кур, — ответил он, еще раз заглянул в ее блестящие от слез глаза, торопливо поцеловал ей руку и удалился.

Герцог Генрих выбрал для своего местожительства в Куре величественный дом доктора Фортунаса Шпрехера. Граубюнденский ученый дворянин с превеликой готовностью предоставил его в распоряжение сиятельного гостя, смолоду питая честолюбивую страсть к знакомству с прославленными историческими личностями, ибо длительное общение с ними было плодотворно для его ученых трудов.

Едва только герцог был устроен в лучших покоях поместительного патрицианского дома со всем благолепием, какое подобало его сану и было доступно в здешнем горном республиканском краю, как после нескольких хмурых и ветреных дней крупными хлопьями посыпал снег. Наступила ранняя зима, белый покров так и не сошел с крутых кровель и строгих ступенчатых фронтонов старой епископской резиденции до самого конца февраля, когда феновые бури бушуют по стране и с первыми мартовскими днями жарче пригревает солнце.

Зиму добрый герцог провел в невольном бездействии, — от своих войск, стоявших в Вальтеллине, он был отрезан непроходимыми снегами, а переговоры с французским двором застыли на мертвой точке, ни на шаг не продвинувшись к цели. Если бы не забота о подписании договора наряду с другими заботами и сомнениями и если бы деятельному уму полководца не была мучительна вынужденная праздность, он чувствовал бы себя совсем недурно в шпрехеровском доме и в обществе своих бесхитростных единоверцев-протестантов.

Доктор Шпрехер почитал для себя высокой честью присутствие Рогана. Еще бы! Наконец-то исполнилась долголетняя его мечта составить жизнеописание своего сиятельного гостя, черпая сведения из первоисточника. С присущей ему деликатностью и сердечной добротой герцог не погнушался ежедневно сообщать внимательному хозяину какой-нибудь эпизод своей прихотливой судьбы; говорил он по-итальянски, и на этом же языке ученый составлял очерк его жизни, который предназначался, по настоянию сиятельного гостя, в дар герцогине, все еще пребывавшей в Венеции, а также дочери Рогана, Маргарите, обрученной с герцогом Бернгардом Веймарским. Доктора не слишком радовал такой изысканный, но узкий круг читателей. Он предпочел бы, к вящему прославлению герцога и отнюдь не к посрамлению составителя, без ложной скромности незамедлительно увековечить свой старательный и отмённый труд, напечатав его и выпустив в свет.

Совсем по-иному проводил время адъютант герцога, неугомонный Вертмюллер. Он посещал как высшие, так и низшие слои местного общества. За короткий срок он стал известнейшей личностью во всем городке, от епископского дворца, где его недолюбливали за острый взгляд и злой язык, и игорного стола, где он, наоборот, всегда был желанным гостем, и вплоть до самых подозрительных, ютившихся по закоулкам кабачков, где его тоже радостно встречали в долгие зимние вечера, а нередко еще охотнее провожали. Своими колкостями и дерзкими политическими выпадами он умел так раззадорить тугодумов-граубюнденцев, что им случалось не в меру разоткровенничаться, в чем они потом горько каялись.

Для благодарных: слушателей, вдохновлявших его своей тупоумной доверчивостью, у него были в запасе тайные познания, которые не имели бы успеха в герцогских покоях и которыми он был обязан основательному изучению математики и физики. Он пускал в ход и карточные фокусы, и нехитрые чудеса, снискавшие ему в низших сферах его деятельности нешуточную репутацию чародея, что было ему на руку, однако весьма небезопасно в той среде, где недолог путь от испуганной головы до крепкого кулака.

Ночные засады и потасовки скорее раззадоривали хладнокровную отвагу лейтенанта, вместо того чтобы отпугнуть его от буйных забав. Впрочем, он умудрялся выходить сухим из воды без урона для своей военной чести, ибо к тому времени, как разгар страстей и работа кулаков достигали высшей точки, он уже на цыпочках крался в свою комнату по тихим покоям шпрехеровского дома мимо апартаментов герцога.

Герцог многое прощал Вертмюллеру за безоговорочную преданность и неусыпное усердие, а тот донимал его своими хитроумными наблюдениями и зловещими прорицаниями. Право же, он как будто задался целью не давать своему высокому повелителю ни отдыха, ни срока.

Главной своей мишенью неумолимый лейтенант избрал Иенача, чья преданность все росла по мере того, как сгущались тучи, кто ежедневно посещал герцога, вменив себе в обязанность рассеивать его тревоги, предвосхищать желания, на лету схватывать его сомнения, в корне пресекая их бодрой уверенностью либо опровергая убедительными доводами, Иенача — разумнейшего из герцогских советников и народного кумира! Вертмюллер следил за каждым шагом полковника и буквально на стену лез, когда герцог с улыбкой отмахивался от его предостережений, приписывая их безрассудной ревности к своему любимцу или естественной антипатии двух прямо противоположных темпераментов.

Чего только не наговаривал Вертмюллер!

Провал Кьявеннского договора был известен одному-единственному граубюнденцу, и герцог не сомневался, что тот хранит доверенную ему тайну, а послушать лейтенанта, так эта весть давным-давно, словно с умыслом, разглашена повсюду, вплоть до отдаленных шалашей; и не то чтобы ее передавали шепотком, нет, она гремела по ту и по эту сторону Ретийских Альп.

Но это еще что! Надвигалась гроза пострашнее — Вертмюллер уверял, что Граубюнден ведет переговоры с Испанией. И не одни только партийные вожаки и смутьяны строили козни, а весь народ волновался и замышлял восстать против Франции, и все нити заговора держал в руках подлый лицемер Иенач…

Герцог в ответ беспечно возражал, что такого еще никогда не бывало. И немыслимое это дело, чтобы целый народ как бы составил тайное общество заговорщиков, уж непременно кто-нибудь из его честных приверженцев, каких немало здесь, в стране, поспешил бы его предостеречь. На худой конец, о подобных неслыханных по вероломству замыслах его поставил бы в известность оказавший ему гостеприимство доктор Шпрехер, человек положительный, широко осведомленный, не связанный ни с какой партией, а уж насчет чистоты его намерений даже и лейтенанту сказать нечего.

Однако неисправимого цюрихского скептика не убеждали эти доводы.

Заговор народа в целом, признавал он, невозможен нигде, кроме как среди граубюнденцев, счастливо сочетающих северную флегму с южным лукавством. Любой из них перещеголяет прожженнейшего дипломата. Политиканство здесь у всех и у каждого в крови, а потому не мудрено, что целый народ говорит или молчит, как один, когда дело идет о заведомой выгоде; вся трудность заключается в том, чтобы втолковать тугодумам, в чем для них расчет, а уж тут такой народный трибун, как Иенач, надо полагать, преуспел…

Что до ученого мужа, то хулить его он не намерен, однако же сомневается в его храбрости, особенно перед лицом некоего тайного судилища, о котором усердно поговаривают. Он не вправе сказать, из каких источников, однако у него есть сведения, что в стране учрежден тайный союз, устав которого именуется цепью, верно, для того, чтобы показать, как прочно пригнаны его звенья, как крепко связаны его сочлены круговой порукой. За измену положена смерть. Он вовсе не утверждает, что доктор Шпрехер является звеном этой цепи, не той он закалки человек, но весьма вероятно, что пресловутой шайки он боится без памяти.

К тайному заговору, разоблачение которого карается смертью, герцог отнесся как к измышлению праздного ума.

— Вас этим всем потчуют, чтобы пуще разжечь вашу недоверчивость! — подтрунивал он над Вертмюллером. — И поделом вам за злой язык!

Подозрительнее всего была лейтенанту та льстивая беззастенчивость, с какой Иенач старался обмануть герцога насчёт его положения при французском дворе. Казалось бы, Генриху Рогану лучше было самому судить об этом. «Что же руководило граубюнденцем? — недоумевал Вертмюллер. — Не иначе как дьявольский умысел со всех сторон опутать доброго герцога сетями лжи и бесовского дурмана и, успокоив его тревоги, тем вернее привести его к погибели».

И ненависть лейтенанта к полковнику превысила в конце концов все пределы.

Из Парижа, ничего не добившись, явился Приоло, — Вертмюллер немедленно заподозрил, что он посвящен в тактику проволочек и работает на руку кардиналу. Герцог тут же отослал его назад с настойчивыми уверениями, что медлить далее нельзя, — ежели не будет подписан этот вполне благоприятный для Франции договор, граубюнденцы склонятся на обещания Испании.

Не успел Приоло уехать, как отважный де Лекк, которого Роган оставил во главе своего войска в Валь-теллине, доложил о тревожных признаках ослушания среди его граубюнденских полков, что свидетельствует о недовольстве в самом народе. Он бы не придал значения этим единичным случаям, если бы испанцы не сосредоточили у границ довольно крупных сил, а герцог не был бы оторван от своей армии и не находился бы в самом сердце страны, где, как он опасается, день ото дня растет возмущение против Франции. Под конец он заклинал герцога во что бы то ни стало соединиться со своим верным вальтеллинским войском. Избавившись от тяжкой ответственности и, вручив командование в руки доблестнейшего полководца, он, Лекк, будет счастлив бок о бок с ним воевать противу целого света.

Вертмюллер восторженно отнесся к этой спасительной просьбе и был вне себя от ярости, когда после ближайшего же визита полковника услышал с его слов, что пребывание герцога в Куре вполне безопасно, а при том, как его чтут в стране, оно весьма полезно для интересов Франции и даже необходимо для умиротворения умов.

Но благородному герцогу пришлось все-таки усомниться. Вертмюллер напал на такую улику, которая способна была поколебать самое слепое доверие.

В кабачке под вывеской «Пыльный приют» он свел знакомство с итальянским знахарем и случайно узнал, что тот подумывает возвратиться в страну лавров и, мирт. Плюгавый проходимец, ввиду здешних холодов согревавший себе нутро коварным местным вином, в пьяном угаре похвалялся важнейшими дипломатическими связями и полномочиями; у Вертмюллера, который его с интересом слушал и усиленно потчевал, внезапно блеснуло воспоминание. Покидая как-то поздним вечером епископскую резиденцию, он при свете луны увидел в дальнем углу двора приметную плюгавую фигурку в оживленной беседе с каким-то плечистым великаном; это длилось одно мгновение — услышав звон его шпор, оба скрылись в боковых воротах, однако его быстрый взгляд успел рассмотреть выразительную наружность ярмарочного лекаря, а в человеке, закутанном в плащ, узнать полковника Иенача. Этого было достаточно, чтобы подстрекнуть предприимчивого и соскучившегося от зимнего застоя лейтенанта к веселой проделке. Подкараулив отъезд итальянца, он отпросился на несколько дней и поскакал вслед за шарлатаном на своем резвом гнедом, догнал его под вечер первого дня и, как разбойник с большой дороги, напал на него в глухом месте горной тропы. Перепуганному знахарю пришлось выложить все содержимое из ящика со снадобьями, а затем Вертмюллер обыскал его самого. Каково же было торжество лейтенанта, когда, дружелюбно похлопывая целителя по спине, он услышал шелест бумаги, зашитой между сукном и подкладкой. Пластырными ножницами из аптечки злополучного лекаря он вспорол его красный кафтан и целехоньким извлек оттуда собственноручное послание своего недруга, в котором Иенач давал некоему капуцину поручения к миланскому наместнику Сербеллони. Смысл письма, правда, был неясен, но самый факт говорил за себя. Успокоив дрожавшего зубодера и подкрепив его из своей фляжки, Вертмюллер радостно поскакал назад, в Кур. Наконец-то предатель Иенач у него в руках!

До города он добрался далеко за полночь и едва умолил, чтобы его допустили к герцогу. Обуздав свое нетерпение, он ограничился тем, что передал своему повелителю предательское письмо и вкратце изложил ход событий. Когда же наутро, выспавшись блаженным сном, Вертмюллер предстал перед герцогом, тот оказался в крайне подавленном состоянии духа и отнюдь не был склонен обсуждать с адъютантом это, как он выразился, непонятное и прискорбное происшествие. Ему хотелось выслушать сперва объяснения другой стороны.

Незадолго до того часа, когда Иенач имел обыкновение наносить положенный визит герцогу, лейтенант был отправлен с повседневным приказом по прирейнскому гарнизону, и, как ни гнал он коня, все же он опоздал, и очная ставка между ним и полковником в присутствии герцога Генриха не состоялась.

Когда он вернулся, герцог был в самом радужном настроении, словно избавился от тяжкого гнета.

— Благодарю вас, милейший Вертмюллер, за ваше похвальное усердие, — сразу же начал он. — Правда, на сей раз, при своей проницательности и зоркости, вы попали впросак. Мне, право, жаль уязвлять ваше тщеславие. Но Иенач был здесь, и я открыто потребовал у него отчета. Он обелил себя вполне. Письмо — подложное, и рука его на редкость ловко подделана. У полковника много врагов, которым важно повредить ему в моих глазах. Им и невдомек, что своими происками они только укрепляют мое к нему доверие. Такие враги есть у него и при епископском дворе среди духовных лиц, с которыми вы встречаетесь за карточным столом. Они вас раскусили и строили весь расчет на вашей подозрительности и предприимчивости. Вы ведь не делаете секрета из своего нерасположения к полковнику, а также, к вашей чести будь сказано, из своей привязанности ко мне, — вот духовные особы и состряпали ловкую интригу. Они подкупили этого жалкого лекаря, — сознайтесь, он отлично справился со своей ролью. Итальянца хлебом не корми, только дай ему разыграть комедию! И, наконец, что касается озадачившей вас ночной беседы между Иена-чем и знахарем поблизости от епископского дворца, то она в самом деле имела место — только речь там шла об удалении мозолей. Вспомните, вы еще подняли полковника на смех, когда заметили на днях, что левая нога у него обута в домашнюю туфлю.

Во время этой речи подвижное лицо Вертмюллера до такой степени насупилось, что герцог положил ему руку на плечо и приветливо добавил на прощание:

— Не будем больше об этом говорить, дружок, все дело выеденного яйца не стоит.

