Когда герой романа Олега Куваева «Территория» геолог Сергей Баклаков шёл в рискованный одиночный маршрут по чукотской тундре, «болотный бог» малой родины нашёптывал ему: вятская фамилия ещё появится на карте Союза!

Главным прототипом Баклакова был другой человек, но вятские корни достались ему от самого Куваева.

Герой нашего повествования родился 12 августа 1934 года на станции Пона́зырево Костромской (тогда – Ивановской Промышленной) области.

Только недавно выяснилось, что в этот мир Олег Куваев пришёл не один, а вместе с братом-близнецом Павликом, который, прожив меньше года, умер от скарлатины. Смерть едва не забрала и маленького Олега. В пять лет он заболел дифтеритом и был спасён исключительно стараниями отца, отважившегося из-за отсутствия в деревне какой-либо врачебной помощи высасывать гной из горловых нарывов сына с помощью самодельной металлической трубки. Этот экстремальный опыт и стал, если вдуматься, первым соприкосновением будущего писателя с миром большой литературы, поскольку использованный отцом Куваева метод лечения, требующий, безусловно, немалого мужества и самоотверженности, не единожды находил отражение в произведениях русской классики. Достаточно вспомнить «Попрыгунью» Чехова, где доктор Дымов, не думая о сохранении собственной жизни, также через трубочку высасывает дифтеритные плёнки у больного мальчика, или «Открытую книгу» Вениамина Каверина, в которой Андрей Львов, многократно повторявший подвиг Дымова при ликвидации эпидемии дифтерии в Анзерском посаде, в шутку называет свои действия «наглядным экскурсом в историю медицины» XIX века. Но не только металлические трубки выполняли функцию «тоннеля», соединявшего маленького Куваева с царством художественной словесности. Уже выздоровев, Олег долгое время не мог говорить, напоминая тем самым ещё одного героя Каверина – Саню Григорьева из «Двух капитанов».

В предисловии к сборнику 1968 года «Весенняя охота на гусей», названном «О себе», Куваев писал: «Я родился в Костромской области… но считаю себя вятичем, ибо всё время, вплоть до института, жил в Кировской области». Стоит, пожалуй, отметить, что постоянство, с которым Куваев держался за этноним «вятич», обусловлено не субъективными пристрастиями геолога и прозаика, а вполне осязаемыми качествами вятского «территориального» характера, нашедшего отражение во множестве пословиц и поговорок («Вятский – мужик хватский: за что ухватится – не отпустит» и т. п.). Не все из этих обобщённых изречений народной мудрости, надо признать, рисуют облик вятича в выгодном свете, но Куваев-писатель, похоже, всегда сознательно выбирал те, что складываются в привлекательное «портфолио» персонажей. Именно его наличие позволяло Баклакову гордиться «потомственной хитростью вятских плотников» и утверждать: «Моё время впереди, товарищ Чинков… Ты нас, вятских, не знаешь. Где надо, мы буравом ввинтимся, где плечом шибанём, где на цыпочках прокрадёмся, где дураками прикинемся. Мы, вятские, все такие». Баклакову вторит его земляк, стрелочник Алексей Гаврилович: «Ты думаешь, мы, вятские, што? Из лыка выплетены, как лапти? Не-ет! Из вятских сколько известных людей вышло? Сергей Миронович Киров, то будет раз… Счас насчитаю, погодь. Ты там в своих северных стратосферах гордо себя веди». Но и без этих наставлений Баклаков знал, что «где бы он ни был, чем бы ни занимался в жизни, за спиной его всегда есть вятская земля и могилы предков на ней». Знал это, тут двух мнений быть не может, и сам Куваев. Его привязанность к «отеческим гробам» не исчезала даже тогда, когда «любви к родному пепелищу», казалось, уже нечем было подпитываться.

Приходящей в себя после великой войны стране были нужны поисковики, горные инженеры, геофизики… Геологи создавали новые индустриальные районы, города, дороги. Позже Куваев сформулирует устами своего героя Жоры Апрятина: «Там, где купец останавливался на ночлег, выросли торговые города древности. По нашим следам также растут города… Наше золото будет загружать пароходы. Из этих стен, из этой тундры мы будем гнать корабли, железнодорожные составы через страну».

Геология считалась профессией почётной и даже модной, конкурс был высоким. Но вятский паренёк (вспоминается известный сюжет о поступлении Шукшина во ВГИК) умудрился сдать на пятёрки все шесть вступительных экзаменов. Потом говорил другу: «Знал бы ты, Вовка, как мне достался первый год! Вятский валенок, а кругом почти все лощёные столичные ферты…»

Скоро «карикатурный Ломоносов в пиджачке х/б и кирзовых сапогах» с глухого лесного разъезда стал в вузе одним из лучших студентов и спортсменов (впоследствии горнолыжный клуб МГРИ-РГГРУ назовут именем Куваева). К геологии он готовил себя не только за учебниками: фанатично занимался спортом, прежде всего лыжным, и экстремальным закаливанием, заключавшимся, например, в регулярном «тренировочном» вкушении мороженой рыбы и мяса (вновь привет поморским робинзонам!), а также в ночёвках в спальном мешке, расстеленном прямо на полу комнаты студенческого общежития (сестра даже прозвала его «Рахметовым»). Куваев потом вспоминал: «Ни о какой литературной деятельности я в ту пору не думал. Готовился стать правоверным геологоразведчиком и, кроме спорта и учёбы, ничего не хотел признавать. Правда, „книжные интересы“ несколько расширились, я стал собирать книги по Северу, и появился новый кумир – Нансен». Ходил в студенческом «горном» мундире с бронзовыми погончиками и молоточками в петлицах.

После третьего курса, летом 1955 года, Куваев попал на производственную практику на Тянь-Шань – коллектором (то есть выколачивателем образцов, а не долгов, как может решить современный читатель) в геологическую партию, работавшую на Таласском хребте, в самых «пржевальских» местах. Начальник партии нашёл Олегу подходящее амплуа: снабжать партию дичью, разыскивать пропавших лошадей, водить вьючные караваны при перебазировке. «По нескольку суток пропадал с киргизами на горных охотах, а однажды вдвоём с проводником мы три недели искали пропавших лошадей, объездили всю Киргизию и нашли лошадей в десяти километрах от базы», – вспоминал Куваев. Тянь-Шань его очаровал: «Жёлтые холмы предгорий, равнинная степь, тишина высокогорных ледников. Кроме того, я прямо сжился с лошадьми и, ей-богу, ощутил в себе кровинку монгольского происхождения. Поклялся, что после института вернусь сюда» (про «татаро-монгольские» корни Куваев в шутку упоминал и позже, хотя в анкетных данных значился русским; писатель Альберт Мифтахутдинов, однако, утверждал: Олег, покопавшись в своей родословной, выяснил, что в нём действительно есть и татарская кровь).

Летом 1956 года – снова практика, на этот раз в Амурской области: «Это был старый золотоносный район, с почти выработанными рудниками, освоенный и заселённый…» (район Большого Невера, Соловьёвска, Сковородино). Интересно, что в 1928 году в этих самых местах, на прииске Майском, работал старателем поэт Павел Васильев, вскоре выпустивший сборники очерков «В золотой разведке» и «Люди в тайге»; в них можно услышать интонационные параллели с куваевской «Территорией». Вот что говорит один из васильевских старателей: «Добыть презренный металл для Республики – это дело может вдохновить. Вы думаете, у меня „золотая лихорадка“, тяга к экзотике, что ли? Нет, батенька мой, отмороженные уши – плохая экзотика. Мне сказали: „найти золото!“ – и я его найду во что бы то ни стало, хотя бы пришлось сдохнуть». В 1930-х о золотодобыче в этих местах также писал Сергей Диковский, в 1980-х – Владислав Лецик.

Если Киргизия, как в скором будущем Чукотка, сразу влюбила в себя Куваева, то про Амур он вспоминал редко, хотя отмечал «суровую приподнятую романтику амурских сопок». Может, как раз потому, что эти места были недостаточно глухими? Правда, Амур появится, хоть и периферийно, в повести «Азовский вариант» 1966 года, да и действие «Печальных странствий Льва Бебенина» (повесть 1969 года, в первой публикации – «Реквием по утрам») начинается, по ряду признаков, где-то в Приамурье. Однажды Куваев упомянул: «из-за своей дурацкой застенчивости» упустил в Большом Невере такую тему, что «сам Паустовский взвыл бы от зависти».

Именно на Амуре Куваев впервые столкнулся с золотом – основным элементом «периодической таблицы» всей будущей жизни. Однако самое главное заключается в том, что Амур стал своеобразным «истоком» куваевской прозы, местом, где герой нашего повествования приступил к прохождению не только геологической, но и писательской практики. Об этой полноценной литературной «инициации» стоит рассказать более подробно.

Любой писатель, отмеряя порцию автобиографических сведений, заботится не столько об анкетной правде, сколько о соответствии написанного и сказанного критериям иного рода. Сформулировать их чётко и однозначно нельзя (каждый раз художник слова приноравливается к новым обстоятельствам), но в качестве обобщённого ориентира, регулирующего направленность подачи информации, можно назвать соразмерность произносимого, неважно, в устной или письменной форме, сюжетному каркасу индивидуального авторского мифа. Не нужно истолковывать предлагаемый тезис как попытку снизить писательский облик, будто бы сводящийся к сознательно выбранной маске, в которой удобно и комфортно дефилировать перед читателем. Индивидуальный авторский миф – это не сумма ложных деклараций, осуществляющих подмену автора подлинного автором мнимым, вымышленным. Это, скорее, мечтания о самом себе, возведённые в ранг непосредственно переживаемой реальности.

О том, что реальность эта рано или поздно превращается из призрачно кажущегося в полноценно произошедшее, красноречиво свидетельствует авторизованная версия куваевского литературного дебюта. В упомянутом выше очерке «О себе» Куваев не отступает от внешней канвы собственной биографии, но, во-первых, проговаривает далеко не всё, а во-вторых, стремится подчеркнуть случайность своего попадания в литературу. Если первая стратегия не требует каких-либо разъяснений, являясь единственно возможным способом построения любого жизнеописания, то вторая, наоборот, вызывает ряд вопросов, связанных с её мотивацией.

Читая очерк, неизбежно приходишь к выводу, что решение стать писателем появилось у Куваева неожиданно, реализовав не логику тех задатков, которыми наделила его природа, а суммарный эффект от жизненных событий, произвольно наложившихся друг на друга. Своим самовозникновением его первая проба пера чем-то напоминает «автоматическое письмо» сюрреалистов, лишённое контроля со стороны бодрствующего сознания. Спонтанному творческому акту литературной «инициации» предшествовала поездка на Тянь-Шань. Зачарованность местами, по которым почти столетие назад путешествовал Пржевальский, подспудно бродила и настаивалась в Куваеве всю осень ровно до того момента, когда «зимой случилось „событие“»: Куваев, по его словам, «как-то незаметно написал рассказ „За козерогами“». Оценивая рассказ в автобиографическом очерке, Куваев не ищет снисходительных формулировок, оправдывающих молодость и неопытность. Вердикт его суров и, надо признать, точен: «За козерогами» – это «типичный охотничий и очень слабый рассказ». Тому факту, что он был опубликован, Куваев якобы «не придал… никакого значения».

Если бы очерк «О себе» был единственным источником, проливающим свет на первые шаги Куваева по территории литературы, всем этим суждениям и характеристикам вполне можно было бы верить. Однако, к счастью для тех, кто интересуется биографией писателя, сохранилась его записная книжка, относящаяся к периоду создания «За козерогами». Книжка эта представляет собой изготовленный на ленинградской фабрике «Светоч» блокнот чёрного цвета объёмом 96 листов в клетку (в дальнейшем и для удобства, и для указания на то, что среди своих многочисленных «собратьев» в куваевском архиве она является самой первой, будем называть её ЧЗК-1). На форзаце рукой Куваева сделано хронологическое указание: «Начато летом 1956 г. Р<удни>-к им. Кирова Амурской обл.» Первые двенадцать листов ЧЗК-1 занимает черновик того самого рассказа «За козерогами» (впрочем, непосредственно тексту отданы не все страницы рукописной «площади»: некоторые из них оставлены пустыми). Таким образом, рассказ этот, судя по всему, писался не в декабре 1955-го и не в январе-феврале 1956-го, а в летние каникулы, наступившие после завершения обучения на четвёртом курсе. Правда, нельзя исключать, что текст из ЧЗК-1 отражает один из этапов работы над рассказом. Тогда его «зазимление» в очерке «О себе» будет не ошибкой памяти, а отражением таких реалий, как возникновение общего замысла, появление на свет отдельных набросков и т. д. Не подлежит, однако, сомнению, что в более или менее полном виде «Козероги» были «рождены» именно летом 1956-го, причём изучение варианта в ЧЗК-1 опровергает слова Куваева о «незаметном», спонтанном написании рассказа, который в действительности прошёл через массу правок и изменений.

Подробный текстологический анализ рассказа «За козерогами» был бы уместен в составе «академического» собрания сочинений Куваева (хотя писатели последнего полувека чести быть научно изданными удостаиваются крайне редко), поэтому ограничимся лишь некоторыми замечаниями и наблюдениями.

Начнём с того, что в ЧЗК-1 текст носит название не «За козерогами», а «За теками». Сделанная Куваевым позднейшая надпись, диагонально пересекающая первую заполненную страницу ЧЗК-1, сообщает, что рассказ напечатан в журнале «Охота и охотничье хозяйство» (1957, № 3), но никаких уточнений, касающихся смены названия, не содержит. Любопытно, что Куваев колеблется между различными вариантами написания слова «тек». В черновике рассказа встречаем и форму «тэк», соответствующую принятой литературной норме, и несклоняемую «тэке», приближенную к особенностям произношения в киргизском языке. Вариант, вынесенный в заглавие, как бы отменяет обе эти версии, но лишь затем, чтобы потом самому благополучно «умереть» в журнальной публикации. Вместе с тем безымянный охотничье-хозяйственный редактор, «причёсывавший» рассказ Куваева перед отправкой в печать, не слишком усердствовал в деле приведения различных названий козерогов к общему знаменателю. Им оставлен и вариант «тэк», фигурирующий во всём блеске своих падежных окончаний, и киргизское слово «тэке», решительно сопротивляющееся любому склонению.

Прежде чем продолжить наблюдения над спецификой редакторской правки первого литературного опыта Куваева, проясним ещё один достаточно важный момент. Наличие чернового варианта «За козерогами» в ЧЗК-1 не означает, что Куваев просто перепечатал его на пишущей машинке и отправил получившийся беловик в редакцию «Охоты и охотничьего хозяйства». Походу на почту с вложенными в конверт страницами «незаметно написанного» рассказа могла предшествовать доработка исходного текста. Допускать такую возможность позволяют несовпадения, обнаруживающиеся при сопоставлении варианта в ЧЗК-1 и журнальной публикации. И всё же, с нашей точки зрения, текст записной книжки был перенесён Куваевым на страницы беловика без каких-либо существенных изменений, не считая, разумеется, более тщательного отношения к орфографии и пунктуации, которые в ЧЗК-1 изрядно хромают. А все отклонения, вероятно, следует приписать рвению редактора, руководствовавшегося собственными соображениями о природе художественно-документального повествования. К такому выводу подталкивает принципиальное расхождение между концовкой текста в ЧЗК-1 и тем «эндшпилем», который рассказ «За козерогами» имеет в журнальной публикации. Говоря конкретнее, сюжетная развязка в ЧЗК-1 описывает разочарование в результатах вроде бы удачной охоты, обусловленное сентиментальным «вчувствованием» в воображаемое психологическое состояние только что подстреленного зверя. «Я не спешил подбегать к добыче, – пишет Куваев. – Почему-то мне вспомнились большие и полные внимания и недоумения глаза вожака. И потому впервые в своей охотничьей практике я без радости подумал об удачном выстреле».

В журнальном варианте последний абзац выглядит совсем иначе. Складывается впечатление, что редактор «Охоты и охотничьего хозяйства» посчитал недопустимыми гуманистические эмоции начинающего автора и, пользуясь своими полномочиями, заменил неуместное полураскаяние мягкосердечного добытчика тэков сухим и деловитым объяснением его редкостного везения. Вот как выглядит этот чисто технический постскриптум: «Многим, наверное, будет непонятно, как мог человек вплотную подобраться к стаду таких зверей, как козероги, известных своей осторожностью и превосходно развитыми органами чувств. Причиной этому, вероятно, послужило то, что тэке в этом районе Киргизского хребта сравнительно мало преследуются человеком, а главный же враг их – барс – охотится преимущественно в скалах, где подстерегает свою добычу. Не ожидая нападения с этой стороны долины, сторожевой на несколько минут покинул свой пост, что и стоило ему жизни».

Кстати, автором иллюстраций к этой первой публикации Куваева в «Охоте» выступил художник-график Пётр Караченцов (1907–1998) – отец знаменитого актёра Николая Караченцова.

Другая линия редакторской правки, очевидно, была нацелена на комментирование разного рода экзотизмов. Слова, использованные Куваевым в качестве словесного орнамента и приобретающие лексическое значение лишь после чтения соответствующих пояснений в «Большой советской энциклопедии», в результате редакторского вмешательства превратились в связки «киргизский термин – русское примечание». Скажем, если в черновике написано: «…из соседнего сая доносится свист потревоженного сурка…», то в журнальном варианте эта фраза «сдабривается» фрагментами киргизско-русского словаря: «Из соседнего сая (сай – по-киргизски овраг, ущелье, небольшая горная долина) доносится свист потревоженного сурка…» Наверняка подобными же соображениями было продиктовано решение отказаться от авторского заглавия «За те(э)ками» в пользу общепонятного «За козерогами». Причём принципы редакторской правки реализовывались далеко не последовательно. Так, остались без каких-либо комментариев все топонимы («речка Аспара», «долинка Аштора», «острый конус… тёмной Кара-Кия») и даже фитоним «арча», хотя далеко не каждый потенциальный читатель знает, что это местное название горного можжевельника.

Редколлегия «Охоты и охотничьего хозяйства» не нашла ничего предосудительного и в обилии штампов и клише в «козерожьем» очерке. Похоже, что наличие таких выражений, как «красный диск солнца» и «певец бескрайних просторов Киргизии», было для неё своеобразным сигналом литературной лояльности, гарантирующей отсутствие в прозе начинающего писателя нежелательных художественных сюрпризов. Добавим, что расхожие речевые формулы, конечно же, простительны литературному дебютанту, который, чтобы быть допущенным к журнально-книжному производству, должен выполнить определённый норматив клиширования, указывающий на способность говорить принятым языком соцреалистического «мейнстрима». К тому же шаблоны, используемые Куваевым, свидетельствуют не только об усвоении уроков советской периодики, очага метастаз господствующего дискурса, но и о несомненном приобщении к опыту русской классической литературы. Читая фразу: «В лучах заходящего солнца снег на… вершине кажется розовым на освещённом склоне и синеет, как колотый сахар, на теневом…», мы невольно вспоминаем хрестоматийные некрасовские строчки из «Железной дороги»:

Как уже было сказано, судьба рассказа «За козерогами», сколь бы сомнительны ни были его художественные достоинства, сложилась благополучно: текст безвестного студента естественнонаучного вуза, не сопровождаемый чьей-либо протекцией, отправляется в редакцию пусть и узкопрофильного, но всё же всесоюзного журнала, где находит сочувственный отклик и спустя какое-то время подписывается в печать. Казалось бы, это свидетельствует о том, что в литературу Куваев удачно прорвался с первым же «штурмом», чем может похвастаться далеко не каждый писатель. Но внимательное изучение ЧЗК-1 заставляет прийти к выводу, что, пробуя себя на новом, не геологическом поприще, Куваев сделал не один «выстрел» в сторону безмятежно пасущихся козерогов, а, как минимум, два. Читаем запись от 12 марта 1957 года: «Мой рассказ первый, который так дёшев, напечатали, а таёжного сторожа, в котором талант видно, нет, чёрт его знает, кто ошибается?» Из неё неопровержимо следует, что почти одновременно с рассказом о козерогах Куваев написал ещё один текст, который ставил намного выше, чем опыт в жанре «Как я сходил на охоту». Текст этот, названный, судя по всему, «Таёжный сторож», был отправлен в какой-то солидный литературный журнал, наподобие «Нового мира», возглавляемого Твардовским (может быть, Куваев вдохновлялся примером Юрия Трифонова, опубликовавшего там за семь лет до этого свой «дипломный» роман «Студенты» и даже получившего за него Сталинскую премию). Но вместо ожидаемого триумфа Куваев нарвался на жёсткую отповедь, не оставившую от рассказа камня на камне, как это видно из его признания (оно примыкает к той записи, что процитирована ранее, имея, правда, все признаки позже добавленного «автокомментария»): «Крепко, однако, получил я по мордасам, хрен его знает, откуда берётся такая самоуверенность: чуть написал что-то и возомнил себя чуть ли не гением, а ведь на самом деле вшиварь, и всё же рад по малейшему поводу трубить об успехах». Куваев не поспешил сбросить «Таёжного сторожа» со счетов, надеясь, что его рано или поздно удастся куда-нибудь пристроить. Составляя список творческих планов на ближайшее будущее (планы эти, как он пишет, лежат у него «в голове пачками», что также доказывает неслучайный характер литературных занятий), Куваев перечисляет три «близлежащих» текста, не давая, правда, характеристик их жанровой принадлежности. Первый из них, «Снежный человек», предназначается для журнала «Техника – молодёжи» (можно предположить, что это должен был быть документальный очерк, основанный на личных впечатлениях автора от того извода мифа о йети, который бытовал в горах Киргизии, но, учитывая издательскую политику журнала, не менее обоснованным будет и отнести текст к рубрике «Клуб любителей фантастики»). Два других, «Таёжный сторож» и «Цыбиков», нацелены на публикацию в журнале «Вокруг света». Нетрудно догадаться, что «Таёжный сторож» – это тот самый уже кем-то отвергнутый рассказ, а «Цыбиков» – биография Гомбожаба Цыбикова (1873–1930), знаменитого путешественника и буддолога, прославившегося посещением под видом паломника в 1899–1902 годах Тибета (иностранцам посещение этой страны в тот период было запрещено и каралось смертью). Ни один из этих текстов не появился ни на страницах названных журналов, ни где-либо ещё. Но если о «Таёжном стороже» мы точно знаем, что он существовал (никаких следов этого рассказа в архиве Куваева обнаружить, увы, не удалось), то «Снежный человек» и «Цыбиков» так и остались лежать в «пачках» невоплощенных проектов. Было бы, однако, ошибкой считать, что в этих самых «пачках» они почили вечным безмятежным сном.

На самом деле оба они дали потомство, легко опознаваемое в различных «артефактах» дальнейших этапов куваевского творчества. Так, тематика очерка «Цыбиков», понимаемая в самом широком смысле (удивительные приключения отважного одиночки, прошедшего там, где до него не сумел побывать никто), была реализована в документальном этюде «Странная судьба Никиты Шалаурова», посвящённом отважному промышленнику-мореходу XVIII века. «Технико-молодёжный» этюд о снежном человеке, вероятно, пробудил интерес Куваева к криптозоологии. Интерес этот воплотился впоследствии в очерке «Самый большой медведь», напечатанном, подчеркнём, в журнале «Вокруг света», который превратился в итоге в пункт постоянного базирования Куваева-писателя и Куваева-журналиста.

Проблема поиска криптидов, созданий, чьё существование считается маловероятным или недоказанным, всегда была для Куваева чем-то бо́льшим, чем просто увлечение или праздное любопытство. Разумеется, мысль написать очерк о снежном человеке возникла у Куваева под влиянием конкретных событий, случившихся незадолго до того, как в ЧЗК-1 появилась та самая «йети»-запись. Это и состоявшееся 31 января 1957 года заседание президиума Академии наук СССР, инициированное прародителем отечественной гоминологии Борисом Поршневым и имевшее в повестке один-единственный пункт «О снежном человеке» (прямым результатом этого заседания стала знаменитая Памирская экспедиция 1958 года, целью которой был отлов реликтовых обезьянолюдей, имеющих наглость жить вне советской паспортной системы), и выход в том же 1957 году на русском языке книги Гюнтера Оскара Диренфурта «К третьему полюсу», насыщенной быличками о многочисленных встречах со снежным человеком в Гималаях. Но повторим: интерес к проблемам криптозоологии, с какими бы таинственными существами они ни были связаны, поддерживался у Куваева не веяниями преходящей моды, которой всё равно, чем «кормить» обывателя – лох-несским чудищем или латиноамериканской чупакаброй, а индивидуально выработанной философией, регулирующей большую часть его действий и поступков. Суть этой философии, нигде Куваевым чётко не изложенной, а лишь угадываемой за фактами его творческой и событийной биографии, заключается в нескольких взаимосвязанных посылках.

Одна из них сводится к тому, что любое путешествие – это не просто перемещение из пункта А в пункт B, имеющее итогом нечто исчислимое (количество пройденных километров, высоту покорённой вершины) или дарующее возможность занять определённую иерархическую позицию (и гордиться тем, что ты первым добрался до ранее недоступной территории). Движение к определённой точке в пространстве, особенно если она по-настоящему труднодостижима, приводит к усложнению взаимоотношений с категорией времени. С одной стороны, ценность путешествия, сопряжённого, как правило, с поиском чего-нибудь сверхзначимого, хоть розовой чайки, хоть чукотского золота, прямо пропорциональна величине затраченного времени: мечта, реализация которой растянулась на десятилетия, в аксиологическом аспекте заведомо превосходит всё то, что требует необременительной экскурсии длительностью в несколько дней. С другой стороны, прибытие в экзотический пункт назначения таит возможность самых разных открытий, в том числе и таких, которые предполагают извлечение на свет божий реликтовых диковин, продолжающих существовать вопреки негативному влиянию всемирного «часового механизма». К числу подобных законсервированных продуктов эволюции, демонстрирующих завидную способность долго сопротивляться неотвратимому, казалось бы, попаданию в «жерло вечности», относятся, понятное дело, и любые объекты криптозоологии. Становясь живыми резидентами прошлого в настоящем и будущем, они прекращают быть чисто развлекательными кунсткамерными курьёзами. А их поиск, в свою очередь, начинает отождествляться с добыванием недостающих звеньев великой цепи бытия.

Стремление разыскать эти звенья в равной мере объясняется и тяготением Куваева к таинственному, чудесному, далёкому от обыденности, и его желанием сослужить службу серьёзной академической науке. Благодаря сочетанию этих интенций в ЧЗК-1 появились выдержки из популярного журнала «Юный техник», в которых перечисляются необычные представители земной фауны: леопард-гиена, мадагаскарская вормопатра, черепаха с Галапагосских островов, дракон острова Комодо, гигантская лесная свинья из Кении, либерийский карликовый бегемот, абиссинская бурая гелада и китайский пресноводный дельфин. Раскрыв соответствующий номер журнала, мы увидим, что этот перечень заимствован из публикации с бунтарским названием «Вопреки Кювье – перепись продолжается», знакомящей читателя с книгой бельгийского зоолога Бернара Эйвельманса «По следам неизвестных животных». Так как формат «Юного техника» не позволял полноценно реферировать книгу, заметка исчерпывается воспроизведением её основного тезиса («Загадки нашей планеты ещё далеко не разгаданы. Небо и земля таят значительно больше чудес, чем это представляется поверхностному взгляду») и реестром животных, обнаруженных после известного высказывания Жоржа Кювье о том, что «надежда обнаружить новые виды больших четвероногих весьма невелика». Некоторых из этих опровергающих Кювье «обнаруженцев» Куваев и занёс в свою записную книжку. Не столько в качестве исторической справки, позволяющей узнать, что, допустим, комодский дракон стал известен науке лишь в 1912 году, но как постоянное утешительное напоминание о вечно возможном открытии нового, причём самого необычного, идущего вразрез с общепринятыми понятиями и представлениями. И гигантский медведь, будто бы обитающий в потаённых местах Чукотки, и воспетый писателем-палеонтологом Иваном Ефремовым олгой-хорхой, и прочие монстры и чудища – все они терпеливо дожидаются своего часа, гарантирующего перемещение из печального небытия в сферу зарегистрированного существования. Приближение этого торжественного момента было для Куваева не формой утоления охотничьего азарта, а чем-то вроде священного служения научной истине, отменяющего одновременно предсказуемость и запланированность повседневной жизни.

Приверженность Куваева классическому эволюционизму, парадоксально проявляющаяся через криптозоологические изыскания, нацеленные, если разобраться, на то, чтобы поставить на учёт все без исключения «ветви» филогенетических деревьев (снежный человек, например, должен найти свое место в семействе гоминид), опосредованно связана и с мистифицированием обстоятельств литературного дебюта писателя. Желание представить его в виде случайно возникшей мутации, непредсказуемого искривления праведного геологоразведочного пути было, вероятно, вызвано бессознательным тяготением к такой схеме собственного художественного развития, которая воплощала бы плавный переход от непритязательных документальных повествований к текстам, всё более и более насыщаемым «литературностью». Неудача «Таёжного сторожа», изначально прозаического, а не публицистически-очеркового, не могла лечь в основание мифа о рождении писателя. Этому мешали как подспудная склонность Куваева к эволюционным объяснительным моделям, эксплуатирующим веру в постепенное приращение требуемых качеств (в её рамках документальное неспешно трансформировалось в художественное), так и чрезвычайно удобная возможность оправдывать любой литературный промах издержками переходного периода, отпущенного для приспособления к требованиям «высокого» искусства. Иными словами, креационистская версия писательского генезиса, апеллирующая к моментальному сотворению «Таёжного сторожа» из недр собственного таланта, оказалась принесена в жертву эволюционистской истории о медленном вызревании прозаического мастерства из пристальных наблюдений за повадками центральноазиатских горных козлов. И пусть эта история не очень соответствовала фактам, зато легко вписывалась в линейно-прогрессистские каноны советского литературоведения. Бесконфликтное взаимодействие с ними обеспечивало автобиографическому мифотворчеству Куваева необходимый оттенок достоверности.

Когда в его жизни впервые возникло слово «Чукотка», неизвестно. Сам Куваев потом напишет, что его кровать в студенческом общежитии на Дорогомиловке стояла так, что взгляд постоянно упирался в правый верхний угол висевшей на стене географической карты СССР. Про этот выкрашенный коричневым угол «даже в лекциях по геологии Союза говорилось не очень внятно»: он был тогда если не белым, то вполне себе серым пятном. Возможно, именно поэтому темой дипломной работы Куваев выбрал Чукотку и в 1957 году отправился туда на преддипломную практику.

Вместе с Куваевым на Чукотку поехали однокурсники – Юрий Мартынов, Владимир Воропаев, Михаил Блажеев, Вячеслав Москвин. Летели берегом Ледовитого океана несколько суток, застревая из-за непогоды то в Тикси, то в Нижних Крестах.

Экспедиция базировалась на востоке Чукотки в посёлке Провидения, в одноимённой бухте. Какие чудесные – серьёзные, поэтичные, проникнутые ещё первопроходческой надеждой и верой – названия у этих северных посёлков и берегов: от бухты Провидения до бухты Преображения, от островов Серых Гусей и мыса Сердце-Камень до Шалауровой Избы, залива Креста и Нижних Крестов… Здесь Куваев познакомился с опытным геологом Андреем Петровичем Поповым, с которым они подружатся. Тот так описывал дипломника, не походившего на «чечако» (этим словом, заимствованным из языка североамериканских индейцев, в «Смоке Беллью» Джека Лондона называют новичков-золотоискателей): «Был немногословен, сдержан. К его словам прислушиваются и редко оспаривают. Чувствуется, серьёзность и сдержанность придают его словам какой-то ненавязчивый товарищеский авторитет… От Куваева (фамилии его я тогда ещё не знал) исходила внутренняя сдержанная сила. Она и отличала его от сверстников, тоже не рядовых ребят. В будущем почти все они получили учёные степени, став кандидатами и докторами». Разве что, добавим, сам Куваев не стал. Его «диссертациями» будут книги.

Попов, Куваев, Москвин оказались в партии Виктора Ольховика. «Партия эта принадлежала весьма солидной „номерной“ организации, а потому и экипирована была очень хорошо…» – вспоминал журналист, прозаик Владимир Курбатов, подружившийся с Куваевым несколько позже в Певеке (не путать с критиком Валентином Курбатовым, который впоследствии такоже писал о творчестве Куваева).

Погрузив несколько тонн груза на «рейнский речной пароходик» под названием «Белёк» – «остатки репараций, невесть как попавшие на Север», – геологи вышли морем в направлении бухты Преображения, к старинному чукотскому стойбищу Нунлигран. Один из кочегаров заболел, спортивные Куваев и Москвин (несколько лет спустя, по воспоминаниям геолога Эдуарда Морозова, он оставил геологию и перевёлся в «службу телохранителей ВЦСПС») решили помочь – и с непривычки вымотались до полной потери сил.

Разгружались в Нунлигране. «Яранги оленеводов, пришедших из тундры, располагались в стороне, на обрывистом берегу ручья, яранги морских охотников стояли прямо на галечниковом валу. Из яранг в любое время можно было видеть море и вельботы, возвращавшиеся с охоты. Здесь же на берегу у воды круглыми сутками сидели старики в тюленьих штанах, в характерной позе: ноги сидящего были вытянуты под прямым углом к туловищу… Если вельбот приходил в штормовую погоду, квадратные куски моржового мяса кидались в воду и весь посёлок вылавливал их крюками вроде тех, что употребляются на лесных пристанях. По гальке и траве двадцатикилограммовые куски мяса тащились к ямам, где консервировался копальхен – особый продукт, выработанный тысячелетним опытом морских охотников… В вечной мерзлоте, в чистом чукотском воздухе мало микробов, и мясо не гниёт, а как бы закисает… Несмотря на специфический запах и вид, копальхен обладает своеобразным вкусом, и к нему быстро привыкаешь», – вспоминал Куваев. Здесь он впервые наблюдал за тем, как делают чукотскую байдару. «Кораблестроителем» выступал старый мастер Анкаун, которого Куваев потом вспомнит в очерке «В стране неторопливых людей»: «Чукотскую, или эскимосскую, байдару можно, я думаю, поставить в истории человечества в один ряд с колесом. И в тех владивостокских вельботах, что лежат около воды возле чукотских посёлков, как во всяком морском судне – пусть оно построено по чертежам, рассчитанным с применением всей современной математики, – есть та одухотворённость, которая была вложена когда-то в своё дело великими мастерами прошлого, а среди них и предками Анкауна». Куваев записывает чукотские слова, пробует описать тундру… – всё это потом будет им использовано. Размышляет о границах и возможностях рационального мышления, что впоследствии будет так занимать Чинкова, главного героя романа «Территория». Пишет иронические стихи:

Или:

«Ещё в бухте Преображения я понял, что погиб, – скажет он позже. – Ничего похожего мне видеть не приходилось, как не приходилось раньше ходить на вельботах за моржами с чукчами, охотиться с резиновых лодок в море».

Из Преображения партия на двух тракторах, вышедших из Провидения двумя месяцами раньше, отправилась на запад – к реке Эргувеем и дальше к заливу Креста, чтобы вести геологическую съёмку этой слабоизученной местности. В задание были включены и поиски: можно было ожидать проявлений золота и киновари – ртутной руды.

Тракторные гусеницы месили тундру, срывая травяной покров. Сваренные из труб полозья врезались в почву, на многие годы оставляя блестящие коричневые следы. Приятной прогулкой эту поездку на тракторных санях назвать было трудно. «Перегруженные сани поминутно застревали. Они нагребали вал грунта перед собой, трактор глох, и надо было в мешанине содранных кочек нащупать водило саней, вынуть шкворень, чтобы трактор отошёл, прицепить сани с другого конца, оттащить их обратно, снова отцепить трактор и прицепить его к переднему концу саней. Приходилось нащупывать броды в десятках речек, бегущих к Берингову морю, а на остановках снимать тонну груза с верхних саней и вытаскивать снизу двухсоткилограммовые бочки с соляркой. Брошенные пустые бочки из-под солярки и груды вспаханной земли отмечали наш путь», – вспоминал Куваев, которого вместе с Москвиным с учётом их кочегарских подвигов и физподготовки определили в «прицепно-отцепную команду». Сани останавливались каждые двадцать минут, парни ходили вымазанные в торфяной жиже и даже во сне выплёвывали изо рта глину, камешки и корешки. В первый же день пришлось заниматься ремонтом трактора – с редуктора сорвало пробку, масло вытекло.

Сезон начали с опозданием на полтора месяца. На четырёхмесячную программу осталось два с половиной месяца. Геологам пришлось ходить в пешие маршруты по 30–40 километров. Куваев пишет: «Начались нечеловеческие „десанты“, когда всё – от спальных мешков и палаток до примуса и керосина – люди несли на себе. Мы разбивали стоянки в молчаливых горных долинах, встречали пастухов, и всюду была тундра, очарование которой, кажется, ещё никому не удалось передать. Я вырос в вятских лесах, но меня тянуло именно в безлесные пространства вроде тянь-шаньских предгорий или чукотской тундры».

В июле повалил снег. Годом раньше во время июльского снегопада в одной из партий той же экспедиции погибли четверо. Не обошлось без несчастья и теперь: рязанского парня Виктора Касьянова разбил паралич, отнялись ноги. Оказалось, он с детства страдал ревматизмом, но скрывал это, боясь, что не возьмут в геологи. Промывание шлихов (то есть приготовление «экстрактов» из рудоносного грунта) в ледяной воде дало закономерный результат. Больного отправили на санях в Уэлькаль на западном берегу залива Креста.

Потом кончилась солярка. Вызвали самолёт Ан-2, он сбросил три бочки. Две из них, пропахав верхний талый слой, врезались в мерзлоту и разбились, солярка вытекла.

В довершение всего трактор провалился в солифлюкционный талик – плывун жидкого грунта. Подъехавший на выручку второй трактор тоже ушёл по крышу в ледяную грязь.

Чтобы не сорвать программу работ, Ольховик разбил партию на две группы: одна откапывает трактора, другая продолжает маршруты. «Тундра вокруг тракторов превратилась уже в какое-то громадное болото, и посреди этого болота, как островки, торчали кабины тракторов… Наконец один трактор был освобождён до гусениц. Но случилась новая беда – он не желал заводиться. Двигатель был забит спёкшейся в камень грязью. Оба тракториста сутки бились около него, но вдруг пошёл дождь, яма заплыла жидкой грязью, и вся работа пошла насмарку», – писал Куваев. Съёмщики Кольчевников, Ольховик, Попов «закатывали» невероятные по длительности маршруты. Попов вспоминал: «Самостоятельные маршруты и полевое картирование по методическим указаниям разрешается инженерному составу. Студент-практикант числится коллектором, т. е. техником, не имеющим права самостоятельно проводить съёмку. При создавшихся условиях было сделано исключение: к ведению самостоятельных полевых работ как наиболее подготовленный был допущен Куваев… Все маршруты Олега были приняты как кондиционные и контрольных проверок не потребовали».

Сезон запомнился не только тонущими тракторами. Шла оттепель, в палатке бушевали споры. Куваев потом будет вспоминать: сам он был в лагере «сталинистов», а Попов возглавлял группу «Долой тиранов». Попов рассказывал: «В спорах, как и в других жизненных ситуациях, Олег был сдержан, по-настоящему интеллигентен. Ему нужна была не победа „во что бы то ни стало“, не торжество полемиста, а выяснение объективной картины спора, приемлемой если не всеми, то большинством шатровой палатки».

В августе, когда прекратились дожди, тракторы наконец удалось вызволить и даже оживить. Но в партии оставалось мало продуктов, а дальнейшие работы требовали высокой квалификации. В сентябре Ольховик решил отправить груз и откомандировать студентов, оставив в поле только кадровый состав. Куваева и Москвина нужно было доставить на мыс Нутепельмен у входа в залив Креста. Там бы их встретили колхозные вельботы, на которых парни должны были, перейдя сорокакилометровый залив, добраться до Уэлькаля. Однако, не доехав до Нутепельмена, измученный трактор встал: разорвало блок двигателя. Машина навсегда осталась ржаветь в тундре как памятник геологии XX века, а студенты, взвалив на спины рюкзаки, пошли пешком.

К мысу Нутепельмен вышли ночью. Пережидали шторм в землянке промысловика, у которого была дочь Анютка. «За эти четыре дня мы почти целиком съели молодого моржа, убитого охотниками по дороге; и никто из нас об этом „потерянном“ времени не жалел, ибо все наши дни были посвящены серьёзнейшим беседам с Анюткой и осмотрам её… хозяйства, в котором детские игры сочетались с настоящими заботами женщины-чукчанки… Мы оставили ей ворох „богатств“, ибо Анютке ещё предстояло коротать долгую зиму, без общества других детей, наедине с отцом, а в школу лишь через год, хотя она уже заботливо, до дыр изучила свой первый букварь», – вспоминал Куваев; эта девочка ещё появится и в его очерке «В стране неторопливых людей», и в рассказе «Анютка, Хыш, свирепый Макавеев».

«Над заливом каждый вечер повисали ужасные марсианские закаты на полнеба. Всё это меня окончательно доконало…» – так заканчивался первый полевой сезон Куваева на Чукотке, на всю жизнь определивший его географические и творческие ориентиры.

Чукотка тогда входила в состав Магаданской области. По пути в Москву Куваев – студент шестого курса, уже готовившийся к защите диплома, – договорился в Магадане о том, чтобы на него в институт отправили заявку.

Почему он учился не пять лет, а почти шесть, рассказывает магаданский геофизик, доктор геолого-минералогических наук Борис Седов (р. 1933): «Олега готовили к решению одной из главных задач того времени для СССР – поиску урана. Когда наши изобрели атомную бомбу, стало ясно: для создания „ядерного щита“, способного защитить свободный мир социалистического лагеря от империалистического Запада, требуется уран. Месторождения урана у нас уже эксплуатировались, но теперь его понадобилось гораздо больше[2]. Что-то похожее происходило и за океаном, причём в США поступили, как во времена золотой лихорадки на Юконе: разрешили искать уран всем желающим за вознаграждение. А у нас всё делали секретно: закрытые институты, невыездные сотрудники… Началась подготовка инженеров-спецгеофизиков с увеличенным сроком обучения. Всех, кто кончал профильные вузы – Ленинградский горный, Московский геологоразведочный, – заставили учиться дополнительно. Я учился пять лет, Олег – пять с половиной. У них были закрытые лекции и лабораторные занятия, секретные библиотеки. Иностранцев на эту специальность не брали, за секретность доплачивали к стипендии. Одновременно в техникумах готовили радиометристов для массовых поисков».

15 февраля 1958 года решением государственной экзаменационной комиссии О. М. Куваеву, успешно окончившему полный курс по специальности «Геофизические методы разведки месторождений полезных ископаемых», присвоили квалификацию горного инженера-геофизика и выдали диплом с отличием за номером Л088132 (по «урановым» же причинам, говорит Седов, на дипломной работе Куваева должен стоять гриф «секретно»).

На Олега пришла заявка из Магадана, но ему ещё пришлось пообивать пороги: его группу готовили к работам иного профиля. Однако Куваев своего добился и был распределён на Северо-Восток.

Бухта Провидения оправдала своё магическое имя.

Весной 1958 года молодой инженер-геофизик Куваев приехал работать на Чукотку, в Чаунское районное геологоразведочное управление. Оно базировалось в посёлке Певек, расположенном на побережье Чаунской губы Восточно-Сибирского моря – иначе говоря, на берегу Северного Ледовитого океана.

Отвечая в 1970 году на вопросы своего друга, писателя Альберта Мифтахутдинова (очерк «О себе», записки «Два цвета земли между двух океанов» да вот эта «анкета Мифты» – куваевские исповедь, автобиография, манифест и формулировка жизненного кредо одновременно), Куваев сказал: «Я всегда верил в то, что для каждого индивидуального человека есть его работа и есть его географическая точка для жизни. Человек, который из каких-то престижных или корыстных интересов занят нелюбимой работой, обкрадывает себя ровно на половину жизни. Точно так же и с тем местом, где человек живёт. Здесь никогда не поздно начать сначала… Я знаю многих людей с великолепными и любимыми специальностями, которые работают клерками в каких-то конторах, лишь бы не уезжать из Москвы. Это было бы можно понять, если бы они любили именно этот город. Они его не любят, но престижно жить в центре… В поисках смысла своей работы и своей точки жизни человек не должен бояться затрат ни моральных, ни материальных. Жизнь не на своём месте и не в своей роли – одна из худших бед, на которые мы обрекаем сами себя».

Точкой Куваева, его литературной территорией и главной «делянкой» была Чукотка, куда он и потом, уже из Подмосковья, постоянно старался вырваться. В той же анкете писал: «Отношение к Чукотке очень простое. Там я сформировался как личность и посему считаю её Родиной не меньшей, чем то место, где родился». Незадолго до смерти писал сестре: «Чукотка моя вторая родина, и она даёт мне всегда уверенность в жизни». Осваивая городской (незавершённый рассказ «…И в человецех благоволение»), среднерусский, южный или кавказский материал, он всё время возвращался к Чукотке, к этому, если вспомнить одноимённый рассказ Юрия Казакова, «проклятому северу». Куваев считал этот рассказ (и ещё книгу «Обыкновенная Арктика» Бориса Горбатова) той «шинелью» или, скорее, кухлянкой, откуда вышла вся современная ему северная проза.

Чукотка – единственный субъект РФ, для посещения которого вплоть до июня 2018 года даже российским гражданам было необходимо оформлять пропуск у погранслужбы ФСБ, потому что регион граничит с США, пусть и аляскинского извода. Теперь пограничный режим сохранён лишь для иностранцев, российские же граждане могут посещать Чукотский автономный округ беспрепятственно, за исключением островов Врангеля, Геральд и Ратманова.

Ещё одна уникальная особенность Чукотки – 180-й меридиан, «восточный Гринвич» (отсюда – название куваевского рассказа «Где-то возле Гринвича»). Непросто представить, но восточная часть Чукотки лежит уже в западном полушарии Земли.

Территорию вокруг Чаунской губы называют Чаун-Чукоткой или Чаунским районом. Здесь и расположен заполярный Певек, фигурирующий в «Территории» как «Посёлок», а ныне носящий звание самого северного города России (центр Чукотского автономного округа Анадырь, в свою очередь, – самый восточный).

Название посёлку дала гора, у подножия которой он расположен. Чукотское «пээкиней» или «пагыткенай» переводится как «гнилое место» или «пахучая гора»; говорят, в древности здесь произошло сражение между чукчами и юкагирами с неимоверным числом погибших. Впрочем, есть и иные версии происхождения топонима.

Официальная дата основания Певека – 1933 год. Автор знаменитого в своё время романа «Алитет уходит в горы» Тихон Сёмушкин вспоминал, как в 1926 году прибыл сюда в качестве главы статистико-экономической экспедиции: «Мы с каюром с трудом нашли землянку охотника-колымчанина Шкулёва, промышлявшего пушного зверя. Здесь же стояла чукотская яранга, в которой безвыходно жила одна старая женщина-чукчанка. Вот и всё население тогдашнего Певека». Вскоре здесь основали Чаунскую культбазу для снабжения и советизации побережья. На берегу Чаунской губы выросли десять круглых домиков. Их спроектировал военный инженер Владимир Свиньин (1877–1940), взяв за образец традиционные жилища северных народов. В этих фанерных сборных ярангах – «домиках Свиньина» (увы, впоследствии репрессированного и умершего в результате добровольной голодовки) – расположились радиостанция, школа, библиотека… «В те годы легко намечали новые города», – пишет Куваев в «Территории».

А в повести «Весенняя охота на гусей» (написана в 1961-м, переработана в 1965-м, впервые вышла в «Сельской молодёжи» в 1967 году под названием «Куда улетали гуси») он цитирует «печально знаменитые» стихи «ошалевшего от одиночества и полярной тоски» работника фактории посёлка Усть-Китам, наделённого чертами «досвиньинского» Певека. Жертва чаунской хандры вырезала на стене такую жалобу экзистенциального характера:

Эти строчки впервые прозвучали в рассказе Бориса Горбатова «Торговец Лобас» (1938), вошедшем затем в знаменитый цикл «Обыкновенная Арктика». Томимый бездельем на далёкой северной фактории Костя Лобас почти ежедневно пьёт спирт и, едва охмелев, изливает свою печаль в поэтической форме, почти полностью совпадающей с той, что присутствует в «Весенней охоте на гусей»:

Не исключено, впрочем, что, воспроизводя эти ламентации, Куваев имел двойную «ориентировку», учитывая не только хорошо ему известный рассказ Горбатова, но и материалы «дебютного» пленума Чаунского райисполкома, состоявшегося в 1933 году (до этого советской власти в районе не было). На нём первый секретарь райкома партии Наум Пугачёв (в «Территории» – Марк Пугин, бородатый гном в шинели, «святой XX века») докладывал о поведении Кругляка – инструктора райисполкома и парторга, который в пьяном виде сочинил экспромт, посвящённый неизбывной тоске «зимующего» сознания:

Больший объём этого текста, возникшего к тому же раньше и «Весенней охоты на гусей», и «Торговца Лобаса», даёт основания предположить, что он и является тем «протографом», к которому восходят соответствующие изводы в произведениях Куваева и Горбатова (последний, будучи в 1930-х годах собкором «Правды» в Арктике, наверняка знал о случае с Кругляком). Допустимо, правда, и другое объяснение интертекстуальных перекличек. Вполне возможно, что стихи о «скуке-суке» входят в общий фонд полярно-арктического фольклора, включающего в себя, разумеется, не только анекдоты и полуфантастические истории, но и подобные образцы доморощенного стихотворчества. Как бы то ни было, у всех трёх вариантов лирической медитации на тему вынужденной безысходной скуки есть только один источник – популярнейшее стихотворение Сергея Есенина «Сыпь, гармоника! Скука… Скука…», написанное в 1923 году и отмеченное запоминающейся рифмовкой хорошо знакомых нам слов:

Расцвет Певека связан с геологией (прежде всего оловом) и развитием Северного морского пути.

Конечно, геологи на Северо-Востоке работали задолго до XX века. Ещё в 1669 году торговый человек Жданко Григорьев сообщал, что «есть-де по той же Ковыме реке и по речкам в горах каменье лазуревое и красное, и он-де Жданко того каменья набрал мешочек и отвёз в Москву». В 1853 году чиновник особых поручений по горной части военного губернатора Камчатки Карл фон Дитмар провёл первые геологические исследования Приохотья, тремя годами позже Колымский бассейн изучал геолог и географ Пётр Чихачёв. Изучение «северов» ускорилось после создания в 1882 году Геологического комитета, задачами которого стали планомерная съёмка и составление геологической карты страны. В конце XIX века состоялись Колымская экспедиция Черского и Охотско-Камчатская экспедиция Богдановича. В те же годы на Чукотке появились первые старатели с Аляски. Но всё-таки вплоть до конца 1920-х, указывает заслуженный геолог России, автор монографии «Геологическая служба Северо-Востока России. 1931–2014» Юрий Прусс, Северо-Восток был наименее изученной областью на всём земном шаре: «На геологической карте, составленной в 1922 г., это выглядело как огромное белое пятно, обрамлённое и расчленённое редкими маршрутами, выполненными во второй половине XIX – начале XX в. А. Л. Чекановским, И. Д. Черским, А. А. Бунге, Э. В. Толлем, И. П. Толмачёвым, К. И. Богдановичем, П. З. Казанским, П. И. Полевым». Лишь с начала 1930-х геологическое изучение Северо-Востока приобрело системный характер, а наука стала сочетаться с производством. Первая геологическая карта СССР без белых пятен масштаба 1:2500000 была создана под руководством академика Наливкина только в 1956 году.

В начале 1930-х в Чаунском районе шли активные геологоразведочные работы. Геолог Сергей Обручев – сын знаменитого учёного, космиста и фантаста Владимира Обручева – предрёк здесь открытие большой оловоносной провинции. Вскоре в образцах, собранных Обручевым на склоне горы Певек, геолог Марк Рохлин действительно обнаружил касситерит – оловянную руду, источник дефицитного в тогдашнем СССР металла стратегического значения.

Начали строить дороги, порт. Певек стал районным центром. В 1936 году здесь зажглась первая электрическая лампочка. В 1938-м появилось Чаун-Чукотское районное геологоразведочное управление, впоследствии не раз менявшее имя. Его первым начальником стал инженер-геолог Иван Зубрев, в 1946 году получивший Сталинскую премию первой степени за открытие месторождений олова.

На Чукотке началась добыча олова (в том числе силами заключённых Чаунчукотлага, действовавшего в 1949–1957 годах; один из них, Валерий Янковский, работавший на прииске Красноармейский, позже написал об этом автобиографическую повесть «Этапы»), несколько позже – вольфрама, урана (Чаунлаг, действовавший в 1951–1953 годах). В большое чукотское золото, о котором американские старатели грезили ещё во времена аляскинской золотой лихорадки, советские учёные теперь не верили, считая, что олово и золото несовместимы. Только в конце 1940-х на Чукотке были открыты и разведаны месторождения золота, что легло в основу сюжета куваевского романа «Территория».

«Сыпал мелкий снежок. Пирс, маленькие домишки, четырёх-, трёх- и двухэтажные корпуса, мазанки на берегу…» – таким увидел Певек Валерий Янковский на исходе лета 1948 года. В 1951-м Певек стал посёлком городского типа. Настала оттепель, лагеря закрывались, на Чукотку ехала молодёжь по комсомольским путёвкам. Олег Куваев попал в Певек в пору ликвидации Дальстроя и начала эксплуатации золотых месторождений. В личной карточке Куваева того времени присутствуют стандартные графы: «судимость», «срок», «дата освобождения»… Тогда Певек был барачным посёлком и почти весь умещался на широкой песчаной косе. Ещё стояли «домики Свиньина». Квартир не хватало, жить молодому инженеру пришлось в огромном бараке. «По углам барачной „залы“ лежали маленькие сугробики снега, посредине пылала адовым жаром громадная железная печь, а вдоль стенок выстроились семьдесят коек. На койках спали инженеры и техники геологического управления… Все мы ждали скорого выезда в тундру на полевые работы», – вспоминал Куваев.

Летом в Певеке светло, зимой – темно. Кислорода на Севере мало, атмосферное давление – пониженное, радиация – повышенная, свежих овощей и фруктов не хватает. Всё это изнашивает «материковские» организмы с повышенной скоростью, отражаясь на зубах, нервах, сосудах, сердце… Север стерилен, но, говорят, эта стерильность ослабляет иммунитет. Врачам известно и о свойственном вахтовикам-северянам «неврозе отложенной жизни». Лучше всего на Севере приживались те, кто перенимал стиль жизни у аборигенов – от одежды до еды. А государство, со своей стороны, компенсировало особые условия северными надбавками и увеличенными отпусками.

Не всегда северяне, перебравшиеся к пенсии на материк, адаптировались к «комфортной» жизни. Одни пугающе быстро умирали под южным солнцем, другие возвращались на Север. «Я знаю десятки людей, которые всё уезжают, в каждый отпуск едут „в последний раз“, приобретают в тёплых краях дома и машины. И возвращаются», – писал Куваев в рассказе «Здорово, толстые!». Об этом магнетизме Севера – повести Куваева «Чудаки живут на востоке» (история грека Згуриди), «Азовский вариант», где герои бегут с благополучных «югов» от комфорта, семейной жизни и виноградника, роман «Правила бегства», персонаж которого, пенсионер Саяпин, из Геленджика возвращается к северным оленям… А вот как в рассказе «ВН-740» описана типичная северная беседа: «Мы обсудили проблему, при каких капиталах и в каких годах наступает то, когда люди покидают эти края, и в каких годах наступает то, когда покидать уже нельзя, и что происходит с теми, кто нарушит этот закон… Мы припомнили массу примеров, когда человек, прожив здесь полтора десятка лет и уехав в полном здоровье, быстренько умирает на собственной даче от жары с непривычки, от колдовской тоски по бледному цвету глухих земель…» Наверняка есть другие объяснения этого явления, но и ненаучное, казалось бы, толкование Куваева имеет право на жизнь. Да ведь и сам он скончался в комфортном городе, тоскуя по Чукотке.

В 1967 году Певеку, посёлку городского типа, присвоили «офицерское» звание города. Здесь уже был кинотеатр, Дом культуры, восьмилетняя и вечерняя школы, вместо бараков строились двух-, трёх-, четырёхэтажные дома. В Чаунском районе работали два горно-обогатительных комбината и три оленеводческих совхоза. В 1970-х появились две новые школы, телевидение, мясо-молочный комбинат, музей, открылось прямое авиасообщение «Москва-Певек»… После перерыва в несколько лет Куваев вновь побывал здесь в 1967 году по дороге на озеро Эльгыгытгын: «В общем-то Певеку некогда и трудно было становиться приглядным… Ну что говорить, Певек – это не образцовый город, это работяга, таким он родился. Но тому, кто хочет оценить его красоту, надо просто летом забраться на сопку». Тогда писатель уже собирал материалы для «Территории». Пришёл к управлению, где когда-то работал: хотел посмотреть на «огромный, как башня тяжёлого танка», череп первобытного быка-примигениуса, что лежал у входа (именно такую палеонтологическую диковину находит на безымянном арктическом острове герой рассказа «С тех пор, как плавал старый Ной», что подтверждает привычку Куваева сочетать в художественных произведениях опознавательные знаки разных времён и локусов; а потом тот же самый предмет, сравниваемый с колпаком бетонного дота, появляется и в «Территории»). Но черепа уже не было. Вдоль фасада разбили сквер с ромашками, тротуар стал бетонным. Куваев понял: «Певек-то мой… где мы жили в семидесятикоечном бараке, – четырёхэтажный. Город, в общем».

Дальневосточный литератор, эколог, кораблестроитель по образованию Анатолий Лебедев познакомился с Куваевым в Певеке в 1968 году. Лебедев руководил аварийно-спасательной группой штаба морских операций Восточной Арктики, а Куваев прилетел снимать документальное кино.

«Тогда Певек был уже настоящим городом, с пятиэтажками. Но оставались и деревянные одноэтажные домишки: гидрометцентр, где мы жили, штаб морских операций… – рассказывает Лебедев. – Чаунский район был центром добычи олова, работали золотые прииски. Порт был важен для всего севера Чукотки, оттуда много чего развозили по зимникам. Певек был столицей чукотской геологии и горной промышленности, местом размещения штаба операций Восточной Арктики, который обеспечивал и то и другое жратвой, стройматериалами, машинами, коньяком и всей арктической поэтикой XX века: Эйельсон, Папанин, Билибин, Обручев, Шмидт, капитан Белоусов, „Челюскин“… Плюс – метеостанция, автобаза, Чаунский энергокомбинат, районное начальство… А короба, в которых были проложены трубы теплоцентралей![3] Когда дул южак, ходить было невозможно. Мы перемещались на четвереньках, держась за эти короба. До магазина и обратно. А куда ещё ходить? В южак лучше сидеть дома…»

Певекский южак – нечто вроде новороссийской боры: ураганный ветер, срывающий краску и крыши с домов, валящий с ног, несущий тучи песка и камней. Вот каким он запомнился Куваеву в 1959 году: «Резкие порывы бьют в стены домов и заставляют наклоняться редких прохожих. Всё чаще и чаще идут эти воздушные залпы, и вот уже тугие потоки ветра заполняют улицы, небо, землю. Согнувшись, перебегают редкие фигуры к магазину запастись продуктами: южак может быть и два, и три дня. Вот видно, как, сцепившись руками, проходит по посёлку несколько человек. Ветер разворачивает цепочку и вдруг неудержимо толкает её к стене дома… Вздрогнули и плавно и невесомо стали отрываться доски на крыше одного дома и, легко крутясь, словно перья по ветру, глухо бьют в забор через улицу. Заворачивает беззвучно листы железа на крыше… Идти трудно. Горизонтально летящие струи смешанного с песком снега бьют в лицо, снег тает на нём и застывает ледяной коркой. Песок больно бьёт в глаза, и его чёрные разводы, въедаясь в кожу, остаются на ней. Лишь на мгновение можно уловить взглядом кусок гладко выметенной дороги или близкую стену дома. В комнатах у стены под окном кучки снега. Набились в щели ставней. Света нет».

Катастрофа 1990-х ударила по Северу сильнее южака. Предприятия закрывались, зарплату «морозили», население уезжало… В 1967 году в Певеке жило 12 000 человек, к концу 1990-х осталось около 7000. Из очерка приморского прозаика Лоры Белоиван, побывавшей в Певеке в 2015 году: «Главная достопримечательность города с населением в 5000 человек – центральный район: кварталы заброшенных трёх- и пятиэтажек, широкие улицы пустых домов с выбитыми дверями и окнами… Я была уверена, что эта часть города пострадала в лихую годину – разморозилась из-за нехватки топлива, – но никакой катастрофы в Певеке не было: уголь здесь свой, плюс Билибинская АЭС делилась электричеством. А что дома брошенные – так это потому, что новый район построить успели, людей по программе улучшения жилья переселили, а старые дома не снесли, потому что они никому не мешают. По законам жанра abandon[4] здесь должны обитать призраки, но по бетонным тротуарам как ни в чём не бывало прогуливаются мамаши с явно не фантомными младенцами… Вторая певекская достопримечательность – цены… В ценообразование заложены 250 рублей на каждый килограмм веса за доставку по воздуху. Почти вся еда – из столицы, она прилетает раз в неделю пассажирским самолётом. Других маршрутов не существует, и даже в командировку в Магадан местные жители летают через Москву… Кто-то вкалывает на ТЭЦ, кто-то в ЖЭКе, кто-то на нефтебазе. В городе есть больница, кинотеатр „Айсберг“, два кафе, многочисленные продуктовые магазинчики в подъездах жилых домов, школы, садики и филиал Билибинского техникума… В соседнем подъезде – контора оленеводческого хозяйства. Есть полиция, отделение погрануправления и похоронная фирма. Её владелец лично копает могилы, потому что не может найти непьющих работяг, а пьющие возятся по три дня».

Современный Певек показан в документальном фильме Светланы Быченко «Территория Куваева» (2016). Раскрашенные при губернаторе Абрамовиче всеми цветами радуги пятиэтажки, пустые дома, контейнеры, ледокол на рейде, праворульные японские джипы, отечественные «вахтовки», уже не деревянные, а бетонные «короба» поверх теплотрасс… В кабинете директора Чаунского горно-геологического предприятия Сергея Гутова – чугунные батареи, старые оконные рамы со шпингалетами, крашенные белой эмалью, современное офисное кресло и ноутбук.

«Певек представить без геологии сложно. Наше предприятие – градообразующее, – рассказывает он. – Здесь есть улицы Чемоданова, Обручева, Куваева… Жизнь раньше была насыщенной, интересной, полной открытий. Будем так говорить: даже то, что сейчас доводится до ума, спрогнозировано теми людьми. На территории Чукотки работало восемь экспедиций. Осталась одна – мы…»

Вскоре после съёмок фильма Быченко перестало, увы, существовать и это предприятие.

Лишь в самые последние годы в России заговорили о возрождении заполярной геологии. После четвертьвекового перерыва, когда Север был брошен, как россыпи двухсотлитровых бочек из-под солярки по ледовитому побережью, ситуация стала меняться – хотя бы на уровне риторики. В 2016 году на проходившем в Кремле Всероссийском съезде геологов шла речь о воссоздании Министерства геологии, необходимости наращивать государственное финансирование геологоразведки. Говорят о новом дыхании Северного морского пути, в котором Певеку отведена одна из ключевых ролей, о «полярном спецназе», способном выиграть неизбежную будущую битву – холодную или горячую – за Арктику.

Даже кино на Чукотке снова стали снимать. Экранизация «Территории» Александром Мельником и «Как я провёл этим летом» Алексея Попогребского – попытки вернуть в наш кинематограф не только непавильонную северную натуру, но и человека, работающего вне офиса и города, занятого осмысленным трудом. К сожалению, культура кинематографических northern’ов в отличие от всемирных вестернов и снимавшихся в СССР «истернов» толком не сформирована; будем считать, что всё впереди.

В Чаунском райГРУ, подчинённом после ликвидации Дальстроя Северо-Восточному геологическому управлению (Магадан), наш герой работал в 1958–1960 годах. Письма ему писали на адрес: Певек, Сопка, Куваеву О. М.