Бесплодно ломая себе голову, как бы все-таки найти управу на полковника, Вертмюллер покинул герцогский кабинет. Он был так разъярен, что даже не заметил небесного создания, которое поднималось по лестнице навстречу ему. Это была златокудрая хозяйская дочка, фрейлейн Амантия Шпрехер, направлявшаяся к герцогу с букетом первых ландышей. Мало того что лейтенант не обратил на нее внимания, этот необузданный дикарь, сбегая по каменным ступеням, чуть не сбил ее с ног. Она в испуге схватилась за кованые железные перила, с недоумением и с укоризной посмотрев ему вслед невинными голубыми глазами.

И это тот самый Вертмюллер, который обычно явно восторгался ее миловидностью и всю зиму состоял в ее присяжных танцорах? Да и на завтра, на последний, самый блестящий карнавальный бал, он тоже заранее ангажировал ее. Какая же муха его укусила?

Правда, он и прежде, случалось, смущал ее бесцеремонными насмешками над граубюнденскими делами и обычаями. Впрочем, кого и щадил его острый язык! Для нее он до сих пор делал исключение, и ей это очень льстило.

Ее нежная юная прелесть и ровный, миролюбивый нрав, в силу противоположности, притягивали и успокаивали неугомонного лейтенанта. А Шпрехерова дочка самым целомудренным образом задумывалась подчас, каков будет этот цюрихский сорвиголова в качестве супруга, и его отвага, его неоспоримая преданность благочестивому и благородному герцогу, его высокие жизненные цели в ее чистом и мудром сердце брали перевес над присущей Вертмюллеру строптивостью и духом противоречия, над глумливым отношением к духовным лицам и церковным обрядам, что скорее всего было страшнее на словах, нежели на деле. Однако же она еще отнюдь не пришла к благоприятным выводам, особенно после столь неучтивой встречи.

Она беспечно отмахнулась от этих мыслей и медленно взошла на последние ступени, приводя в порядок пучок серебристых цветов.

К благородному гостю своего отца фрейлейн Амантия питала безграничное почтение без тени настороженной робости, которую исключала приветливая простота герцога. Каждый день к тому времени, когда он был рад отвлечься, она появлялась в приемной герцога и осведомлялась о его пожеланиях. И если у него не было срочных дел, он ни разу не преминул задержать милую девушку и осведомиться о том, что занимает ее нынче.

В этот день она только что возвратилась с воскресной проповеди и была не столько воодушевлена, сколько озадачена, ибо пастор Залуц с большой горячностью проповедовал на неположенный сегодня евангельский текст — и какой же странный текст! — о предательстве Иуды Искариота, от Матфея, глава двадцать шестая! Своей проповедью он поверг слушателей в большое смятение, каждый искал, в кого же метит пастор и, по словам фрейлейн Амантии, вопрошал себя, как в свое время вопрошали ученики: «Не я ли, господи?»

Несколько дней спустя, а именно девятнадцатого марта, ученый дворянин Фортунатус Шпрехер поспешно поднимался в покои своего сиятельного постояльца. Столь раннее посещение никак не могло быть связано с жизнеописанием герцога. Да и лицо ученого было сумрачнее обычного, а в руках он судорожно сжимал украшенный граубюнденским гербом большой печатный лист, похожий на официальные извещения, какие прибивают к стенам домов.

Добравшись доверху, он остановился перевести дух и приободриться. Однако, не дождавшись, пока камердинер доложит о нем, он забыл о привычной бережной учтивости и ворвался в кабинет герцога, который читал Библию, сидя в выступе в виде фонаря, и с удивлением поднял глаза навстречу неожиданному гостю.

— Чрезвычайной важности обстоятельству вынуждают меня прервать утреннюю молитву вашей светлости. Страшно вымолвить, но меня к тому побуждает тревога за вашу сиятельную особу. Если бы могли вы заглянуть мне в душу, вы куда лучше, чем из моих слов, убедились бы в моей непритворной преданности, способной выдержать любое испытание. Будучи всецело погружен в свои ученые труды, я пренебрегал суетной молвой и потому, увы, не придал значения сумбурным толкам, тревожившим в последнее время мой слух. Мне не хотелось понапрасну беспокоить вас.

Герцог стремительно поднялся.

— Говорите, сударь, что случилось? — твердо и спокойно приказал он. — Что это за бумага? Покажите мне ее.

Шпрехер протянул ему роковое извещение и упавшим голосом простонал:

— Бунт против Франции, Юрг Иенач назначен главнокомандующим войсками трех союзных земель!

Роган пробежал бумагу глазами и побледнел.

Это было воззвание к народу, где немногословно и четко излагались претензии граубюнденцев к французской короне; далее следовал призыв положиться на Испанию и Австрию, выражающих готовность восстановить Граубюнден в прежних границах и возвратить ему прежние свободы.

Командующим всеми граубюнденскими военными силами назначался Юрг Иенач.

Заключительные слова гласили:

«Беритесь за меч, общины трех союзных земель, подымайтесь на бой с врагом во имя господне. Девятнадцатого сего марта месяца собирайтесь у Цицерса близ Кура». Воззвание было скреплено главами трех земель — первой стояла подпись Мейера, обер-бургомистра города Кура.

Герцог гневно швырнул бумагу на стол. Кликнув слуг, он приказал седлать коней и вызвать Вертмюллера, чтобы с ним вместе ехать в прирейнские крепости. Быстрота мысли, присутствие духа и воинская энергия ни на миг не покинули его.

Пока слуга одевал герцога, запуганный Шпрехер пытался в чем-то его заверять, что-то указывать и советовать.

— Подписавшиеся все, как один, члены тайного сообщества. Видит бог, я считал, что оно радеет об общей пользе и что у него нет никаких опасных побочных целей! А каков бургомистр Мейер! Он всегда так презрительно отзывался о переметной суме, Иеначе, и поносил папистскую Испанию! Боюсь, ваша светлость, что неприкосновенность моего жилища недостаточна, чтобы оградить вашу особу! К прирейнским укреплениям вам уже не пробиться, — народ со всех сторон стекается к Цицерсу. Что это, боже правый, со всех колоколен бьют в набат! Пожалуй, лучше вам бежать ночью в Цюрих, а уж оттуда окольными путями пробраться к вашей армии в Вальтеллину.

Не успел он договорить, как под окнами послышался стремительный стук копыт, и через минуту перед герцогом, вытянувшись в струнку, но гневно сверкая глазами, стоял адъютант Вертмюллер.

— Ваша светлость, граубюнденские полки в Домлечге взбунтовались и с развернутыми знаменами двигаются на Кур, — отрапортовал он. — Сегодня утром я поехал в Рейхенау и чуть было не попал им в лапы. Они следуют за мной по пятам! Как известно вашей светлости, здесь, в городе, стоят только волонтеры из Претигау. Это люди верные! Я отрядил их к северным воротам. Их командир Янет клятвенно заверил меня, что он душой и телом предан вам и будет сражаться за вас против всей испанской и изменнической своры, Лошади и люди наготове. Если волонтеры будут прикрывать нас с тылу, мы еще можем пробиться к прирейнским укреплениям. А встретим шайку взбунтовавшейся черни, так подомнем смутьянов под копыта коней.

Герцог Генрих кивком головы одобрил этот отважный план, который отвечал его собственным намерениям и, мимоходом попрощавшись с господином Шпрехером, поспешил к выходу.

Но он уже был пленником.

Когда Вертмюллер распахнул дверь приемной, снизу донесся многоголосый гул и топот шагов по лестнице. Зазвенели шпоры, послышался приглушенный отрывистый разговор. Герцог остановился и стиснул рукоять шпаги.

У дверей нерешительно топтались какие-то личности, одни в военном, другие в штатском. Никто не решался сунуться вперед. Но вот они посторонились, Георг Иенач выступил из толпы и перешагнул порог. За ним последовали Гулер, граф Траверс и видный, широколицый косоглазый мужчина в бургомистерском одеянии, при золотой цепи.

Они охотно уступили дорогу полковнику Иеначу. Обнажив голову, он решительно приблизился к герцогу, — тот встретил его высокомерным взглядом. Иенач был бледен как смерть, лицо его словно окаменело, но голос прозвучал на диво спокойно и холодно.

— Ваша светлость, вы в наших руках. Мы восстали для самообороны, и не против вас, а против французской королевской власти. Вы не понимали того, что нам давно уже стало ясно: кардинал не желает подписать наш с вами совместный договор. Он хочет удержать нас до предстоящего всеобщего мира, когда пустит нас в оборот как французский товар для меновой торговли. Он легко поступится вашей незапятнанной честью, которую дал нам в залог. Сам французский король со своим кардиналом побудили нас искать менее накладной помощи у нашего исконного врага — и мы добились ее. Видит бог, нелегко нам было поставить свою свободу под защиту Испании. Вот вкратце чего мы требуем от вас и в чем вы нам отказать не можете: к вашим прирейнским укреплениям толпами стекаются граубюнденские ополченцы. Полки вступают в Кур. Я освободил их от повиновения вам и приказал присягнуть на верность главам трех союзных земель. Австрияки стоят на Луцийском перевале, испанцы — у крепости Фуэнтес. Силы тех и других превосходят ваши. По моему знаку они перейдут границу. Взгляните, вот полномочия, данные мне испанскими и австрийскими властями и подписанные самим императором, а также наместником Сербеллони! — Он развернул две бумаги. — Лекк бессилен прийти вам на помощь, — стоит ему двинуться к альпийским перевалам, как испанцы выступят из Фуэнтеса в Вальтеллину. Как видите, ваши полки окружены со всех сторон; вы один можете спасти войско своего короля, для чего вам надобно подписать вот это соглашение.

Иенач взял из рук бургомистра третью бумагу и прочитал:

— «Французские войска оставляют как прирейнские укрепления, так и Вальтеллину.

Они добровольно и в кратчайший срок покидают Граубюнден.

Герцог Генрих Роган, пэр Франции и генерал-лейтенант французской армии, остается в Куре нашим заложником впредь до того, как будет выполнено это заключенное между ним и нами соглашение.

Сиятельный герцог честным своим словом ручается, что соглашение будет выполнено в точности, невзирая на возможное противодействие со стороны французского двора».

Вот как обстоит дело. Мы не вправе, ваша светлость, взывать к тем теплым чувствам, которые внушал вам наш Граубюнден, ибо мы позаботились о себе помимо вас и против вас. Но, помните, — отказавшись подписать договор, вы ввергнете в необозримые жесточайшие бедствия ту страну, которая привыкла почитать вас как своего доброго гения.

Герцог не взял протянутого ему свитка. Он отвернулся со слезами гнева на глазах и дрогнувшим голосом произнес:

— Много неблагодарности видел я на своем веку. Но никогда еще за мое доверие мне не платили такой черной изменой, а за уважение к правам слабейшего — змеиным коварством и поношением. Подписывать я не стану. Я не могу до такой степени унизить Францию и ее полководца.

Наступившую после этих слов тишину нарушили шум и крики возле незакрытых дверей. Сквозь толпу на лестнице и в сенях пробился широкоплечий рыжеволосый офицер и настойчиво требовал генерала Иенача.

— Вы здесь ни к чему, капитан Галлус! — злобно закричал Иенач. — Что вам нужно?

— Мне нужны ваши указания, — грубым голосом закричал в ответ офицер. — Янетовы волонтеры не желают присягать наново. Вы продали их испанским попам, говорят они, а присягать они присягали Франции и никому, кроме герцога, повиноваться не будут.

Иенач помертвел от бешенства. Обернувшись к Галлусу, он хрипло выкрикнул:

— Двинуть на них мой полк! Всех перестрелять! — Затем снова повернулся к герцогу и, не помня себя, сдавленным голосом предостерег: — Кровь их падет на вас, герцог Роган!

Герцог вздрогнул и застыл на мгновение во власти мучительной внутренней борьбы. Затем дрожащей рукой взял со стола свиток, круто повернулся и направился к двери своего кабинета, которую вошедший следом Вертмюллер плотно закрыл за собой.

Все еще смертельно-бледный, Иенач обратился к бургомистру:

— Наше дело выгорело! Надо дать герцогу покой. Удалите всех. Я ручаюсь за то, что он подпишет. — Капитану Галлусу, который стоял в нерешительности, он приказал: — Сообщите Янету, что его славных волонтеров не будут принуждать к присяге. Герцог заодно с правительством трех союзных земель и вскоре объявит солдатам свою волю.

Теплый месяц май одел Рейнскую долину цветами и пышной листвой, когда французское войско, совершая обусловленный мартовским соглашением отход из Валь-теллины, по пыльной дороге приближалось от Рейхенау к воротам города Кура.

Приоло отвез в Париж насильственно навязанный герцогу Рогану договор, и он был там одобрен, правда, в крайне уклончивых выражениях, в которых явственно сквозило негодующее противодействие кардинала. Французский двор не мог опомниться от испуга и досады по поводу переворота, с беспримерной ловкостью подготовленного в каком-то глухом горном краю. До сей поры никто не считал нужным запомнить имя безвестного искателя приключений, осуществившего этот переворот. И все-таки соглашение поневоле одобрили, неведомый граубюнденец оказался предусмотрительнее самого кардинала, так плотно пригнав и затянув петли искусной сети, что даже Ришелье, при всей своей изворотливости, не мог найти в ней лазейку. Возможно, он подумывал силой прорвать эту сеть, но на такое предприятие никак не годился Роган, для которого данное слово было свято и нерушимо.

А Роган не поскакал навстречу своему войску и не встал в его ряды. После жестокой сцены в шпрехеровском доме новый приступ пригвоздил его к одру болезни, и сейчас он оправился лишь настолько, чтобы самолично перевести свои полки через границу Граубюндена, отстоявшую в нескольких милях от Кура. Завтра по утренней прохладе он в последний раз возглавит свое войско и вместе с ним покинет пределы страны, для которой так много сделал и которая так плохо отблагодарила его за любовь.

Когда облако пыли возвестило приближение войска, народ валом повалил из города, стар и млад спешили навстречу французам, к которым граждане Кура никогда не выказывали вражды, подобно диким обитателям горных долин, а нынче и вовсе встречали их радушно, потому что завтра долголетние гости должны навсегда освободить страну от своего присутствия.