Геолог Лев Хрузов вспоминал пришедшего новичка – невысокого роста, «с внимательным, открытым взглядом», немногословного (эта немногословность – черта и литературного стиля Куваева). С людьми сходился легко, но был «в себе», несколько замкнутый, даже «какой-то набычившийся». «Говорил только тогда, когда это было нужно, говорил только о том, что знал, всегда возражал, если видел, что ему и другим навязывают неверную точку зрения». Журналист Бэлла Куркова, встретившаяся с Куваевым в Певеке в 1959 году, вспоминает: по натуре он был одиночка, на танцы не ходил, любил читать. Муж сестры Куваева Георгий Бартишвили отмечал: «Он очень одинокий, очень в себе был человек. Он не мог вообще разговаривать, только писал…»

Борис Седов тоже познакомился с Куваевым в 1959-м, но в Магадане, куда тот попал после полевого сезона: «Осенью, когда заканчивались полевые работы, в Доме отдыха „Снежная долина“ под Магаданом проходили своего рода съезды геофизиков. Обсуждали не только летние экспедиции по Колыме и Чукотке, но и последние новости, книги. Там я и увидел невысокого человека со светлыми, слегка вьющимися волосами. Будучи маленького роста, он всегда смотрел вверх… Вечером магаданцы уехали в город, иногородние остались. Речь зашла об охоте, оружии. В центре внимания оказался этот невысокий крепыш в свитере, как у Хемингуэя на известном фото. Он с характерным несильным вятским оканьем рассказывал о ружьях, о калибрах… Казалось, об оружии он знает всё. По артистизму в искусстве устного рассказа его можно было сравнить с Ираклием Андрониковым – с поправкой на более спокойную северную манеру».

Сопоставляя это свидетельство с предыдущим, неизбежно ощущаешь определённое противоречие: человек, который не мог «вообще разговаривать», с трудом соотносится с мастером устного рассказа. Но, по всей видимости, противоречие здесь ложное. Вероятно, Куваев был способен «включать Цицерона» только тогда, когда чувствовал в этом потребность. Так, в начале 1960-х он писал с Чукотки Элле Бекчентаевой: «Я тут вечерами развлекался, когда был в ударе, тем, что читал парням разные лекции об устройстве мира. Очень интересно в один вечер убедить людей в одном, а на следующий день убедить в совершенно обратном».

Вопреки возможным упрёкам в несоизмеримости явлений, сеансы взаимоопровержений, устраиваемые Куваевым, напоминают эскапады Владимира Соловьёва (1853–1900). Александр Амфитеатров, передавая воспоминания «одного московского литератора», так описывал умение знаменитого русского философа переключать «полюса» аргументации по своему усмотрению: «Удивил нас Соловьёв… Разговорился вчера. Ума – палата. Блеск невероятный. Сам – апостол апостолом. Лицо вдохновенное, глаза сияют. Очаровал нас всех… Но… доказывал он, положим, что дважды два четыре. Доказал. Поверили в него, как в бога. И вдруг – словно что-то его защёлкнуло. Стал угрюмый, насмешливый, глаза унылые, злые. – А знаете ли, – говорит, – ведь дважды два не четыре, а пять? – Бог с вами, Владимир Сергеевич! Да вы же сами нам сейчас доказали… – Мало ли что – „доказал“. Вот послушайте-ка… – И опять пошёл говорить. Режет contra, как только что резал pro, пожалуй, ещё талантливее. Чувствуем, что это шутка, а жутко как-то. Логика острая, резкая, неумолимая, сарказмы страшные… Умолк – мы только руками развели: видим, действительно, дважды два – не четыре, а пять. А он – то смеётся, то – словно его сейчас живым в гроб класть станут».

Но вернёмся из литературных салонов конца XIX столетия в Певек середины минувшего века. Сам Куваев так вспоминал начало своей работы: «Незадолго до моего приезда здесь открыли хорошее промышленное золото, в геологическом управлении и в посёлке жизнь била ключом. Материальная база управления была слабой, и всякий начальник партии и сотрудники её в значительной степени стояли в зависимости от собственной энергии, энтузиазма и… физической выносливости. Я прожил там почти три года, даже научился ездить на собачьих упряжках – всё это послужило отличной школой. В управлении царил здоровый дух лёгкого полярного суперменства, что только помогало работе. Работа, собственно, была основным занятием, и просидеть до 12 ночи в управлении не считалось чем-то необычным, особенно когда подходил срок сдачи отчёта».

Атмосфера здесь была иной, нежели на Колыме. Чаунское райГРУ создавалось не при Дальстрое, а при Главсевморпути со штаб-квартирой в Ленинграде. Поначалу задачи райГРУ были связаны с обеспечением сквозного прохода кораблей с Тихоокеанского флота на Северный и обратно: необходимо было найти запасы угля и нефти для баз бункеровки. Даже разведкой обнаруженного на Чаун-Чукотке олова сначала занимались геологи Главсевморпути. Затем управление переподчинили Дальстрою, но была определённая инерция, да и находится Певек слишком далеко от Магадана – только лётной погоды можно было ждать по месяцу. Снабжение по-прежнему шло из Ленинграда, а не из Магадана, и вообще, Чаунское райГРУ отличалось определённой самостоятельностью. Это видно по фигуре Чинкова из «Территории» – певекского начальника, ведущего себя независимо (порой даже демонстративно) по отношению к магаданским руководителям. Кроме того, Певек не был сугубо геологическим посёлком, как колымские Хасын или Нексикан: здесь действовали порт, энергокомбинат и др. В чисто дальстроевских структурах обстановка была куда жёстче. Так, Восточно-Чукотская экспедиция в заливе Креста создавалась непосредственно Дальстроем, и, как вспоминал геолог Герман Жилинский, первые два года горняки и работники строящегося оловянного рудника буквально боролись за выживание: гибли, мёрзли, разбирали на дрова уже построенное, случались даже восстания заключённых.

Молодого специалиста сразу назначают на руководящую работу. В первый же сезон (апрель-октябрь 1958 года) Куваев становится начальником геофизического отряда Ичувеемской партии, занимавшейся разведкой первой чукотской золотой россыпи – той, что описана в «Территории». Разведку вели вручную: ломы, кувалды, лопаты; шурфовка, бурение, взрывные работы… Здесь было вполне применимо военное выражение «Ты бы пошёл с ним в разведку?». Именно опыт работы на Ичувееме («Ичувээм» – так в его старых записных книжках) позволил геофизику Куваеву детально и достоверно изобразить нюансы разведки россыпей в своём романе.

Первая задача Куваева состояла во внедрении на Чукотке метода ВЭЗ (вертикальное электрическое зондирование). Это своего рода пытка Земли током при помощи электродов. ВЭЗ позволяет быстрее и дешевле, чем при шурфовке, определить глубину поверхности плотика – массива плотных пород, где концентрируется россыпное золото. Тем самым Куваев, указывает летописец дальневосточной геологии Юрий Прусс, положил начало геофизическим исследованиям на Западной Чукотке.

Борис Седов считает: согласившись на эту работу, Куваев проявил себя «либо достаточно безрассудным, либо очень смелым человеком». Во-первых, у молодого геофизика не хватало опыта, во-вторых, в возможностях применения метода ВЭЗ на Чукотке многие сомневались. В-третьих, контингент, которым пришлось руководить, был специфический: бичи, бывшие зэки. Чукчи рабочими не нанимались: у них, считает Седов, существовало «что-то вроде табу на копание в земле».

Куваев выполнил задачу с блеском, доказав, что метод ВЭЗ в условиях Чукотки вполне применим. Его стали широко использовать при разведке, а сам Куваев по итогам сезона написал не только «Отчёт о работе Ичувеемского геофизического отряда за 1958 год», но и статью «Особенности интерпретации данных ВЭЗ способом дискретного ρ2 в условиях маломощных наносов».

«Случай, когда молодой специалист после первого же полевого сезона публикует научную статью, был необычным. О серьёзности проведённых исследований говорит и тот факт, что этот же материал позже лёг в основу коллективной статьи по вопросам электроразведки в районах многолетней мерзлоты», – рассказывает Борис Седов.

Ветеран Чаунского ГРУ Яков Ларионов вспоминал: «Всем у нас понравилось и то, как эти работы были проведены, и их результаты… Решили и дальше внедрять перспективный метод… Он… давал возможность узнать мощность рыхлых отложений в том или ином участке долины, характер поперечного профиля долины, что позволило правильно определять и планировать объёмы разведки… А ещё потому они были признаны удачными, что уже первый опыт внедрения таких работ… дал высококачественный положительный результат. Но это уже следует отнести на счёт Олега: очень хорошо он их провёл, умело, старательно, энергично – разумеется, со всем составом своего отряда». Несколько лет спустя заведующий лабораторией региональной геофизики Северо-Восточного комплексного НИИ Виль Якупов, представляя Куваева на учёное звание младшего научного сотрудника, подчёркивал новаторский характер и научно-практическое значение его работ на Чукотке. А сам Куваев вспоминал: «Я с удовлетворением узнал, что в древнем тальвеге (погребённом русле) ручья Быстрого, впадающего в Ичувеем, который мы обнаружили электроразведкой в прошлом году, найдена крупная золотая россыпь. Её обнаружили разведчики, которые провели поперёк погребённого русла линию шурфов. Геофизические методы в геологических работах Чукотки только начинали разворачиваться, но уже давали ощутимые результаты» (один из героев «Территории», действие которой происходит за несколько лет до прибытия Куваева на Чукотку, констатирует: «Мудрые геофизики сюда не добрались. Геохимию здесь знают лишь понаслышке…»).

В записных книжках Куваева 1958 года – не только геология. Тут и стихи:

И обширные планы: «Пути: геофизика, геотектоника, космогоника, большая литература, история, географические исследования». «Главное во всех направлениях – работа, работа и ещё раз работа!»

Он набрасывает темы рассказов: «Первая должность» (о молодом специалисте, прибывшем на Чукотку), «Душа тундры», «Люся с 47-го», «Восьмая транзитка», «Средства передвижения»… Записывает историю о том, как тракторист Василий Меркулов провалился под наледь, но дизель, даже залитый водой, работал. Изучает книги по истории Чукотки, делает выписки.

К этим же годам относятся первые (после «За козерогами») литературные публикации Куваева.

Писать он начал сразу же по прибытии на Чукотку – о чукчах, геологии, охоте… С 1959 года его рассказы и очерки стали появляться в печати, начиная с районной газеты «Чаунская правда» (впоследствии переименована в «Полярную звезду»).

При газете действовало литературное объединение, одним из создателей которого был журналист, завотделом писем Владимир Курбатов. Тут же бывал прозаик Николай Балаев. С Куваевым они быстро сдружились.

Курбатов вспоминал: в конце 1958-го или в начале 1959 года на собрании литобъединения появился «коренастый, несколько небрежно, по тогдашней моде геологов Певека, одетый парень». Обратим внимание на это «по тогдашней моде», хотя и «небрежно». При всём презрении к потребительству и мещанству Куваев, несомненно, уделял внимание своему внешнему виду: броские яркие куртки, тёмные очки, трубки, аккуратная борода… Это было геологическое полярное щёгольство – сродни щёгольству моряцкому. Магаданский писатель и друг Куваева Юрий Васильев утверждал, что трубку Олег курил просто из удобства: «В дороге, когда куришь трубку, руки свободны, и, когда сидишь за машинкой, дым тоже не ест глаза, как от сигареты». Но он же признаёт: Олег любил хорошие ружья (умудрялся доставать «иномарки»; однажды записал, что старенькие одностволки одушевляются их владельцами), ножи, трубки, лодки, моторы. Когда ему подарили медную подзорную трубу, радовался, как ребёнок. Как-то послал Мифтахутдинову охотничий нож: «Я его таскал несколько лет. Не сломается в отличие от магазинных… Медведя и этим я обдирал…» После смерти Куваева Мифтахутдинов передал нож в школьную библиотеку посёлка Омолон. Много позже дочь Мифтахутдинова Наталья пыталась отыскать этот нож, но школу к тому времени «оптимизировали», и следы куваевского клинка потерялись.

Северным дебютом Куваева стал рассказ или, скорее, очерк «По земле чаучу и кавралинов» (в первой публикации – «каваралинов»; чаучу – это тундровые оленеводы, кавралины – разъездные торговцы-менялы). Он вышел осенью 1959 года в «Чаунской правде» за подписью О. Михайлов – видимо, из скромности автор не стал подписываться настоящей фамилией, хотя первая публикация в «Охоте и охотничьем хозяйстве» вышла под именем О. Куваева (псевдоним О. Михайлов возник в результате превращения отчества писателя в фамилию). Именно этим произведением Куваев открыл свою главную – чукотскую тему, одновременно продолжая начатую на Тянь-Шане этнографическую линию.

В том же 1959 году «Чаунская правда» публикует рассказ «Охота на моржей» и очерк «За моржами», весной 1960-го – «Лёшку из племени онкилонов», также за подписью «О. Михайлов». Уже в мае 1960 года очерк «Зверобои» выйдет за подписью «О. Куваев». Но «Четвёртый шпангоут», который впоследствии превратится в рассказ «С тех пор, как плавал старый Ной», появится в печати осенью 1960 года опять за авторством О. Михайлова (заметим, что в начале 1970-х в газете «Магаданский комсомолец» выходили фантастические рассказы-миниатюры О. Михайлова, но это был другой – настоящий Михайлов).

Вскоре тексты Куваева – уже под реальной фамилией – появляются в областной газете «Магаданская правда» (с начала 1930-х до 1954 года выходила под названиями «Дальстроевец» и «Советская Колыма») с подачи чукотского собкора этого издания Петра Подберёзного. В январе 1960 года «Магаданка» публикует рассказ «Хозяин тундры» (ранняя редакция «Гернеугина, не любящего шума»), в сентябре 1961 года – «Поездку в тундру».

В это же время рассказы Куваева при содействии главного редактора Магаданского книжного издательства Кирилла Николаева попадают в альманах «На Севере Дальнем»: в 1959–1960 годах здесь выходят «По земле чаучу и кавралинов» (с подзаголовком «Из записной книжки геолога»), «Гернеугин», «Зверобои».

В 1960-м «На Севере Дальнем» публикует и написанную годом раньше первую, геологической тематики повесть Куваева – «В то обычное лето» (впоследствии она превратится в «Зажгите костры в океане»). Оттепельно-смелые рассуждения героев о «произволе всякого рода вождей» из повести, правда, вымарали.

В июле 1960 года «Зверобоев» перепечатал журнал «Охота и охотничье хозяйство», где Куваев дебютировал тремя годами раньше.

Курбатов вспоминал: над рассказами Куваев работал медленно (над отчётами и научными статьями – напротив, стремительно!), много правил, а иногда «напрочь переделывал написанное».

«В геологию меня не требовалось тянуть, я с детства настроен был на такую или аналогичную профессию. А вот в литературу нужно было подтолкнуть», – вспоминал Куваев. В Певеке его подтолкнули, но он ещё сомневался. Писал друзьям, что не думает всерьёз заниматься «этим делом» – литературой… Или лукавил? Вот в 1960 году пишет Попову, что раздумал поступать в Литинститут, мол, рано, а главное, это ставка на «очень неважную карту»: в активе лишь несколько напечатанных очерков и рассказов. Выходит, в этот период молодой перспективный певекский геофизик всё-таки думал о Литинституте.

Первая публикация далеко не всегда равнозначна полноценному вхождению в литературу. Чтобы писательский дебют не сводился к начальной строчке в будущей библиографии, а приобрёл статус вызвавшего резонанс события, необходимы либо зарегистрированная «волна» реальных читательских откликов, либо трансформация текста во что-то иное – разгромную или, наоборот, хвалебную рецензию профессионального критика, литературную премию, экранизацию, театральную постановку и проч.

Вкус славы, пусть и регионального масштаба, Куваев впервые ощутил в начале 1960 года, когда его второй по счёту рассказ – «Гернеугин, не любящий шума» – неожиданно «выстрелил» пять раз подряд. Два из этих выстрелов были печатными (рассказ почти одновременно появился в магаданском альманахе «На Севере Дальнем» и соседствующей с ним газете «Магаданская правда»), а ещё три, как бы сейчас сказали, носили аудиальный характер, что выразилось в трансляции «Гернеугина» по Магаданскому радио. Сначала рассказ исполнили, условно говоря, для пробы, зато потом – уже на бис, внимая требованиям восторженных слушателей.

Рассказ этот и сейчас выдерживает проверку на эстетическую прочность, хотя поразить воображение сегодняшнего читателя какими-то сверхвыдающимися достоинствами, безусловно, уже не может.

Поэтому возникает закономерный вопрос: что послужило причиной того резонанса, который «Гернеугин» вызвал среди магаданских ценителей изящной словесности?

Сразу надо сказать, что популярность, кратковременная или длительная, не всегда может быть объяснена внятными рациональными критериями. Довольно часто, если не чаще всего, она представляет собой таинственную коллективную зачарованность совершенно заурядным предметом, магическое воздействие которого прекращается так же неожиданно, как и начинается (человеку наших дней, например, совершенно не понять, как возглавляемая Марком Боланом английская рок-группа Т. Rex могла собирать стадионы или что заставляло позднесоветского обывателя восторженно тянуться к яблокам, разложенным Михаилом Муромовым прямо на снегу).

Однако в случае с «Гернеугином» секрет популярности текста разгадке, на наш взгляд, вполне поддаётся. Скорее всего, повышенную востребованность куваевского рассказа обусловила нестандартная трактовка традиционной производственной темы. Советский читатель 1950-х годов был приучен к тому, что она воплощалась посредством определённых, изрядно всем надоевших шаблонов. Улучшение работы доменных печей, повышение яйценоскости кур, увеличение посевных площадей, обнаружение залежей полезных ископаемых и т. д. – всё это подчинялось жёстким схемам, регулирующим как расстановку персонажей, так и их взаимодействие друг с другом. На пути к перечисленным целям главный герой преодолевал вялое сопротивление потешных бюрократов, не умеющих оперативно откликаться на взвешенно-мудрые решения партии и правительства, или же успешно противостоял тем испытаниям, которые насылала на него мать-природа, оберегающая свои сокровища.

В самом обобщённом виде «Гернеугин» соответствует привычной схеме: действие разворачивается вокруг поиска месторождения ртути на берегах Чукотского моря. Но в своём рассказе Куваев отказывается от многократно апробированных предшественниками повествовательных приёмов (имитация экспедиционного дневника, борьба с притаившимися с колчаковских времён вредителями, марш-бросок через тундру под аккомпанемент беснующейся пурги и последняя, растянутая на несколько недель банка тушёнки, популяризация научных сведений о строении земной коры и т. п.). Вместо этого он помещает в литературный пункт наблюдения за происходящим «смотрителя», который парадоксальным образом сочетает в себе сразу три функции – вредителя, помощника и дарителя. Старый чукча Гернеугин, живущий на мысе Нутепельмен (реальный топоним, означающий «земля во мгле» и ассоциирующийся с книгой Герберта Уэллса «Россия во мгле»), и есть этот «смотритель». Спокойную жизнь Гернеугина, проводящего время в охоте за пушным и морским зверем, нарушает вторжение чужаков – геологов, занимающихся поиском ртути на периферии его владений. Постоянными взрывными работами посланцы Большой земли лишают Гернеугина законной добычи: «песец слышит – уходит, олень морду от ягеля отрывает, слушает – убегает, нерпа в воде пугается». Из-за чрезмерной, хотя и законной активности пришлых рудознатцев приходит конец экологически безупречной философии Гернеугина («Тихо надо жить в тундре, шуму совсем не надо»).

Впрочем, вопреки всем стараниям, ртуть геологам не даётся, «прячется» от них, и они собираются покинуть охотничьи угодья Гернеугина, чтобы попытать счастья на новом месте. Перед самым отъездом торопливый начальник геологической партии вручает Гернеугину бумажку с образцами ртутной руды, чтобы тот знал, как она выглядит: «может, увидит – покажет». Адепт тундрового исихазма не спешит её разворачивать, поскольку полностью убеждён в скорейшем возвращении утраченного слияния с природой и не собирается тратить время на разглядывание сомнительных подарков. Но любопытство берёт своё, и Гернеугин с ужасом обнаруживает, что провоцирующая нарушение тишины ртуть нисколько не похожа на содержимое градусников, представляя собой маленькие красные камни – точно такие же, какие в изобилии встречаются на мысе Нутепельмен. Поначалу Гернеугин хочет сохранить status quo, дав откочевавшим далеко в сторону от «правильного» места геологам возможность самим искать то, что им нужно. Но уже очень скоро он, терзаемый воспоминаниями о трудовом энтузиазме упорных, хоть и не слишком удачливых рудознатцев (особенно Гернеугину запомнился «беловолосый парень», который «на холоде, когда даже собаки носы в хвосты утыкают, в одной лёгкой рубашке долбил… землю»), принимает решение догнать экспедицию и поведать её участникам, где именно находится столь нужная им кроваво-красная киноварь.

Настигнув геологический отряд, Гернеугин передаёт его начальнику образцы киновари, собранные на мысе Нутепельмен, превращаясь из пассивного вредителя одновременно и в помощника, и в дарителя. Итогом этого альтруистического поступка становится приобщение родных мест Гернеугина к индустриальной симфонии горнодобывающей цивилизации, наполненной «хлопотливым перестуком захлёбывающихся тракторных моторов» и частыми взрывами. Сам же Гернеугин, добровольно отказавшийся от прежней автаркии, переселяется туда, куда все эти звуки пока ещё не доносятся. В знак благодарности осчастливленные геологи сооружают ему новый дом, конструкция которого не имеет ничего общего с оставленной на мысе Нутепельмен старой землянкой.

Таким образом, основа первого по-настоящему популярного рассказа Куваева – история о поиске. Если, согласно Борхесу, всё сюжетное разнообразие мировой литературы сводится к четырём ключевым историям, то у Куваева держателем контрольного пакета повествовательных акций является именно история о поиске. Можно даже утверждать, закрывая глаза на немногочисленные исключения, что совокупность куваевских текстов – очерков, рассказов, повестей и романов – образует одну универсальную формулу, в которой переменными величинами выступают разнообразные объекты поисковой деятельности: ртуть, серебро, золото, кости ископаемых животных, причины таинственных заболеваний и т. д. Не нужно, впрочем, думать, будто писатель в каждом новом произведении механически заменяет один объект другим, довольствуясь обычной сменой антуража. Его больше занимает не возможность показать аудитории что-то принципиально новое по теме («Про золото уже читали? Настала пора узнать, как добывают нефть!»), а стремление взглянуть по-новому на нечто уже известное и привычное.

В «Гернеугине» такое смещение взгляда происходит за счёт наделения заглавного персонажа особой оптической системой, обеспечивающей многократное отклонение изображения от исходных объективных параметров.

Первой «линзой» в ней можно считать изначальное отсутствие у Гернеугина заинтересованности в обретении вечно ускользающего от геологов природного объекта. Поначалу Гернеугин наблюдает за пришлецами едва ли не враждебно, что создаёт остраняющий эффект. Дополнительным «генератором» остранения становится принадлежность Гернеугина не к цивилизации, которую воплощают оснащённые по последнему слову техники геологи, но к природе, диктующей ему ритм и смысл повседневного поведения. И, наконец, мощным остраняющим средством выступает язык описания событий, используемый старым чукотским охотником.

Напомним, что приём остранения, по формулировке Виктора Шкловского, состоит в том, что писатель «не называет вещь её именем, а описывает её, как в первый раз виденную, а случай – как в первый раз произошедший, причём он употребляет в описании вещи не те названия её частей, которые приняты, а называет их так, как называются соответственные части в других вещах». Именно таким – толстовским – способом Гернеугин, ведомый Куваевым, и создаёт словесные портреты всего того, с чем сталкивается на протяжении повествования. В частности, ртуть для него – это «вода, тяжёлая, блестящая, такая, что в стеклянных трубках лежит, которые доктор за пазуху суёт». Сеанс радиосвязи воспринимается им через призму реалий знакомой северной природы («Быстро стучал в его землянке маленькой ручкой о чёрный ящик человек, совсем как рассерженный лемминг, коротким писком отвечал ему ящик»). Фотоаппарат в руках журналиста он приравнивает к очень «короткому ружью», предназначенному для того, чтобы особым образом стрелять, и т. п.

Но необычность конструкции «Гернеугина», изготовленного не на заводе крупнопанельного арктического «прозостроения», а вручную, по собственному писательскому проекту, одним лишь остранением не исчерпывается. К симбиозу производственной и этнографической прозы Куваев добавляет как минимум ещё один компонент – мифологический. Однако и этот компонент не выглядит как нечто механически присоединённое. Начнём с того, что он органически связан с мифологически-«первобытным» мышлением самого Гернеугина. Такое добропорядочное соседство и позволяет без какой-либо искусственной мотивации поместить в текст геологической тематики аутентичное чукотское сказание о происхождении киновари, которое имеет смысл процитировать целиком.

«Давно, очень давно, когда не было ещё на мысе Нутепельмен моря, людей, зверя, а были одни камни и трава, из далёкой земли мэрекенской пришла сюда девушка, – выгнал её из дому отец. Сюда, на камни, пришла девушка, здесь плакалась звёздам, матери Великой Тундре: как жить ей без людей, без зверя, – не знала. Звёзды, земля научили девушку. В своих ладошках снег растопила она, море сделала, из крепкого камня сделала людей – кавралинов. Далеко за перевалом убила нерпу девушка, на ремне сюда притащила, оживила. Моржа притащила, оживила. Капала по дороге кровь из зверя, на земле застывала. Здесь, на мысу, отдыхала девушка, крови много в земле скопилось. Моет её река, красной пеной устилает песчаную косу, внук его (Гернеугина. – Примеч. авт.), Тоянто, играет красными камушками».

В этом фрагменте, отсылающем к эскимосско-чукотским представлениям о хозяйке морских зверей Седне, мы наблюдаем целую связку мифологических мотивов и ассоциаций. Во-первых, в ней задействован архаический мотив тождества микро- и макрокосма, не ограничивающийся чукотской или палеоазиатской традицией (по древнегреческим легендам, например, люди произошли из камней, которые после всемирного потопа бросали за спину Девкалион и Пирра). Во-вторых, она проецирует сюжет куваевского рассказа на такую мифологему новейшего времени, как понятие «крови и почвы» (понятие это дискредитировано официальной идеологией национал-социализма, но в своих истоках оно было лишь популярным концептом, применявшимся и в антропогеографии Фридриха Ратцеля, и в геополитических построениях Поля Видаля де ла Блаша, и в историософии Освальда Шпенглера). Если разобраться, Гернеугин отказывается от взрастившей его «питательной смеси» крови и почвы в пользу тех, кто стремится присвоить её жизненную силу, сделать её предметом добычи, транспортировки и торговли. И неважно, что это умерщвление кроваво-красной субстанции, представляющей собой дух и душу этой земли, происходит в благих целях и под красивыми лозунгами коммунистического строительства. Единая целостность крови и почвы родных для Гернеугина мест не может быть разбита на составные части хотя бы потому, что она существует не как механический конгломерат одного и другого, а как их нераздельное единство: песчаную косу Нутепельмен устилает кровь-почва, таящая в себе не один кровь-камень.

В-третьих, и это самое главное и интересное, в сочетании с другими сюжетными звеньями «Гернеугина» миф о происхождении красных камней на мысе Нутепельмен отсылает нас к важнейшей составляющей всего куваевского творчества – регулярно воспроизводимой алхимической символике. Действительно, ничто не мешает отождествить идейную структуру «Гернеугина» с погоней за духом Меркурием, персонифицирующим тайную субстанцию превращения чего-то наличного, доступного во что-то чаемое, желанное (низменного – в предельно возвышенное, грубо материального – в утончённо духовное, лунного серебра – в солнечное золото и т. д.).

Выявление алхимических подтекстов «Гернеугина» лучше всего начать с апелляции к трактату итальянского мистика Чезаре делла Ривьера «Магический мир героев», опубликованного в 1605 году и переизданного Юлиусом Эволой уже в XX веке. В нём есть пассаж, который отчётливо проецируется на изложенную выше легенду о киновари. «Поскольку кровь является средоточием жизненных духов, – пишет делла Ривьера, – она содержит в себе духовную жизнь всего. Об этой крови говорит Орфей в Лапидариях, где утверждается, что кровь Сатурна, пролившись на землю, загустела и превратилась в камень: в этих словах содержится полностью вся природная магия, как теоретическая, так и практическая… Рассуждая, мы можем каббалистически прочесть, что магическая кровь обеспечивает нам здоровье жизненных духов, поскольку содержит в себе упомянутую квинтэссенцию… Эту кровь называют Молоком Девы, под Девой подразумевая Луну».

Как подметил Карл Густав Юнг, алхимики, говоря о Меркурии, определённо имели в виду ртуть, но ртуть особого рода: «эссенцию, влагу или принцип, кроющиеся за химическим элементом „ртуть“ или где-то внутри него, – именно то непостижимое, завораживающее, раздражающее и ускользающее нечто, которое притягивает к себе бессознательную проекцию». Если Меркурий, подчёркивает Юнг, освобождается из своего земного заточения, то становится «сверхличной самостью», венчающей процесс человеческой индивидуации.

При желании можно даже подыскать параллели к сюжетной архитектонике «Гернеугина» в иллюстративном ряду некоторых алхимических трактатов. Вот как Юнг описывает один из входящих в этот ряд рисунков: «На переднем плане, перед горой, на которой высится храм адептов, стоит человек с завязанными глазами, позади него другой человек преследует лису, которая исчезает в норе, прорытой в склоне горы. „Животное-помощник“ показывает путь к храму. Лиса или заяц – это „ускользающий“ Меркурий в роли вожатого». Нет надобности затрачивать какие-либо усилия, чтобы сопоставить человека с завязанными глазами с живущим патриархально-растительной жизнью Гернеугином, преследователя скрывающейся лисы – с одним из геологов, ищущих киноварь, саму лису – с воплотившимся в киноварь Меркурием. И хотя в системе алхимических символов лиса напрямую не соотнесена с ртутью, куваевский текст даёт нам пищу для её «приманивания». В аутентичных сочинениях добытчиков «философского камня», к примеру, лиса часто символизирует временно затвердевшую красную серу, что позволяет поставить её в пару к нутепельменовской киновари. Поиски ртути, оборачивающиеся лишением Гернеугина покоя и тишины, также описываются в куваевском рассказе как охота за хитроумным животным: «Потеряли люди ртуть. Ехали в тундру, думали, много её будет, а нашли мало, где спряталась – неизвестно. <…> Через неделю за перевал на север поедут, там искать будут. <…> Думают, может, не уйдёт от них ртуть, может, поймают». Видя, как молодой светловолосый парень, поразивший его способностью работать в самый лютый холод, продолжает стучать ломом о землю, Гернеугин думает: «Зря стучит этот парень, на пустом месте думает капкан ставить, беглянку ртуть ловить». Но при этом сам Гернеугин намерен и дальше продолжать добычу своего собственного зверя – не алхимического, а земного, профанного. «Очень большая тундра, пусть эти беспокойные люди воду ищут, а он будет нерпу стрелять, песца, рыжую лисицу ловить».

Таким образом, можно сказать, используя юнгианскую терминологию, что рассказ «Гернеугин, не любящий шума» сводится к встрече с запертым в недра земли духом Меркурием и изображает «духовное приключение, выпавшее на долю слепого, непробудившегося человека». Добавим, что в дальнейшем Куваев будет уделять повышенное внимание приключениям уже пробудившихся людей, таких, допустим, как Илья Чинков по кличке Будда («будда» в переводе с санскрита означает «пробудившийся», «просветлённый»).

Возникает закономерный вопрос: является ли сближение образной системы раннего куваевского текста с алхимической символикой и существующей традицией её интерпретации чем-то большим, чем литературоведческая «игра в бисер», построенная, как одноимённое развлечение в знаменитом романе Германа Гессе, на установлении связей между, казалось бы, автономными предметами из разных сфер бытия?

Отвечая на него, проще всего было бы сослаться на то, что каждая ипостась Меркурия укоренена в коллективном бессознательном и поэтому может быть обнаружена не только на территории алхимического Великого Делания, но и там, где проходят партии чукотских геологов, получивших в своё время профессиональное химическое и геодезическое образование. Но такое объяснение неизбежно соседствовало бы с той двусмысленной лёгкостью, которая позволяет применять, скажем, теорию Фрейда к чему угодно, опознавая фаллическую символику даже в простом карандаше или шариковой ручке. По-настоящему убедительные аргументы должны располагаться за пределами того «круга», который очерчивают металлопланетные алхимические символы и соответствующие им элементы периодической системы Менделеева. Иными словами, необходимо свидетельство, фиксирующее реальный, а не гипотетический интерес Куваева к алхимической проблематике. Только в этом случае все наблюдения и догадки о «меркурианском» подтексте «Гернеугина» получают опору не только внутри самого рассказа (руководствуясь той или иной литературоведческой методикой, таких опор можно соорудить бесчисленное множество), но и в индивидуальной психологии его автора.

В записной книжке Куваева, относящейся к периоду, в который был написан и напечатан «Гернеугин, не любящий шума» (1959–1960), находим пометки о замысле создания книги «В поисках философского камня». Судя по всему, эта книга научно-популярного жанра предполагала обращение к таким вопросам, как взаимодействие интуитивного и рационального в геологическом поиске, следы магического мышления в словах и поступках знаменитых химиков и рудознатцев, сочетание архаического и прогрессивного в миросозерцании современного человека и т. п.

К заготовкам будущей книги, довольно, надо признать, спорадическим, относится такой фрагмент: «Я думаю о том, что в современной науке очень мало остаётся места интуитивному чувственному началу. Чувство имеет огромную проницающую силу, – это понимают и метафизики, и агностики, и механисты. Может быть, науку сейчас можно сравнить с ракетным патроном, который мечется по комнате в дыму и треске, а люди выскакивают за дверь. Наивной прелестью дымят рассуждения алхимиков о ртути, „семенной жидкости металлов“, и сурьме – отце металлов, о меди, которая есть нечистый продукт сурьмы и ртути».

Примечательно, что заглавие предполагаемого куваевского опыта в русле нон-фикшн совпадает с названием книги предтечи «новой хронологии» Николая Морозова «В поисках философского камня», опубликованной в 1909 году. Вряд ли Куваев был знаком с этим трактатом, выросшим, кстати, из лекционного курса, но совпадение, как говорится, налицо. Так, следующая цитата из морозовского сочинения вполне могла бы быть использована в качестве предисловия к монографии Куваева, доживи она до своего выхода в свет: «Я хотел бы сообщить вам здесь не сухой набор фактов из истории химии прошлого, но и дать вам понятие о психологии тех пионеров этой науки, которые расчищали для нас наудачу первые извилистые тропинки в тёмном лесу неведомого. Мне хотелось бы сделать для вас ясным, почему наука о строении вещества после своего возникновения неизбежно должна была пройти сначала через стадию магии, а затем стадию Алхимии. Магия с этой точки зрения является только первой стадией развития науки о веществе, а Алхимия – естественным завершением магии, когда, благодаря накоплению реальных знаний, широко разыгравшееся воображение человека должно было наложить на себя первую узду».

Оговоримся, правда, что стратегии Куваева и Морозова при несомненном сходстве имеют и одно существенное различие. Если Морозов был убеждённым позитивистом, вся «новохронологическая» фантастика которого причудливо вырастает из слепого преклонения перед культом числа и прямолинейно понимаемого «факта», то Куваев, наоборот, всегда держит открытыми двери для интуитивного, мистического, уникального, не поддающегося исчислению и жёсткому алгоритму. Об этом свидетельствует его уход из геологии, продиктованный неприязнью к её неуклонному превращению в строго регламентированное научно-промышленное производство. Эту сферу человеческой деятельности он рассматривал как своеобразные охотничьи угодья, где добычей полезных ископаемых занимаются не чиновники, облачённые в походно-полевое снаряжение, а те, кого старый Гернеугин вполне справедливо называл «ловцами камней». Выбор Куваевым писательской стези стал сознательной переквалификацией из «ловца камней» в «ловца человеков». А вот в инженера человеческих душ, живущего по уставу Союза писателей СССР, Куваев так никогда и не превратился. Вероятно, это и послужило залогом долголетия его художественных текстов.

Карьера Куваева развивалась по двум направлениям одновременно.

В апреле 1960 года ему предложили должность в Северо-Восточном геологическом управлении. Куваев согласился (возможно, и потому, что в Магадане ему было бы легче устраивать свои литературные дела) и с августа 1960-го до октября 1961 года работал в аппарате СВГУ в Магадане старшим специалистом по гравиметрии, начальником группы партий.

Тогда же, в 1960 году, его приняли в Союз журналистов СССР как автора «профессионально подготовленных публицистических и художественных материалов», постоянного внештатного сотрудника ряда изданий.

Базировавшееся в Магадане СВГУ было одним из осколков Дальстроя – наследником его геологоразведочного управления.

Куваев стал курировать всю гравиметрическую съёмку на Северо-Востоке СССР – Колыма, Чукотка и даже Камчатка. Тема эта, по словам Бориса Седова, была секретной. Данные гравиметрических исследований использовались при вычислении траекторий полёта межконтинентальных баллистических ракет, которые должны были в случае войны мчаться над Чукоткой в направлении США. На начальном этапе полёта на ракету действует сила тяготения, величина которой в каждой точке Земли разная из-за различной плотности горных пород. Например, гранитный массив притягивает ракету сильнее, что чревато недолётом.

В 1960 году Куваев совместно с Юрием Ващиловым и своим сокурсником Владимиром Воропаевым готовит большую (свыше восьмидесяти машинописных страниц) статью «Очерк гравиметрической исследованности территории Северо-Востока СССР». По словам Седова, статья так и не увидела свет – из соображений секретности. Владимир Курбатов вспоминал, что в те годы Олег избегал говорить с друзьями не из науки на геологические темы: «Возможно, из-за обстановки непомерно раздутой мании „секретности“ того времени, когда не только писать, но даже произносить слово „золото“ считалось разглашением величайшей государственной тайны». Стояло горячее время холодной войны. В США даже ввели запрет на продажу в СССР высокоточных гравиметров «Уорден», и сотрудники московского треста «Спецгеофизика» покупали их через третьи страны. Исследования Куваева имели значение не только для чистой науки и поисков ценных металлов, но и для обороноспособности страны. Геологию и геофизику можно смело числить по разряду «технологий двойного назначения».

В армии Куваев, кстати, не служил: был «забронирован» как ценный специалист. Состоял на воинском учёте в Магаданском горвоенкомате. В графе «род войск» у него было указано «спецназначение» (не имеющее отношения к современным спецназам; под «спецназначением» могла подразумеваться военная топография, кроме того, в армии были «разведочные партии», изучавшие местность на предмет строительства дорог и мостов). Военно-учётная специальность № 319, состав – инженерно-технический, звание – младший инженер-лейтенант, запас 1-го разряда, годен к строевой.

Работа в СВГУ была ответственной и перспективной, но Куваеву по вкусу были полевые работы, причём чем более дикие, тем лучше. Здесь же пришлось в большей степени быть организатором и администратором. Уже в эти годы Куваев начал разочаровываться в геологии: авантюрные походы, карабины, медведи и упряжки вытеснялись кабинетной работой и производственным конвейером. Ещё в Певеке он писал, что работа его «не совсем удовлетворяет» из-за «жёсткой регламентации и вынужденной привязанности к одному месту». Сетовал: «Геология ныне – наука и производство, она всё более становится чётким промышленным комплексом и дальше будет развиваться именно по этому пути».

Для тоски имелись причины и литературного свойства. 12 августа 1960 года Куваев записывает: «26 лет… ни фига ещё не сделано толкового, и ведь даже решения нет: что мне делать за этими 26-ю». Тут же – план на год: «Вкалывать как бешеному и играть на двух клавишах: писательстве и специальности». Подобными записями он не раз отмечал свой день рождения. А казалось бы, вся жизнь впереди, молодой здоровый парень…

У Куваева не найти намёка на инфантильность – он рано повзрослел, на что были причины и личные, и поколенческие. Уже в 1964-м писал о себе: «Пора переставать быть мальчиком, время „начинающего таланта“ кончилось. Кончилось и время, когда и тебе прощают слабости и ошибки, и ты их себе прощаешь. Либо ты что-то есть, либо ты нуль».

Сначала Куваева – «открытого» в Певеке молодого литератора – публиковали охотно. Потом стало сложнее. Магаданское литературное и партийное начальство стало относиться к молодому писателю прохладно – может быть, потому, что он стал слишком заметен и «дерзок»… По словам Семёна Лившица (бывшего редактора альманаха «На Севере Дальнем» и редактора Магаданского книжного издательства), Куваев казался областному руководству «незаконопослушным и фрондирующим». Его обвиняли в «демагогии и нарушении комсомольской дисциплины». Как вспоминает Седов, в какой-то момент Олег решил «мирно» выйти из комсомола, попросту перестав платить взносы (членом ВЛКСМ он был с 1948 года, в 1962-м при поступлении на работу укажет в анкете: «Беспартийный, из членов ВЛКСМ выбыл…»).

На заседании бюро Магаданского обкома КПСС 30 июня 1961 года секретарь по идеологии Иван Каштанов выступил с докладом, подготовленным завсектором печати Владимиром Севруком (он потом займёт крупную должность в идеологическом отделе ЦК КПСС). Критике подверглась повесть «В то обычное лето». На защиту Куваева встал руководитель магаданского Союза писателей Борис Некрасов – и вскоре лишился должности.

В сентябре 1961 года рассказ Куваева «Берег принцессы Люськи» разгромили на заседаниях редколлегий газеты «Магаданский комсомолец» и альманаха «На Севере Дальнем». Против Куваева выступил редактор «Магаданского комсомольца» Владимир Новиков. Сотрудник «Магаданской правды», писатель Николай Козлов заявил: «Рассказ написан не с наших позиций. Герои рассказа живут и действуют вне нашей действительности. Этот рассказ космополитический. Эти парни свысока смотрят на человеческую организацию. Они держатся подальше от этой цивилизации, считая, что в этом их спасение. Автор зовёт назад, к предкам. А как автор пишет о нашем коммунистическом обществе? С насмешкой…» Семён Лившиц высказался мягче: «Мы должны помочь автору избавиться от всего наносного, от этой шелухи, литературного пижонства… Он, несомненно, очень талантливый человек». Директор издательства Павел Морозов сказал: «В идейном отношении рассказ Куваева тянет не в ту сторону. Конечно, не стоит его публиковать»…

В итоге «Люську» в Магадане забраковали. Рассказ «С тех пор, как плавал старый Ной» – тоже.

Впоследствии, вспоминая этот период, Куваев коротко написал: «К этой новой руководящей должности (в СВГУ. – Примеч. авт.) я, видимо, не был приспособлен – затосковал и неожиданно для самого себя уехал в Москву». Было от чего затосковать: Куваев мучительно думал, получится из него настоящий писатель или нет, а в Магадане его перестали печатать. Только что шла речь о том, чтобы уже в 1961 году выпустить книгу Куваева (в 1960-м он набрасывал примерный состав сборника, где среди знакомых нам ранних очерков и рассказов были и неизвестные: «Банка клубничного компота», «Русская песня»…) – и вдруг начинается шельмование, да ещё на уровне обкома. Он надеялся опубликоваться в Москве, за него даже ходатайствовал в журнале «Вокруг света» Андрей Попов, но пока результата не было.

Тогда-то Куваев и решил поехать в столицу и как-то поправить свои литературные дела. Парадоксально, но магаданские друзья-недруги Куваеву объективно помогли, фактически вытолкнув его из своего круга. В Москве его сразу приняли и заметили. Как знать – если бы в Магадане в те годы его дела шли лучше, не остался бы он «гением районного масштаба»? Этот вариант Куваев считал опасным. В 1968-м писал Мифтахутдинову: «Тебе надо (пусть на время) уехать из Магадана. У тебя возникает реальная угроза стать гением местного масштаба».

Написав заявление на отпуск с последующим увольнением с должности старшего специалиста по геофизическим работам, Куваев уезжает в Москву. 25 сентября 1961 года записывает: «Возможно, сегодня я в последний раз видел жёлтую колымскую землю… Уезжать жаль и не жаль».

В Москве нарушитель комсомольской дисциплины идёт прямиком в редакцию комсомольского журнала «Вокруг света» с рассказами, отклонёнными в Магадане. Их сразу принимают, хотя двумя годами ранее этот журнал завернул как минимум два куваевских рассказа. Уже в № 2 за 1962 год «Вокруг света» печатает тот самый «Берег принцессы Люськи». Московские редакторы в отличие от магаданских не нашли в рассказе ни «космополитизма», ни «пижонства», ни «насмешек над коммунистическим обществом». История, характерная для нестоличных литераторов, пытающихся вести себя независимо, и подтверждающая тезис об отсутствии пророка в своём отечестве: земляки «съедят» охотнее всего.

Надо понимать, что попадание в обойму «вокругсветовских» авторов означало выход к огромной аудитории, рассредоточенной по всему Советскому Союзу. Если публикации в магаданской периодике можно было уподобить бросанию камней в средних размеров пруд, то текст, напечатанный в центральном журнале со столетней историей (первый номер «Вокруг света» вышел ещё в 1861 году), имел уже все признаки настоящего подводного землетрясения: на одной шестой части суши вызванное им цунами не пощадило ни одного газетного киоска. Такая большая зона массового читательского поражения создавалась и за счёт имперского размаха «Союзпечати», и за счёт невероятных, с точки зрения сегодняшнего дня, тиражей. Так, номер, в котором напечатали «Берег принцессы Люськи», разошёлся в количестве 180 000 экземпляров – ни один современный бестселлер и мечтать не может о столь фантастических показателях. Важно и то, что такие факторы, как установка на развлекательность, ориентация на массового читателя и преобладание документального материала, не мешали журналу «Вокруг света» поддерживать высокий уровень собственно литературной составляющей. Чему красноречивым свидетельством является, в частности, соседство «Берега принцессы Люськи» с текстами писателей высшей лиги: в первой половине 1960-х годов «Вокруг света» активно публиковал рассказы Антуана де Сент-Экзюпери, Рэя Брэдбери, Александра Грина, Константина Паустовского, Артура Кларка, Роберта Шекли и других талантливых авторов, причастных большой литературе.

Застолбив за собой участок «вокругсветовской» территории, Куваев поступил аналогично своему герою Чинкову: поехал в столицу, через голову магаданского руководства обратившись к начальству (в данном случае литературному) ещё более высокому. «Контрабандой» он привёз в Москву не золото, как Чинков, а «Люську».

Это была, бесспорно, этапная публикация. Если «За козерогами» – скорее ученический опыт, то «Берег принцессы Люськи» сразу был замечен, а спустя некоторое время даже экранизирован. Это помогло Куваеву не затеряться в пёстрой талантливой толпе шестидесятников. Можно сказать, что именно с этого рассказа писатель Куваев начался по-настоящему. Заметим, что уже здесь появляется центральная куваевская тема: человек и его работа. «Люська» была «кандидатской» Куваева в литературе, «докторской» спустя десятилетие станет «Территория».

Об этой «кандидатской» далее мы поговорим подробнее, а пока добавим, что вслед за «Люськой» в № 10 за 1962 год «Вокруг света» печатает «Ноя», затем – небольшую повесть «Не споткнись о Полярный круг». В том же году «Искатель» – приложение к журналу «Вокруг света» (оба названия придуманы как будто специально для Куваева) – публикует повесть «Зажгите костры в океане». Но в первом варианте повести герои искали киноварь – «красные, как незапёкшаяся кровь, хрупкие и мягкие камушки, из которых добывается ртуть», а теперь – металл мидий, содержащийся в фиолетовом минерале миридолите: «В коридорных спорах всплыло магическое слово „мидий“. Тот самый мидий, над которым чешет затылок товарищ из Госплана. Современная индустрия капризна. Она уже не может жевать чёрный хлеб угля и железа. Ей нужны индустриальные пирожные и витамины. Нужен мидий». И мидий, и миридолит Куваев придумал, возможно, по соображениям секретности. Вероятно, за этими полезными ископаемыми «маячит» фиолетовая литийсодержащая слюда лепидолит, для которой характерны примеси цезия и рубидия. Концевые созвучия слов «мидий» и «рубидий» наводят на мысль, что Куваев, создавая свой «художественный» минерал и его производные, опирался именно на рифмовку названий. Отметим, что Куваев испытывал несомненную тягу к ономастическим инновациям, которые не ограничивались царством горных пород и минералов. Так, в рассказе «С тех пор, как плавал старый Ной» жизнь главного героя на необитаемом острове скрашивают веточки селены и кассиопеи – растений, из которых только последняя реально существует. Селена же, судя по всему, получилась в результате авторской селекции представителей селеносодержащей флоры – различных растений, отличающихся повышенным содержанием химического элемента под названием селен (это могут быть, предположим, горчица или астрагал). Условно говоря, лунность придуманной Куваевым селены перекликается самым что ни на есть поэтическим образом с астральностью кассиопеи. Иногда, впрочем, названия подлинных природных объектов, упоминаемых Куваевым, как бы окутывались дымкой недостоверности, спровоцированной избыточным скептицизмом читателей. Например, в рассказе «ВН-740» река Амгуэма именуется «фантастической», поскольку, пишет автор, «в Москве мне не верили, что на Чукотке есть большая река под звучным названием Амгуэма, а один умник даже догадался, что я выдумал это слово от имени Аэлита».

Сохранилась запись публичного выступления писателя Андрея Алдан-Семёнова 1980 года о том, как он помогал Куваеву с московскими публикациями, но она вызывает много вопросов. Алдан-Семёнов сообщает, что в 1964 году, возвращаясь в Москву, случайно познакомился с Куваевым в магаданском аэропорту. Тот будто бы проводил его до трапа, где развязал рюкзак и вручил свою рукопись. Это был рассказ «Не споткнись о Полярный круг», который Алдан-Семёнов передал редактору журнала «Вокруг света» Виктору Сапарину. На самом деле этот рассказ (вернее, уже повесть) «Вокруг света» напечатал двумя годами раньше. Может быть, Алдан-Семёнов ошибся с датой и они встретились в 1962 году? Но здесь же он говорит, что Куваев на тот момент успел прочесть «Барельеф на скале» Алдан-Семёнова, вышедший как раз в 1964-м. Однако в 1964 году у Куваева не было нужды передавать рассказ Алдан-Семёнову. В Магадане уже готовилась к выходу первая книга Куваева – сборник «Зажгите костры в океане» (сдана в набор 30 января, подписана к печати 21 марта 1964 года), куда вошла и повесть «Не споткнись о Полярный круг». Не меньше сомнений вызывает второй устный мемуар Алдан-Семёнова – о том, что будто бы Куваев принёс ему рукопись «Территории» и попросил дать рекомендацию в Союз писателей. В Союз Куваева приняли в 1970-м, когда «Территория» существовала разве что в набросках. Юрий Васильев свидетельствует: даже близким Куваев давал читать рукопись лишь тогда, когда считал её уже готовой к публикации.

Чтение рассказа «Берег принцессы Люськи» почти неизбежно сопровождается ощущением дежавю. Правда, у человека, заставшего советскую эпоху хотя бы на её излёте, это ощущение будет значительно сильнее, чем у того, кто рос на дрожжах постперестроечного времени. Эффект узнаваемости известных сюжетно-образных схем обусловлен в рассказе соотнесением не с каким-то литературным произведением, а с классикой советского кинематографа. Речь идет об одном из главных киношлягеров 1960-х – фильме Генриха Оганесяна «Три плюс два». И в этом фильме, и в «Береге принцессы» использован один и тот же способ конструирования художественной реальности: в компанию трёх мужчин, облюбовавших участок морского побережья для занятия важным для них делом (в первом случае – это близкий к ритуалу ежегодный «дикарский» отпуск, во втором – геологические изыскания на Чукотке), проникают, подобно вирусу, представительницы прекрасного пола, разрушая привычный ход вещей.

Конечно, сходство фильма и рассказа носит в большей степени ассоциативный характер, что не позволяет вести речь о паре «оригинал – копия». К тому же отличия, как кажется, полностью разрушают намеченную нами связку. Если отвлечься от фиксации чисто внешних несовпадений (в ленте Оганесяна число прекрасных дам равно двум, в рассказе Куваева – гордо существующей единице), то для дезавуирования проведённой параллели вполне хватило бы того, что в кинокартине обе «приплюсованные» героини относятся к сугубо положительным персонажам, а в прозаическом тексте пресловутая Люська вызывает в итоге устойчивую антипатию.

Рассказ «Берег принцессы Люськи» был опубликован в 1962 году в февральском номере журнала «Вокруг света». Фильм Генриха Оганесяна вышел в прокат в 1963-м (съемки длились с конца августа до начала ноября 1962-го). Казалось бы, хронология позволяет воспринимать рассказ Куваева как один из источников «Три плюс два», но в действительности всё значительно сложнее. Дело в том, что фильм Оганесяна представляет собой экранизацию пьесы Сергея Михалкова «Дикари», впервые поставленной в сентябре 1958 года в московском театре имени М. Н. Ермоловой. Легендарная комедия безвременно ушедшего режиссёра (Оганесян умер спустя год после выхода своего кинобестселлера на экраны) чрезвычайно близка тексту исходной пьесы, которая, кстати, выглядит не столько как руководство к театральной инсценировке, сколько как подробнейший сценарий, отвечающий всем требованиям кинопроизводства. Посмотрим теперь, что принесёт сравнительное изучение всех упомянутых «артефактов»: пьесы Сергея Михалкова «Дикари», фильма Оганесяна «Три плюс два» и рассказа Куваева «Берег принцессы Люськи».

Если дистанцироваться от совпадения контуров сюжетного каркаса, о котором было сказано выше и которое обладает чрезмерной обобщённостью, то промывочный лоток пристальных наблюдений даёт несколько крупиц драгоценного сходства.

Так, «мрачный бородач» Степан Сундуков (в фильме его роль исполняет Геннадий Нилов) – явный собрат куваевского Бороды. В отличие от других «дикарей», Сундуков, как и Борода, тяготеет не к спокойному обитанию в лагере, а к длительным экскурсиям по его ближайшим и отдалённым окрестностям. С другой стороны, Сундуков, подобно радисту Лёхе, постоянно переживающему, что у старенькой экспедиционной рации вот-вот сядет питание, опасается разрядки аккумулятора принадлежащего ему автомобиля (в пьесе это «Москвич», в фильме – «Волга»).

Когда героини фильма обсуждают, кем могут быть трое «дикарей», захвативших их территорию, то в Сундукове они, помимо прочего, подозревают профессионального полярника (эти гадания, сопровождаемые соответствующим изобразительным рядом, есть только в широкоэкранной версии фильма, той, что демонстрировалась в кинотеатрах). Любопытно, что в пьесе куваевская тематика – изолированное существование в экстремальных условиях Севера, поиски драгоценных металлов и освоение враждебного человеку пространства – присутствует в большем объёме, чем в фильме. Тот же Сундуков, передразнивая свалившихся на голову незнакомок, заявивших о своих правах на «дикарскую» зону отдыха, ворчит: «„Наше место“… Что это, золотой прииск, что ли? Нашли Клондайк…» Дипломат Владлен Рубакин, получвший в фильме имя Вадим (эта роль досталась Евгению Жарикову), брюзжит, что питаться приходится концентратами, «как в Антарктике», и опасается отстать от стремительной поступи прогресса («Пока мы тут робинзоним, наши, может быть, на Марс высадились!»).

Взаимоотражение элементов пьесы, фильма и рассказа поддерживается эпизодом, когда представители прекрасного пола внезапно покидают мужской бивуак, оставив после себя лишь прощальную записку. То, что героини фильма «Три плюс два» в итоге всё-таки возвращаются, не желая терять случайно найденное счастье, а порицаемая Куваевым Люська без малейших душевных терзаний спокойно расстаётся и с лагерем, и с влюблённым в неё Бородой, мало что меняет: все они, если воспользоваться словами пьесы Михалкова, «трёх здоровых мужиков под свою дудку плясать заставили» (точность, правда, требует указать, что «дикари» пляшут под эту дудку в рамках программы по укрощению строптивых, а доблестные геологи-полярники становятся заложниками желания Люськи рассматривать любого человека исключительно как средство достижения собственных целей).

Ещё одно доказательство возможного влияния михалковской пьесы на рассказ Куваева – это продублированное в нём не слишком распространённое имя Сильва. Им в пьесе наделена та из подруг, что в фильме превратится в Наташу (и роль этой Наташи, добавим, достанется тоже Наташе – Наталье Кустинской). У Куваева Сильва, пусть и в слегка модифицированном варианте, лишь упоминается. Герои рассказа, обрадованные возвращением Бороды из опасной мини-экспедиции, увидев рядом с ним будущую владычицу их берега, поначалу не испытывают интереса к её персоне: «Перед палаткой горит костёр. У меня легчает на сердце, потому что у костра двое. Значит, Мишка вернулся. Пришёл наш шалопутный Борода, как всегда, точно в срок. Не поломал ноги на кочках, в мерзлотных трещинах возле озёр, не случился у него приступ аппендицита и не встретились медведи с мрачным юмором – пришёл Мишка. Теперь нам наплевать, кто там второй: будь то сама Сильвана Пампанини или крокодил в юбке». Сильвана Пампанини – это знаменитая итальянская актриса, чрезвычайно популярная в 1950-х годах, в том числе и в Советском Союзе. Сильва Пархоменко из «Дикарей», понятно, не дотягивает до её уровня, да и вообще в реальности не существует, но метонимически – как часть вместо целого – с ней, безусловно, связана (кстати, в пьесе Александра Вампилова 1967 года «Старший сын» имя, вернее, прозвище Сильва дано мужчине, причём он сам не может объяснить почему).

Завершая наши заметки о генетическом родстве пьесы «Дикари» и рассказа «Берег принцессы Люськи», отметим, что куваевский текст хоть и не повлиял, судя по всему, на фильм Оганесяна, кинематографическое воплощение тем не менее обрёл. Режиссёр Вячеслав Никифоров снял в 1969 году одноимённую картину, критически оценённую автором рассказа, но полюбившуюся тогдашнему зрителю. К сожалению, после 1993 года она ни разу не показывалась по телевидению и не доступна сегодня ни на одном торрент-трекере. Есть смысл остановиться на фильме подробнее, частично компенсируя читателю невозможность вынести о нём собственное суждение.

Первое, что бросается в глаза в ленте Вячеслава Никифорова, – это абсолютная «нечукотскость» места действия. В рассказе Куваева главные герои «мотаются на вельботе вдоль берега Чукотского моря», занимаясь изучением «стратиграфии морских четвертичных отложений». В фильме Никифорова, снятом на Белорусской киностудии, они выглядят в точности как сотрудники какого-нибудь минского НИИ, выбравшиеся в летний отпуск на одно из озёр Браславщины и не забывшие захватить с собой основные атрибуты советского туриста ближнего радиуса действия – гитару, приёмник «Спидола» и рыболовные снасти. От среднестатистического отпускника, привыкшего жарить шашлык на берегу того или иного водоёма, они отличаются только тем, что периодически совершают речные прогулки на моторно-парусно-вёсельной лодке. Окружает их не тундра, а самый настоящий лес, состоящий не только из молодых берёзок, которые создатели фильма безуспешно пытаются выдать за карликовые, но также из внушительных старых дубов, помнящих, по всей видимости, опыты в сфере подсечно-огневого земледелия, проводившиеся кривичами, дреговичами и радимичами ещё в дохристианскую эпоху. Самое смешное, однако, не это, а то, что, несмотря на полярный день, во время которого происходит действие куваевского рассказа и который вроде бы должен царить и в фильме Никифорова, солнце для артистов «Беларусьфильма» продолжает благополучно садиться поздним вечером и неспешно подыматься ранним утром: ночью лагерь незадачливых рыцарей принцессы Люськи накрывает непроглядная тьма, лишь чуть-чуть рассеиваемая огромным пылающим костром.

Бытует мнение, будто художественная неубедительность фильма Никифорова обусловлена неправильно выбранным местом съёмок. Люди, которые так считают, серьёзно полагают, что если бы режиссёр выбил у киностудии деньги на киноэкспедицию на Чукотку, то и фильм получился бы адекватным духу куваевского рассказа. Спору нет, занятиям определённого рода способствует максимальное географическое приближение к объекту. Скажем, странно быть археологом, специализирующимся на материальной культуре додинастического Египта, и провести всю творческую жизнь в кабинете московского Института всеобщей истории РАН. С другой стороны, Юрий Кнорозов, не побывав ни разу в Мексике, сумел-таки расшифровать письменность индейцев майя (его визит за океан состоялся уже во время перестройки).

Талант кинорежиссёра заключается, помимо прочего, в том, чтобы создать из подручных средств ту особую реальность, которая максимально соответствует законам смоделированного им художественного мира. Когда зритель смотрит сцену Ледового побоища в фильме Сергея Эйзенштейна «Александр Невский», он видит не асфальт во дворе «Мосфильма», покрытый мелом, солью и жидким стеклом, а ломающийся лёд Чудского озера. Один из основоположников теории и практики современного кино, Лев Кулешов, справедливо подчёркивал, что умелый монтаж кадров, снятых в самых разных местах, позволяет художнику иметь дело с «творимой земной поверхностью», отсылающей к чему угодно – к тому, что где-то действительно существует, или к тому, что коренится исключительно в человеческих грёзах и фантазиях. Потому упрёки в неправильном выборе съёмочной натуры, которые предъявлялись и «Берегу принцессы Люськи», и обеим экранизациям «Территории» (1978-го и 2014 годов), следует считать не вполне обоснованными. Дело не в том, повторим, что режиссёры этих картин, презрев антуражно-пейзажную аутентичность, не выбили у киностудий денег для поездки на Чукотку, а в том, что они не смогли сотворить чукотскую «земную поверхность» из тех ресурсов, которые были в их распоряжении.

В фильме Никифорова, к сожалению, пространство не только не имеет ничего общего с чукотским побережьем, но и постоянно норовит «вывалиться» из нормального процесса восприятия, подсовывая зрителям ничем не мотивированные странности. Вот Лёха вручает Люське маленький цветок со словами: это «единственный цветок на триста квадратных миль». Возвышенный жест, очевидно, должен символизировать ревностное служение новоиспечённого рыцаря-геолога свалившейся с неба Прекрасной Даме, но, вопреки задумке режиссёра, он превращается в банальное паясничанье: территория, где разбит лагерь поклонников Люськи, вся покрыта цветами и растениями.

Съёмки фильма, однако, мероприятие коллективное. Не лишним будет вспомнить, что сценаристом «Берега принцессы Люськи» выступил сам Куваев, так что формально фильм Никифорова сохраняет соответствие исходному рассказу. Единственное более или менее весомое добавление – сцена, в которой Борода, вернувшийся из одиночного похода, не заметив прибывшую в пустой лагерь Люську (напарники Бороды отправились её встречать), решает заняться водно-гигиеническими процедурами. Полностью раздевшись, он начинает увлечённо плескаться в озере, и тут-то его окликает хохочущая Люська. Дальше следует, понятное дело, смущение Бороды, застигнутого врасплох дважды: и неожиданным возникновением прекрасной незнакомки, и своим вынужденным появлением перед нею обнажённым. В рассказе Куваева ничего похожего нет. Сценка с подглядыванием за ничего не подозревающим купальщиком понадобилась то ли Никифорову, то ли Куваеву для создания проходного комического эффекта (эпизоды такого типа не редкость в советских комедиях: достаточно вспомнить, например, фильм Владимира Рогового «Баламут», снятый в 1978 году).

Другие отступления от сюжетной канвы рассказа относятся к разряду вариативного расцвечивания малозначащих деталей. Можно, конечно, размышлять о том, почему армянский портвейн «Айгешат» трансформируется в фильме в коньяк неизвестной марки, но это ничего не прибавит к общей оценке режиссёрского творчества. Однако дьявол, как известно, кроется не где-нибудь, а именно в деталях. И в фильме Никифорова накопление мелких внешних деталей, связанных с образом Люськи, приводит в конце концов к тотальному искажению идейной концепции куваевского рассказа (вряд ли в этом искажении виновен сам писатель, пусть и приложивший руку к сценарию; фальшивое исполнение по «нотам», расставленным Куваевым, нужно оставить на совести режиссёра).

В рассказе – и это, на наш взгляд, не нуждается в доказательствах – Люська предстаёт как женский вариант Ильи Николаевича Чинкова, одного из главных героев романа Куваева «Территория». Этот Чинков в юбке прекрасно знает, чего хочет, и не останавливается ни перед чем, чтобы достигнуть заранее поставленной цели. Правда, если сравнивать дотошно, обнаружится одно принципиальное несовпадение: цель Чинкова, мечтающего найти на Чукотке золото, является всеобщей, государственной, а задача, поставленная Люськой, отвечает исключительно личным интересам – сбору ботанического материала для будущей дипломной работы. Но и Чинков, и Люська не дают себе труда решать этические дилеммы, пытаясь, например, понять, обидит кого-то их конкретный поступок или нет. Оба персонажа с виртуозностью извлекают из человека ту или иную пользу, чтобы затем, когда в нём исчезнет необходимость, вычеркнуть его из своей памяти. Что касается магнетической харизмы Чинкова и женского обаяния героини рассказа и фильма, то они, если разобраться, представляют собой две стороны одной и той же медали.