Вдруг из городских ворот вылетел отряд всадников, и тянувшиеся по знойной дороге толпы шарахнулись по сторонам. Это были офицеры граубюнденских полков, впереди на вороном жеребце скакал всадник в огненно-красном кафтане, с голубыми перьями на широкополой шляпе, в котором каждый ребенок узнал бы Юрга Иенача.

Пока он вместе со своей конной свитой не скрылся в клубах поднятой ими пыли, люди, дивясь и содрогаясь, смотрели ему вслед, ибо в народе шла молва, будто сын бедного пастора, ставший богаче и могущественнее всех в стране, отрекся от Христовой веры и продал душу нечистому, оттого ему и везет в самых отчаянных предприятиях.

Все громче и ближе звучала военная музыка. Народ расступился на обе стороны и живой изгородью выстроился на придорожных лугах и зеленеющих склонах. Мимо прошел французский авангард, но загорелые воины шагали быстро, не отвечая на приветственные возгласы любопытствующих обывателей, и те, оробев, мало-помалу смолкли.

Издали впереди главного ядра войск показался командующий ими барон Лекк, а рядом ехал Юрг Иенач. Но француз явно не был ему признателен за такую учтивость. Горделиво и безмолвно скакали они бок о бок. Старому вояке нестерпимо было общество граубюнденца. Глаза его метали искры, своим молодым огнем бросая вызов седине, серебрившей его коротко остриженные волосы. Белые, как снег, усы были особенно лихо закручены вверх, покрытое здоровым темным загаром лицо пылало от сдерживаемого гнева, а в руке воинственно сверкал доблестный клинок.

Не вступая в ворота, войска проделали обходный маневр влево вдоль городских стен, чтобы провести короткую и теплую майскую ночь под открытым небом, разбив походный лагерь у северных ворот, откуда дорога идет прямо к границе.

Когда солнце зашло и солдаты расположились на ночлег, офицеры, всего числом до ста, поспешили в город представиться своему главнокомандующему, герцогу Рогану, пополнить в лавках Кура личную экипировку и сообразно своим вкусам как можно приятнее провести вечер.

Отдав окончательное распоряжение выступать на заре, барон Лекк проехал верхом между рядами костров, на которых солдаты готовили себе ужин, пристальным взглядом окинул весь лагерь и медленно повернул к городу. Здесь он прежде всего заехал в трактир «Козерог», где уговорились собраться все его офицеры, и тотчас же направился к герцогу Рогану, которого в столь поздний час рассчитывал застать одного.

Герцог был уже совершенно готов к отъезду. Он закончил последние дела и простился с хозяевами дома. Французских офицеров он, правда, принял, но, сказав им несколько любезных слов, поспешил их отпустить. Последние часы пребывания в Куре он хотел собраться с духом и, сколько возможно, отдохнуть.

Он охотно отказался бы на завтрашнее утро от всяких проводов и прощальных церемоний, однако доктор Фортунатус Шпрехер со слезами умолял его не наносить такой несносной обиды городу Куру, который вместе со всей страной столь многим ему обязан и, невзирая на досадную видимость, не поколебался в своем благоговении перед его обожаемой особой; и герцог, иронически про себя усмехаясь, подчинился этому желанию, проистекавшему из полнейшей растерянности.

Когда камердинер ввел Лекка, Генрих Роган встретил его со спокойным достоинством и похвалил за быстроту и распорядительность в исполнении приказа о выводе войск из Вальтеллины.

— Раз уж это неизбежно, нам не приличествовало медлить, и я благодарен вам за то, что своим стремительным переходом вы сократили мое пребывание в Куре, которое стало мне в тягость.

Барон Лекк испытующе посмотрел в бледное лицо своего генерала и довольно резко возразил:

— А я, ваша светлость, боялся, что своей исполнительностью нанес ущерб интересам Франции. Вам, надо полагать, известно, что ваш секретарь привез из Парижа контрприказ; но вы приказывали мне торопиться, и потому он опоздал. К великому моему сожалению, Приоло встретил меня уже по эту сторону перевала, в селении Шплюген.

— Приоло вчера отпросился у меня и вчера же уехал. Так что потребовать от него отчета я не могу, — пожав плечами, ответил герцог. — Мне лично ничего не известно о втором приказе, якобы посланном вам через меня в отмену первого.

Лекк открыл бумажник и показал герцогу распоряжение, за подписью короля и Ришелье, где в самой решительной форме приказывалось ему оставаться с войсками в Вальтеллине и своим доблестным оружием во что бы то ни стало восстановить честь Франции.

Скорбная складка глубже врезалась в бледный лоб герцога, который раскрыл лежавший на столе портфель и развернул присланную доверенность на заключение навязанного ему граубюнденцами договора. Бумага, датированная тридцатым марта, была подписана в Сен-Жермене Людовиком XIII и кардиналом Ришелье. Он сопоставил ее с приказом, который вручил ему Лекк.

— Под обоими документами стоят подписи короля и кардинала, — задумчиво сказал он. — Взгляните сами. В подлинности их и тут и там сомневаться нельзя. Приказ, посланный вам, приносил в жертву мою честь, а возможно, и жизнь… Почему вы не выполнили его?

— Потому что он пришел с опозданием, я успел очистить крепости от войск, — сухо ответил Лекк. — А главное, — поспешно, с теплотой в голосе присовокупил он, — я не хотел при создавшемся положении действовать без ведома вашей светлости. Я полагаю, что, имея на руках последний королевский приказ, мы ничего пока не упустили. Еще не поздно исполнить волю и желание короля и отомстить за предательство, позорящее Францию. Тем более сейчас, когда полководец и войско снова вместе! План мой готов, благоволите выслушать его. — Он повел герцога в, полукруглый, выступающий наподобие башни фонарь, где все окна были настежь в эту тихую, теплую майскую ночь, и приглушенным голосом продолжал: — Ни в городе, ни в окрестностях граубюнденских войск сейчас нет. Иенач перевел свои полки в Претигау во избежание стычек с нашими солдатами, которые возмущены бесславным отступлением. Только мелкие отряды ополченцев охраняют ворота. Иенач и полковые командиры собираются завтра с бесстыжим злорадством эскортировать нас до границы, а пока что бражничают в питейном заведении «Колокол», празднуя наш уход. Видите, освещенные окна во второй улице отсюда? Там они и пируют.

Месть всецело в наших руках. В городе сто пятьдесят наших офицеров, все, как на подбор, храбрецы, и все готовы своей дворянской шпагой отмстить за оскорбление, предательски нанесенное Франции.

Мы неслышно займем все выходы из «Колокола», ворвемся туда всем скопом и перебьем упившихся граубюнденцев. Я договорился в лагере, чтобы по моему условному знаку городские ворота были снаружи взорваны петардами. Наши войска войдут в город и займут его. Жители Кура в большинстве своем всегда были противниками испанских интриг и тяготели к йам, французам. Частью добровольно, а частью по принуждению они крикнут: Vive la France![8] — и, будьте покойны, ваша светлость, через несколько дней вся страна присоединится к ним, потому что всем претит союз с Испанией. Главный зачинщик должен поплатиться первым — расправу с ним я беру на себя. А едва только Иуда получит заслуженную мзду, — не сдерживая своего бешенства, воскликнул он, — все, поверьте мне, мигом примет иной оборот!

— И вы думаете вероломством и кровопролитием восстановить славу Франции? — строго спросил герцог.

Лекк указал на данные ему полномочия.

— Я только исполню волю короля, моего повелителя, — оправдываясь, возразил он. — Кардинал — человек ученый и мастер разрешать вопросы совести. В его символе веры стоит: «измена за измену». Девятнадцатого марта злостным насилием, посрамившим гостеприимство этого дома, вы были вынуждены дать слово, которое тем самым ни к чему не может вас обязывать ни перед богом, ни перед людьми, хотя бы вы и поклялись на Евангелии или на святом причастии…

— Моя совесть предписывает мне иное, — твердо и решительно заявил Роган. — Пока что я ваш главнокомандующий, а значит, вы должны и будете мне повиноваться. Не смейте больше говорить о вашем замысле! Если бы он удался, испанцы и австрияки тот же час вторглись бы в страну, благо они стоят у границы, — и возгорелась бы жесточайшая война. Сами же вы сказали: один человек хладнокровно задумал и совершил это предательство. Народ в целом ни в чем не повинен — зачем же ему такой страшной ценой платить за вину одного? Я сдержу слово и не считаю, что от этого потускнеет блеск наших лилий. А если бы даже, как вы говорите, слава французского оружия понесла урон, — все равно я обязан сдержать свое слово.

— Француз не смеет так рассуждать! — вскипел Лекк.

Герцог схватился рукой за сердце. Сам он знал и раньше, но сегодня впервые услышал из чужих уст, что отечество потеряно для него.

— Если мне нельзя быть французом и человеком чести, — тихо вымолвил он, — я предпочту сохранить честь, хотя бы мне и пришлось лишиться родины.

И оба возвратились из фонаря в комнату.

К ночи похолодало, и в доме затворили окна. На залитую лунным светом середину площади выступила рослая фигура человека, который давно уже, скрестив руки и прислонясь к стене, стоял под окнами фонаря, не замеченный обоими собеседниками. После того как мосье де Лекк, громко звеня шпорами, вышел из дома и завернул за угол, человек этот некоторое время, понурившись, шагал взад-вперед в тени противоположного ряда домов и время от времени поглядывал на фонарь в герцогском кабинете, пока там не погас огонь. Теперь он остановился на углу боковой улицы. Опять послышались шаги. Тощий человек в одежде испанского дворянина, пошатываясь, вышел на площадь и нерешительно остановился на миг, пристальным взглядом окинул того, кто стоял в ночном дозоре, затем приблизился и заговорил с ним, как со старым знакомым.

— Так я и знал, синьор Иенач, что вы заботливо оберегаете свою добычу, — заговорил незнакомец в испанском плаще. — В «Колоколе» никто не понимает, куда вы запропастились. Хорошо, что я нашел вас там, где и ожидал найти. Вы обязаны воспрепятствовать отъезду герцога! Иначе вы окажете плохую услугу Испании и выставите прежние свои старания в сомнительном свете. Сербеллони счел излишним напоминать вам, чтобы вы не выпускали герцога из рук и не дали ему снова обратить свое прославленное оружие против Испании и Австрии. Он полагал, что это негласное условие так или иначе входит в ваш договор с Испанией и незачем требовать; чтобы вы особо подписывали его. Я же говорил Сербеллони, что с детства знаю вас и, на мой взгляд, в деловых отношениях с вами, как, впрочем, и со всеми обитателями нашей земли, которая, по новейшим ученым изысканиям, вдобавок еще и вертится, — ничего нет вернее честного письменного договора. Я и привез вам такой договор, и вы только диву дадитесь, какое заманчивое предложение я вам делаю. Крепость Фуэнтес в обмен на Генриха Рогана! Конечно, не самая крепость, а снос ее, которого так давно жаждал Граубюнден. Герцога вы могли бы оставить при себе. Но шпрехеровский дом и вообще недостоин его сана, а после вашего визита девятнадцатого марта тем более стал ему неприятен, так уж лучше препроводить благочестивого вельможу в Милан, где ему будет обеспечена мирная и приятная частная жизнь. Правда, предусмотрительнее было бы, как я не раз писал вам, выражая пожелания наместника, сдать его с рук на руки вашему испанскому союзнику, не дожидаясь того, чтобы французские войска перевалили через Шплюген, где они сегодня задержали меня. Я ведь спешил сюда прямо из Милана и по их милости потерял драгоценное время.

Почему вы не отвечали на мои письма? Это было неумно и некрасиво со стороны друга детства. По счастью, еще есть время. Герцог еще здесь, да вдобавок и болен, как мне говорили. С вашей дипломатической сноровкой и при вашем влиянии на герцога вы, уж конечно, найдете способ полюбовно договориться с ним, чтобы он задержался в Куре. Тем паче, что сам-то он не может вести свои войска домой, во Францию. Ну как, договорились? Фуэнтес в обмен на герцога? Вы молчите… Надо надеяться, у вас, как у намалеванных святых и у красивых женщин, молчание — знак согласия.

Иенач выслушал его с безмолвным и негодующим презрением.

— Убирайтесь отсюда, Рудольф Планта, — заговорил он наконец тихим, но гневным голосом. — В Граубюндене вы все еще вне закона, и всякий, кому вы здесь повстречаетесь, вправе убить вас. Сербеллони знает, что с людьми вашего пошиба я переговоров не веду. Ему известны мои условия, от которых я не отклонюсь ни на волосок. Я вступил в переговоры с Испанией, дабы восстановить свободу и честь моей отчизны. Вам же до нее никогда не было дела, иначе вы не сочли бы меня способным на такую низость. Сербеллони тут ни при чем. Это дело по вашей части, и хлопочете вы о собственной выгоде. Вам не впервой продавать доблестную кровь и вести подлый, трусливый, позорный торг человеческими жизнями! Стыд вам и срам!

Планта издевательски захохотал.

— Эх вы, святая невинность! Можно подумать, вы так уж брезгаете испанскими червонцами… Откуда тогда, позвольте вас спросить, к вам привалило богатство и почет, меж тем как у меня все родовые поместья и замки отняты взбунтовавшейся чернью во главе с неким пастором-демократом, о котором вам теперь, должно быть, тошно вспоминать. Вот я по сей день и скитаюсь, как странствующий рыцарь, без денег, без крова. Ну да что там поминать зло! Сейчас мы едим хлеб одного хозяина. Я знаю, что вы получили большие деньги. И вам уж никак не пристало попрекать меня тем, что и я хотел провернуть выгодное дельце!

— Господи, до чего я дожил! — простонал Иенач. — Отпетый прохвост считает меня своей ровней! А казалось бы, чего же справедливей, чтобы Испания уплатила нашим войскам жалованье, которое задолжала им Франция?!