Не очень, вероятно, внимательно прочитав рассказ и не слишком вдумываясь в писательский сценарий, Никифоров посчитал, что Люська – всего-навсего капризная юная дева, испорченная вдобавок избыточно комфортной московской жизнью. Секрет её магического влияния на трёх кочующих геологов предельно прост и кроется в самой обычной тоске по представительницам прекрасной половины человечества, неравнодушным к исполнению бардовских песен у костра под гитару.

Если мужские персонажи фильма, как уже сказано, напоминают бывалых туристов, предпочитающих регулярно отдыхать от цивилизации, то Люська всем своим видом призвана внушить зрителю, что она – случайно отбившаяся от королевского кортежа принцесса. К тяжёлым условиям походно-полевого хозяйства она совершенно не приспособлена. Её умения сводятся разве что к быстрой смене нарядов, которые она не забыла захватить с собой в тундру. Приехав на крайний северо-восток страны собирать гербарии, Люська щеголяет здесь в эксклюзивной шапочке, импортных джинсах, двух модных куртках, тоже импортных, кроссовках, явно не отечественного производства, нескольких свитерах и кофточках от-кутюр. Довершает этот сверхмодный гардероб цветной японский зонтик, легко вырываемый из рук даже самым лёгким дуновением ветра.

Эгоизм и никчёмность героини в известной мере раскрывает финальная сцена фильма, когда три Люськиных рыцаря возвращаются в лагерь и видят, что Прекрасная Дама их покинула, обессмыслив проделанную для неё работу по сбору экзотической флоры. И всё же лакмусовой бумажкой, призванной, по задумке режиссёра, проявить отрицательную сущность героини, становится фрагмент, в котором она угощает служителей своего культа собственноручно приготовленным ужином. Эта совместная трапеза демонстрирует не просто отсутствие у Люськи кулинарных талантов, но её полное неумение готовить. Такое отрицательное умение само по себе, безусловно, не грех, но для человека, обязанного по роду деятельности владеть рядом бытовых и хозяйственных навыков (полевая биология, вне всяких сомнений, относится к подобной деятельности), это убийственная характеристика. Гастрономических и кейтеринговых порывов Люськи хватает только на то, чтобы расставить на импровизированном столе из пустых ящиков банки с тушёнкой, скумбрией и сгущённым молоком – сухой паёк, больше подходящий для неприкосновенного запаса убеждённого холостяка. На десерт своим рыцарям Люська «приготовила» конфеты и уже упоминавшийся коньяк. Гости многозначительно и не без иронии переглядываются, не оставляя у зрителя сомнений в том, что они зачислили новоявленную принцессу в отряд ни к чему не приспособленных городских жителей, вечно праздная жизнь которых лишена даже минимальной общественной пользы. Люська, однако, обладает таким сверхмощным ресурсом, как молодость и красота. Его эффективное использование, сочетающееся с утончённым манипулированием благородными и бескорыстными мужчинами, заставляет последних не только примириться с её существованием, но и преклоняться перед ней.

В куваевском рассказе эпизод с ужином, приготовленным Люськой, подан совсем иначе. Едва познакомившись с будущими рыцарями, она тут же стала излучать неподдельную материнскую заботу: «Вы же, наверное, есть хотите? – заторопилась она. – Я тут не теряла времени даром. Знаменитый черепаховый суп из свиной тушёнки. – Да нет… Мы недавно обедали… Но вообще-то можно, – смущённо врёт Лёха. <…> А чудо природы, которое зовут Люсей, как будто ничего не замечает. – Вы, как бесстрашные викинги, появляетесь ночью в штормовую погоду. А я думала, что придётся одной хозяйничать». Увидев, как сервирован предлагаемый им ужин, ошалевшие парни тут же признают гостью своей, достойной совместного пребывания и трудных дальних маршрутов. Рассказчик, от лица которого ведётся повествование, подробно описывает охватившее всех радостное смятение: «Суп по всем правилам завёрнут в спальный мешок. Даже чашки – о боже! вымыты. Нет, такое только в книгах. Я слышу тихий стон Мишки. Рядом с кастрюлей стоит бутылка вина. – Айгешат! – стонет Мишка. – Это для знакомства. – Мадемуазель, – склоняет голову Лёха. – В этих ватных штанах мне трудно походить на герцога, но позвольте поцеловать вам руку. В знак уважения. У вас экспедиционная душа – это высокий дар».

Позже выяснится, что «экспедиционная душа» Люськи – это на самом деле взятый напрокат костюм, но в плену обаяния своей принцессы рыцари-геологи будут находиться довольно долго. Даже после срывания всех и всяческих масок ореол обожания вокруг Люськи до конца не померкнет. Единожды присягнув ей на верность, Борода и его товарищи предпочтут алогичное постоянство выбранного служения доводам нравственного чувства и житейской мудрости.

Надо сказать, что и фильм не завершается революционным низложением биолого-геологической принцессы, потерпевшей этическое банкротство. Хотя все её негативные поступки показывают, что на людей Люська смотрит как на средство достижения собственных целей, и у обиженных ею героев, и у зрителей остаётся ощущение соприкосновения с чем-то скорее светлым и положительным. Противоречивость восприятия, видимо, обусловлена тем простым обстоятельством, что красота, по давнему наблюдению поэта Надсона, действительно «страшная сила». Кроме того, героиню сыграла актриса явно небесталанная. Светлана Смехнова в дальнейшем создаст вполне удачный кинематографический образ ещё одной городской девушки, заброшенной волей судьбы в далёкую северную тайгу. Произойдёт это в фильме Владимира Фетина «Таёжная повесть», снятом в 1979 году по мотивам знаменитой книги Виктора Астафьева «Царь-рыба» (конкретно – по канве главы «Сон о белых горах»).

Каким бы провальным с художественной точки зрения ни был фильм Вячеслава Никифорова, Куваев считал его крайне важным для налаживания диалога со своей потенциальной аудиторией. Отвечая в начале 1970-х годов на вопросы анкеты Альберта Мифтахутдинова, Куваев писал: «Кино и телевидение в наши дни дают выход на миллионы. Если двадцать миллионов выключат телевизоры, то вторые двадцать его всё-таки посмотрят, а десять что-то запомнят. Посему парадокс – по короткому фильму „Берег принцессы Люськи“ я получил больше писем, чем по пяти книгам, не говоря о десятках журнальных публикаций. А ведь у того же „Вокруг света“ тираж более 2 000 000 – это серьёзно».

В этом же заочном интервью Куваев подаёт пример современным писателям, занимающимся сценарным ремеслом и норовящим в случае предощущения неуспеха будущего фильма остаться в стороне, либо требуя убрать своё имя из титров, либо обвиняя режиссёра во всех смертных грехах. Автор «Берега» недвусмысленно даёт понять, что, заключая договор с киностудией, сценарист автоматически берёт на себя значительную часть ответственности за судьбу снимаемой ленты. Его лозунгом должно быть не «Я умываю руки!», а другое высказывание Понтия Пилата – Quod scripsi, scripsi («Что написал, то написал»). Вот как эта позиция сформулирована самим Куваевым: «Кино по своей специфике ещё заманчиво и силой эмоционального воздействия. Но профессия сценариста, мне кажется, в большей степени черта характера и владения ремеслом, чем литературный талант и тем паче проза. Кроме того, кино – труд коллективный. Я же индивидуалист, к соавторству не способен, и в кино мне весьма тяжело. Пожалуй, оба фильма[6] появились лишь потому, что на студии „Беларусьфильм“ было ко мне внимательное и дружеское отношение. Но всё-таки надо сказать, что шёл я по самому дешёвому пути, не выполняя долг сценариста. Я безропотно писал многочисленные варианты сценариев, тратил много времени, чтобы литературно они „гляделись“ (боялся испортить нюх). Потом отходил в сторону. В результате на экране я видел или не то, что хотел бы, или противоположное тому, что хотел бы. <…> Оба фильма я считаю очень слабыми. Так как режиссёры и в том и в другом случае были молодыми парнишками, то большую долю вины за слабость беру на себя».

Завершая разговор о «Береге принцессы Люськи», отметим его подспудную перекличку с рассказом Бориса Горбатова «Мы и радист Вовнич», написанным в 1939 году и вошедшим в опубликованный годом позже авторский сборник «Обыкновенная Арктика».

В этом рассказе красавица-радистка, оставшаяся после пожара на своей станции без необходимой техники, эвакуируется на соседнюю зимовку и всю её мгновенно «переворачивает». Суровая жизнь тамошних обитателей, подчинявшаяся распорядку «мужского монастыря», мгновенно сменяется почти куртуазным служением новоявленной прекрасной даме. Получив необходимую порцию подвигов и подношений, героиня Горбатова, как и Люська, покидает своих обожателей воздушным путём (за ней прилетает жених, знаменитый полярный лётчик Туровский).

Но, в отличие от Люськи, воплощающей собой крайний эгоцентризм, Оксана Вовнич выступает средоточием всех мыслимых и немыслимых добродетелей. Правда, их повышенная концентрация не помогла ей заинтересовать мастеров киноискусства. Когда в 1976 году режиссёр Алексей Симонов, сын писателя Константина Симонова, снял картину по мотивам горбатовской «Обыкновенной Арктики», он использовал сюжетную канву только таких входящих в нее рассказов, как «Суд над Степаном Грохотом», «Роды на огуречной земле», «Торговец Лобас» и «Большая вода», проигнорировав историю про радистку Вовнич и её рыцарей. На фоне такого невнимания «Берег принцессы Люськи» в обеих своих ипостасях, литературной и кинематографической, может восприниматься в качестве двойной парафразы рассказа Горбатова – словесной и визуальной.

Прежде чем перейти к работе Олега Куваева в СВКНИИ, расскажем, с чего начинались колымская наука и золотодобыча.

О том, что на Северо-Востоке есть золото, знали ещё до революции. Колыма и Чукотка притягивали старателей-одиночек, авантюристов. «Возвестником Золотой Колымы, у которого было много веры и слишком мало фактов», назвал один из первых колымских геологов Борис Вронский[7] Юрия Розенфельда, автора работы «Поиски и эксплуатация горных богатств Охотско-Колымского края» (1918).

Однако в 1920-х мало кто верил в промышленные запасы колымского золота, которые оправдали бы гигантские траты на освоение далёкого перемороженного региона.

Среди тех, кто верил, был Юрий Билибин (1901–1952) – выпускник Ленинградского горного института, в 1926–1927 годах работавший геологом треста «Алданзолото» и там услышавший о золоте Верхней Колымы, к которому давно присматривались старатели-одиночки и целые артели. Это Билибин упомянут в куваевской «Территории» как «корифей» и «сверхчеловек», первым угадавший «золотой пояс Реки». Билибин считал: Колыма – пряжка от пояса, протянутого от Амура до Калифорнии (писатель Юрий Рытхэу (1930–2008), что интересно, приводит чукотскую легенду о Золотом Человеке, упавшем ногами в Америке, а головой и туловищем – в Азии).

Билибину стоило немалых трудов убедить Геологический комитет Высшего совета народного хозяйства и трест «Союззолото» организовать и профинансировать экспедицию. В январе 1928 года Геолком заключил договор с «Союззолотом» на проведение геологических исследований, в соответствии с которым было организовано девятнадцать поисковых и тринадцать топографических и геодезических экспедиций. Благодаря настойчивости Билибина в их число вошла и Колымская.

Билибину была известна история «Бориски» – некоего Шафигуллина, искавшего золото на Колыме. Одну из версий этой легенды Билибин пересказал в очерке 1937 года «К истории колымских приисков». Бориска обнаружил золото в 1917 году в нижнем течении Среднекана, в восьми километрах ниже устья ручья Безымянного, и умер загадочной смертью в выбитой им яме (впоследствии на этом месте появится прииск Борискин). Золото оказалось небогатым, но в 1926 году Сафей Гайнуллин и Фёдор Поликарпов открыли другую, более перспективную россыпь. В 1927 году Фёдор Поликарпов организовал на Среднекане первую артель. Именно поэтому Билибин намеревался идти к Среднекану – правому притоку Колымы. Конечно, он опирался не только на рассказы о Бориске, но и на все имевшиеся к тому моменту работы своих предшественников.

12 июня 1928 года Первая Колымская экспедиция отплыла из Владивостока. 4 июля на охотоморский берег близ посёлка Ола (Магадану ещё только предстояло появиться в 35 километрах к западу, в бухте Нагаева) сошли участники экспедиции: начальник Юрий Билибин, его однокашник и товарищ Валентин Цареградский, геодезист-астроном Дмитрий Казанли (сын композитора Николая Казанли), поисковики Сергей Раковский и Эрнест Бертин, врач Переяслов, завхоз Корнеев, пятнадцать рабочих – старателей с Алдана. Этот берег сегодня называют «Нюкля» или «Сахарная Головка» – по названию бывшего здесь посёлка. Широкая отливная полоса, чайки, головы нерп, высовывающиеся из воды… Меж высоких, издалека видимых скал – стела в честь участников экспедиции. Интересно, это Билибин правил на скалы или же потом, выбирая место для установки стелы, расположились на самой живописной и заметной точке?

В Оле Билибин обнаружил две старательские артели, привлечённые слухами о колымском золоте. Ещё одна артель уже вела «хищнические работы» как раз на Безымянном. Государству золото не сдавали – оно уходило командам японских и китайских пароходов, зафрахтованных Совторгфлотом для снабжения побережья. Билибина и его товарищей ольцы восприняли как нежелательный орган государственного контроля, который хочет лишить их левых доходов. Ольский райисполком чинил экспедиции всяческие препятствия, жаловаться было некуда: окружной центр – в Николаевске-на-Амуре, ближайшая радиостанция – в 700 километрах. «Наше прибытие в Олу и стремление попасть на Колыму очень не улыбалось ни старателям, ни местным жителям… – вспоминал Билибин. – Такая политика РИКа продолжалась больше года, и лишь осенью 1929 года состав РИКа был сменён и предан суду за противодействие развитию золотого промысла и связанный с этим целый ряд контрреволюционных поступков».

Сумев нанять всего нескольких лошадей, Билибин, чтобы не терять летнего времени (Шаламов позже напишет о «торопливости колымского лета», когда цветут разом все цветы, спешат птицы, звери, геологи, водители, моряки…), решил с группой рабочих дойти до вершин притоков Колымы и оттуда сплавиться до Среднекана. Другие оставались в Оле для организации зимнего транспорта и последующей заброски в тот же район.

Для сплава было два варианта: Бую́нда и Бахапча́ (у Билибина – «Ланкова», «Буянда», «Бохапча», «Средникан»; сейчас пишут «Ланковая», «Буюнда», «Бахапча», «Среднекан»). Буюнда была рекой спокойной, но впадала в Колыму на 70 километров ниже Среднекана. Бахапча – порожистая, «бешеная», зато впадает в Колыму выше Среднекана. Билибин решил рискнуть и сплавиться по Бахапче.

12 августа 1928 года из Олы вышел передовой разведочный отряд: Билибин, Раковский, рабочие Дураков, Алёхин, Чистяков, Лунеко. Вёл караван к сплавбазе на Малтане местный якут Макар Медов, при лошадях также состояли проводники Вензель и Белугин. Так начался путь на Колыму – по неточным картам и белым пятнам. 22 августа Билибин записывает: «Ночью выпал иней. Утро холодное. Подходим к руслу самого Малтана… Здесь это всего лишь небольшой ручеёк. Невдалеке от него лежат громадные рога горного барана свыше 1 пуда весом. Долина слева. Здесь развалины часовни. Это место называется „Церковь“».

На реке Малтан билибинцы «сплачивают» два плота – «Разведчик» длиной десять аршин и двенадцатиаршинный «Даёшь золото!». Прощаются с Медовым и 29 августа отплывают – сначала по обмелевшему Малтану, затем по Бахапче. Тридцатикилометровый порожистый участок прошли за три дня. Иногда плоты застревали на камнях – приходилось лезть в воду, рубить брёвна, перекладывать груз… «Не только было обеспечено наше прибытие на Колыму, но был найден удобный сплавной путь для снабжения приискового района», – заключил Билибин: раз прошли плоты – пройдут и «карбаза́» (особые лодки). Вплоть до 1934 года, пока до Колымы не довели автодорогу, именно Бахапча играла важнейшую роль в снабжении колымских приисков.

10 сентября передовой отряд Билибина добрался до Колымы, через два дня прибыл к устью Среднекана, где земля была уже «хищнически ископана» – ольские старатели били ямы, строили бараки. Билибинцы тоже построили барак на ключе Безымянном и приступили к разведке его долины. Вскоре, уже по снегу, прибыли представители «Союззолота» и перевели старателей на легальное положение.

У старательских артелей кончались продукты, Билибину пришлось с ними делиться. В декабре перешли на собак, конские кишки и кожу… Только 26 декабря наконец пришёл продовольственный транспорт из Олы, а с ним – остальные билибинцы и новые старатели.

Перекопали устье Безымянного, но продолжения россыпи не нашли (зато Билибин выявил её черты, оказавшиеся характерными для большинства колымских россыпей). Настрой был унылым, «золотило плохо». Решили разбиться на два поисковых и два геологических отряда. На реку Утиную, впадающую в Колыму 106 километрами выше Среднекана, послали поисковый отряд Раковского, в верховья Среднекана – отряд Бертина, в верховья Буюнды – отряд Цареградского. Билибин и Казанли направились «в вершину» Малтана.

Двадцатисемилетний начальник экспедиции был высок, жилист, с яркими голубыми глазами, рыжей бородой – настоящий викинг. На поздних снимках Билибин гладко выбрит. Волевое жёсткое лицо, глаза – даже на чёрно-белых карточках – кажется, горят ярким холодным огнём.

12 июня 1929 года Сергей Раковский нашёл в устье реки Утиной богатую россыпь, от которой нередко ведут отсчёт Золотой Колымы. Как раз была годовщина отплытия из Владивостока, и ключ назвали Юбилейным. Вскоре ещё лучшие результаты обнаружились на смежном Холодном ключе. «Не приходилось сомневаться, что эти два ключа имеют крупное промышленное значение», – писал Билибин. Уже в зиму 1929–1930 годов «Союззолото» начало их разведку, до 1933 года эти россыпи оставались крупнейшими объектами золотодобычи на Колыме.

Возвращались осенью 1929 года двумя маршрутами – для изыскания лучшего пути к морю (один из маршрутов позднее стал направлением Колымского тракта). Вышли в бухту Нагаева, где уже действовали культбаза Комитета Севера и агентство Совторгфлота. Впоследствии из посёлка Нагаево вырос Магадан (первоначально его предлагали назвать Дзялбу, Северо-Сталинском или Эвенградом; о возникновении топонима Магадан учёные спорят до сих пор, сходясь лишь на том, что он происходит от какого-то местного слова).

Геолог Евгений Устиев так оценивал результаты билибинского похода: «Горсточка хорошо подобранных, но плохо снаряжённых, ещё не очень опытных, но одержимых единой идеей молодых людей открыла в те годы для Страны Советов громадную территорию к востоку от Лены. Это было второе открытие, поскольку впервые просторные земли Северо-Восточной Азии явили миру сибирские землепроходцы XVII века. Но на этот раз были открыты не только обширные пространства тайги и гор, рек и морей, но и несметные богатства руд и металлов». Вслед за Билибиным пришли другие, напишет Куваев в «Территории»: «Спины их по сей день были прямыми, и каждый, если даже позади числилось два инфаркта, считал себя способным на многое. Так оно и было, потому что любой из этих мужиков прошёл жестокую школу естественного отбора. Они гоняли собачьи упряжки во времена романтического освоения Реки, погибали от голода и тонули. Но не погибли и не потонули. Глушили спирт ящиками во времена славы, но не спились. Месяцами жили на допинге[8], когда золота требовала война, и не свихнулись».

На обратном пути во Владивостоке Билибин делает доклад об открытии грандиозной золотоносной провинции, затем выступает в Иркутске и Москве. Его слушают, но делают поправку на «колымский патриотизм» Билибина. Вернувшись в декабре 1929 года в Ленинград, он продолжил, по его же словам, «пропагандировать Колыму». Ему не очень верили, но дело шло: в 1930-м Валентин Цареградский возглавил Вторую Колымскую экспедицию, подтвердившую наличие промышленных запасов золота.

Сам Билибин остался составлять отчёты и продолжать «лоббистскую» деятельность. Применяя геолого-статистический метод, он оценивает перспективы Колымы – и цифры приводят его самого в «священный ужас». Пересчитывает по-другому, но результат выходит примерно тот же. Тогда Билибин пишет «План развития геологоразведочных работ на Колыме». На первый год требуется потратить на разведку четыре с половиной миллиона рублей, к 1938 году при условии роста финансирования Билибин обещал обеспечить страну запасами золота в размере четырёхкратной добычи по всему СССР на 1930 год. «В зиму 1930/31 г. мне пришлось сделать бесконечное количество докладов, писать докладные записки, уговаривать, убеждать, доказывать. Одни первый раз в жизни слышали о Колыме и наивно спрашивали: „А золото там вообще обнаружено?“ Другие… считали мои цифры фантастическими, нереальными, требовали разведанных запасов. Мои аргументы… о громадности золотоносной области считались необоснованными, – вспоминал Билибин. – Несмотря на громадное количество затраченной мною энергии, все мои попытки потерпели к весне 1931 г. полное фиаско. Правда, была организована постоянная Колымская база ГГРУ[9]… Но средств на работы базы было отпущено много меньше миллиона, без надежды на увеличение их в ближайшие годы. Мой план развития Колымы пришлось похоронить».

«Союззолото» расширяло деятельность на Колыме, в Нагаево шли пароходы, ехали старатели, но Билибин хотел добиться иных масштабов финансирования, строительства, разведки. Его считали авантюристом, наивным мечтателем. Единственным веским аргументом Билибина была открытая незадолго до этого Среднеканская жила («дайка»), требовалось показать надёжное коренное золото, а не «легкомысленное» россыпное. Жила эта на поверку оказалась бедной, непромышленной, но именно под неё были отпущены огромные средства. Самим фактом своей находки она сыграла важную роль в освоении Колымы.

Наконец Билибину поверили: «Поднятые мною разговоры о грандиозных перспективах Колымы не утихли и после моего отъезда… Неизвестными для меня путями они достигли наконец Совета труда и обороны… Тресты и главки не верили в мою оценку перспектив Колымы, СТО в эти перспективы поверил и решил тотчас приступить к широкому промышленному освоению Колымы». В ноябре 1931 года решением ЦК ВКП(б) и Совета труда и обороны СССР был создан Дальстрой – Государственный трест по промышленному и дорожному строительству в районе Верхней Колымы. Пионерский период освоения Реки завершился, наступил этап больших строек.

Дальстрой, существовавший с 1931-го по 1957 год, порой сравнивают с такими колониальными монстрами, как Компания Гудзонова залива или Российско-Американская компания. Сравнения хромают: сильнее всего Дальстрой – своего рода экспериментальное «государство в государстве» – был похож сам на себя. «Комбинат особого типа, работающий в специфических условиях, и эта специфика требует особых условий работы, особой дисциплины, особого режима», – так Дальстрой характеризовал Сталин.

Привлекая специалистов на Север зарплатами, льготами и перспективами, в Дальстрое с самого начала решили самым широким образом применять труд заключённых. Новые каторжане вместе с вольнонаёмными специалистами строили прииски, посёлки, прокладывали тысячи километров дорог в тяжелейших условиях вечной мерзлоты.

Первым директором Дальстроя стал Эдуард Берзин – выпускник Берлинского королевского художественного училища, ветеран Первой мировой и Гражданской, «латышский стрелок». О нём хорошо отзывался Варлам Шаламов, знавший Берзина ещё по Северному Уралу, где будущий писатель отбывал свой первый срок и участвовал в стройках химических заводов под его руководством: «Эдуард Петрович Берзин пытался, и весьма успешно, разрешить проблему колонизации сурового края (Колымы. – Примеч. авт.) и одновременно проблемы „перековки“ и изоляции. Зачёты, позволявшие вернуться через два-три года десятилетникам. Отличное питание, одежда, рабочий день зимой 4–6 часов, летом – 10 часов, колоссальные заработки для заключённых, позволяющие им помогать семьям и возвращаться после срока на материк обеспеченными людьми. В перековку блатарей Эдуард Петрович не верил, он слишком хорошо знал этот зыбкий и подлый человеческий материал. На Колыму первых лет ворам было попасть трудно – те, которым удалось туда попасть, не жалели впоследствии. Тогдашние кладбища заключённых настолько малочисленны, что можно было подумать, что колымчане – бессмертны».

В период «берзинского либерализма» на Колыме широко экспериментировали с вольными поселениями (как в чеховские времена на Сахалине), применяли зачёты, разрешали выписывать семьи… «Колымский ад» начался уже после идеалиста Берзина, когда пришли другие времена и другие люди. В 1937 году Берзина арестовали, а в 1938-м расстреляли, обвинив в том, что он пароходами отправлял золото за границу для финансирования повстанческой армии, которая должна была отторгнуть у СССР Дальний Восток в пользу Японии. Реабилитировали в 1956-м.

Люди на Колыме воистину гибли за металл, навсегда оставаясь нетленными в вечной мерзлоте. Шаламов писал: «Всех, у кого находили „металл“ (имеются в виду попытки утаить золото. – Примеч. авт.), расстреливали. Позднее – щадили жизнь, давали только срок дополнительный – пять, десять лет. Множество самородков прошло через мои руки – прииск Партизан был очень „самородным“, но никакого другого чувства, кроме глубочайшего отвращения, золото во мне не вызывало… За самородки платили заключённым премию – по рублю с грамма, начиная с пятидесяти одного грамма. Весов в забое нет. Решить – сорок или шестьдесят граммов найденный тобой самородок – может только смотритель. Дальше бригадира мы ни к кому не обращались. Забракованных самородков я находил много, а к оплате был представлен два раза. Один самородок весил шестьдесят граммов, а другой – восемьдесят. Никаких денег я, разумеется, на руки не получил. Получил только карточку „стахановскую“ на декаду да по щепотке махорки от десятника и от бригадира. И на том спасибо».

В 1930-х «спецконтингент» на планету Дальстрой везли в порт Нагаево и дальше на прииски через Владивосток, позже – через Находку и Ванино (отсюда – знаменитая народная песня «Я помню тот Ванинский порт…» и строчка Высоцкого «Нас вместе переслали в порт Находку…»). Через Владивосток на Колыму попали писатели Шаламов и Евгения Гинзбург, генерал Горбатов и ракетный конструктор Королёв, артист Георгий Жжёнов, написавший великий колымский рассказ «Саночки». Поэт Мандельштам, не дождавшись навигации, умер во Владивостоке в декабре 1938 года.

По данным магаданского историка Анатолия Широкова, численность вольнонаёмных работников Дальстроя почти всегда уступала численности заключённых. Однако в конце войны и некоторое время спустя, а также после 1953 года, когда началось массовое освобождение, вольнонаёмных насчитывалось больше (среди них были военные, завербованные специалисты, освободившиеся заключённые, которых принудительно задержали на Колыме). Если в 1932 году из 13 100 работников Дальстроя вольных насчитывалось 3100, в 1937-м – 12 000 из 92 300, а в 1940-м – 39 000 из 216 000, то в 1945-м численность вольных составила 101 000 из общих 189 000, а в 1953-м – 120 000 из 214 000.

Уже в 1932 году на пяти первых приисках (Среднекан, Борискин, названный в честь того самого Бориски, Первомайский, Юбилейный и Холодный) было добыто 511 килограмм химически чистого золота. Но в это время перспективы Колымы были ещё не совсем ясны. По россыпному золоту прогнозы подтверждались, с коренным было хуже. У Билибина, в 1932-м ставшего главным геологом Дальстроя, возникли трения с Берзиным. К 1933 году стало ясно: затрачены огромные средства, построен порт, трасса, посёлки, а обещанных Билибиным золотых гор всё ещё нет. Сам он заявлял, что на этом первом этапе руководством Дальстроя был совершён ряд серьёзных ошибок из-за «полного незнания северной тайги, пренебрежительного отношения к специфическим условиям приисковой работы и опыту старых таёжников».

В 1933-м Колыма дала 791 килограмм золота, в 1934-м (когда Нагаево и колымские прииски связала шоссейная дорога) – 5,5 тонн, в 1935-м – 14,5 тонн, в 1936-м – около 33 тонн, обогнав Калифорнию (собственно, Колыма и оказалась запасной русской Калифорнией и Аляской – взамен проданных в XIX веке). Тогда-то Берзин и произнёс на 1-й Колымской геологической конференции знаменитые слова: «Вексель Билибина, выданный государству, полностью оплачен».

В 1938 году вышло первое издание главного труда Билибина – «Основы учения о россыпях» («Основы геологии россыпей»). По-настоящему его заслуги отметили уже в конце недолгой жизни: Сталинская премия 1-й степени за Колыму в 1946-м, звание члена-корреспондента АН СССР в том же году, должность завкафедрой полезных ископаемых ЛГУ в 1950-м… Сердце, подорванное работой на износ, остановилось в 1952-м – на пятьдесят первом году жизни. Имя геолога увековечили в названии города Билибино на Чукотке, в его честь назвали хребет, вулкан, улицы, минералы билибинит и билибинскит… А уже в наше время в Магадане появился ночной клуб «Билибин».

Первая задача Дальстроя заключалась в освоении золоторудных запасов Северо-Востока. Здесь же добывали олово, вольфрам, кобальт, уран. Имелась у Дальстроя и другая миссия – комплексное освоение перемороженных, далёких, пустынных, необжитых пространств, вовлечение Дальнего Севера в «единый народно-хозяйственный комплекс страны». Магадан, дальстроевская столица, изначально мыслился не как американский Доусон – вахтовый город-призрак, фактически исчезнувший после выработки золота Клондайка, – а как полноценный современный город с развитой социальной сферой, культурой, позже – и образованием, наукой. Этим советский подход принципиально отличался от западного. У нас не просто вырабатывали месторождения ценных руд, но осваивали территорию, застраивали городами, дорогами и заводами, не считаясь с затратами.

Сначала трест находился в подчинении Совета труда и обороны СССР. В 1938 году его передали в ведение НКВД, переименовав в Главное управление строительства Дальнего Севера – сокращённо ГУСДС НКВД СССР или просто ДС (с этого же времени главу Дальстроя стали именовать «начальником», а не «директором»). Формально Колыма не входила в пределы гулаговского архипелага, поскольку Севвостлаг (УСВИТЛ – Управление Северо-Восточных исправительно-трудовых лагерей) замыкался на Дальстрой, а тот – напрямую на главу НКВД. Дальстрой относился к Дальневосточному, а позже Хабаровскому краю, но лишь формально. Де-факто это была территория с особым статусом, где власть советских и партийных органов была в значительной степени ограничена. Империя Дальстроя заняла гигантское пространство от Якутии до Чукотки, от Охотского и Берингова морей до Северного Ледовитого океана – в общей сложности до трёх миллионов квадратных километров, или одну седьмую площади СССР. Олег Куваев в «Территории» вывел Дальстрой под именем Северстроя: «На земле Северстроя слабый не жил. Слабый исчезал в лучший мир или лучшую местность быстро и незаметно. Кто оставался, тот был заведомо сильным».

В 1937 году – 51,5 тонн, в 1938-м – 62, в 1939-м – более 66 тонн, в 1940-м – 80 тонн (рекорд за всю историю Дальстроя)… Северо-Восток стал «валютным цехом страны». Если в 1930-х валюта была нужна для модернизации промышленности, то во время войны золотом расплачивались за материальную помощь союзников по антигитлеровской коалиции. В книге The Siberians канадский писатель и биолог Фарли Моуэт (1921–2014) приводит слова директора Северо-Восточного комплексного НИИ Николая Шило, с которым он встретился в 1969 году в Магадане: «После революции капиталистические страны, не сумев сокрушить нас силой, решили сделать это экономическими методами – изолировать от мира, не давая построить современное общество. К счастью, капиталисты не способны отказаться от выгоды. Оказалось, что мы можем приобрести что угодно, но только за золото… У нас были бы большие проблемы во время Великой Отечественной, не будь у нас колымского золота. В 1943 году на Колыму прибыл Аверелл Гарриман[10] с особой миссией – убедиться, что у нас достаточно золота, чтобы оплатить оружие и материалы. У вас говорят, что всё это давали русским бесплатно, но это неправда. Нам приходилось платить золотом. Гарриман был удовлетворён». В 1944 году Колыму посетил вице-президент США Генри Уоллес с той же целью: убедиться, что у русских хватит золота.

К 1953 году в пределах Дальстроя насчитывалось около 450 предприятий: приисков, рудников, фабрик, электростанций, радиоцентров, нефтебаз, портпунктов, аэродромов, школ, больниц, библиотек… В Дальстрое имелся свой авиаотряд (северные воздушные трассы торили знаменитые лётчики Леваневский, Мазурук, Водопьянов…) и флот. По состоянию на 1956 год Дальстрой дал в общей сложности 1148 тонн золота, 62 000 тонн олова, 3000 тонн вольфрама, 398 тонн кобальта, 120 тонн урана, добыл для собственных нужд десять миллионов тонн угля. Всё это, конечно, одна – парадная – сторона. Есть и другая, известная от тех же Шаламова, Гинзбург, Жигулина…

Политическая оттепель пришла на Колыму в 1953 году, когда была образована Магаданская область, а Дальстрой, переданный от МВД в ведение Министерства цветной металлургии, стал чисто хозяйственной структурой. 29 мая 1957 года решением Верховного Совета СССР о «дальнейшем совершенствовании организации управления промышленностью и строительством» Дальстрой упразднили. На его месте возник Магаданский экономический район, управляемый совнархозом. Великая и ужасная эпоха дальстроевских героев и мучеников завершилась, «комбинат особого типа» ушёл в прошлое и в легенды.

На базе горнопромышленных управлений Дальстроя создали Горное управление Магаданского совнархоза, позже реорганизованное в объединение «Северовостокзолото». Геологоразведочное управление Дальстроя преобразовали в Северо-Восточное геологическое управление, главным инженером которого стал Израиль Драбкин – прототип Робыкина из «Территории». Студент-геофизик Куваев впервые попал на Северо-Восток в начале переломного 1957 года и впоследствии сделал ликвидацию Дальстроя-Северстроя одним из главных сюжетных узлов своей «Территории». «Конец Северстроя означал конец эпохи в истории Реки, Территории и в какой-то степени государства. В этой эпохе тесно сплелись жёсткие законы освоения новых земель, государственная потребность в золоте и специфический образ жизни замкнутой организации, именуемой „комбинат особого типа“, – напишет он. – После Северстроя остались десятки заброшенных в тайге приисков, сотни километров автомобильных трасс, проложенных по следам легендарных маршрутов первооткрывателей золота. Остался Город, выстроенный на месте груды сваленных на морском берегу грузов. И ещё остался след Северстроя в судьбах и душах сотен тысяч людей».

На первом этапе собранные Билибиным и его коллегами материалы изучались и обрабатывались в Ленинграде и Москве. В 1939 году в Магадане создали Геологоразведочное управление Дальстроя, которое возглавил Валентин Цареградский (он проживёт долгую жизнь и даже придёт в Болшево к родным Куваева на день памяти писателя). В 1940-м появилась Центральная научно-исследовательская лаборатория для разработки методов обогащения руд, на базе которой в 1948 году появился ВНИИ-1 – Всесоюзный научно-исследовательский институт золота и редких металлов. Слово «Всесоюзный» отвечало действительности: институт имел филиалы на Алтае, в Ленинграде, в Сибири, в Средней Азии, на Урале, вёл научно-исследовательские работы по вопросам геологии, разведки и эксплуатации месторождений золота, редких металлов, угля. Первым директором ВНИИ-1 стал профессор Семён Александров – специалист по редким металлам, принимавший участие в создании советской атомной бомбы.

В 1960 году в Магадане открылось первое учреждение уже не отраслевой, а академической науки – Северо-Восточный комплексный НИИ Сибирского отделения АН СССР. Его организатором и первым директором стал Николай Шило (1913–2008). В Дальстрое он работал с 1937 года – начал с должности старшего смотрителя геологоразведочных работ в Колымском районе. С началом войны просился на фронт, но был оставлен в Дальстрое. В 1945-м он узнает, что оставшаяся в блокадном Ленинграде жена Валентина в 1942 году была убита и съедена каннибалами, которых потом нашли и расстреляли.

С 1949 года Шило работал заместителем директора по науке, а затем директором ВНИИ-1. В 1960-м он возглавил новорождённый СВКНИИ.

«Шило вывел наш институт из недр ВНИИ-1, который после этого стал прикладным институтом, а СВКНИИ занялся фундаментальными исследованиями. Главное у нас, конечно, геология. Но институт создавался как комплексный – это была одна из „фишек“ Николая Алексеевича. Здесь были химия, биология, науки о жизни… Он считал (и я с ним полностью согласен), что в таких удалённых от центра регионах, как наш, необходимы научные учреждения комплексного плана. В силу малочисленности населения, малого количества научных учреждений нельзя заниматься только одним, нужно брать всё», – рассказывает член-корреспондент РАН Николай Горячев, возглавлявший СВКНИИ в 2004–2017 годах.

Шило стал академиком АН СССР, Героем Соцтруда. Институтом руководил до 1985 года, причём в 1978–1985 годах одновременно возглавлял президиум Дальневосточного научного центра АН СССР (ныне ДВО РАН), базирующегося во Владивостоке. Руководителем он считался жёстким. Из воспоминаний доктора технических наук Виктора Перчука: «Характер у него был не ангельский. Да и откуда мог его характер быть мягким, если всю свою жизнь после окончания института он, будучи геологом, провёл в Магаданской области и в самом Магадане во времена расцвета ГУЛАГа. Говорили, что у себя в институте, когда ему секретарь докладывала об очередном посетителе, он отвечал ей: „Введите!“». Герман Павлов, геолог и спортсмен, создатель музея СВКНИИ, вспоминал о Шило: «Прошёл суровую школу Дальстроя, но… по трупам не ходил, хотя и либералом его назвать было трудно».

При этом Шило писал и публиковал стихи:

Или:

За четыре дня до своего ухода в отставку, 27 декабря 1999 года, президент Борис Ельцин объявил академику Шило, на тот момент числившемуся в советниках РАН, благодарность за «большой вклад в развитие отечественной науки, многолетний добросовестный труд». Сам Шило за два года до ухода из жизни сказал в интервью журналу «Наука и жизнь»: «Когда я вглядываюсь в современный мир, возникший после поражения в холодной войне и исчезновения Советского Союза, мне на память приходят три бога из индийской мифологии: Брама – творец, Вишну – охранитель, Шива – разрушитель. Это три проявления конечной реальности, всегда пребывавшие в согласии. Теперь же они перессорились – равновесие потеряло устойчивость, наступил хаос. И моя единственная надежда состоит в том, что если система в философско-кибернетическом смысле характеризуется нелинейностью, то через хаос она приобретёт новое равновесие, но уже в другой ситуации, и в иной среде она будет характеризоваться иными параметрами».

Недолго покрутившись в Москве, Куваев, как он позже вспоминал, «самостоятельно додумался до апробированного поколениями вывода, что главное – это работа, вернее, степень её интересности. Всё остальное – сопутствующие явления…» Уже осенью 1961 года он посылает заявление на имя директора СВКНИИ Шило: «Прошу дать предварительное решение вопроса о возможности зачисления меня в число сотрудников руководимого Вами института. В настоящее время я нахожусь в отпуске, полученном мною от Северо-Восточного геологического управления. Отпуск получен с выездом в центральные районы страны и с последующим увольнением. Прибыть для работы в институте могу в конце декабря – начале января месяца. Желательным профилем работы является гравиметрия, в течение последнего года я работал в качестве старшего специалиста СВГУ по гравиметрии. Необходимые документы прилагаю».

До конца непонятно, собирался ли он вообще надолго задерживаться в столице. Датировки писем и других документов кое-где противоречивы, но ясно одно: уволившись из СВГУ и поехав в Москву, Куваев почти сразу же начинает зондировать почву на предмет возвращения в Магадан. Ответ пришёл на московский главпочтамт телеграммой до востребования (постоянным адресом вечный бродяга обзаведётся гораздо позже, но и потом, когда он будет жить под Москвой, многие по привычке будут писать ему до востребования) за подписью и.о. директора института: «СВКНИИ предлагает вам работу специальности должности младшего научного сотрудника тчк Выезжайте проезд общих основаниях Фирсов».

Приехал он в Магадан на несколько месяцев позже, чем планировал вначале. Приказ № 76 по СВКНИИ от 2 июля 1962 года:

«Назначить тов. Куваева Олега Михайловича, прибывшего по приглашению Института, на должность и.о. младшего научного сотрудника геофизической лаборатории с 1 июля с.г., с окладом 170 руб. в месяц. И.о. директора института Л. В. Фирсов».

Позже Куваева, как полагалось по правилам академической демократии, на учёном совете избрали младшим научным сотрудником. В трудовом договоре от 1 июля 1962 года, подписанном Фирсовым и Куваевым, последний обязуется проработать пять лет, «честно и добросовестно выполнять порученную работу». Приличный по тем временам оклад, через каждые 12 месяцев – выплата надбавки в размере 10 % от месячного заработка без учёта районного коэффициента и вознаграждения за выслугу лет, с увеличением в дальнейшем заработка на 10 % за каждые 12 месяцев работы. Тогда приглашаемым, переводимым или направляемым на Крайний Север лицам оплачивали проезд (включая членов семьи), выдавали единовременное пособие. Плюс льготы, дополнительные 18 дней к отпуску. На весь период действия трудового договора за работником сохранялась жилплощадь в том городе, откуда он приехал, – действовала схема «двойной прописки». Эти и другие преференции давали результат: люди ехали на восток и север.

Куваев попал в геофизическую лабораторию, которую возглавлял Виль Якупов, знакомый ему по работе в СВГУ. О значимости геофизического направления для института говорит хотя бы тот факт, что в СВКНИИ было два зама по науке: один основной, второй по геофизике (Андрей Николаевский). Вот как Куваев вспоминал своё прибытие в институт: «Учреждение, приславшее телеграмму, недавно лишь организовалось, коридоры пахли свежей краской, полного штата сотрудников не было, а кто был, те с весны разбежались по экспедициям, и потому в коридорах было тихо, прохладно и пусто. Верховную власть осуществлял заместитель директора по научной части, чрезвычайно острого ума мужчина, который делил время между этой верховной властью и дебрями абсолютного возраста Земли. Ничто другое его вроде бы не интересовало».

«Институт был молодой, малоостепенённый. Кандидатов были единицы, была мотивация работать, жизнь бурлила», – рассказывает Николай Горячев.

Кандидат географических наук Анатолий Ложкин, в 2016 году отметивший восьмидесятилетие, – один из старейших сотрудников СВКНИИ. В институте он работает со дня основания. Именно Анатолий Ложкин считается «отцом» знаменитого мамонтёнка Димы, пролежавшего в мерзлоте сорок одну тысячу лет и найденного на реке Киргилях в 1977 году. Анатолий Владимирович был первым учёным, познакомившимся с мамонтёнком. Позже он отправил находку, названную в честь обнаружившего её бульдозериста Дмитрия Логачёва, «на материк». В куваевские времена Ложкин был учёным секретарём. Он рассказывает: «Шило тогда брал молодых, у всех глаза горели. Каждый болел своей работой. Я занимался радиоуглеродным методом – мог вскочить ночью, побежать в институт… Олег попал в очень благоприятную, доброжелательную обстановку».

Борис Седов вспоминает: «Да у нас все были какие-то фанатики. Идёшь ночью по городу – окна горят или в институте, или в геологическом управлении».

Седов буквально спас ценные документы певекско-магаданского периода Куваева: отчёты «мэнээса», планы экспедиций, письма, статьи, рапорты – от приёма на работу до увольнения (именно «рапорты», как в армии, – наследие Дальстроя?). В них ценны не только слова – сама машинопись, шрифт, оттенок бумаги… У Бориса Михайловича хранится и первая куваевская книга «Зажгите костры в океане», подписанная автором: «Пусть будет солнце, пусть будет сейсмика, пусть живёт Пикассо, а гравика будет всегда… Боря. От души. Олег».

Борис Седов на год старше Куваева. Когда один из авторов этой книги встретился с ним в 2016 году, Седов работал в СВКНИИ и ещё в нескольких местах, бегал на лыжах, ходил на байдарке по Охотскому морю… Седов, Ложкин – прекрасные крепкие мужики; если слово «старый» к ним и подходит, то лишь в значении «матёрый». Те самые «полярные супермены» Куваева, люди настоящего дела и при этом интеллектуалы. Кто самый крутой – депутат, бизнесмен, шоумен? Самые крутые – вот эти крупнокалиберные мужики одного с Куваевым и Гагариным поколения. Надо сказать, что Гагарин и Куваев совпадают не только годом рождения, но даже типажом: невысокие, крепкие, с ярко-синими глазами. Жизнь Куваева – приземлённый в хорошем смысле слова вариант гагаринской судьбы.

В СВКНИИ Олег Куваев работал с июля 1962-го по март 1965-го – три неполных года. Но здесь год можно считать за три.

С Магаданом у Куваева были непростые отношения. Жил он там сравнительно недолго – в Подмосковье дольше. Да и когда жил, подолгу пропадал на Чукотке. Настоящим рабочим местом Куваева был не магаданский кабинет, а тундра, лёд и горы, куда дурак не пойдёт. Уезжал Куваев из Магадана не по-хорошему, в письмах проходился по своим здешним недругам… Позже, после выхода «Территории», магаданский геолог Василий Белый начал настоящую антикуваевскую кампанию.

Отношения Куваева с Магаданом похожи на отношения Шукшина с родными Сростками. Свои всегда придирчивее, ревнивее… Это потом, после смерти, делают брендом и легендой. В Магадане теперь проходит Куваевский костёр, в 1999-м его именем названа центральная городская библиотека. В ней есть Куваевский зал: книги, фотографии, пишущая машинка, геологический молоток, магнитометр из Ичувеемской партии.

Как бы то ни было, Магадан стал одним из главных городов в жизни Куваева, а сам он оказался одним из здешних «гениев места», литературным символом Магадана и всего Северо-Востока (не единственным, конечно; у Магадана богатейшие история и мифология, даром что пока короткие, длиной всего в одну человеческую жизнь). Да и любимая куваевская Чукотка прежде ведь относилась к Магаданской области, сколь бы далеко ни отстоял заполярный Певек от охотоморского побережья.

Колыма – не только река, но и масштабное культурно-географическое понятие. Две трети водотока Колымы приходятся на Якутию, впадает она в Ледовитый океан, тогда как Магадан стоит на берегу Тихого и в полутысяче километров от истоков Колымы. Но именно Магадан – столица огромного «Колымского края». Примерно так же язык обошёлся с Амуром: строго говоря, Приамурье – огромный край от Забайкалья до Татарского пролива, но в узком смысле под этим термином понимают Амурскую область, хотя основные амурские волны плещутся восточнее – у Хабаровска и ещё ниже.

Есть термины «Север» и «Крайний Север» (на самом деле бескрайний), есть и более точный – «Северо-Восток»: от Лены до Берингова пролива, от островов Северного Ледовитого океана до побережья Охотского моря и Камчатки. Но «Колыма» нагружена смыслами куда сильнее, чем нейтральный «Северо-Восток» (всего лишь компасное направление, указание курса). Порой «Колыма» используется как синоним Северо-Востока. Слова в этих краях нередко приобретают своё, особое значение. Под «материком» понимаются более тёплые регионы страны, в основном в европейской части, под «трассой» – посёлки вдоль дороги «Колыма» длиной 2000 километров, связывающей Магадан и Якутск.

Возможно, Северо-Восток слился в языке с крупнейшей рекой этой территории из-за первых билибинских экспедиций, называвшихся Колымскими и направлявшихся в бассейн Колымы через Олу и будущий Магадан. В 1939 году в составе Хабаровского края образовали Колымский округ с центром в Магадане. В 1953 году появилась Магаданская область, в которую до начала 1990-х входила и Чукотка.

Магадан – один из самых удивительных и мифологизированных российских городов. Все о нём знают, но далеко не все видели.

Это молодой город. Отсчёт магаданской истории ведут с основания Восточно-Эвенской культбазы на берегу бухты Нагаева в 1929 году. В акте, подписанном председателем Ольского райисполкома Иваном Мариным, говорилось: рядом с жилыми домами должны появиться садики и спортплощадки, улицы следует устроить «с панелями по пять метров под посадку деревьев, сохраняя таковые по возможности при вырубке и корчёвке». Культбаза создавалась в составе «общей части, больницы на 15 коек, школы с интернатом на 40 человек, ветеринарного врачебного пункта и бактериологической лаборатории». Тут же ставился вопрос о создании молочной фермы. В бухте Нагаева развивался порт.

Статус города стремительно растущий Магадан получит в 1939 году. В конце 1940-х здесь откроют новый кинотеатр «Горняк» и новый роддом, институт ВНИИ-1 и магаданское отделение ВНИРО, здесь пройдут всеколымский слёт пионеров и всеколымские же соревнования по боксу. В 1950-м прибудут из Москвы на постоянную работу артисты оперетты, откроется цветочный ларёк. В 1953-м начнётся регулярное сообщение «Москва – Магадан» на самолёте Ил-12 (сорок восемь часов в один конец). Выйдет сначала сборник «Литературная Колыма», а потом и альманах «На Севере Дальнем». В 1956-м сдадут здание аэровокзала, пройдёт первое областное совещание молодых писателей. Ленинградский архитектор Лев Вертоусов разработал генплан города. В 1960-м в Магадане появились СВКНИИ и отделение ТИНРО (Тихоокеанского научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии), работы магаданских графика Дмитрия Брюханова и скульптора Михаила Ракитина экспонируются в Москве. В 1961-м открыто воздушное сообщение со столицей через северные порты – рейс теперь длится всего четырнадцать с половиной часов. Открыт пединститут. На гербе Магадана появился олень, из-под копыт которого летят самородки. В 1962-м введена в строй Магаданская ТЭЦ, в Нагаеве впервые осуществлена круглогодичная навигация. В 1965-м в Магадане прошла выездная сессия АН СССР, открылся новый Дом Радио. Книжное издательство выпустило 97 книг общим тиражом 383 000 экземпляров, прошли концерты Людмилы Зыкиной. В 1966 году Ил-18Д произвёл беспосадочный перелёт из Москвы за 10 часов 17 минут, причём вёл самолёт единственный в мире женский экипаж во главе с Героем Соцтруда Любовью Улановой…

Эпоха Дальстроя закончилась. Если до XX съезда интеллигенция нередко попадала на Колыму не по своей воле, то теперь – уже добровольно. За длинным рублём, за романтикой и, как ни странно, за свободой: Магадан стал одним из самых свободных мест СССР. Мифы о Колымском крае ещё в 1960-х разоблачал Высоцкий:

Сюда поехали талантливые журналисты: Юрий Клепиков, Игорь Кохановский (это о нём Высоцкий написал процитированную песню «Мой друг уехал в Магадан»), Валентин Черных, Владимир Севрук, Эдуард Дубровский… В Магадане было проще добиться, чтобы книжку включили в план издательства: у Кохановского, скажем, первый сборник стихов вышел именно здесь. Примерно по тем же причинам Сергей Довлатов в своё время уезжал в Таллин. Прибалтика и Северо-Восток были окраинными оазисами, подходящими для «внутренней эмиграции» или бегства от себя. Это было если не массовым, то достаточно распространённым явлением. Неслучайно один из героев культовой шестидесятнической ленты Марлена Хуциева «Застава Ильича» бросает в порыве отчаяния: «Уеду!» – «Куда?» – «В Магадан!» Кинематографический образ бродяги той поры, напоминающего самого Куваева, создал тот же Высоцкий в «Вертикали» Говорухина и «Коротких встречах» (1966–1967) Муратовой: «альпинист Володя» и «геолог Максим» с неизменными гитарой и бородой.

Анатолий Лебедев рассказывал: «Тогда было настоящее паломничество в Магадан, на Чукотку. Моя жена в Магадане работала на телефонной станции, куда зимой стягивались бичи, философы, беглые диссиденты, художники, поэты. В Магадане я встречался с диссидентом Андреем Амальриком[11] у другого диссидента – Мирона Этлиса[12]. Много было интересных людей. Тот же Коля Балаев[13], который то ли бросил МГУ, то ли его выгнали с философского факультета за какие-то публикации… Такая концентрация неординарных талантливых людей повлияла на формирование северной школы писателей. Мы были люди своего поколения: работа, Север, преодоление себя, риск. Горы и Север – эти стихии были точкой духовного стремления. Север был территорией свободы[14]. Была романтика, заработки, но была и особая атмосфера. Когда вокруг тундра, и, чтобы выжить, нужно сопротивляться дикой природе, – это создаёт совершенно иной формат мироощущения, поведения, мышления».

С одной стороны, это было бегство (не обязательно осознанное) от государственного контроля, фальши официоза. С другой – освоение новых территорий во имя того же государства. У движения на суровую неосвоенную периферию («Я – перифериец», – однажды записал Куваев) – глубокие корни в российской истории. Можно вспомнить казаков, ссыльных, разного рода авантюристов: воля, экстремальные пограничные условия, борьба с собой, природой, противником… Итогом бегства от государства становилось расширение и усиление государства – в соответствии с диалектикой империи, на которую в конечном счёте работали даже бунтовщики. В рассказе «Через триста лет после радуги» Куваев прямо сопоставляет себя и своих товарищей – геологов, рыбаков, бичей… – с землепроходцами, пришедшими на Север тремя веками раньше ещё без вездеходов и вертолётов; с казаком Стадухиным, основавшим первый русский посёлок в низовьях Колымы.

Чем суровее условия, тем теплее отношения между людьми. Север был ближе к коммунизму, чем остальной Союз. Сюда гораздо позже проникли потребительство, «мещанский конформизм» – по Куваеву, «страшная сила».

В 1969 году Магадан произвёл самое благоприятное впечатление на Фарли Моуэта: «Чистый, современный, привлекательный город, который планировался и строился людьми с воображением и вкусом… Здесь есть всё необходимое в материальном и культурном отношении, отсутствуют многие недостатки больших городов». Ещё больше Моуэта удивила атмосфера свободы: «Меня часто удивляла и даже пугала откровенность, с которой русские говорили о вещах, которые, как я думал, были табу… Но нигде не было такой свободы, как в Магадане. Магаданцы громко и публично говорят о том, о чём следовало бы говорить наедине шёпотом. Может показаться, что мы, западные люди, дезинформированы о степени свободы слова в СССР или же что магаданскому отделению КГБ нужна хорошая встряска. Но, вероятно, дело в том, что люди в России, а особенно в Сибири (к Сибири Моуэт, как это принято на Западе, относит и Дальний Восток. – Примеч. авт.), просто не посвящены в умозаключения западных журналистов, сделавших вывод, что после короткого периода хрущёвской либерализации гайки опять закрутили».

Сегодня в Магадан мало кто стремится, население Колымского края уменьшается. В 1991 году в Магадане жило 155 000 человек, к 2019-му осталось неполных 92 000.

Прибыв в СВКНИИ, Куваев за считанные дни представил руководству программу двухгодичных геофизических исследований на шельфе арктических морей и уже в июле отправился в первые «поля» в качестве сотрудника института. Разумеется, на свою любимую Чукотку. «В конце июля про экспедицию говорить смешно. Но чертовски хотелось, и потому ещё в самолёте возник план на оставшийся огрызок лета. Много было причин для этого плана, и наука, если честно сказать, занимала в нём не первое место», – напишет Куваев потом.

Служебная задача состояла в геофизическом исследовании Куульского антиклинория (сложный изгиб складчатых толщ горных пород с подъёмом в центре). Тема была сформулирована так: «Изучение аномалий гравитационного поля Земли на антиклинальных выступах палеозойских отложений Чукотки». На 1962 год Куваев запланировал съёмку западной половины профиля.

Была и другая задача – личного характера: пройти по следам славного морехода Никиты Шалаурова, загадка гибели которого давно интересовала Куваева. Великоустюжский купец Шалауров нанёс на карты арктический берег от устья Лены до Шелагского мыса, открыл Чаунскую губу, остров Айон и в 1764 году погиб, пытаясь отыскать путь из Ледовитого океана в Тихий. «Имя его можно найти только на очень подробных картах, – писал Куваев. – Я назвал бы судьбу Шалаурова странной, потому что сей неистовый человек изменил купеческому предназначению ради морской гидрографии и открытия новых земель (вот чем он был близок Куваеву – своей, скажем так, небуржуазностью. – Примеч. авт.). Для географической науки он сделал достаточно много, больше многих прославленных путешественников, но имя его более известно как символ редкого упорства и редкой неудачливости. Хотя в одиночку он сделал работу крупной государственной экспедиции, его фамилия не прижилась в летописи географической славы. И тут ему не везло».

Поход вдоль северного побережья Чукотки в июле-сентябре 1962 года по маршруту Певек – Биллингс – Певек – около 600 километров в оба конца – описан в куваевском «Дневнике прибрежного плавания» (при первой публикации 1969 года в журнале «Вокруг света» – «Странная судьба Никиты Шалаурова»). Здесь проявился типичный для Куваева подход: провести экспедицию как можно более экстремальным и при этом недорогим способом, выполнив такой объём работ, с каким никто больше не справился бы. Писатель вспоминал: «Свобода выбора для нас заключалась в том, чтобы при минимальных средствах выполнить работу с должной степенью надёжности, ибо гравиметры, меряющие земную тягу, капризны, как больные младенцы. В обычных условиях, когда работают, допустим, фирмы, финансируемые богатыми нефтяными ведомствами, всё делается с применением могучей транспортной техники. С той техникой вначале создаётся тщательно проверенная опорная сеть наблюдений, а потом уж идёт работа, так что каждый участок работы гравиметр начинает танцевать от печки и кончает его тоже на печке. Капризный его нрав просто не успевает разыграться». Работу решили вести на вельботе силами двух человек: м.н.с. и лаборанта. Поставленные задачи можно было выполнить буквально за несколько дней на вертолёте, но арендовать во второй половине лета вертолёт, занятый решением «народно-хозяйственных» задач, было почти нереально. Куваева это, кажется, только радовало: «Шестисоткилометровое плавание на шлюпке с ненадёжным бортом вдоль хмурых берегов как бы приобщало нас к методам работы старых времён, которые всегда кажутся героическими… Мы… перевернули с ног на голову обычный порядок работы и этим выиграли время и деньги».

В Певеке Куваев и его напарник, техник Женя, отыскали разбитую двухвёсельную шлюпку-тузик: «Сквозь продавленный тракторными гусеницами борт торчали обломки шпангоутов». Начали приводить плавсредство, наречённое «Чукчанка-II», в божеский вид: приспособили, как уже приходилось делать прежде, фанеру, промазали борта гудроном, наложили на проломленный борт брезент и промазали ещё раз, установили шестисильный мотор от водяной помпы. Время уходило. «Стояло начало августа, и впереди у нас было шестьсот километров морской дороги. Северные ветры нагнали в Чаунскую губу лёд. Льдины, источённые ветрами, волнами и течениями, имели самоуверенный вид, теперь уж они надеялись, что доживут до зимы и уходящее лето их доконать не успеет».

Наконец 10 августа тронулись. С трудом обогнули Шелагский мыс. Выносная полярная станция на острове Шалаурова – скале, торчащей из воды на границе Восточно-Сибирского и Чукотского морей, – дала материал для рассказа «Где-то возле Гринвича» (в нём появляется радист Гоша Виденко – на самом деле Геннадий Видмиденко). Здесь Куваев увидел остатки старинных жилищ, вероятно, тех самых загадочных онкилонов, о которых Владимир Обручев написал свою «Землю Санникова» (ещё раньше Олег, обдумывая «Экспедицию „Онкилон“», записал: «Анкалин – приморский чукча. Не от этого ли слова произошло древнее легендарное название онкилон?»).

А потом на мысе Шалаурова Изба он наблюдал не менее загадочные носатые каменные фигуры – точно как на острове Пасхи. Фотографировал их, но на обратном пути судёнышко захлестнёт волной, и снимки таинственных истуканов так и погибнут в фотоаппарате «контакс», слишком долго проплававшем в солёной воде на дне лодки. Позже подобные фигуры отыщутся в Карском море и в Канаде на острове Виктория; об их происхождении учёные спорят до сих пор. Интересно, что ещё раньше, в повести «В то обычное лето», герои Куваева мысленно перемещают онкилонов не куда-нибудь, а именно на остров Пасхи.

Пытались пробиться на лодке к острову Врангеля, но не пустили льды – «может быть, к счастью». Неожиданно сдох мотор: «Мы пинали его по очереди и оба вместе, меняли свечу, проверяли искру и вливали чистого бензинчика в цилиндр. Он был мёртв и холоден, как бессмысленный кусок железа».

Наконец «Чукчанка-II» добралась до мыса Биллингса. Здесь к геологам отнеслись с подозрением: то ли беглые арестанты, то ли шпионы. «Краем глаза я заметил, что карабин наш и обе двустволки как-то незаметно очутились в стороне, около них стоял солидный человек в телогрейке, и тут я понял и полез за вырез кухлянки, извлёк резиновый мешочек, а в нём завёрнутые в целлофан бумаги с печатями и грифом „АН СССР“. И всё встало на свои места», – вспоминал Куваев. Элле Бекчентаевой, в которую он тогда был влюблён, Куваев сообщал детали, не вошедшие в «Дневник прибрежного плавания»: в посёлке был праздник, местные красотки расправились с местным донжуаном по имени Федя – «прокусили щёку и разорвали рот», а случайный собутыльник куваевского напарника упился и кинулся на Женю с ножом, так что Куваеву пришлось швырнуть агрессору шубу в лицо…

На обратном пути мотор снова капризничал, приходилось подсасывать бензин ртом. «После каждого „прососа“ мотор работал минуты три, потом снова надо было „сосать“. По-моему, я выпил с пол-литра этилированного бензина, Женя ещё больше. Авось, не умрём». Жене в этом походе особенно не везло: серьёзно отравился, временами терял сознание. Местный житель – «темнокожий бог тундры в меховой одежде» – сделал ему промывание желудка народными методами.

Наконец у полярной станции Валькаркай (в 2008-м здесь был снят фильм «Как я провёл этим летом») мотор умер окончательно. Повезло, что «случился» вездеход, на котором экспедиция вернулась в Певек. Лодку пришлось бросить. Ещё хуже было другое: при высадке на обледеневший берег Куваев разбил гравиметр – «штуковину очень нежную, дорогую и хитрую». «В институте будут теперь крупные неприятности. Придётся тысячу раз писать всякие объяснения, рапорты и т. д. … Обычно я всегда удачно охмурял начальство, авось охмурю его и на этот раз», – сообщал Олег Элле.

С хрупкими гравиметрами полагалось обращаться крайне осторожно. Сохранился рукописный акт, подписанный начальником съёмочного отряда Куваевым, борт-оператором Максимовым и двумя водителями – институтским Яценко и таксистом Евдокимовым. «По существующим нормам при транспортировке гравиметров автомобильным транспортом гравиметры перевозятся „на руках“ операторов в достаточно свободных условиях», – пишет в акте Куваев. Институтский ГАЗ-69, перегруженный полевым снаряжением, таких условий обеспечить не мог, пришлось вызывать ещё и такси. «Стоимость поездки от СВКНИИ до аэропорта 56-й км составила 8 рублей 95 копеек», – резюмируется в этом акте, написанном для бухгалтерии.

Позже Куваев скажет: «Я стал „специалистом“ по проведению всяких экспедиций максимально диким способом… Мои услуги требуются тогда, когда нет денег на нормально организованные работы, или нет людей, или просто надо сделать дурную работёнку, которая может выехать организационно только на темпераменте исполнителя». Он был «универсальным солдатом»: работал летом и зимой, в голод и холод, мог ездить верхом и на собаках, вместо вертолёта использовать лодку или лыжи, сдружился с лётчиками полярной авиации, байдарными капитанами и каюрами. Куваев был последним могиканином. «Пятидесятые и начало шестидесятых годов на Чукотке были, вероятно, последними годами экзотической геологии, ибо и в этой науке всё большее место занимают трезвый расчёт и возросшая материально-техническая база, – резюмировал он в „Дневнике прибрежного плавания“. – Даже сейчас, спустя несколько лет всего, вряд ли разрешат проводить маршрут на байдаре или на собаках вокруг острова. Об этом уходящем времени, конечно, будут жалеть, как мы жалеем о времени парусных кораблей или как завидуем мы времени первопроходцев Чукотки». В рассказе «Старый-престарый способ дороги» он подпишется под словами исследователя Гренландии и арктической Канады Кнуда Расмуссена (1879–1933): «Я счастлив, что родился в то время, когда санные экспедиции на собаках ещё не отжили свой век» – и добавит от себя: «Может быть, лет через пятьсот, в ультракосмические времена, вот так же будет радоваться человек, которому вдруг понадобится зачем-либо заново изучить ремесло плотника».