— Весь поток дукатов шел через ваши руки, трудно поверить, чтобы мимоходом он их не позолотил, — с издевкой ввернул Планта.

— Прочь, мерзавец, пока я тебя не прикончил! — весь дрожа, крикнул Иенач и выхватил шпагу из ножен.

Но тот заблаговременно успел отбежать на противоположную сторону.

— Не премину похвалить в Милане ваш образ мыслей, — хихикнул он напоследок и нырнул в тень домов.

Едва только заря безоблачного майского дня тронула золотом колокольни города Кура, как все зашевелилось у городских стен и на длинной улице, ведущей от Шпрехерова дома к северным воротам. Французские офицеры скакали из города в лагерь, где уже были разобраны палатки, а отсюда, от готовых к походу войск, назад, к герцогу, чтобы составить ему блестящую свиту и своим воинственным обличием оградить в его лице честь Франции, по их понятиям потерпевшую здесь урон.

По обе стороны той улицы, которой должен был следовать герцог, тесными рядами, обнажив головы, стояли жители Кура, а изо всех окон, вплоть до чердачных, выглядывали лица любопытствующих. Все хотели напоследок увидеть доброго герцога, все провожали его непритворными слезами и благими пожеланиями.

Когда он впереди своего пышного эскорта приблизился к воротам, то увидел, что по правую его руку выстроены почтеннейшие члены совета и духовные лица города. В полном облачении, они, сообразно своему рангу, расположились на широком крыльце патрицианского дома. Двери были распахнуты, и в сенях виднелись одетые в черный шелк супруги и дочери сановников. Столь выгодное положение позволяло им поверх голов всего города послать последний привет герцогу, которого они провожали с болью душевной. Они сочли неделикатным устроиться на балконах или у окон, точно им предстояло смотреть веселое карнавальное шествие.

Из толпы ратманов своим поистине внушительным видом выделялся обер-бургомистр Мейер. Никогда еще ни одна бургомистерская цепь с огромной круглой медалью не расстилалась так вольготно и не сверкала так самодовольно, как та, что покоилась на его широкой груди; никогда ни один шелковый чулок и башмак с бантом не сидел так плотно и ладно, как нынче на его стройной, торжественно выставленной вперед правой ноге. Однако если присмотреться поближе, смущение, написанное на его цветущем и обычно столь спокойном лице, а также пугливо бегающий взгляд блестящих глаз выдавали тайное противоречие между внутренней тревогой и несокрушимой уверенностью безупречного внешнего облика.

Насупротив начальствующих лиц, там, где боковая улица, упираясь в городскую стену, образует небольшую четвероугольную площадь, собрались представители отечественного оружия, высшее граубюнденское офицерство и, не сходя с коней, ждали, чтобы присоединиться к свите герцога и почетным эскортом сопровождать его до самой границы. В противоположность подавленному состоянию духа на той стороне улицы, среди сынов Фемиды, здесь, среди детей Марса, царил дух веселой бравады, которой они давали полную волю, видя, что граубюнденский диктатор не является проститься со своей жертвой.

Но вот герцог Роган достиг площадки перед крыльцом. Предупредительно придержал он своего стройного гнедого скакуна, увидев, что бургомистр поднимает золотой кубок, который только что из серебряного кувшина наполнил стоящий рядом седовласый ратман.

Мейер решительно выступил вперед и обратился к герцогу с прочувствованными словами, прося его светлость не погнушаться прощальным кубком, приняв его от города Кура в знак благоговения и признательности. Пока Роган подносил кубок к губам, бургомистр собирался с духом, чтобы поскладнее произнести на французском языке речь, к которой долго и тщательно готовился.

Бургомистр Мейер не был оратором. В совете и на общинных собраниях ему ничего не стоило точно и просто изложить свои мысли и благополучно свести концы с концами. Но ему не было дано прикрывать цветами изысканного красноречия двоедушные чувства и двусмысленные мысли.

Начал он с восхваления прославленной воинской отваги герцога и его высокой государственной мудрости, кои, подобно двум крылатым гениям, поспешили на помощь Граубюндену. Затем он окинул беглым взором ту бездну горестей, из которой герцог извлек граубюнденский парод. Далее последовало довольно туманное место, где речь шла о калейдоскопе чрезвычайных событий, о чудесном промысле божьем и о благородном сердце Людовика XIII. Тут господин Мейер воодушевился, очертя голову перемахнул через логические неувязки и умиленно заверил, что возвращение Граубюндену Вальтеллины австро-испанцами — единоличная заслуга герцога Рогана. Помимо милосердного бога, он один был граубюнденцам заступником и спасителем.

— Воздвигни мы в вашу честь столько колонн, сколько в Граубюндене скал и утесов, все равно наша признательность не будет выражена сполна! — восклицал он. — И будь каждая наша гора монументом… — Тут оратор оборвал свою речь и сам превратился в каменное изваяние.

Запоздалый всадник вылетел из соседней улицы и на полном скаку вмешался в отряд граубюнденских офицеров, напротив бургомистра. Кони шарахнулись в стороны, а седоки с изумлением воззрились на Георга Иенача. Его никто не ожидал! И все же он был тут один, как отверженный, посреди опустевшего пространства.

И тотчас вслед за тем позади герцога взвился на дыбы конь Лекка, а хозяин его метнул злобный взгляд в сторону Иенача. Герцог с учтивым вниманием, не отрываясь, смотрел на бургомистра, а тот видел перед собой запятнанного предательством избавителя Граубюндена как грубую неуместную иллюстрацию к своей речи, видел и вызывающий взгляд барона Лекка и никак не мог поймать нить прерванной речи. С перепугу он стал косить больше обычного и, запинаясь, лопотал:

— Будь в Граубюндене каждая гора монументом… а каждый монумент горой…

— Благодарствуйте, любезный бургомистр! — приветливо прервал его герцог и, поворачиваясь к граубюнденским офицерам, заявил тоном спокойного приказания. — Прошу вас, господа, не сопровождать меня. Правила приличия будут соблюдены сполна, если один из вас согласится присутствовать при нашем переходе через границу. Я желал бы, чтобы это был граф Траверс.

Скромный темноволосый молодой человек с тонкими чертами лица, отвесив благодарный поклон, тотчас же поставил своего коня по левую руку герцога.

— Храни господь вас и ваш славный город, уважаемые господа! — воскликнул герцог и, дотронувшись рукой до шляпы, галопом выехал из ворот на благоухающий весною простор.

Барон Лекк почему-то отстал от всех. Вдруг он круто повернул коня, подскакал к Георгу Иеначу и, выхватив пистолет, крикнул ему в лицо:

— Так Лекк прощается с изменником!

Щелкнул курок, порох вспыхнул на полке, но пистолет дал осечку.

Весенние события всколыхнули и взволновали город Кур и всю страну, но Лукрецию Планта они как будто и не затронули. Она жила одна в родовом замке Ридберг, который находился поодаль от проезжей дороги, упирался в залитый солнцем косогор и отовсюду окружен был цветущими лугами, взлелеянными нивами и плодовыми садами, являя картину сельского покоя.

Зато казисские монашенки всей душой разделяли страхи, надежды и радости страны. В ответ на призыв Юрга Иенача они послали на бой с нечестивцами-французами всех монастырских слуг вплоть до последнего подпаска. Они опустошили свой скромный погреб, щедрой рукой поднося вино тем ополченцам, что направлялись к прирейнским укреплениям, и тем, что шли восвояси. Алебарды и бердыши стояли прислоненные к мирным крестам монастырского кладбища. Стар и млад теснились под стенами обители, и благочестивые сестры без устали бегали туда и назад, до дна опорожняя бочонки с суслом и с вином.

Однако жители Домлечга, с ликованием глядя, как уходят французы, даже и не подозревали, какое участие синьорина Лукреция принимала в тайных переговорах, подготовивших события в Куре. Ничего не знали и казисские монашенки, хотя, по настоянию своего духовника, все усерднее поддерживали дружеские отношения с синьориной. И не то чтобы Панкрацио обольстил их надеждой навсегда переманить последнюю Планта из Ридберга в стены монастыря. Нет, они дружили с Лукрецией по душевному к ней расположению и по природному добросердечию, полагаясь на мудрость капуцина и не докучая синьорине вопросами или просьбами касательно ее будущего и связанных с ним корыстных упований. Им жаль было бы оставлять синьорину в Неведении насчет тех удивительных дел, которые творились в стране и становились им известны самыми различными путями.

Правда, сестре Перепетуе трудно было бы перебороть свое любопытство и не выспросить хотя бы у Луки, зачем это синьорина на такой долгий срок отлучалась по ту сторону гор, если бы она еще зимой не узнала из самого верного источника, из письма отца Панкрацио, что связанные с наследством тягостные семейные дрязги, о которых лучше и не заговаривать с Лукрецией, требуют ее пребывания в Милане.

Лукреции нелегко далась ее прошлогодняя поездка в Милан, однако она упорно и стойко преследовала указанную Иеначем цель и твердостью воли достигла своего. Но самым тяжким испытанием оказался для нее не двукратный переход через перевалы, небезопасный в зимнюю пору, — крепкая по натуре, она без боязни и утомления одолела эти страсти при поддержке Луки и еще одного привычного сына гор. Другое дело, когда расторопный Панкрацио, встретив ее в Милане, привел к Сербеллони и когда, очутившись лицом к лицу с этим умным и неумолимым политиком, она поняла, что вторглась в совершенно чуждую ей область и запуталась в сложных и дотоле непонятных ей вопросах.

Ее положение как представительницы командующего граубюнденскими полками было более чем странным и в глазах непосвященных, понятно, казалось двусмысленным. Сербеллони, зная ее и то, что она смертной ненавистью ненавидит убийцу своего отца, не впал в эту ошибку, он счел вполне естественным, что она всеми силами стремится к осуществлению политических целей своего отца и дяди; зато он ошибся в другом.

Он полагал, что она с самого начала осведомлена обо всех интригах изгнанных из Граубюндена сторонников Испании, и заговорил с ней как с посвященной во все переплетения обоюдных интересов. Она ни о чем ведать не ведала, а он незаслуженно заподозрил ее в политическом сговоре с кузеном Рудольфом Планта, чье тлетворное дыхание порочило и марало все вокруг; вовсе не желая ее оскорблять, он приводил ее в смятение денежными посулами и намеками на почести, которые ждут усердных пособников задуманной интриги, он рисовал радужные перспективы, открывающиеся перед ними в случае удачи, и ему даже в голову не приходило, какое презрение к политике и к ее грязным махинациям он внушает Лукреции.

Теперь и Георг Иенач предстал перед ней в ином свете; чувство гадливости ко всей этой гнусной возне поколебало веру в его бескорыстную любовь к родине, в цельность его личности, хотя поначалу она и не успела осознать, как пагубно эти сомнения отразились на ее чувствах к нему.

Ее поддерживала только боязнь изменить самой себе. Она обещала ни на йоту не отступить от тех пяти условий, которые ей поручено было защищать, не соглашаться ни на какие поблажки. И она твердо стояла на своём. Память об отце не покидала ее, случалось, что она готова была пасть духом, и тут его образ придавал ей силы, а замыкаясь в воспоминания, она все живее сознавала, что действует в согласии с ним, когда добивается заключения договора, составленного Иеначем.

Выполнив свою задачу, как добровольное и послушное орудие чужой воли, она с принятыми и подписанными Испанией условиями договора вернулась в ридбергское уединение и дожидалась там, когда у нее потребуют — скорее всего через казисских монашенок — привезенный ею документ.

Подошел март месяц. Однажды под вечер в Ридберг опять явился Иенач. Отец Панкрацио известил его письмом, что Лукреция уехала из Милана и что выданные испанской стороной полномочия бережно хранятся у нее в замке. И вот он приехал получить из ее рук бумаги, подписанные Сербеллони.

Когда он вошел, у Лукреции бешено заколотилось сердце — не от радости, а от испуга.

С Георгом снова произошла разительная перемена. Теперь в глазах его сверкал уже не былой юношеский задор и не та противостоящая любым препятствиям уверенность, с которой она столкнулась при недавней их встрече; в нем чувствовался сейчас внутренний хаос, в словах и жестах было что-то судорожно-порывистое, словно сверхчеловеческое напряжение сил выбило его из колеи, превысив положенный ему природой предел.

Лицо его вспыхнуло диким торжеством, когда он взял в руки и пробежал глазами долгожданные документы. В порыве восторга он хотел обнять колени своей вестницы; но Лукреция, вздрогнув, гордо отступила назад.

Тогда он поднял руку к небесам и с ликующим вызовом выкрикнул:

— Клянусь, Лукреция, если это удастся, для меня не станет никаких преград! Я перешагну через кровь твоего отца, я вырву меч из рук ангела мести, но ты — ты неизменно, вечно желанная — будешь моей!

Лукреция схватила его за руку и через узкую дверцу ввела в длинную сводчатую комнату, заднюю стену которой занимал старинный, никогда уже не топившийся камин, а над камином был грубо намалеван черный крест…

— В Ридберге свадьбам не бывать! — вымолвила она и, закрыв лицо руками, скрылась в своей комнате.

Когда несколько недель спустя измена герцогу Рогану и освобождение Граубюндена стали свершившимся фактом, о котором шумела вся страна, в душу Лукреции закралось суеверное чувство, что отныне она на веки вечные связана с Георгом Иеначем как тайная участница в спасении родины, а также соучастница его вины… Она была неразрывно прикована к нему с той минуты, как ее сердце впервые испуганно затрепетало перед ним, и, чтобы внутренне отгородиться от него, она изо дня в день напоминала себе, что долг её жизни еще не выполнен и дух отца взыскует кровавой мести.

В конце мая, после того как герцог покинул Граубюнден, Лукрецию растревожило посещение ненавистного ей двоюродного братца. Начал он с того, что ему необходимо поскорее возвратиться в Милан. Там сейчас находится Иенач и лично выговаривает у Сербеллони окончательные условия взаимоотношений между Граубюнденом и Испанией.