Но пока «экзотическая геология» была жива, геологов считали «помесью вьючного животного с человеком», и на следующий, 1963 год у Куваева имелись ещё более серьёзные планы.

Каким Куваев был геологом?

Профессионалы нас поправят: не геологом, а геофизиком.

Куваев окончил геологоразведочный институт, изучал земную кору, и в этом смысле он – геолог (как генерал – тоже солдат). Да и для неспециалиста геологи – все: от шурфовщиков до академиков, от ищущих руду до познающих общие законы жизни. Но если всерьёз рассуждать о Куваеве-учёном, то следует оперировать более строгим термином «геофизик» (в случае с Куваевым кажется, что геофизика – сплав не столько геологии и физики, сколько географии и метафизики). Ещё одним геофизиком русской литературы, тоже «м.н.с.» (разве что не в Магадане, а в Екатеринбурге) позже станет трагический поэт Борис Рыжий (1974–2001).

Борис Седов считает: «Научные статьи Куваева, в том числе неопубликованные, свидетельствуют о его высоком профессионализме и умении сочетать производственную деятельность с научной. Содержание отчётов и статей Олега говорит о том, что написание кандидатской диссертации, о необходимости защиты которой он неоднократно писал, было не за горами. Несомненно, если бы Куваев продолжил геофизические исследования, это сделало бы его крупным учёным. Он был добросовестным, толковым инженером-геофизиком. Но перед ним ещё в период работы в СВГУ стоял вопрос: быть писателем или учёным?»

Николай Шило рассказывал Владимиру Курбатову: «За три сезона работ – в низовьях Колымы, по побережью до мыса Биллингса, на острове Врангеля – Олег Михайлович провёл очень важные, качественно выполненные гравиметрические разрезы и сумел сделать по ним далеко идущие выводы. Данные замеров позволили ему поставить под сомнение единство одной из геологических структур – бывшего Колымского срединного массива и его продолжения в море. Тогда никто не обратил внимания на высказанные впервые Куваевым сомнения, но я обратил… К тому же я знал Олега Михайловича как вдумчивого результативного геофизика… Опираясь на полученные данные, я писал в одной из своих научных публикаций: „Как показали последние исследования, Срединный Колымский массив не продолжается в Ледовитый океан и не смыкался с Гиперборейской платформой“… Ценность работ, проведённых Олегом Михайловичем и нашим институтом, несомненна; в те годы мало кто мог даже представить их истинную значимость. По существу, мы впервые заглянули в глубины Колымской низменности и шельфа окружающих Чукотку морей. Для того времени работа фундаментальная, сложная и смелая, особенно это относится к проникновению в океан и постановке там гравиметрических исследований. Что они давали науке и что позволяли предположить? Нижнеколымская низменность вообще была белым пятном. Что там за структуры? Куда уходит Яно-Колымская золотая провинция? Ответить на эти вопросы было чрезвычайно важно… Исследования Олега Михайловича позволяли делать определённые выводы о расширении зоны золотоносности Чукотки. В нашем коллективе он успешно рос как геолог и как специалист, был нужен институту. И как к человеку у меня к нему не было претензий, мы с ним неоднократно с удовольствием беседовали».

«Геолог начинается с тридцати», – утверждает Катинский в «Территории». А по-настоящему созревает учёный ближе к пятидесяти. Случай Куваева нетипичен: тридцатилетний неостепенённый мэнээс проводит ответственные работы, внедряет новые методы, выдвигает смелые гипотезы… И это – всего за несколько лет. Он был уже на подступах к кандидатской. Мог сделать её сравнительно быстро и хорошо, чему способствовали и его отношение к работе, и материал.

«Чем отличается Магадан от Москвы: в столице много талантливых людей, но мало материала. В Москве на тему сразу бросаются несколько человек. Кто первый написал, тот и защитится. А здесь было проще сделать хорошую работу в силу благодатного необычного материала», – рассказывает Борис Седов.

«Здесь каждый отчёт должен быть докторской диссертацией, а не ученической схемой», – заявляет Гурин в «Территории».

Магаданский спортсмен, путешественник Рудольф Седов приводит слова чукотского геолога Иосифа Тибилова (1941–2017): «Олег Михайлович сделал первое гравиметрическое пересечение Чаунской губы. По классу точности его измерения соответствовали стотысячной съёмке. Это геофизик от Бога. Несомненно, у него были задатки учёного, а тех первых материалов, которые он собрал, хватило бы на кандидатскую с избытком».

Сам Куваев в 1963-м писал с Врангеля, что набрал «уникальные материалы» для кандидатской: «Года через три помимо воли будешь кандидатом». Но тут же: «Север надоел уже порядком… закончу отчёт, напишу пару статей и уволюсь к чертям, снова буду вольным художником». В этот период Куваева звали в Ленинград – в НИИ геологии Арктики, но он отказался. Писал: «Я просто не способен к стабильной работе в какой-нибудь конторе на долгий срок… Меня уже куда-то тянет из Магадана…»

Он мог работать так, как не может никакой конторский планктон, но не выносил офисного распорядка и дисциплины. Даже в геологии для него было слишком много бюрократии, кабинетной рутины…

В этот второй магаданский период литература становилась для Куваева «чем-то вроде второй профессии». Потребность писать, признавался он, «забирала всё большую власть».

В мае 1962 года он записывает: «Делаю последнюю ставку. Через два с небольшим года мне стукнет 30. За это время я должен добиться для себя официального права быть просто бродягой. То есть стать неплохим писателем-профессионалом. Если это не выйдет, что ж, надо закинуть походные штаны на чердак, и на свет появится Нормальный Средний гражданин О. М. Куваев. Но уверен, что этого „среднего“ ненадолго хватит».

Когда летом 1962 года он вернулся в Магадан, местное литературное начальство отнеслось к нему куда лучше, чем год назад. Ещё бы – чуть не проглядели писателя необластного масштаба! В сентябре 1962-го ранее упомянутый Владимир Новиков высоко отозвался о рассказе «Анютка, Хыш, свирепый Макавеев», его поддержали другие члены редколлегии альманаха «На Севере Дальнем»: Севрук, Козлов, Лившиц. Вскоре альманах опубликовал и «Анютку», и «Где-то возле Гринвича».

Снова зашёл разговор о книге. Её взялась пробивать Галина Остапенко – «бабка-классик».

В октябре 1962 года на 2-м областном совещании молодых литераторов глава магаданского Союза писателей Николай Козлов в целом положительно отозвался о Куваеве, хотя и упомянул «ненужное умничанье» и «неверные обобщения». В апреле 1963 года на 3-м отчётно-выборном собрании организации он снова высоко оценит Куваева, упрекнув вместе с тем в «манерности», «кокетничанье фразой» и «красивости». Жёстче выступил критик Кирилл Николаев, главный редактор Магаданского книжного издательства. Он заявил, что в рассказе «Анютка, Хыш, свирепый Макавеев» Куваев утратил «партийную точку зрения» (в 1975 году Куваев напишет сестре: «Была в Магадане такая сволочь – некто Кирилл Николаев. В своё время рассказ „Берег принцессы Люськи“ он объявил антисоветским, и много он постарался, чтобы выжить меня из Магадана, чтобы в Союз (писателей. – Примеч. авт.) меня приняли в Москве, а не там»; зато после выхода «Территории» Николаев будет писать, что он-де открыл и взрастил куваевский талант…). Да и позже, в декабре 1964 года, новый руководитель магаданских писателей Пётр Нефёдов скажет об «идейной нечёткости» Куваева: «Молодой писатель не всегда помнит, что литература – это не объективистское фотографирование того, что есть, а сознательное отображение действительности с тех идейных позиций, на которых стоит сам изображающий».

Как бы то ни было, в 1964 году в Магадане наконец вышла первая книга Куваева – сборник «Зажгите костры в океане». Редактором выступила Ольга Гуссаковская (1932–2007) – писатель, автор повести «Ищу страну Синегорию» (позже, в Москве, редактором Куваева будет Мария Соколова, дочь Шолохова). Двадцатипятитысячный тираж, по словам исследователя куваевского творчества Владислава Иванова, раскупили в считанные дни. Кроме заглавной повести, в книгу вошли «Берег принцессы Люськи», «Анютка, Хыш, свирепый Макавеев», «Чуть-чуть невесёлый рассказ», «Где-то возле Гринвича», «С тех пор, как плавал старый Ной» и «Не споткнись о Полярный круг». «Олег Куваев прошёл со своими героями по одним и тем же маршрутам… Он вышагивал по кочкам, бил шурфы, ночевал в палатках, плавал среди льдов. В таких условиях истинная цена человека обнажается быстро, как сердцевина ореха под ударами молотка. Куваев пишет только о том, что он сам пережил, увидел. В его рассказах и повестях есть знание дела, тонкость наблюдений, любовь к природе, чувство ритма… – говорится в рецензии на книгу, опубликованной Юрием Попковым в 1964 году в журнале „Вокруг света“. – Литературный почерк Куваева ещё не отстоялся, автор порой, пытаясь искусственно „осовременить“ язык рассказа, сбивается на ложно понятую „телеграфность“, которая не обнажает содержание, а затемняет его… Он стремится преодолеть узость экспедиционно-геологического материала, отметает иллюстративность, ищет точные верные слова, сердцевину правды. Это нелегко. Но только в таких поисках и рождается настоящий писатель».

Не за горами и московская книга: Куваев готовит для «Молодой гвардии» сборник «Чудаки живут на Востоке». Он выйдет в 1965 году и будет включать, помимо заглавной повести, лучшие тексты из магаданской книги, а также рассказы «62», «ВН-740», «Старый-престарый способ дороги».

Куваев много читает. Изучает Фрейда, которым его заинтересовал диссидент, психиатр Мирон Этлис, конспектирует отца кибернетики Норберта Винера. Читает Хайяма, деля его рубаи на «пьяные» и «похмельные» (в 1969-м в Узбекистане он и сам поупражняется, сочиняя свои «рубаи»: «Ишак кричит на минарет, в Ургенче адова жара…»). Делает выписки – из Василия Шульгина, Бунина, Данте, Библии, Радхакришнана, «Дхаммапады» (и приходит к выводу, что Эйнштейн был «стихийным буддистом»). Придумывает новое литературное направление – «статистическое человековедение». Делает заметки к будущему роману («Территории»), упоминая героев-бичей: Кулик, Бог Огня, Феникс, Кефир. Заметки к роману он обозначал R//. Потом, с появлением замысла «Правил бегства», в рабочих записях Куваева появился код R2.

В письмах Куваев и его друзья постоянно шутят. Взять хотя бы куваевские обращения к Мифтахутдинову (от «Ваше превосходительство» и «Сир» до «Босяк», «Ма Эстро», «Старый татарин», «Хунвейбин Мифт-А-Хут») или подписи: «их бин», «с минералогическим приветом», «Владелец Гранатовых Копей», «генерал-майор японской разведки».

Это был переходный период. Куваев уже стал писателем, но ещё работал в СВКНИИ, где считался непревзойдённым полевиком и способным, перспективным геофизиком.

В каком-то смысле вся или почти вся русская литература – северная, даже если она успешно прикидывается южной. Возможно, именно в этой не всегда осознаваемой «заполярности», или, как сказали бы философствующие традиционалисты, «нордичности», кроется ее главный секрет – свежевымороженной, дезинфицированной самим гиперборейским пространством. Но есть литература, которую можно назвать северной в квадрате: написанная на Севере и о Севере. Константин Леонтьев, повторявший, что «надо подморозить хоть немного Россию, чтобы она не „гнила“», наверняка усмотрел бы реализацию своей криогенной утопии в жизненном поведении куваевских героев, презрительно отбрасывающих «азовский вариант» существования и верящих, что пребывание под южным солнцем неизбежно делает человека «загорелым, крикливым и наглым». И если для Тургенева символическим воплощением вольного русского духа были слова «редька», «тыква», «кобыла», «репа», «баба» и «каша» (как утверждал В. А. Соллогуб, Тургенев выкрикивал их, стуча кулаком по столу, в одном из английских ресторанов, стремясь рассеять царившую там чопорную атмосферу внешней благопристойности), то для Куваева и его литературных «двойников» роль шибболета, отделяющего своих от чужих, выполняла чукотская топонимика: Уэлен, Анадырь, Певек, Амгуэма, Чаун… Экзотичность звучания этих имён, появившихся на карте относительно недавно, не отменяла их способности притягивать к себе русских людей улучшенной нравственной «выделки».

Нельзя сказать, что Чукотка до Куваева была литературным белым пятном, хотя по большому счёту Северо-Востоку и в целом Дальнему Востоку (целая треть территории России, на которой сосредоточено всего 4,5 % населения) летописцев всегда не хватало, из-за чего здесь втуне пропадают богатейшие золотые пласты.

Чукотка интересовала, манила; о чукчах и якутах писали ещё до революции и сразу после Серошевский, Тан-Богораз… В советское время литературное освоение Севера продолжили на удивление активно пишущие геологи, лётчики, за ними – и профессиональные писатели. Советские «северяне» смотрели в бинокль, завещанный Арсеньевым: отсталые по меркам так называемого цивилизованного мира «коренные малочисленные народы» (до революции их звали «инородцами») – это цельные и мудрые люди, живущие в гармонии с собой и природой.

Советский интернационализм требовал, чтобы у каждого народа были свои летописцы. У чукчей главным стал Юрий Рытхэу, который писал от имени людей, переживших в XX веке форсированную социальную модернизацию: от архаики – сразу в атомный век, от первобытного коммунизма – к «научному». И потом – прыжок в ледяной новорусский капитализм, по сравнению с которым и Чукотское море покажется тёплой ванной; причём все эти трансформации – на протяжении одной человеческой жизни.

Куваев – почти ровесник Рытхэу, но оптика у него совсем другая: это уже взгляд европейца с подобающим культурным багажом в рюкзаке. Размышляя о современной ему северной литературе, Куваев писал: «Есть три Севера. Север ранней эпохи в дневниках полярных путешественников XVIII–XIX веков. Страшный, мрачный, ужасный и так далее. Север Джека Лондона – где борьба человека и природы идёт на равных. И есть книга Бориса Горбатова „Обыкновенная Арктика“. Я убеждён, что в советской художественной литературе об Арктике равных этой книге не было и нет, так что можно говорить об Арктике Бориса Горбатова… Я внимательно слежу за тем, что печатается на „полярную тему“ в журналах. Всё это, в том числе и моё, перепев трёх мотивов – Джека Лондона, Бориса Горбатова и неких веяний журнала „Юность“ конца пятидесятых годов. Жестоко, но это правда».

Север периода зрелого СССР породил целую генерацию замечательных писателей. К сожалению, новым поколениям так называемых широких читателей их фамилии уже ничего не говорят.

Ещё в 1940-х в Магадане выходил «Колымский альманах», в 1950-х – сборник «Литературная Колыма» и альманах «На Севере Дальнем». В 1954-м появилось Магаданское книжное издательство, в 1960-м – областная писательская организация. Здесь жили и писали люди, что называется, с биографией: бывший зэк, поэт Валентин Португалов в молодости дружил с Эдуардом Багрицким, другой бывший зэк, Всеволод Шпринк (отец актрисы Ариадны Шенгелая) когда-то входил в кружок Брюсова, глава магаданских писателей Пётр Нефёдов работал у Суркова в «Огоньке». Появлялись новые имена: Владилен Леонтьев, Альберт Мифтахутдинов, Борис Василевский, Анатолий Вахов, Юрий Васильев, Александр Бирюков, Анатолий Пчёлкин, Владимир Христофоров, Михаил Эдидович… Писали своё, переводили чукчей и эскимосов: «Ленин на Чукотке» и «Олени ждали меня» Владимира Тынескина, «Судьба мужчину не балует» Василия Ятыргина, «Пусть стоит мороз» Виктора Кеулькута, «Вельботы уходят в море» Михаила Вальгиргина… На стихи поэтессы Антонины Кымытваль (1938–2015) композитор Давид Тухманов написал песню «Октябрь», которую исполняла София Ротару. Магаданское издательство выпускало более 50 книг в год тиражом до 50 000 экземпляров каждая, в том числе на языках коренных народов Севера – и это в сравнительно небольшом городе! Сейчас о таких тиражах лишь мечтают даже признанные столичные авторы.

Руководитель магаданского издательства «Охотник» Павел Жданов рассказывает: «Безусловно, сказывалась база, сформировавшаяся за счёт того, что на Колыму отправляли интеллигенцию совершенно разных пластов. У геологов было правилом хорошего тона писать стихи. У Бориса Вронского есть блестящий перевод „Ворона“ По… Выходили на свободу заключённые, многие – без права выезда, работали здесь в школах, в книжном издательстве, в „Советской Колыме“… А офицеры, а культмассовая работа? Сформировалась очень важная среда, которая потом влияла на молодых – это я уже про Куваева, про Мифтахутдинова…»

Позднесоветскую северную литературу отличала не только экзотичность материала, но и философская подкладка, оказавшаяся столь созвучной молодому геофизику Куваеву.

С Аллой Федотовой (Гассиловской) Куваев познакомился в ноябре 1962 года в Магадане. «Миниатюрная, с точёной фигуркой, её звали Капелька», – вспоминал магаданский поэт Станислав Бахвалов. Алла пошутила над малым ростом Олега, тот отшутился: у меня, мол, собрана картотека невысоких гениев. Показал ей магаданский «Шанхай» – городскую окраину со скопищем разнокалиберных домишек.

У Федотовой был двухлетний сын. Жил здесь же, в Магадане, но не с ней, а с её родителями.

Алла и Олег были вместе около двух лет. Правда, примерно половину этого срока он провёл в полях. Племянник писателя Дмитрий Куваев: «Родители говорят, что, если бы Олег мог себе позволить жениться, он женился бы на Алле. Это единственная женщина, с которой Олег жил вместе и которая в наше время могла бы называться гражданской женой. С остальными он только встречался».

Не всё было гладко. «Мы были счастливы и несчастны одновременно. Мы неистово ревновали друг друга», – вспоминала Федотова. Раз в ноябре 1963 года она пришла к Олегу, у того была женщина, Алла начала бить его по щекам, он выставил её на лестницу…

Лето 1964 года Куваев провёл на своих последних полевых в низовьях Колымы. Осенью вернулся и «немного загулял, как это положено». Случилась серьёзная ссора, которую Алла восприняла как разрыв. Она как раз в это время лишилась (или лишалась) работы на телевидении. Вспоминала, что не могла выдержать «темп жизни, который задавал Олег», что он «не захотел принять» её сына… «На самом взлёте 25-летней жизни всё летит в тартарары: без работы, без своего жилья, фактически без семьи, потерян смысл в жизни».

Поругались вечером. Утром Олег молча ушёл в институт, она осталась. Выпила запредельную дозу снотворного «Барбамил» и очнулась через четыре дня в больнице. «Милая девочка, с которой мы жили два года то ли как муж с женой, то ли как, сделала попытку отравиться. Всерьёз. Спасли её чудом», – писал Куваев Курбатову. Помогла случайность: через час после ухода Олег обнаружил, что забыл надеть ремень, и вернулся; сразу вызвал скорую.

С того света Аллу вытащил однофамилец – молодой анестезиолог Анатолий Федотов. Это тот самый Федотов, который впоследствии, переехав в Москву, стал «личным врачом» Высоцкого и находился рядом с ним в роковую июльскую ночь 1980 года (в фильме Петра Буслова «Высоцкий. Спасибо, что живой» 2011 года «доктора Нефёдова» сыграл Андрей Панин).

Алла ещё находилась в больнице, а в городе началась самая настоящая травля Куваева. Оказывается, на местном телевидении это была уже вторая попытка суицида за зиму, причём первая стала смертельной. Кое-кому показалось, что Куваев слишком много себе позволяет: пьёт, прогуливает присутствие, а теперь чуть ли не довёл до самоубийства сожительницу – бойца идеологического фронта… Из Куваева решили сделать козла отпущения. Он писал Курбатову: «Скучающее с жиру бабьё на работе начало требовать всяких там процессов. Милиция тщательно переворачивала мебеля, выискивая криминалы. В горкоме партии читали письма, которые я ей (Федотовой. – Примеч. авт.) писал из экспедиции, потом обсуждали их с представителями общественности. Любознательные люди тщательно подсчитывали количество рюмок водки, выпитых мною за тридцать лет… Союз погорел (вступление в магаданскую организацию Союза писателей. – Примеч. авт.)». И ещё: «Всё мне припомнили – и то, что книжки пишу, и что на работу иногда являюсь не вовремя, и что не здороваюсь с кем-то… Плюнул я, сказал, что говорить больше об этом не буду, ни на какие судилища не пойду и пусть они делают что хотят…»

Отдельный интерес вызывают упомянутые письма, из-за которых скандал приобрёл политический оттенок. Федотова говорила, что, готовясь уйти из жизни, специально положила письма Олега на видное место, где их будто бы и нашла милиция и передала в горком. Литератор Семён Лившиц, узнав, что секретарь Магаданского горкома КПСС Крюков (позже, став ректором пединститута, он «погорит» на связи со студенткой) публично зачитывал строки из писем Куваева, заключил: писатель попал под колпак КГБ. Магаданец Герман Павлов в это не верит: «Сейчас появляются публикации с намёком, что к нему проявляли внимание товарищи из „конторы“. Я думаю, что не больше, чем ко многим другим». Станислав Бахвалов недоумевал: не в обычае милиции передавать письма в партийные органы для огласки. Не сама ли Федотова принесла их в горком? Тогда ведь женщины нередко обращались в парткомы и профкомы за управой на пьющих или неверных мужей…

Как бы то ни было, письма были прочитаны и даже оглашены с высоких трибун. В них были резкие фразы, например: «Мне бы автомат в руки, я бы всю эту обкомовскую шоблу одной очередью прошил!» Насколько серьёзно это заявление, говорящее, возможно, скорее о состоянии Куваева, нежели о его отношении к советской власти? В письме к Кожуховой 1962 года он вообще посылал к чертям «всю эту психованную планету»: «С удовольствием заложил бы я одну хорошую бомбу, потом покурил бы и, весело ухмыляясь, нажал бы кнопку». Письма Куваева часто ироничны, вырванная из контекста фраза может произвести неверное впечатление. Куваев был знаком с диссидентами, но политикой не слишком интересовался. Хотя, как мы помним, тихо вышел из комсомола. А ещё организовывал в СВКНИИ выставку репрессированного художника Ивана Гриценко…

Куваев уже задумывался о том, чтобы оставить науку и Магадан (в апреле 1964 года писал Курбатову: летом съездит в поле, после чего возьмёт «курс на увольнение», чтобы к ноябрю быть в столице; той же весной пробовал решить вопрос о подмосковной жилплощади), но ещё сомневался. Поступок Аллы и то, что за ним последовало, ускорил отъезд Олега. Он решил сдать полевой отчёт – и «улететь к дьяволу».

Но тут за Куваева вступился директор СВКНИИ Николай Шило. «После того как я наотрез отказался приходить на какие бы то ни было сходки, собрания и симпозиумы, где любопытствующие идиоты будут обсуждать мой моральный облик и трясти бельём, – дело зашло в тупик… Нашёлся умный человек – директор нашего института. Он предложил прежде всего заслушать мой производственный отчёт. Это разумно: либо человека нужно гнать из института, либо дать ему возможность работать спокойно», – писал Куваев. Шило дал высокую оценку летним работам Куваева и высказался за их продолжение. Куваев: «Прошло всё это дело с большим успехом. Экспедицию мою постановили расширить, дать вдвое больше денег на это, и вообще был, понимаешь, триумф… Живу я сейчас в глубочайшей моральной ж…, и только один свет в окне: работа, работа да ещё раз работа… Хорошо, что мне уже тридцать, и установилось какое-то равновесие, основательность характера. Иначе, честное слово, застрелился бы я. А сейчас ничего, просто возмужал… Работать надо – всё остальное ерунда».

Шило не только в мемуарах и поздних интервью отзывался о Куваеве исключительно положительно. Как видим, он и в 1964 году, не боясь идти поперёк позиции партийного начальства, защищал его, тогда всего лишь младшего научного сотрудника и автора одной книги. И это несмотря на вольное отношение Куваева к дисциплине и жёсткий нрав самого Шило. Только ли потому, что Куваев был ценным сотрудником? Или Шило уже понимал, что это значительный писатель? В 1969 году Куваев писал Этлису, что «из всей институтской шоблы» только к Шило он сохранил «уважение и даже симпатию», что в свой прошлый заезд в Магадан заходил в институт, дабы принести извинения «за своё мерзкое поведение в тот запойный год», но Шило не было в городе.

Олег каждый вечер приходил к Алле в больницу, однажды даже принёс ящик винограда, но отношения были разбиты. Тем не менее они переписывались вплоть до смерти Олега и порой встречались. Алла вспоминала, что Олег уже в период работы над «Территорией» звал её к себе в Москву, но она отказалась: «Куда мне ехать, когда самому-то жить негде, а маму я не оставлю».

В 1998 году Алла Федотова создала и возглавила в Магадане Общественный фонд памяти Куваева. После отъезда Федотовой на Смоленщину руководство фондом взяла на себя главный библиограф магаданской городской библиотеки имени Куваева Дея Корепанова. Фонд просуществовал до 2013 года.

«Государство у нас не очень любит общественные организации. Оказалось, что фонд должен подвергаться ежегодному аудиту, а это недешёвая вещь, даже на нашу нулевую отчётность нужно тысяч двадцать каждый год. А откуда? У нас организация была без взносов, всё на энтузиазме держалось. Стоишь в очереди в налоговой как предприниматель, опоздал с подачей бумаг – штрафуют… Меня четыре раза судили, я платила из своего кармана штрафы. В конце концов плюнула, решила: пора закрывать. Даже за закрытие заплатила четыре тысячи. Теперь все мероприятия, связанные с Куваевым, мы проводим на базе библиотеки», – говорит Корепанова.

Столичным жителем он так и не стал. Был приспособлен для тундровой, таёжной, горной жизни, но не для города, где надо было «толкать», «доставать»… Его товарищ, писатель Виктор Смирнов, считал, что в городе Олег был беспомощен: отдать последнее мог, «решить вопрос» – нет. Однако мнение о полной непрактичности Куваева в бытовых или бюрократических вопросах можно оспорить. Ещё студентом он сумел договориться в Магадане и Москве о том, чтобы его распределили на Чукотку. На полевых работах не раз решал непростые организационные вопросы – вспомнить хоть историю с упряжкой Тумлука или с «летучим отрядом». Да и в «проталкивании» своих и чужих текстов отнюдь не был беспомощен. Организуя непростые командировки, мог дойти до ЦК КПСС и Сергея Михалкова. Когда это действительно было нужно для дела и друзей, а не для очередного мебельного гарнитура, Куваев был способен, как это у него называлось, «проявить челюсть».

Другое дело, что в городе он чувствовал себя не на своём месте.

В Магадане Куваеву вступить в Союз писателей не удалось – «зарубили» из-за скандала, а потом он уже сам из принципа отказывался. В Москве тоже не спешил: ему предлагали членство ещё в 1966-м, но он решил дождаться выхода нескольких книг, чтобы войти в Союз «достойно, а не трясущейся походкой через кухню». На членском билете № 8427/д (видимо, дубликат, выдан 24 июля 1972 года) датой вступления в Союз указано 9 декабря 1970 года, стоит подпись секретаря правления поэта-фронтовика Михаила Луконина. «Утёр всё-таки нос этим магаданским пижонам, вступил в Москве», – писал Куваев друзьям. Примерно так же было когда-то с публикацией «Люськи».

Его рассказы и повести печатаются в журналах «Вокруг света», «Искатель», «Юность», «Наш современник», «Сельская молодёжь», входят в коллективные сборники. В 1965-м в «Молодой гвардии» выходит вторая книга Куваева – сборник «Чудаки живут на востоке», в 1967-м там же – сборник «Весенняя охота на гусей» (в 1968-м книга с тем же названием, но несколько иным содержанием выйдет в Новосибирске).

В 1967-м Куваев пишет Ильинскому, что зарабатывает он теперь гораздо больше, чем в СВКНИИ, но, будь поумнее, обладал бы уже «толстой сберкнижкой». Борис Седов добавляет: «Стоило ему получить гонорар – слетается масса народа. Потом просыпается – ни друзей, ни денег».

В 1970-м в Магадане выйдет сборник «Птица капитана Росса», в 1973-м в «Современнике» – сборник «Тройной полярный сюжет». «Олег Куваев вошёл в литературу уверенно: словно бы занял место, которое пустовало и предназначалось ему. Его первые книги разошлись, как растворились: читатель ждал, жаждал. Во всём этом была несомненная логика», – писал позже критик Литвиненко.

Куваев не успел подержать в руках книжное издание «Территории», вышедшее через несколько месяцев после его смерти. Последней книгой, которую сам готовил, стал сборник «Каждый день как последний», вышедший в «Молодой гвардии» в 1976-м (фразу, ставшую названием книги, произносит в «таджикском» рассказе «Утренние старики» мудрый Хокирох). В 1980 году в Магадане выйдет в свет его второй роман «Правила бегства».

К своим текстам Куваев относился беспощадно. «Честный художник и жестокий по отношению к себе человек», – сказал о нём Мифтахутдинов. Виктор Смирнов замечал: «Чувство недовольства собой (а оно – синоним способности к росту) было в нём развито не меньше, чем художнический талант». Возвращался к своим ранним вещам, переписывал, переделывал… Объяснял: «Как в медицине настоящий врач учится до конца своих дней, точно так же литератор продолжает свою выучку до гробовой доски… Не так давно я с почтительным удивлением прочёл, что Ремарк, такой признанный, блестящий мастер, свой последний роман переписывал шесть раз. Он так и умер, переписывая его. Вот о таких фактах стоит задуматься начинающим литераторам… Я убеждён в том, что литератор, который не способен свой рассказ или любое произведение переписать, может быть, десятки раз, – он никогда литератором не станет».

Отвечая в 1970-м на «анкету Мифты», Куваев сказал, что из написанного лучшим считает рассказы «Через триста лет после радуги», «Чуть-чуть невесёлый рассказ» и «Два выстрела в сентябре» («Дядя Яким»). «Достаточно на уровне», по его словам, «сделаны» повести «Весенняя охота на гусей» и «Азовский вариант». Остальное – «туфта», «нету полёта»…

Его считали успешным, а он в 1973 году писал, что годам к пятидесяти собирается стать «неплохим прозаиком», но сам в это уже почти не верит: «Сядешь, прочтёшь того же Фицджеральда, и что тебе остаётся, кроме того как горько ухмыльнуться и дней пять не подходить к машинке?» Дальше: «Литератор я пока никакой». В 1974-м сетовал в письме к Федотовой: он – никакой не «инженер человеческих душ» и даже не техник, всего лишь «разнорабочий без квалификации». В 1975-м: «Сейчас вижу как никогда ясно, что большим писателем мне никогда не быть. Втайне я на это надеялся многие годы…»

Племянник Дмитрий Куваев вспоминает: «Я часто следил за его глазами во время чтения. Глаза очень быстро бегали слева направо, можно сказать – дрожали. Пока я прочитывал одну-две строчки на первой странице, Олег переворачивал вторую. Чтобы съездить куда-нибудь хотя бы на неделю, Олегу надо было тащить с собой рюкзак книг. Всё читает, читает… Говорю: ты зачем читаешь, ты же сам писатель! Он: „Чтобы не написать то, что уже написано“».

Олег Куваев не раз повторял фразу Пришвина: «В основе творчества лежит поведение писателя. Он должен соблюдать в поступках величайшую осторожность». Эту цитату он даже предлагал вручать начинающим авторам с первым гонораром. «Если расширить пришвинский термин „поведение“ до термина „образ жизни“, то в памяти сразу возникает достаточно много хорошо известных тебе биографий, когда ребята могли бы сделать, но не сделали. Не сделали, по-видимому, потому, что не нашли своей грани и не нашли своего стиля жизни. Я убеждён, что для прозаика, для литератора стиль жизни не менее важен, чем талант», – говорил Куваев. Был уверен: талант не даётся раз и навсегда, он нуждается в чистке и шлифовке, его можно утратить… Главными для писателя качествами называл врождённое чувство слова, «задницу, припаянную к стулу», и личную философию жизни.

Не просто писал, как пишется, – постоянно думал о том, как можно писать, как пишут другие… Делал выписки из Алексея Толстого («Глагол двигает фразу»), Паустовского («Причастие утяжеляет, а деепричастие размягчает фразу. Каждая фраза должна иметь ритм тот же, что и весь рассказ в целом»), Бунина («Точно найденное наречие. Точно найденное деепричастие»). Или: «Свойственна ли короткая фраза русскому языку вообще? Стиль Бабеля и Паустовского отдаёт всё же чем-то иностранным».