Своим влиянием и лживым красноречием полковник явно преуспевает в доверии наместника, что может пагубно сказаться на положении давних приверженцев испанской партии, а его, Рудольфа, лишить плодов испытанной преданности интересам Испании. Давно пора, присовокупил Рудольф, восстановить его на родине в правах гражданства и вернуть ему исконные привилегии. Этого он и рассчитывает добиться во время переговоров в Милане. Он не сомневался бы в заступничестве Сербеллони, если бы Лукреция, к которой издавна благоволит наместник, отдала ему, Рудольфу, свою руку, и он в брачном союзе с ней мог бы вернуть былое величие прославленному роду ридбергских Планта. Ему известно, с каким условием связывает Лукреция свое согласие, — с кровавой местью Иеначу, и это условие он выполнит неукоснительно: врагов у полковника немало, по разным причинам они множатся с каждым днем, что облегчает его задачу. Однако надо дождаться, чтобы Иенач заключил договор с Испанией, ибо он один способен довести это дело до конца.

С тем он перевалил через горы.

У Лукреции от его посещения остался неприятный осадок. Но она настолько низко ставила Рудольфа, что его замыслы не могли не то чтобы встревожить, но даже озадачить ее. Это происшествие ненадолго задержалось у нее в памяти; ее душу волновали иного рода сомнения.

Лето стояло в разгаре, миланские улицы были накалены полуденным зноем. В полумраке зала, где давали прохладу тонкие струйки мраморного водомета, друг против друга сидели двое государственных мужей, поглощенных важной беседой. Большой мозаичный стол на позолоченных грифонах был завален протоколами, проектами договоров, написанными на разных языках и на бумаге разных форматов.

То один, то другой собеседник выразительно простирал правую руку на прохладной, поверхности стола, подтверждая или опровергая какую-либо реплику их негромкого, осмотрительного диалога.

Сейчас один из них, человек могучего телосложения, одетый в огненно-красный кафтан, хмурился, читая бумагу, исписанную мелким почерком, поверх которой старательной канцелярской рукой с росчерками и завитушками было размашисто выведено:

Progetto ossia Idea

Однако же этот прожект или идея явно не встречали поддержки в читающем, а, наоборот, вызывали в нем раздражение; по лицу его то и дело пробегала страдальческая или саркастическая усмешка, а сильные, унизанные перстнями пальцы, казалось, готовы скомкать бумагу. Все же он дочитал до конца и лишь тогда, еле сдерживая негодование, бросил ее на стол.

Его собеседник, аристократического вида худощавый мужчина лет шестидесяти, невозмутимо наблюдал за ним. Манеры этого вельможи представляли собой сочетание итальянской обходительности с испанским высокомерием, но только не в равных дозах, ибо если знаменитый прадед герцога Сербеллони — полководец Карла V — и оставил ему в наследство величавый орлиный нос и дипломатическую сноровку, то своей итальянской гибкостью в обращении он явно обделил внука. А от матери, урожденной Мендоса, вместе с рыжеватыми волосами и белизной кожи Сербеллони получил в дар испанскую надменную чванливость, которая вошла в его плоть и кровь, как ни старался он скрыть ее.

Герцог почитал ниже своего ума и достоинства заговорить первым, а потому с невозмутимой миной, полузакрыв глаза, ожидал, чтобы его собеседник высказал свои впечатления от прочитанного. Но тот молчал, скрестив руки на груди, и герцог наконец задал вопрос:

— Каково мнение вашей милости, синьор Иенач? Георг рассмеялся желчным смехом.

— Ваша светлость, вы, как видно, считаете меня досужим любителем дипломатического искусства, иначе бы вы не стали услаждать меня столь игривым интермеццо, когда мои дела ждут не дождутся завершения и мне вовсе не до шуток. А шутка в самом деле достойна площадного фигляра. Мы, видите ли, должны отдать плодоносные земли за несколько захудалых прирейнских городишек вроде Лауфенбурга и Зекингена, до которых от нас двое суток пути и которые завтра же откроют свои замшелые ворота, стоит герцогу Бернгарду Веймарскому у себя в Эльзасе снарядить против них одного-единственного трубача!.. Право же, трудно поверить, чтобы такую плоскую остроту сочинили при венском дворе! Благоволите, ваша светлость, вернуться к более достойным нас предметам разговора.

Хоть этим простодушным или, вернее, рассчитанным на простаков предложением венского двора герцог воспользовался с единственной целью выиграть время, тем не менее столь решительный и резкий отказ уязвил его. Но обида выразилась у него лишь в подчеркнутой чопорности.

— Пеняйте на собственное упрямство, ваша милость, — заметил он, — если переговоры будут приостановлены для изыскания новых путей и способов ублаготворить граубюнденцев.

— Ублаготворить? — насторожился Иенач. — Нет — удовлетворить, полностью возвратив то, что нам принадлежит.

— Удовлетворить по мере возможности, — с расстановкой произнес герцог.

— В переданном через донну Лукрецию Планта договоре я ставил условием отдачу всех наших земель, полное восстановление status ante. И вы, ваша светлость, обещали удовлетворить это требование, — все более раздражаясь, возразил Иенач.

— Здесь не сказано удовлетворить это требование, а вообще удовлетворить граубюнденцев, — невозмутимо заявил герцог.

Георг Иенач пытливо всматривался в эту оговорку, не кроется ли за ней непредвиденная опасность. Затем сверкнул на герцога задорным и насмешливым взглядом.

— Ваша светлость снизошла до ловких передержек, — весело сказал он. — Тогда, в разгар опасной борьбы, я не мудрил над одним случайным словом, которому, впрочем, и сейчас не придаю большого значения, но коль скоро нам пришлось столкнуться с разными оттенками слов, меня больше беспокоит другое выражение, хотя и оно составлено всего лишь из слогов и букв. В заголовке договора, который мы сейчас обсуждаем, должно стоять не «Вечный мир между Австро-Испанией и Граубюнденом», а, если мне дозволено высказать свое мнение, «Соглашение или союз».

— Но мир — такое прекрасное слово, — елейно заметил герцог.

— Чересчур прекрасное для нас, отнюдь не миролюбивых смертных, — с горечью возразил граубюнденец и, улыбнувшись, продолжал: — Недаром же блаженный Августин, как известно вашей светлости, пишет, что война есть предтеча или преддверие мира и она нужна лишь для того, чтобы привести к нему. Так или иначе — оба божества настолько сродни друг другу, что мы не можем доверить одному из них защиту от другого. Итак: соглашение или союз! Скромное слово для житейского дела! — И уже всерьез добавил: — Как вы благоволили сообщить мне, его католическое величество, ваш повелитель, почитал несовместимым со своей религиозной совестью вступать в союз с некатолическим государством. Но это соображение само собой потеряло силу.

— Как так? — недоверчиво спросил герцог.

— В данное время Граубюнден смело может сойти за католическое государство, — хладнокровно заявил Иенач, — ибо большинство населения, считая вместе с итальянской знатью, и даже уполномоченный вести переговоры глава правительства исповедуют католическую веру.

— Стало быть, вы, ваша милость, решились на этот шаг, — с явным неудовольствием заметил Сербеллони. — Как истый христианин, я непритворно рад вашему обращению и от души поздравляю вас. — Он с нескрываемым презрением посмотрел на Иенача. — Верно, нелегко вам это далось.

Иенач хотел было отшутиться, но вдруг лицо его побагровело от гнева.

— Легко или трудно, — все равно дело сделано! — бросил он с вызовом. Эта вспышка, очевидно, смутила его самого, он сдержался и вполголоса продолжал: — До сведения моего дошло, что его католическое величество соизволил одобрить мое решение. А по эту сторону Пиренеев мой покаянный шаг, к великой моей радости, неожиданным образом примирил со мной отца Жозефа. В своем недавнем письме, наряду с другими добрыми вестями, он сообщил мне, что благодетель его, кардинал Ришелье, не удовлетворен докладом герцога Рогана о мартовских событиях в Куре и желал бы получить более полное их изложение из моих рук.

Наступило долгое молчание.

— По спокойном размышлении, разумно расставив все по своим местам, мы с вами, синьор, не так уж разительно расходимся во взглядах, как может показаться профану, — начал Сербеллони, с завидным самообладанием подавив свой испуг. — Спор идет по двум, всего лишь по двум пунктам. Как я уже осведомил вашу милость, Испания требует, чтобы господствующей религией была признана для Вальтеллины наша католическая вера, — это главный пункт, и его вы теперь не станете оспаривать. Затем войскам его католического величества на все время войны должен быть предоставлен свободный проход через Стельвио.

— Что касается главного пункта, скажу прямо — во мне нет уже фанатизма молодых лет, — без колебаний ответил Иенач. — Пускай Вальтеллина будет католической, поскольку подавляющая часть ее жителей исповедует нашу веру. На этом же основании мы, граубюнденцы, отпускаем капуцинов из Нижнего Энгадина, где на девятерых протестантов приходится один католик. Признайтесь, сударь, я ли не уступчив и не сговорчив! Ответьте мне тем же, откажитесь от Стельвио. — Он взял со стола одну из бумаг и протянул герцогу для подписи.

Однако тот отстранил ее жестом сожаления.

— Нет, погодите. Не будем торопиться. Испании пока что нужен перевал.

Зловещий огонь вспыхнул в глазах граубюнденца, и даже волосы его как будто встали дыбом над упрямым лбом.

— Не могу я отдать перевал в ваши руки, — еле сдерживаясь, воскликнул он, — мне надо обеспечить моей стране честный мир как с Испанией, так и с Францией. А вы нас душите! Дайте нам свободно вздохнуть между двумя гигантами, которые еще долго будут воевать друг с другом!

И граубюнденец, как пловец, раскинул могучие руки, словно давая простор полноводным рекам своей родины.

Герцог был шокирован таким размашистым телодвижением, попирающим все правила приличия. Это напомнило ему, с кем он имеет дело. Напомнило, что сам он поощрял посягательство полковника Иенача на свободу доброго герцога, а сейчас ему стало вчуже обидно, что такой выскочка и грубиян осмелился оказать насилие над человеком княжеской крови, равным ему по сану.

Он чопорно выпрямился и усмехнулся свысока.

— Ваша милость думает действовать на меня принуждением? Но я не герцог Роган! И находимся мы не в Куре, а в Милане!

Это было сказано опрометчиво.

Неожиданное напоминание о некогда столь дорогом для него и преданном им человеке задело граубюнденца, как личное оскорбление, и самое его преступное, хоть и бескровное деяние встало перед ним, как лик Медузы. Он побледнел и потерял над собой власть.

— Перевала мы не отдадим! — крикнул он в лицо герцогу. — Довольно тянуть, подписывайте договор!

— Что это, синьор? С кем я имею дело? — холодно промолвил герцог. — Ваша милость весьма невыгодно отличается от своих земляков. Я неоднократно вел переговоры с граубюнденцами протестантской веры и неизменно встречал в них разумных, скромных и благовоспитанных собеседников, не обольщавшихся насчет положения своей маленькой страны. А так, как только что выражались вы, может говорить лишь покоритель мира, подобный Александру, или же сумасшедший.

Георг Иенач вскочил с кресла. С горящими глазами, бледный как смерть, стоял он перед герцогом.

— С кем ваша светлость имеет дело?.. Только не с благовоспитанным и разумным человеком, это уже наверняка. Тот, с кем вы имеете дело, хочет любой ценой полностью и до конца освободить свою родину. Таков мой удел, и я от него не отступлюсь. Выслушайте меня, герцог: когда я покидал Граубюнден, направляясь сюда, народ толпами стекался в селение Шплюген и со слезами заклинал меня привезти ему мир. И как сказано: я восстраждал за народ. Ковыляя, приблизился ко мне седовласый и седобородый старик проповедник, — он был похож на моего отца, герцог, — и проникновенными словами предостерег меня против испанского коварства. Я же поднялся в стременах, воздел, как для присяги, три пальца и предо всем народом поклялся громовым голосом: господом богом клянусь, я спасу Граубюнден! Хотя бы мне пришлось стравить Испанию с Францией, как двух псов, чтобы они в клочья растерзали друг друга… Так я и сделаю, ваша светлость, — опомнившись, добавил он, — если вы сегодня же, сейчас же не подпишете моего договора!.. — Георг Иенач снова воздел три пальца, и его злой демон подсказал ему такие слова: — Как я своей рукой убил Помпео Планта и своими устами лгал доброму герцогу, так я сдержу свою клятву!

Сербеллони пристально вглядывался в безумствующего противника. После этого дикого, необузданного выпада граубюнденец так низко пал в его глазах, что, казалось бы, перестал быть опасен, однако же за все время переговоров не было дня, чтобы Георг Иенач не умудрился показать пример проницательного ума и дипломатической тонкости, пусть доморощенной, но ничуть не уступающей его собственной. Потому-то такой бурный взрыв скорее даже встревожил наместника, и, опасаясь за собственное свое положение, он стал придумывать, как бы без особого ущерба избавиться от этого опасного партнера, ведущего игру против всяких правил.

Тем временем Иенач вполне овладел собой, и перед герцогом снова уже сидел полководец и государственный муж, говоривший меткие и обдуманные слова.

Полковник небезуспешно старался внушить Сербеллони, что новый союз с Францией, хоть и обманутой однажды, — вполне сбыточное дело и, несмотря на кажущуюся неправдоподобность, отвечает логике событий.

— Его высокопреосвященство, французский кардинал, — человек высокого ума, — говорил Иенач, — во имя своих политических целей он пренебрежет личной неприязнью ко мне и с готовностью поддержит меня, если я вновь подчиню Граубюнден французскому влиянию. А за мной дело не станет. Вальтеллинские крепости всецело в моих руках. За короткий срок наше многочисленное и еще не разоруженное войско может быть переброшено туда, и покладистые вальтеллинцы как миленькие присягнут новым граубюнденским покровителям, а что до возражений, так мне до них вот какая печаль! — И он дунул себе на ладонь. — Именно сейчас, когда капризная Беллона на германском театре войны не очень-то благосклонна к Австрии и к Испании, столь крутой поворот граубюнденской политики чувствительно повредит интересам его католического величества. Смотрите, как бы, упустив драгоценное время для подписания моего договора, вы, ваша светлость, не испортили себе отношений с мадридским двором!.. Не смею сравнивать, однако же вам известно, как по незнанию наших граубюнденских нравов и обычаев герцог Роган безвозвратно утратил престиж политического деятеля. Избави вас от этого бог! За меня вам бояться не следует. Я бы без труда обелил себя в глазах его католического величества, вкратце изложив ход событий.

Полковник таинственно нагнулся к наместнику и зашептал что-то об открывшемся ему через обращение доступе к чувствам его величества, короля Испании.

Сербеллони понял, что попал в ловушку. В нем поднялась смертная ненависть к этому лукавцу и головорезу, которого он охотно схватил бы и прикончил здесь на месте, в Милане. Это было вполне в его власти, но рассудительность и гордость не позволяли ему злоупотреблять своей властью. Его достоинству подобало целым и невредимым отпустить восвояси пользовавшегося правом неприкосновенности посла чужой страны.

Отпустить с неподписанным договором?

Ни в коем случае. Этот человек способен осуществить свою угрозу, и тогда ему самому не уйти от королевской немилости.

Но больше всего его решимость подавляло опасение, что презренный граубюнденец своим переходом в католичество и в самом деле нашел ключ к богобоязненной душе Филиппа IV, побуждения которого были поистине неисповедимы.

— Не горячитесь понапрасну, синьор, — надменно промолвил он, — вашу милость утомили непривычные для вас обстоятельные и подробные политические переговоры. Освежитесь лимонадом… Мы подумаем и подождем более спокойного часа для дальнейшей беседы.

Граубюнденец снова отыскал на столе тот договор, который был составлен секретарем по его указаниям, и во второй раз протянул его герцогу.

— Сегодняшний спор возник единственно из-за необдуманного предложения Австрии и был как бы пробой духовных сил и словесным поединком, не затронув сути дела и никак на него не повлияв… Постараемся же, ваша светлость, решить наше дело без проволочек и без помех. Вот как оно обстоит и вот чего требует. Покончите с ним по-хорошему, — от всего сердца попросил Иенач, — и я воздам должное широте и мудрости ваших политических взглядов.

То ли герцогу захотелось оправдать столь лестное о себе мнение, то ли он не мог дольше терпеть общество человека, осмелившегося ему грозить, так или иначе, подняв брови, он не спеша перечитал все пункты договора и машинально потянулся за пером.

Иенач услужливо схватил перо, обмакнул в чернила и с любезнейшим поклоном, с прежней неотразимой улыбкой поднес его испанскому вельможе.

Подписав договор, герцог обратился к полномочному представителю Граубюндена с просьбой, ему в угоду, задержаться в Милане хоть на несколько дней, дабы, как положено, принять в дар жалуемые при заключении договора награды и орденские цепи.

Затем он проводил гостя до порога.

Медленными шагами вернувшись назад, он остановился посреди залы.

— Этот человек слишком много узнал обо мне, — произнес он про себя. — Ему нельзя оставаться в живых.

Лес уже багровел на склонах гор, и с опустошенных плодовых деревьев бесшумно падали золотые листья, когда в последние солнечные дни из Милана в Домлечг вернулся наконец долгожданный духовник казисских монахинь. Попутно с общими переговорами отец Панкрацио хлопотал о восстановлении своего монастыря в Альмене, но успеха не добился; зато он привез из Милана самые что ни на есть удивительные и отрадные вести. В первый же вечер он отправился в Ридберг повидаться с синьориной и, сияя от радости, сообщил ей, что его превосходительство генерал Иенач, бывший ранее заклятым врагом ее преданной католической вере семьи, месяц тому назад, исповедовавшись и получив отпущение всех грехов, возвратился в материнское лоно единой истинной католической церкви.

Докладывая об этом, он торжествующе смотрел на синьорину. Очевидно, он связывал ее судьбу с этим радостным событием и считал, что великим актом покаяния с совести убийцы, кроме всех прочих грехов и злодейств, смыта и искуплена перед богом и людьми также и кровь ее отца. Она же только побледнела, но при виде его лукаво-выжидающего взгляда собралась с духом и ответила наконец:

— Я вижу для себя только один способ возблагодарить господа за столь неожиданное чудо — принять постриг в Казисском монастыре…

Этим ответом она окончательно посрамила долголетний опыт сердцеведа-патера. Зная сердечное влечение Лукреции к Иеначу, он не ожидал, что так трудно будет снять с ее души устаревший долг мести, который он не думал отрицать и даже уважал, как почтенный местный обычай, но, будучи человеком практическим, считал его в настоящем случае несовместимым с христианской любовью и житейской мудростью.

А Лукрецию испугало известие, привезенное патером. Она знала, что Иенач не мог по искреннему убеждению отречься от протестантства. Ей казалось, что он тем самым отринул свое изначальное глубочайшее верование, изменил самому себе, ниспроверг свою сущность. Что же его к тому побудило? Неужто и этот бесчестный шаг он оправдывал любовью к Граубюндену и так же, как измену герцогу Рогану, объяснял велением судьбы?

Так или иначе, толкнуть Юрга на это могли лишь те соображения и расчеты, которые всегда были чужды ему.

И все-таки между ними была разрушена последняя преграда, которой в слабости своей утешалось ее сердце.

В это самое время доктор Фортунатус Шпрехер в своем доме, в городе Куре, сидел с почетным гостем за парадно накрытым столом.

Приподнятое настроение сотрапезников и добротная роскошь убранства находились в приятном противоречии с бушевавшим на улице ненастьем, где ураган, завывая, сметал с крыш талый снег и в бессильной ярости сотрясал позолоченные выгнутые решетки, защищавшие прозрачное стекло широких окон.

Уставленный серебром и венецианскими бокалами, стол занимал середину комнаты. Но лучшим, самым богатым и вместе с тем по-отечественному уютным украшением этого излюбленного местопребывания семьи были ореховые панели искусной работы, стройными коринфскими колонками разделенные на двенадцать полей с резными трофеями. Верхний карниз поддерживали кариатиды в половину человеческого роста, а между ними по всей комнате шел деревянный фриз, где изображена была охота со стрелками, собаками и сказочным зверьем; этим превосходным произведением искусства справедливо гордился ученый доктор. Место плафона занимал мастерски вырезанный герб Шпрехеров фон Бернегг.

Целый угол заполняла монументальная изразцовая печь с венцом наверху. Величественное и вместе с тем занимательное зрелище. Между хороводом нежно окрашенных ангелочков и гирляндами плодов картинка за картинкой изображали всю историю праотца Авраама. Библейские сцены с большим усердием были выведены фиолетовыми, желтыми и голубыми тонами и оттенками по белым изразцам, а под ними в пояснение и назидание подписаны были презабавные двустишия.

За столом сидели сейчас всего трое. Младшие члены семьи, занимавшие нижний его край и в почтительном молчании стоя поглощавшие обед, были отосланы прочь. На почетном месте, между хозяином дома и его белокурой дочуркой, сидел дорогой гость — цюрихский обер-бургомистр Генрих Вазер. Сегодня, в день торжественного вручения договора, на которое его отрядила неизменно благосклонная к трем союзным землям республика Цюрих, он был в полном параде, при золотой бургомистерской цепи. Высшая государственная должность была ему, без зависти, предоставлена единственно за его просвещенные труды и за бесспорные заслуги, с нарочитой скромностью лишь исподволь предававшиеся огласке; и занял он пост бургомистра совсем еще не старым, бодрым и жизнерадостным мужчиной, едва перешагнувшим за сорок.

Лицо его, красное после обильных возлияний, осталось моложавым, только былую тонкую игру выражений сменило невозмутимое благодушие и рассудительность с оттенком хитрецы.

Сегодня он был явно взволнован, особливо когда беседовал со своей соседкой, ловя каждое ее слово и улыбку внимательным и нежным взглядом. Ее юная головка, парившая на алебастровой шейке над голубым суконным платьем и унаследованным от матери голландским кружевом сквозного сборчатого воротника, была неотразимо привлекательна для него. Мягкая округлость нежных щек в рамке прелестных локонов, сочетаясь с кротким блеском глаз под длинными светлыми ресницами, производила впечатление умиротворенного покоя и напоминала господину Вазеру серебряный лик луны, отражающейся в чистых водах Цюрихского озера. Все горячее жаждал он, чтобы это пленительное светило взошло на его вечерних небесах, озарив их запоздалым счастьем.

Хотя доктор Шпрехер, по причине желчного темперамента, отличался мрачным взглядом на жизнь, на сей раз он не без удовлетворения наблюдал назревавшую в его семье перемену. Но сосредоточиться на своих отцовских чувствах он не мог. Перед обедом господин Вазер по секрету сообщил ему известие, которым не желал прежде времени именно сегодня печалить фрейлейн Амантию, — известие о кончине герцога Рогана. В Цюрих попала немецкая газетка с трогательным описанием этого события, и Вазер привез ее своему другу как ученому историку.

Кроме того, Шпрехера волновал въезд в Кур триумфатора, которого ожидали с минуты на минуту; он и всегда был ему неприятен и чужд по натуре, а уж того, что он своим предательством замарал шпрехеровский дом, оплот чести, по выражению самого хозяина, ученый доктор никак не мог ему простить.

Но странное дело! Печальное известие, которое бургомистр в торжественную минуту их встречи хотел утаить от фрейлейн Амантии, словно силой магнетизма передалось ее чуткой душе, иначе почему бы она непрестанно вспоминала и говорила о добром герцоге Генрихе Рогане, не упустив случая разок с участием помянуть и его храбреца адъютанта.

Господин Вазер не очень высоко ставил своего земляка. Он отдал должное отваге и просвещенному уму Верт-мюллера, но, сокрушенно покачав головой, посетовал на резкость его суждений и манер, которыми тот будто нарочно подзадоривал своих сограждан, снискав себе недобрую славу в родном городе. Хоть он не подолгу живет в Цюрихе, однако же успел своими нападками на высшее духовенство возбудить к себе отвращение, своим высокомерным пренебрежением к жизни города, отнюдь не лишенной интереса, он восстановил против себя общество, а разными физическими фокусами заслужил, — конечно, нелепое — подозрение в колдовстве и суеверный страх среди простонародья. Таким образом, он закрыл для себя в Цюрихе все пути и на веки вечные лишился доверия почтенных граждан, а ведь оно, наряду с чистой совестью, является высшей отрадой для истого республиканца.

— Но хуже всего, что для этого молодого человека нет ничего святого! — в праведном гневе воскликнул бургомистр. — Согласитесь сами, высокопочитаемая, смею сказать, обожаемая фрейлейн Шпрехер, чего стоит вся земная премудрость без прочной религиозной основы.

— Я более всего ценила в лейтенанте его преданность благородному герцогу Рогану, — заметила пристыженная фрейлейн Амантия. — Он показал себя настоящим рыцарем рядом с этим предателем Георгом Иеначем. Вот кто, при всей своей притягательности, казался мне исчадием ада, когда, бывало, взбегал по лестнице в кабинет к герцогу.

— Это поистине сложная натура, — сказал цюрихский бургомистр, переходя на скорбно-серьезный тон и обращаясь к господину Фортунатусу. — В одном Георг Иенач, бесспорно, превосходит всех наших величайших современников — в своей всепоглощающей любви к отечеству. С тех пор, что я его знаю, она бурлит в нем, как кровь в жилах. Она единственный верный ключ ко всем сторонам его многообразной сущности. Должен признаться, он принес ей много жертв, не всегда совместимых с обычным понятием совести. Однако же, — понизив голос, нерешительно продолжал он, — разве не счастье для нас, честных государственных деятелей, когда дела, которых требует благо отчизны, но за которые не возьмешься чистыми руками, берут на себя такие вот сильные личности: земные законы для них не писаны, а там пусть всеведущий бог судит их своим судом. Ибо и они — лишь орудие в его руке, как сказано в Писании: господь направляет сердца, точно потоки воды.

— Мысль крайне опасная! — вскричал господин Фортунатус. — Я поражен, что она входит в круг правил и суждений вашего превосходительства! Отсюда недалеко до оправдания самых страшных злодейств. Подумайте, сколь легко такой человек, не знающий ни совести, ни закона, несущийся по воле своих страстей, как по воле ветра, может разрушать им же содеянное благо! Известно вам, до чего дошел Юрг Иенач? Из достоверных источников я узнал, что во время миланских переговоров, когда герцог Сербеллони попробовал оспаривать его условия, он взбеленился и пригрозил, что снова призовет в Граубюнден французов, если Испания будет перечить его воле. А чтобы расположить к себе королевского духовника, — ему, видите ли, надо было заручиться в Мадриде чьим-то влиянием в противовес Сербеллони — он будто бы кощунственно отрекся от своей исконной евангелической веры.

— Не приведи господи! — в непритворном испуге вымолвил бургомистр.

— Как теперь наша маленькая страна справится с этим человеком, когда главное его дело закончено, наши узкие рамки стали ему тесны, а подвигами он еще не насытился и беспримерные удачи опьянили его до безумия? — продолжал Шпрехер. — В перерывах между миланскими переговорами он проводил время в нашем графстве Кьявенна, где, в награду за измену герцогу Генриху, получил от трех союзных земель неограниченную гражданскую и военную власть, обставил себя там с княжеской роскошью и в распутстве не уступал Нерону. Я бы многое мог вам рассказать об этом, ибо еженедельно запечатлеваю его деяния острым резцом Клио, который, кстати, ни ради кого не согласился бы притупить, ни даже ради сына или… зятя, — заключил господин Фортунатус с невеселой усмешкой.

— Господи помилуй, что за ветер!.. — воскликнула фрейлейн Амантия, за этим возгласом скрывая краску смущения.

А буря и правда разыгралась вовсю, от ее порывов, грозивших сорвать кованые решетки с окон, содрогались даже крепко сложенные стены и звенели бокалы на столе. Вдруг растворилась дверь, вбежала испуганная служанка и сообщила, что колокольня церкви св. Луция покачнулась разок-другой, а как налетел порыв ветра, рухнула в самую ту минуту, когда полковник Иенач со своей свитой въезжал в городские ворота.

— Знаменательное совпадение, — задумчиво промолвил господин Фортунатус; мужчины подошли к окну. — Из Тита Ливия мы знали и не раз сами были тому свидетелями, что у природы существует тайная связь с историей, она предчувствует великие события, возвещая и сопровождая их разгулом стихий!

При других обстоятельствах бургомистр, конечно, встретил бы это суеверное замечание иронической усмешкой, но сейчас ему было не по себе. Падение Луциевой колокольни напомнило ему дни его пребывания в Бер-бенне, предшествующие Вальтеллинской резне, тогдашние знамения и чудеса, и кровавый конец прекрасной Лючии.

Буря как будто отбушевала, но от сырости трудно было дышать, и темные тучи низко нависли над городом. Улицу беспорядочной и растерянной толпой запрудил простой люд. Вдруг из-за угла выскочил всадник в расшитом золотом красном кафтане, в развевающемся плаще и в надвинутой на лоб шляпе, на которой колыхались длинные перья. Это был Юрг Иенач; перед самым шпрехеровским домом он круто осадил вороного коня и оглянулся на свою свиту, которая из-за бури отстала от него на порядочное расстояние.

Вазер, точно завороженный, смотрел на друга своей юности, на застывшее, как бронзовая маска, лицо Юрга. На его суровых чертах было написано надменное безразличие к небу и к аду, к смерти и к возмездию. Глаза с отчуждением смотрели поверх достигнутой победы, — какую провидели они новую цель?.. И снова у бургомистра всплыло давнее воспоминание. Он видел перед собой пожар в Бербенне, и Юрга с прекрасной покойницей на руках и с таким же, как сейчас, ярым огнем и смертным холодом в лице. Отчего же, спрашивал он себя, у Юрга сегодня, на вершине славы, то же выражение лица, что и тогда, в бездне отчаяния?

— Глядите-ка, — прошептал Шпрехер, оскорбленный равнодушием не замечавшего его всадника, — на вероотступнике надета орденская цепь Сант-Яго-ди-Компостелла.

Вазер ничего не ответил, потому что в эту минуту у него над головой глухо прокатился гром и тусклая молния прорезала низко нависшие тучи, — явление редкое в такую раннюю весеннюю пору!

— Стрела божьего гнева! — побледнев, пролепетал Шпрехер.

Вазер тоже подумал, что небесный огонь поразил строптивца; но когда он открыл зажмуренные от вспышки глаза, Юрг как ни в чем не бывало крепкой рукой сдерживал вороного, который бил копытами и вставал на дыбы. Казалось, один он, Иенач, не заметил грома и молнии.

Вазер поспешил откланяться. Ему не терпелось повидать Юрга и дружеской беседой лицом к лицу изгладить тягостное впечатление, которое тот произвел на него издалека.

Он решил не откладывать встречи до торжественного заседания в ратуше. Его пугало, что многие граубюнденцы разделяют предубеждение Шпрехера против Иенача. «Попытаюсь убедить его, чтобы он знал меру, — думал Вазер, — и, вручив советникам мирный договор и тем достигнув апогея на своем победном пути, некоторое время держался в тени, дабы не возбуждать зависти богов и людей. Пусть, на худой конец, продолжает свое военное поприще где-нибудь за границей или, если удастся, создаст себе семейный очаг, обоснуется в своих давосских владениях и успокоит свою неуемную душу, предаваясь мирным трудам».

Когда Вазер осведомился у провожавшего его до ворот доктора Шпрехера, где остановился Иенач, ученый с горечью ответил:

— Вы еще спрашиваете, уважаемый друг? Где же, как не в епископском дворце!

Идя вслед за слугой по гулким переходам епископской резиденции, бургомистр услышал за дверью справа знакомый голос, с кем-то говоривший в повышенном тоне и даже споривший. Медлительный густой бас возражал ему. Епископский камердинер ввел гостя в противоположную комнату, а сам пошел о нем доложить. Приглушенные расстоянием голоса совсем замолкли, а вслед за тем хлопнула дверь в коридор.

Иенач, уходя, хриплым голосом крикнул кому-то:

— На это не рассчитывайте, ваша милость! Этому не бывать. Никаких монастырей я восстанавливать не позволю! И духовенству мирволить не буду!

— В такой для вас торжественный день я не стану докучать вам, господин полковник, нашими ничтожными нуждами, — умиротворяюще гудел елейный бас. — Я чаю, наши мелкие несогласия со временем уладятся сами собой, тем более что вы возродились к новой жизни, из Савла став Павлом.

Дверь в комнату распахнулась, и Юрг с распростертыми объятиями бросился навстречу другу юности и схватил его за плечи.

— Я вижу, и ты достиг своей цели! — воскликнул он с прежним веселым смехом. — Поздравляю, господин бургомистр!

— Мне особенно приятно, что не успели господа советники удостоить меня нового сана, как тотчас же отрядили в Кур на твое торжество. Должен прямо сказать, ты свершил неслыханное и достиг невозможного.

— Знал бы ты, Хейни, ценой какой душевной ломки!.. В последнюю минуту мою родину хотели лишить всего, что я для нее отвоевал. Тогда я решился на крайнюю меру, на сделку с совестью… Грязная сделка! Брр! Я шел напролом, чтобы лихорадочный пыл всей моей жизни не оказался тщетным, не пропал впустую. Но вот я достиг цели и охотно сказал бы: довольно! я устал! А какой-то бес, сидящий во мне, гонит и гонит меня в неизвестность, в пустоту.

— Что ты подразумеваешь под нечестной сделкой? — с тревогой спросил Вазер, которого гвоздила одна только мысль, — неужто отречение от нашей гельветической реформатской веры и переход в католичество? Нет, не может, не должно этого быть!..

— А если и так, — с кощунственным хохотом вскричал Иенач. — Переменил одну личину на другую — только и всего!

— Ты же изучал в Цюрихе богословие!.. — вымолвил потрясенный до глубины души Вазер, отвернулся и закрыл лицо обеими руками. Из-под пальцев закапали тяжелые слезы.

Иенач обнял друга за плечи и с недобрым юмором одернул его:

— Перестань скулить по-бабьи, бургомистр! Что тут особенного? То ли еще у меня на совести, спасибо, она выносливая! — И сразу же совсем другим, озабоченным тоном спросил: — Какие у вас в Цюрихе сведения о сражении, которое герцог Бернгард дал при Рейнфельдене имперским войскам? Я еще ничего в точности не знаю, — добавил он. — В Тузисе говорили, будто Роган легко ранен…

— Его положение оказалось опаснее, чем думали вначале, — уклончиво начал Вазер и замолчал.

— Говори прямо, Генрих! — выкрикнул Иенач. — Он умер?

Лицо его посерело, будто на него легла тень смерти.

В эту минуту, к досаде господина Вазера, не успевшего по-дружески предостеречь Юрга и тем облегчить себе душу, зазвонил колокол, призывая их обоих в ратушу.

Иенач схватил свиток, в котором заключено было спасение Граубюндена, и, высоко подняв его, крикнул Вазеру:

— Добыт дорогой ценой!

После торжественного собрания, когда Георг Иенач вручил совету грамоту о заключении мира, в ратуше начались приготовления к пышному празднеству, которое город Кур устраивал в его честь. Был последний день масленой недели, и жительницы Кура радовались случаю повеселиться. Им, избалованным обществом изобретательных на развлечения, галантных французских кавалеров, которые каждую неделю спешили в Кур из ближнего прирейнского гарнизона, — прошедшая зима показалась чересчур тиха и скучна. Нынче надо наверстать упущенное. Обширную галерею, где в летнюю пору отцы города держали совет о благе страны, они охотно предоставили для танцев, хороводов и непринужденного маскарадного веселья, а в обеих залах вправо и влево от нее, где помещались присутствия, приказано было устроить буфеты.

Одна из этих зал, у двери которой в галерею выходила узкая винтовая лестница из сеней, была судебным присутствием, и деревянная раскрашенная богиня правосудия, восседавшая на фантастическом троне из оленьих рогов, на трех цепях спускалась там с потолка. Под статуей стояли высокие дощатые козлы, а на них взгромоздился дородный буфетчик и старательно утыкал ветвистые рога восковыми свечками. Руки его работали усердно, не оставался праздным и язык, с которого слетали весьма веские суждения, обращенные к кучке молодых щеголей в парадных шелковых разрезных камзолах с широкими кружевными воротниками, в украшенных изобилием лент панталонах и в башмаках с моднейшими бантами. Они уже орудовали кубками, оправдываясь тем, что надо же проверить качество праздничных вин, и при этом забавлялись речами старого болтуна, подстрекая его на новые откровения.

— Выходит, что вы, дядюшка Фауш, с пеленок пестовали гений полковника Иенача, — смеялся какой-то бойкий повеса, — а значит, вы оказались, не скажу малой, но скрытой причиной великих дел! Сознайтесь, вы подсказали ему план действий, достойный Никколо Макиавелли? Только почему вы не взяли на себя главную роль?

— Не скрою, встретившись с Юргом в прекрасной Венеции, я за дружеской беседой не раз намекал ему, что недурно было бы стравить Францию с Испанией, а самим потихоньку высвободить голову из петли, — ответил толстяк, стоя на козлах и держа в руке свечу, — но сам бы я за это не взялся, не пристало мне недоброкачественной примесью портить мои устоявшиеся, как старое крепкое вино, взгляды и бросать тень на мое демократическое прошлое. Сроду не знал Граубюнден такого торжества, как в тот день, когда я приказал французскому посольству убираться прочь. — И Фауш повелительно взмахнул восковой свечой.

— Слышали! Слышали! Старо, как сотворение мира, — закричали кругом. — Придумайте что-нибудь поновее, отец Лоренц! Расскажите лучше, как вы, отпетый еретик, стали келарем у самого епископа.

— Сделайте одолжение, по нашим временам это, господа, история поучительная, — отозвался Фауш. — Когда его преподобие искали для своих прославленных епископских погребов человека себе по душе, сведущего в этом деле и достойного занять такое место, они изволили отписать мне в Венецию, что все им во мне подходит, одно нехорошо — различие в вере. Лучшие вина потеряют для них вкус, если их келарь и мундшенк бесповоротно будет осужден томиться вечной жаждой в геенне огненной, а посему они настаивают, чтобы я, на пользу их погребам и моей душе, отрекся от протестантской ереси. Но Лоренц Фауш, господа, не сдался и все-таки добился своего. Его преподобие под конец соблаговолили признать, что из рук вероотступника негоже им пить от чистого источника истины…

Фауш замолчал, потому что к его слушателям присоединился молодой ратман и с воодушевлением стал рассказывать, каким гордым жестом полковник Иенач вручил грамоту бургомистру Мейеру и какую складную речь произнес глава цюрихских сословий, приветствуя от имени своего родного города достославное и чудесное восстановление союза трех земель.

— Эге! И с Хейни Вазером мы на одной скамье потели над науками, — крикнул маэстро Лоренц со своих козел. — Ничего не скажешь, тоже хват! Но по сравнению с нашим Иеначем — заурядный ум! Только бы мой Юрг не загордился. Ради его же пользы я ему нынче вечером приведу на память первое его смиренное пасторское одеяние и первую ступень к славе — церковную кафедру в бедном приходе, благо под маской все дозволено. Увидите, господа, как славно я вас позабавлю! Подкрадусь к нему под личиной причетника и спрошу, какой стих он выбрал для проповеди, — на то я и Лоренц Фауш!

Тем временем зажглись все огни, и галерея начала наполняться… В нишах широких окон шушукались молодые особы и записывали на своих веерах танцы, которые обещали стоявшим перед ними кавалерам. Мало-помалу съезжались должностные лица, во главе с обер-бургомистром Мейером: округлая шея и пухлые запястья его супруги были увиты жемчугами, и она в своей златотканой робе величаво выступала рядом с представительнейшими из мужей. Вслед за ними в зале появился доктор Фортунатус Шпрехер, чей приход всех поразил. И на лице его было отнюдь не праздничное выражение. Противник шумного веселья, ученый, верно, превозмог себя ради своего цюрихского друга и гостя, которого уважил и тем, что разрешил ему ввести в зал свою миловидную дочурку. И Шпрехерова дочка в белом атласном наряде и воздушной косынке вокруг плеч, скрепленной на груди цветком из драгоценных каменьев, об руку с добродетельным и добромыслящим бургомистром казалась стыдливой невестой.

Пока господин Вазер подводил ее к юным подругам, пестрыми стайками собравшимся на другом конце зала, напротив судебного присутствия и винтовой лестницы, по ступеням гулко загремели мужские шаги, и в сопровождении многочисленных офицеров в танцевальную залу вошел Иенач. Могучая стать и огненный лик по-прежнему красотой и мощью выделяли его изо всех.

Он еще стоял посреди галереи возле бургомистра Мейера и его супруги, выслушивая хор приветствий, как вдруг, к немалому испугу магистратского сановника, доктор Шпрехер с похоронной миной остановился под самой люстрой неподалеку от них, поднял правую руку, призывая к молчанию, и заговорил:

— Многие из вас, дорогие сограждане, задают мне вопрос, почему мое лицо выражает скорбь, которую я, ради нынешнего торжества, тщетно пытаюсь скрыть под маской веселости. Не посетуйте на меня за то, что я не стану долее таить поразившее меня горе, не сомневаясь, что вы в полной мере разделите его и не взыщете на недоброго вестника, если он вашу радость превратит в печаль. Наш высокий покровитель и вернейший из друзей герцог Генрих Роган преставился.

Шпрехер окинул взглядом собравшихся, которые сперва затаили дух, а теперь были явно сражены последними его словами:

— Газета с известием о его кончине только что попала ко мне в руки. Желаете выслушать печальный рассказ? — спросил он, доставая из внутреннего кармана печатный листок.

— Читайте! Читайте! — послышалось со всех сторон.

Шпрехер отер глаза и начал читать:

— «Все лица, города и края евангелического вероисповедания и немецкой народности сим оповещаются о блестящей виктории, кою герцог Бернгард Веймарский одержал над имперским войском близ замка и города Рейнфельдена. В битве этой, которая продолжалась два дня, после доблестного сопротивления и полученной в бою раны неприятелем был пленен герцог Хейнц Роган, сражавшийся в наших рядах как простой рейтар; однако же на второй день, после неоднократных попыток, капитан Рудольф Вертмюллер с отрядом своих конников отбил его и с торжеством привез в лагерь, показав при сем случае отменнейшую отвагу. Герцог Бернгард повелел перенести его светлость в свою палатку, где по осмотрении раны оная была признана неопасной, самого же больного врачи нашли в крайне слабом состоянии.

Герцог Бернгард не отходил от его ложа. На пятый день, почувствовав приближение смертного часа, герцог Хейнц пожелал услышать немецкое духовное песнопение, из тех, что и всегда с великой охотой слушал, когда их пели среди войска… Изо всего лагеря собралось тут до сотни человек конных и пеших, самых умелых и опытных в сем усладительном искусстве, и, обступив палатку герцога, они пропели ему наново сочиненную духовную песнь, которая была недавно привезена в лагерь и заслужила большое одобрение. После стиха:

в палатке тихо откинули полотнище и знаком показали, что герцог испустил дух. Когда врачи произвели вскрытие, дабы набальзамировать его, они нашли его сердце совершенно источенным от горести. Так благостно покинул земную юдоль герцог Хейнц из французской земли.

Придет время, и возродится немецкое государство в евангелической вольности и великой славе, на что все мы крепко уповаем, тогда вспомянут и этого благочестивого французского герцога, как он, радея об истинной вере, покинул свое отечество и, смиренно отрешась от своих высоких почестей, простым воином принял угодную богу кончину в немецком евангелическом войске. Аминь».

Глубокое волнение овладело всем обществом. Гости собирались кучками и шепотом говорили между собой. Как и в тот день, когда герцог у городских ворот прощался с Куром, Иенач некоторое время стоял один с нахмуренным челом.

Но вот к нему подошел бургомистр и заговорил задушевным, почтительным тоном:

— Мы, граждане Кура, не сомневаемся в вашем, господин полковник, согласии, предлагая на несколько дней отложить празднество, которым мы намерены отблагодарить и почтить вас. Кому, как не вам, было известно благоволение доброго герцога к нашей стране, и вам самому будет тягостно смотреть, как мы, очерствев сердцем, при свете факелов плясками и хороводами словно справляем его кончину.

Иенач, не отвечая, презрительно и мрачно озирал сборище неблагодарных, ради далекого покойника забывающих присутствие своего спасителя.

На другом конце галереи уже гасили свечи, и разряженные дамы об руку с кавалерами спускались по лестнице. Одним из первых ратушу покинул доктор Шпрехер. Кто-то с тревогой положил руку на плечо полковника, и когда он в сердцах обернулся, на него вопросительно глянуло лицо цюрихского бургомистра, уводившего неутешную Амантию.

— Мне надо поговорить с тобой, Юрг! Чем скорей, тем лучше! Ты остаешься здесь? — прошептал Вазер. Иенач утвердительно кивнул. — Тогда я вернусь сюда.

Георг Иенач выпрямился во весь свой гигантский рост и, упрямо вздернув голову, заявил все еще ожидавшему ответа Мейеру, но так громко, что его срывающийся голос разнесся по всей галерее:

— Я не желаю отказываться от моего праздника! А вы, бургомистр, хотите — уходите, хотите — оставайтесь!

В галерее началось смятение, пользуясь зловещим полумраком, стали уходить самые почтенные граждане Кура, а женщины все, за малым исключением, уже покинули ратушу. Но по властному полковничьему слову опять загорелись огни, осветив начавшиеся танцы. Только гости были теперь другие, торжественное празднество грозило превратиться в дикий разгул.

Прежде чем Вазер успел дойти до лестницы, его взгляд упал на высокую женскую фигуру в темном венецианском наряде, которая одна подымалась по лестнице навстречу остальным дамам, сбегавшим вниз и в спешке теснившим друг друга. Что-то особое было в посадке гордой головы, в скорбном огне глаз, тревожно кого-то ищущих из-под бархатной полумаски, от чего у него защемило сердце.

Он посмотрел ей вслед и увидел, что она, минуя сутолоку и танцы посреди галереи, вошла в комнату судебного присутствия. Ему была незнакома эта рослая, величественная женщина, но она, очевидно, привлекла внимание и Иенача, который направился в ту же комнату. Вошел ли он туда, Вазер не увидел — давка на лестнице все увеличивалась, и бургомистру понадобилось все его достоинство и самообладание, чтобы беспрепятственно провести испуганную Амантию сквозь узкий проход. Наверх хлынула целая толпа буйных масок, бесшабашных гуляк под предводительством огромной медведицы, у которой вокруг косматой шеи была надета цепь с гербами трех союзных земель.

Проводив Амантию домой и сдав ее на руки старой служанке, Вазер поспешил назад, в ратушу, и даже не спросил о хозяине, которому не мог простить того, как злокозненно воспользовался он невинным листком, чтобы нанести оскорбление Иеначу.

Еще издалека увидел он в тусклом свете факелов невообразимую сумятицу перед ратушей и с трудом добрался до крыльца. Те же самые маски, с которыми полчаса тому назад он столкнулся на лестнице, теперь в дикой спешке выбегали из дверей. Среди ватаги ряженых человек в тридцать он при вспышке факела заметил гигантскую медведицу, растерзанную и окровавленную, которая улепетывала, перекинув через плечо не то куклу, не то мертвеца.

Наконец Вазер протиснулся в подъезд. С винтовой лестницы, спотыкаясь и что-то выкрикивая наперебой, бежали растерянные люди.

Наверху, разом оборвавшись, смолкла музыка.

Теперь Вазер увидел возле себя приземистого францисканского монаха, который пристально смотрел на него из-под низко надвинутого капюшона. Это не был ряженый. Он откинул со лба насквозь мокрый от дождя капюшон, и Вазер узнал скептическое лицо отца Панкрацио и его сверкающие умом глаза. Они крепко пожали друг другу руки.

— Давайте действовать сообща, господин бургомистр, — предложил патер тихо, но настойчиво. — Мирская власть и церковь, цепь, украшающая грудь сановника, и веревка, препоясывающая рясу монаха, объединившись, одолеют самую оголтелую нечисть. По вашему лицу видно, что вы, как и я, тревожитесь о полковнике.

Что-то произошло там, наверху. Я внимательно пригляделся к тому, кого уносила гнусная орава, — это был Рудольф Планта, мертвый или без памяти. О нем-то жалеть нечего, да на масленицу пробитые головы и не редкость, однако нам не мешает поторопиться.

Едва успев договорить, он отодвинул бургомистра в сторонку и заслонил его собой, — несколько подвыпивших офицеров, размахивая шпагами, сбежали вниз и врезались в толпу.

Патер утаил, что главной его заботой была Лукреция. Из-за непогоды он лишь час тому назад добрался до Кура, и хотя не повидал самой графини Траверс, которая по причине старческой немощи рано ложилась спать, но от ее челяди узнал, что синьорина прибыла еще до обеда, посидела с тетушкой, а затем, по своему обыкновению, удалилась в раз и навсегда отведенную ей комнату, чтобы переодеться. А совсем недавно она закуталась в широкий плащ и куда-то ушла. Ее слуга, сын ридбергского кастеляна, пошел впереди, чтобы светить ей факелом.

Никто не мог толком сказать, куда она направилась.

После рассказов ридбергской прислуги у Панкрацио зародилось подозрение, что молодой Планта, которого он всегда считал подлым трусом, подобрал себе в Граубюндене компанию молодчиков посмелей его самого. Монах опасался, что зависть патрицианских семей, в свое время немало претерпевших от Иенача, разгорелась еще пуще из-за его последнего грандиозного успеха и могла вылиться в кровопролитие. По всей вероятности, с этим и было связано исчезновение Лукреции, — зная ее нрав, он не сомневался, что она замешана в погибельный замысел и намерена то ли способствовать кровавому делу, то ли предостеречь жертву. Раз над головой Иенача нависла угроза — ее удел так или иначе быть близ него, и патер поспешил за ней в ратушу.

Та строгая величавая женщина, с которой цюрихский бургомистр столкнулся в суматохе отъезда и за которой со вспыхнувшей радостью последовал Иенач, — в самом деле была Лукреция.

— Привет тебе, Лукреция! — воскликнул Георг, когда она оглянулась на его шаги. — Спасибо за то, что ты пришла на мое торжество! Ты принесла с собой радость! Мир для меня стал пуст, его трофеи и почести постылы. Верни мне мою чистую юную душу. Я давно ее потерял, она осталась у тебя. В твоем верном сердце хранится она! Отдай мне твое сердце и с ним верни мою душу!

Он схватил ее в объятия и прижал ее голову к своей груди. Маска упала с ее лица.

— Берегись, Юрг! Слышишь — берегись! — прошептала она, отстраняясь, и подняла на него взгляд, полный страха и беспредельной любви.

Он неверно истолковал ее слова.

— Знаю, знаю! В Ридберге свадьбам не бывать! Не возвращайся туда. Останься навеки со мной! Мы сегодня же уедем в Давос! А пока что пойдем танцевать!

В галерее загремела зажигательная плясовая музыка. Иенач, отстегнув шпагу, швырнул ее на стул и крепче обнял Лукрецию. Ее глаза были прикованы к двери, куда заглядывали и проталкивались люди в масках. Она узнала резкий, противный голос Рудольфа.

Перед Иеначем остановился пузатый карлик в одеянии причетника. Отвешивая шутовские поклоны и держа в одной руке кусок мела, в другой грифельную доску, он гнусавым голосом спросил:

— Какой псалом или стих прикажете нынче пропеть перед проповедью, господин пастор из Шаранса?

По большой не по росту голове и по короткопалой честной руке Иенач сразу узнал келаря Фауша.

— Ого! Не в меру ты жирен для церковной крысы! — крикнул он. — А стих я тебе закажу вот какой:

Счастлив жить и умереть Тот, кого любовь лелеет!..

Келарь зорким, лукавым взглядом окинул обнявшуюся чету и, словно желая избавить ее от своего присутствия, протиснул свое шарообразное тело сквозь толпу масок и вышмыгнул в галерею, где бесновались скрипки и бубны и все быстрее кружились пары.

Фауш не заметил, как лихорадочно старается Лукреция увести Иенача вслед за ним в галерею.

Но она опоздала. Комната наполнилась дикой оравой ряженых, и пробиться к выходу не было никакой возможности. Да Иенач и не помышлял об этом. Он был зачарован дивной, словно озаренной изнутри пагубным огнем, красотой своей невесты и, предоставив середину помещения буйству ряженых, увел Лукрецию в амбразуру окна.

Но предводительница шайки, чудовищная медведица с гербом трех союзных земель на груди, переваливаясь, пошла следом, надвинулась на него и, протянув правую лапу, зарычала:

— Я — республика трех земель и желаю станцевать с моим героем!

— Не смею отказаться, хоть мне и жаль покидать мою даму, — ответил Иенач и, выставив, как для танца, ногу, с готовностью подал руку медведице. Она же обеими лапами сгребла протянутую руку и с железной мужской силищей стиснула ее.

В тот же миг маски плотным кольцом окружили пленника, сверкнули обнаженные шпаги.

Лукреция пробилась к Иеначу и стала вплотную к нему с левой стороны, как бы пытаясь его защитить. Но и она была безоружна. Тут она снова услышала голос Рудольфа.

— Вот она — расплата за нашу честь, Лукреция, — сзади прошептал он ей на ухо; и, чуть повернув голову, она увидела, как его острый испанский клинок нащупывает уязвимое место между лопатками Георга.

Но Иенач увлек ее вперед и, рванув за собой кольцо обступивших его убийц, потянулся к стойке, свободной левой рукой схватил увесистый железный шандал и стал отбиваться от нападавших спереди.

Вдруг рядом с ней ухнул топор. Она увидела своего верного Луку без маски и без шапки. Подобравшись сзади, он теперь вторично обрушил старый топор на голову помертвевшего Рудольфа и при этом крикнул:

— Прочь, мразь, не твое это дело! — Отшвырнув умирающего и отстранив Лукрецию, он с занесенным топором надвинулся на Иенача. Весь израненный гигант что было мочи вслепую ударил старика шандалом по седой голове. Старый слуга без единого звука упал к ногам Лукреции.

Она склонилась к нему, и он с последним вздохом вложил в ее руку окровавленный топор — тот самый, которым некогда был убит синьор Помпео.

Она выпрямилась в отчаяний и увидела, что Юрг уже еле стоит на ногах, а наемные убийцы обступают его все теснее, продажные клинки колют и ранят его со всех сторон, и ни выхода, ни спасения ему нет.

Тогда она, по внезапному наитию, не помня себя, подняла завещанное ей оружие и с размаху опустила на голову любимого.

У Юрга безжизненно повисли руки, глаза с безграничной любовью остановились на стоящей перед ним женщине, мрачное торжество озарило его черты, и он тяжело рухнул наземь.

Когда Лукреция очнулась, она стояла на коленях возле убитого, его голова покоилась у нее на груди. Комната была пуста. Свечи вокруг парящей над ней богини правосудия догорали и горячими каплями падали ей на шею и лоб… Рядом, положив руку ей на плечо, стоял Панкрацио, а за дверью Фауш, всхлипывая, рассказывал бургомистру Вазеру о случившемся.

Послушно, как дитя, пошла она за монахом, который спешил увести ее прочь от этого злосчастного места. Возле тела остался Вазер.

Он недолго был один. Когда миновало первое потрясение и улеглась всеобщая растерянность, в комнату, где лежал умерший, один за другим пришли высшие сановники города и оплакивали величайшего из граубюнденцев, кому отчизна обязана свободой и возрождением.

Они решили не привлекать к суду виновников его смерти, видя в них лишь орудия неотвратимой судьбы. Не должна была его кровь стать поводом к мщению и новым распрям. Он бы и сам не захотел этого. Зато они постановили похоронить его с небывалыми почестями, достойными его заслуг перед родиной.