Литературу понимал как служение. Из письма Ильинскому: «Литература – дело безжалостное. Сам придумываешь себе фашизм, сам же строишь себе Освенцим, в котором сам и сидишь». Или: «Каждый писатель, хочет он этого или нет, проповедник. Определённой морали, определённого образа жизни. Мне кажется… что проповедовать, что жизнь плоха, что нет перспектив, что всё мура, – преступно!» Ещё: «Каждый сколько-нибудь стоящий писатель – прежде всего весьма растерянный человек. Растерянный перед сложностью бытия и сложностью человеческого агрегата… Человек, который… утверждает „я всё знаю“, никогда не сможет написать ничего, кроме заметки в стенгазету или диссертации…» Или: «Чтобы писать хорошо, надо быть вывихнутым. Человек со здравым смыслом никогда не будет писать хорошо».

С детства Куваев любил книги Географгиза и издательства Главсевморпути – с вклейками, картами, рисунками… Читал Ливингстона, Пржевальского, Нансена, Амундсена, Скотта, Обручева. Потом пошли Джек Лондон, Хемингуэй, Фицджеральд, Фолкнер, Шервуд Андерсон, Ремарк, с которыми он постоянно соотносил себя, делая выводы не в свою пользу и заключая: «Выдавать дешёвку мы не имеем права». Любил Экзюпери, настольной книгой называл мелвилловского «Моби Дика», восторженно отзывался об «Иосифе и его братьях» Томаса Манна. Куваева трудно отнести к «западникам», но он постоянно читал «Иностранную литературу», ценил Кортасара… Набрал на машинке и повесил над своим столом киплинговскую «Заповедь» (племянник Дмитрий Куваев: «На выставке в кубинском посольстве я узнал, что эти же стихи, только по-испански, висели над столом Че Гевары»). Конечно – отечественные северяне: Тан-Богораз, Горбатов…

При этом ориентация на некоторых писателей у Куваева «замаскирована». Для тех, кто знаком с Куваевым только по его художественным текстам, наверняка будут неожиданными такие признания, содержащиеся в его эпистолярном наследии: «Возможно, я излишне много читаю… любимого моего Достоевского»; «Возможно, нужно меньше читать Достоевского. Страшно рад, что он Вам тоже нравится»; «И ни одна сволочь из этого трущобного дома не интересуется, пьёшь ли ты водку, или готовишь петлю на потолке, или читаешь Алексея (Николаевича. – Примеч. авт.) Толстого (мой любимый писатель)…» (из писем Андрею Попову, отправленных в 1960–1961 годах). И если влияние Достоевского всё же проглядывает в прозе Куваева (например, стремление священника Шаваносова из повести «Тройной полярный сюжет» основать новую религию «живой красоты» восходит к знаменитой формуле Достоевского «мир спасёт красота»), то почитание Алексея Николаевича Толстого, засвидетельствованное и в других письмах, выглядит как «влечение, род недуга». Даже только что приведённый фрагмент, в котором Алексей – «красный граф» – Толстой возводится на литературный пьедестал, выписан абсолютно в «достоевских» тонах. Не исключено, впрочем, что Алексея Толстого Куваев ценил как виртуозного исполнителя литературных приёмов, способного справиться с любой темой, хоть строго исторической, хоть сказочно-детской. Аргумент в пользу такого предположения можно, в частности, найти в письме Галине Куваевой, датированном осенью 1974 года: «Прочёл от тоски как будто заново „Пётр I“ Алексея Толстого. Раньше я так читал, а сейчас прочёл технически, что ли. Ну, куда там к дьяволу мне, серьмяжному (так у Куваева. – Примеч. авт.)! Вятской моей головки никогда не хватит на такую конструкцию и вообще, допустим, поднять такое. Силён был Алексей Николаевич, силён».

Довольно занятно, кстати, что к Льву Толстому Куваев относился крайне негативно, называя его – вновь берём соответствующие цитаты из писем – «истеричным кривлякой» и «пижоном».

Перечисляя более или менее очевидных литературных родственников Куваева, особо отметим Джека Лондона.

«Встретил нас крепкий, широкоплечий человек в тельняшке и с трубкой. Я думаю: „Ну вот, ещё один Джек Лондон“», – вспоминал своё знакомство с Куваевым магаданский писатель Виталий Шенталинский (1939–2018). Как утверждает Анатолий Ложкин, Куваев не скрывал, что хочет походить на Лондона. Дело тут не в подражательстве – во внутреннем родстве. Здесь и Север, и золото, и «сильные люди» с квадратными челюстями, и мотив бегства из города и дауншифтинга (в «Лунной долине», «Время-не-ждёт» и особенно в «Смоке Беллью» – чисто куваевские персонажи). Литературные параллели дополняются жизненными: у обоих не воплотилась мечта о сыне, оба увлечённо занимались спортом и не менее увлечённо бражничали, оба грезили морем. Ещё одно совпадение – Дом Волка близ Глен-Эллен, Калифорния, который не достроил Джек и который тоже мыслился как Дом для Бродяг. Джек называл себя «моряком в седле» – то же мог сказать о себе и Олег: геолог в седле, на вельботе, на собачьей упряжке, на «кукурузнике», садящемся на бронежилет Ледовитого. По части экстремальных экспедиций и навыков северного выживания Куваев далеко опередил Лондона, которого хватило лишь на один старательский сезон, завершившийся цингой и возвращением в тёплую Калифорнию. Правда, у Лондона фантазия работала как атомный реактор, а впоследствии он даже приобретал сюжеты у других литераторов, тогда как Куваев всё-таки предпочитал писать о том, что пережил сам и знает в деталях. Да и стратегии у них были разные: если Джек Лондон стремился литературой прежде всего зарабатывать, то у Куваева деньги стояли не на первом месте, хотя, безусловно, были ему нужны, в том числе на воплощение различных авантюрных идей.

Едва ли Олег ожидал, что проживёт ровно столько, сколько Джек (даже на пару месяцев меньше) – всего сорок полных лет. И что их могилы будут похожи: вместо надгробий – огромные необработанные камни. У Джека – базальтовая глыба, забракованная при строительстве Дома Волка. У Олега – несколько глыб, самую большую из которых, с амазонитом, друзья отправили из Певека. На камне – гусиное перо (намёк не только на письмо, но и на «Весеннюю охоту на гусей») и геологический остроклювый молоток. Вокруг якорные цепи.

Современник и несомненный литературный собрат Куваева – Фарли Моуэт, певец природы и защитник коренных малочисленных народов, автор книг «Не кричи: „Волки!“», «Люди оленьего края», «Кит на заклание», «Отчаявшийся народ» и др. В «Испытании льдом» Моуэт, что интересно, писал о том самом капитане Джоне Россе, искавшем розовую чайку. Куваев близок ему и преданностью Северу, и беспокойством за судьбу коренных народов, и экологическими мотивами.

Эти мотивы появляются, как мы помним, уже в черновике первого рассказа «За козерогами». Увлечённый охотник с детства, Куваев годам к тридцати пяти «настрелялся» и теперь мог убить зверя, только защищаясь или испытывая голод. Много позже он писал геологу Жилинскому: «Я охотился на медведей. И убивал в одиночку и белых, и бурых, и таёжных. Я не считаю это „жутким спортом“. У вас винтовка или ружьё с пулей, а зверь, он всего-навсего зверь и есть. Неравная борьба, и хвастаться тут нечем. Я вот вспоминаю убитых мною двух мишек на Омолоне, как им не хотелось умирать, и мне стыдно и жалко их до бессонницы…» Медведя Куваев считал зверем симпатичным: «У него и юмор есть, и понятие, и добро он чувствует». Лучшим своим охотничьим трофеем называл фото матёрого мишки, снятое с десяти метров. Уже в «Не споткнись о Полярный круг» Куваев так завершал разговор о розовой чайке: «Лучшей памятью об Арктике будет та птица, которая до сих пор гнездится на озёрах Усть-Чауна, которая не стала просто чучелом у тебя на столе». В «Весенней охоте на гусей» герой – недавний «Птичий Убийца» – опускает ружьё и говорит, глядя на гуменника в небе: «Ах, какой же красивый жить полетел». Из «Дневника прибрежного плавания»: «Перед Чукоткой стоит много проблем. И, мне кажется, одна из главных – начинать беречь эту страну уже сейчас, пока не будет совсем поздно. Здесь есть ещё моржовые лежбища, в воды её заходят киты, чудесная птица – белый канадский гусь – ещё гнездится на острове Врангеля и в некоторых местах Чукотки…» А вот слова Витьки-таёжника из рассказа «Здорово, толстые!» (первоначально – «В лесу, на реке и дальше…»): «Вот этот особняк, в котором мы сейчас не спим, шабашники ставили. С Кубани. Прижимистый народ… После них лосей находили. Грудинка вырублена, остальное для мух. Что скажешь, умный?» Возмищев из «Правил бегства» тоже переживает за северную природу, на которую обрушивается нефтедобывающая техника…

Вспомним и Шукшина, к героям которого уже самим названием отсылает куваевская повесть «Чудаки живут на востоке». Куваев писал: «Чудаки в жизни необходимы – это общеизвестно. Это люди, которые руководствуются нестандартными соображениями и, во всяком случае, не житейской целесообразностью поступков. В довольно неприглядной картине непостоянства кадров на Севере подавляющее число убывших составляют люди мелкой рациональности. А чудак поселяется прочно, он надёжен в этом смысле». Но дело тут не только в «чудаках» и «чудиках». Есть и поколенческие, и глубокие внутренние параллели между Шукшиным, Куваевым, Вампиловым, Шпаликовым (соответственно 1929–1974, 1934–1975, 1937–1972 и 1937–1974 годы). У первых троих попали под репрессии отцы (у Шукшина и Вампилова – расстреляны); отец Шпаликова погиб на войне, как и отчим Шукшина. Все четверо не были ни диссидентами-антисоветчиками, ни ортодоксами-конъюнктурщиками. Это была альтернатива в самом лучшем смысле слова: чистая, честная, с постоянной тревожной нотой – «Что с нами происходит?». Талантливое и недолго жившее поколение: Шпаликов повесился, Вампилов утонул, Шукшин и Куваев надорвали сердца (а Куваев пытался и застрелиться, как вампиловский Зилов). Саньку Канаева из куваевской «Весенней охоты на гусей» можно понимать как анти-Зилова из вампиловской «Утиной охоты»: он всё-таки добирается до своей охоты и там рождается заново.

Или вот: Вампилов писал, что «в душе пусто, как в графине алкоголика», а Куваев – что «голова пуста, как бутылка в лесу, распитая кем-то прошлогодней осенью».

Шпаликов, добавим, должен был писать сценарий по «Азовскому варианту» Куваева.

Шукшина Куваев ценил, но относился к нему сложно. Написал после смерти Шукшина: «Раздражал он меня последнее время ужасно и вот взял и умер и посему твёрдо войдёт в историю русской литературы и по праву. Московские славянофилы на французских диванах не успели его сожрать, и сгубить, и испортить. А сожрали бы, ибо был он сжираем. Но – ушёл. Честь ему и добрая память».

Любопытно выяснить отношение Куваева к современникам – шестидесятникам, «деревенщикам», «горожанам».

Его можно записать в «почвенники», но только добавив, что почвенничество Куваева было геофизически глубоким и имело твёрдую научную основу. В поздних рассказах («Кто-то должен курлыкать», «Два выстрела в сентябре») он сблизился с «деревенщиками», но не раз замечал, что не принимает подделывания под «деревенский псевдоязык, с версификацией и напевностью».

Работу в кино Куваев начал с того, что выступил сценаристом и «продюсером» ряда документальных лент. Это «Люди тундры и моря» о зверобоях Чукотки (дипломная работа режиссёра Дмитрия Дёмина, Центрнаучфильм, 1969), а также несколько фильмов для «Альманаха кинопутешествий», недавно найденные в архивах режиссёром-документалистом Светланой Быченко.

«Выпуски этих популярных некогда альманахов состояли в основном из четырёх-, пятиминутных сюжетов. Как правило, три первых сюжета рассказывали о нашей стране, последний – о зарубежных. Нам удалось найти фильмы, снятые по сценариям Олега Куваева. Именно „фильмы“, а не сюжеты, несмотря на короткий метраж. Снимались они на тридцатпятимиллиметровой киноплёнке маленькими съёмочными группами. Как сценарист Куваев писал закадровые тексты, – рассказала Быченко. – Работал всегда с одним и тем же режиссёром – Дмитрием Дёминым. Это был один из лучших режиссёров телевизионного документального кино. После развала Центрнаучфильма он работал в творческом объединении „Экран“, его фильмы показывались на телеканале РТР, Дёмина удостоили национальной премии „Лавр“. Оператором всех фильмов был член Союза кинематографистов СССР Владимир Трофимов».

Ленты назывались «Золото Чукотки» (1969), «Остров Врангеля» (1969), «Цветы и камни Чукотки» (1970) – о наскальных рисунках и петроглифах древних чукчей, обнаруженных у реки Пегтымель. Племянник писателя Дмитрий Куваев даже разглядел в кадрах последнего фильма самого Олега, идущего вдоль кромки моря.

Проза Куваева кинематографистов интересовала, но нельзя сказать, что с кино у него сложилось. Он считал экранизации своих произведений неудачными (хотя и признавал, что кино даёт ему выход на миллионную аудиторию), и здесь с его привычно резкой оценкой можно согласиться: шедевров, снятых по его текстам, к сожалению, нет.

Совместно с режиссёром Алексеем Салтыковым, снявшим знаменитого «Председателя», Куваев готовил сценарий по «Азовскому варианту». Как позже сплеча рубил писатель, «сценарий был дерьмо, и „Мосфильм“ справедливо от него отказался, оплатив нам, однако, наши труды».

В 1969-м на «Беларусьфильме», как уже говорилось, был экранизирован рассказ «Берег принцессы Люськи». Куваев счёл экранизацию слабой.

Режиссёр Николай Калинин в 1972 году снял на том же «Беларусьфильме» по «Тройному полярному сюжету» телефильм «Идущие за горизонт» (Сашку Ивакина сыграл Иван Гаврилюк, Шаваносова – Валентин Никулин, злодея – Эммануил Виторган), ничего общего с повестью, как объявил потом Куваев, не имевший. Тройной сюжет в кино стал двойным, и неудивительно: в экранизациях глубоких текстов второе и третье донья неизбежно теряются. Неудачу фильма писатель привычно отнёс на собственный счёт, сделав режиссёру скидку на молодость.

Для «Идущих за горизонт» Олег Куваев написал «Балладу о детях Большой Медведицы», насыщенную важными для него понятиями:

Эта же песня на музыку Станислава Пожлакова стала саундтреком «Территории» 2014 года, её исполнила молодая певица Муся Тотибадзе.

В начале 1975 года Куваев написал для «Таджикфильма» сценарий «Бросок» по рассказу «Телесная периферия», материал для которого нашёл на таджикско-афганской границе (в сценарий вошли и мотивы «Утренних стариков»). В фильме, который снял по этому сценарию Анвар Тураев, героического контуженого пограничника Калиткина (повышенного в звании по сравнению с рассказом со старшины до прапорщика) сыграл Александр Филиппенко. Фильм был снят в 1981 году, уже после ввода советских войск в Афганистан, из-за чего с некоторой натяжкой может восприниматься в качестве первого, хотя и зашифрованного (ни в рассказе, ни в картине Афганистан не называется) отечественного киновысказывания на тему «войны за речкой». Эту же самую границу (Хорог и окрестности), где куваевский Калиткин искал мумиё и боролся с контрабандистами, российские пограничники охраняли и позже – в 1990-х, во время гражданской войны в Таджикистане, по просьбе таджикского президента Эмомали Рахмона. Их задачей было не допустить проникновения из Афганистана вооруженных формирований и караванов с наркотиками. Здесь же, в кишлаке где-то между Хорогом и Калай-Хумбом, происходит действие романа Владимира Медведева «Заххок» (2015) о той гражданской войне. Во времена Куваева на берегах Пянджа было куда спокойнее, но пограничники, у которых он гостил, выдали писателю не только лошадь Гальку, но и автомат.

В 1978 году выйдет первая экранизация «Территории», сценарий для которой тоже успел написать сам Куваев. В память о нём режиссёр Александр Сурин поместил в один из кадров фильма портрет Куваева, висящий на стене геологического жилища.

Сам Куваев сценаристом себя не видел: «Профессия сценариста, мне кажется, в большей степени черта характера и владение ремеслом, чем литературный талант и тем паче проза, кроме того, кино – труд коллективный. Я же индивидуалист, к соавторству неспособен, и в кино мне весьма тяжело… Я безропотно писал многочисленные варианты сценариев, тратил много времени, чтобы литературно они „гляделись“ (боялся испортить нюх). Потом отходил в сторону. В результате на экране я видел или не то, что хотел бы, или противоположное тому, что хотел бы… Отсутствует сценаризм как черта характера».

Работу в кино называл «бодягой»: «Ни для ума, ни для души, разве что для денег». Или: «Работа в кино у меня идёт механически, души она не трогает, а деньги они платят». Ещё круче: «Я бы этих братьев Люмьер задушил бы ещё в колыбели. Монтировкой бы их по черепу…»

Но всё-таки признавался: кино затягивает. Хотел снять большой цветной фильм об Арктике, где бы была «она вся с размахом, юмором и тем состоянием души, которое могут дать только горы, море и Арктика. Для этого должен быть режиссёр-единомышленник. А где он?»

Вопрос так и остался открытым.

В письмах Куваева из Москвы северо-восточным друзьям – постоянный мотив: «А охота мне в Магадан, на Омолон или на Чукотку… На стене висит новое ружьё и плачет машинным маслом». «Азовский вариант» с южными курортными местами был для него – не вариант.

Куваев пил, порой – запойно. Несколько трезвых месяцев могли обернуться «уходом в пике» дней на десять: «неделя веселья – три дня каторги».

Когда это началось? На полевых работах было не до пьянства, разве что – НЗ на праздник.

Куваевский magnum opus – «Территория» – о геологической работе. Но не только о ней (как и геология – наука не только о Земле), а о человеке, его месте в мире, способе жить. Вот как характеризовал книгу сам автор: «Внешне – это история открытия золотоносной провинции. Но сие сугубо внешне. С равным успехом можно было писать о каменном угле, участке леса для разработки и т. д. Внутренне же – это история о людях, для которых работа стала религией. Со всеми вытекающими отсюда последствиями: кодексом порядочности, жёсткостью, максимализмом и божьим светом в душе. В принципе каждый уважающий себя геолог относится к своей профессии как к символу веры».

В 1968-м Куваев записал: «Радио всё говорит и говорит об убитом Кинге[17]… Видно, крупно стосковалось человечество по героям». Сам Куваев героев видел на Севере: «Я свято верю, что открыватели Колымы и Чукотки были люди особой формации и именно они могут и должны служить примером для „кислого“ молодого поколения нашего времени». Или: «Люди, делавшие Чукотку и Колыму, были всё-таки полубогами… И, прожив пять лет в этой б…ской Москве среди всей этой никчёмной литературной, журналистской и киношной публики, я в этом утверждаюсь… Есть разного размера акулы и акулки, маленькие наполеончики из картона, хилые псевдогении либо бессильные маразматики типа Машки-битницы. Личностей нет».

«Территория», утверждал Куваев, написана ради последней фразы: «День сегодняшний есть следствие дня вчерашнего, и причина грядущего дня создаётся сегодня. Так почему же вас не было на тех тракторных санях и не ваше лицо обжигал морозный февральский ветер, читатель? Где были, чем занимались вы все эти годы? Довольны ли вы собой?..» (Критик Игорь Дедков за эту фразу упрекнул Куваева: писатели-фронтовики не обвиняют же читателей в том, что те не мёрзли в окопах, да и всю страну в тракторные сани Северстроя не усадишь, не говоря о том, что есть другие ответственные участки работы – целина, космос, Мировой океан…)

Слова Куваева о последней фразе, разумеется, не означают, что весь остальной текст играет роль сугубо вспомогательную. В романе создан целый мир – мир людей Территории. Как заметил Валерий Целнаков, все герои – хоть первого, хоть третьего плана – выглядят «достойно, колоритно и равноценно»: автор одинаково внимательно смотрит и на Кефира с Богом Огня, и на Чинкова с Баклаковым. Последние – главные герои с точки зрения сюжетных и композиционных законов, но в другом, высшем смысле главные тут – все. Автор напоминает фанатичного кинорежиссёра, для которого недопустима небрежность даже в малейшей детали одежды артиста массовки, которого зритель вообще не заметит.

В «Территории» сформулирован «кодекс Северстроя» – правила поведения, которые Куваев хотел бы видеть общечеловеческими. Его книга – выпад против «гипноза приобретательства», которое, как считает в романе съёмщик Гурин, завоевало мир покруче всех Македонских. «Сволочи, куркули проклятые, ничего в жизни не знают, кроме ковров, телевизоров, сберкнижки», – говорит герой книги прораб Салахов. Всё это Куваев писал в 1970-х о пятидесятых. А что сказал бы сейчас, когда те времена кажутся нам чуть ли не монашескими?!

Герои «Территории» ищут золото – «тусклый грязноватый металл, имеющий дурную лишнюю ценность». Отношение куваевских канавщиков и промывальщиков к металлу № 1 соотносится с ощущениями шаламовских зэков, вкалывающих на колымских приисках. «Глупым металлом», от которого «сплошная судимость», называет золото уже в эпиграфе к «Территории» Безвестный Шурфовщик. Шаламов сформулировал ещё короче: «Золото – смерть». Поиски «презренного металла» – символа наживы и всех пороков человека – на Колыме и Чукотке превратились в аскетический подвиг. С другой стороны, золото – символ заветной истины, «философский камень», к которому устремлены странствия и старания человека.

Из «Чуть-чуть невесёлого рассказа»:

«– Собачья жизнь, – сказал Старков.

– У кого?

– У вас. Всё время в дороге. А для чего, какая цель?

– Из-за денег, – серьёзно сказал я. – Нам платят большие деньги.

Я знал, что стоит сказать таким, как Старков, про деньги, как всё становится ясным. Другое же, настоящее объяснение было сейчас не под силу».

В «Территории» Куваев нашёл то самое, настоящее объяснение: «Если была бы в мире сила, которая вернула бы всех, связанных с золотом Территории, погибших в маршрутах, сгинувших в „сучьих кутках“, затерявшихся на материке, ушедших в благополучный стандарт „жизни как все“, – все они повторили бы эти годы. Не во имя денег, так как они знали, что такое деньги во время работы на Территории, даже не во имя долга, так как настоящий долг сидит в сущности человека, а не в словесных формулировках, не ради славы, а ради того непознанного, во имя чего зачинается и проходит индивидуальная жизнь человека».

Каждое слово в романе обеспечено золотым запасом честности – факта, эмоции, образа. Пустых слов Куваев не терпел – проводил обогащение по всем правилам горняцкой науки, оставляя при промывке шлиха только самое тяжёлое и ценное.

Историческая основа сюжетных линий «Территории» – открытие золота на чукотской реке Ичувеем в конце 1940-х и ликвидация Дальстроя во второй половине 1950-х. Колымско-чукотские геологи той поры были людьми пишущими, так что несколько прототипов героев «Территории» издали собственные мемуары: Чемоданов-«Чинков», Жилинский-«Катинский», Белый-«Баклаков»… Это открывает большой простор для сопоставления мемуарного и романного текстов.

В начале XX века Чукотка была ещё почти белым пятном (за исключением полоски побережья). В 1930-х экспедиции Главсевморпути и Всесоюзного арктического института открыли здесь богатые оловянные месторождения: Валькумей, Иультин, Пыркакай…

«Золотая лихорадка» впервые захлестнула Чукотку ещё в 1899 году, когда голодные аляскинские старатели, не успевшие к дележу Клондайка, решили, что Юкон – лишь голова золотого тельца (или, скорее, быка), тело которого находится на Чукотке. Самые отчаянные даже перебрались через Берингов пролив, но золота не нашли.

В 1930-х в золото Чукотки, как раньше в золото Колымы, никто не верил, кроме отдельных энтузиастов. «Выдающиеся результаты поисковых работ геологов Главсевморпути на олово явно отвлекли внимание от золота, хотя в оловянных рудах и россыпях периодически отмечались повышенные содержания золота», – писал геолог, член-корреспондент РАН Анатолий Сидоров, сменивший Шило на посту директора СВКНИИ. Геологи считали золото и олово несовместимыми друг с другом. На попадавшиеся при промывках золотые знаки перестали обращать внимание, к тому же потребности страны в металле № 1 покрывала Колыма.

В 1940 году геолог Рахмет Даутов установил высокое содержание золота в рыхлых отложениях Ичувеема, но и тогда на «ортодоксов» это не произвело впечатления. В 1941–1943 годах на Ичувееме и в его окрестностях работал геолог Герман Жилинский, сделавший дальновидный вывод о промышленных перспективах золота Чаун-Чукотки. Нанеся на карту точки результативных проб, он увидел, что золото не разбросано по всей Чукотке, а привязано к определённым геологическим комплексам. Жилинский выявил сходство Колымы и Чукотки, обосновал золотоносность последней и даже намыл из рыхлых отложений речных долин несколько сот граммов золота, но и теперь теоретики были непреклонны. Докладную записку Жилинского положили под сукно, а её автора переориентировали на олово. В 1944-м Жилинский снова обращает внимание на золотые знаки на реке Баранихе, где в 1956-м откроют богатую россыпь. Он даже сумел запроектировать партию на золото, которая взялась бы за исследования верховий Млелювеема и Ватапваама, а также правых притоков Ичувеема, но эту партию из плана работ исключили, что отодвинуло открытие ичувеемского золота на четыре года. Позже Жилинский так объяснял политику начальства: шла война, Дальстрой работал на оборону, от Чукотки ждали олова и боялись отвлекать силы и средства на поиски золота, которое в достаточном количестве давали Колыма, Индигирка и Яна.

После войны многое изменилось. С учётом важности развития сырьевой базы Комитет по делам геологии при Совнаркоме СССР в 1946 году был преобразован в первое в мире Министерство геологии. В отрасли появились трактора, самолёты, новая буровая техника. Упавшие в годы войны темпы геологического картирования стали расти. Жилинский наконец добился организации Тамнеквуньского разведрайона. Там уже в 1946 году открыли промышленную россыпь золота, запасы которой утвердил соответствующий госорган.

Валерий Янковский, в качестве заключённого добывавший олово на Чукотке на рубеже 1940-х и 1950-х, вспоминал, что рабочим попадалось золото, хотя и в мизерных количествах. Тут же возник «чёрный рынок»: зэки несли металл бригадирам или «придуркам» за курево («Лагерный ларёшник Сашка Чепизубов установил поистине джек-лондоновскую, клондайкскую цену: грамм золота за грамм махорки!»), а те после освобождения пытались вывезти его «на материк».

Но расцвет Золотой Чукотки связан с несколько более поздними временами и именем Николая Чемоданова. Он выкликал чукотское золото с фанатизмом Шлимана, откапывавшего Трою; тоже воевал с начальством, но более результативно.

На Чукотку Николай Чемоданов прибыл летом 1949 года. Зона ответственности Чаунского райГРУ простиралась от устья Колымы до мыса Шмидта и включала Билибинский район. Разведывали и искали олово, вольфрам, вели съёмку… Чаун-Чукотка рассматривалась как «специфически оловоносная» территория, проявлениям золотоносности значения не придавалось, но сходство геологического строения Чаун-Чукотки и верховьев Колымы сразу заставило бывшего колымского «золотаря» задуматься. Чемоданов решил: чукотское золото – «надёжное».

«Ичувеемская партия (её возглавлял геолог Василий Китаев. – Примеч. авт.) была организована для производства геологических исследований в бассейне р. Ичувеем на площади, заснятой в масштабе 1:1 000 000 геологом Даутовым в 1940 году. Последним при шлиховом опробовании по указанной выше реке было зарегистрировано наличие золота до 0,8 г/м³ и знаковое содержание касситерита, – говорилось в докладной записке Чемоданова 1949 года. – В результате проведённых в 1949 году работ не только подтверждены данные Даутова, но и определена перспективность этого района в отношении наличия золота. Партией Китаева установлена повышенная золотоносность аллювия р. Ичувеем и особенно её правых притоков, берущих начало с водораздела р. Млелювеем». Чемоданов предложил организовать детальные поисковые работы на золото.

Вот что писал позже Куваев об этом этапе: «Наличие признаков золота на Чукотке, может быть, даже мелких россыпей, никто и не думал отрицать. В крупные месторождения, однако, никто не верил, а для Чукотки необходимо было именно крупное месторождение, которое оправдало бы громадные затраты на постройку прииска, дороги к прииску и так далее». Год подходил к концу, верстались планы на следующий сезон, и Чемоданов думал: настаивать на поисках золота или это будет напрасной тратой государственных средств, авантюрой?

1 октября 1949 года он пишет рапорт главному геологу Дальстроя Борису Ерофееву, доказывая: на Ичувееме должна работать специальная «золотая» партия. «Полученные данные позволяют утверждать, что в Ичувеемском районе вероятно обнаружение промышленных запасов россыпного золота… Учитывая освоенность района, они быстро могут быть введены в эксплуатацию», – указывал Чемоданов. Вслед за рапортом появился проект работ на 1950 год, который Чемоданов защищал в декабре в Магадане на техсовете Дальстроя. Особого энтузиазма его предложения не вызвали, но после длительного обсуждения запроектированные Чемодановым партии всё же были утверждены.

Чемоданов решил искать золото сразу в двух направлениях: на Ичувееме и западнее – на реке Баранихе (Раучуа).

Китаев, что интересно, энтузиазма Чемоданова не разделял. На Чукотке он работал второй год, считал целесообразным искать только олово. По воспоминаниям геолога Василия Белого, Китаев отказался от руководства Ичувеемской «золотой» партией, настаивая на организации Пытлянской «оловянной» партии. Чемоданов был против: средств на ещё одну партию не хватало. Но, как пишет Белый, «демагогия и интриги Китаева одержали верх над твердокаменностью Чемоданова». Олово Пытляна, однако, оказалось «средненьким», и в 1953 году Китаев оставил Певек (по выражению Белого – «бесславно»), перейдя в Анадырскую экспедицию. Так что причастность Китаева к открытию большого золота Чукотки, заключает Белый, «более чем сомнительна».

«Золотая» Ичувеемская партия, которую возглавил молодой инженер Юрий Храмченко, вышла из Певека ранней весной 1950 года. Прорабами в ней состояли Алексей Власенко и Генрих Гурьев.

Алексей Константинович Власенко был лучшим промывальщиком Территории, «гением лотка» и доверенным лицом Чемоданова. Ещё при жизни о нём рассказывали легенды. Именно Власенко в 1949 году намыл в партии Китаева на Ичувееме весовое золото.

Это был человек непростой судьбы: в 1939 году, в возрасте шестнадцати или семнадцати лет, он был осуждён (по сведениям Белого – «за украинский национализм»). Отбывал наказание на Колыме, в 1945-м был направлен на поселение в Певек и взят на работу старшим топографом. Власенко освоил шлиховое опробование, открыв в себе талант поисковика и почти сверхъестественное чутьё на золото. При поисках шлиховым методом особенно важно правильно выбирать места взятия проб: можно целое лето ходить по золоту, но пробы будут пустыми. Власенко умел зачерпнуть грунт именно в той точке, где лежал единственный в долине самородок. Куваев вспоминал: «Это был склонный к полноте украинец, даже без обычного украинского юмора. Но он был великолепный и неутомимый тундровик. Я ходил с ним в маршрут, когда он контролировал промывку на одном ручье, объявленном по прежним поискам безнадёжным. Так вот на этом самом контрольном опробовании на „пустом“ ручье он при мне извлекал из лотка „тараканы“ с полногтя величиной. Сейчас опять-таки на том месте прииск. Вряд ли это можно объяснить только добросовестностью, тем более что образования Власенко не имел никакого. Просто в этом человеке сидел талант геолога-поисковика». В книге «Геологи Чукотки» (Магадан, 1988) приводится мнение главного геолога Шмидтовской геологоразведочной экспедиции Героя Соцтруда Натальи Хабаровой: «На нашей территории есть так называемая „Точка Власенко“ – на одном из ручьёв… Власенко намыл… существенный металл, а после него никто не смог подтвердить его результат… Это ж надо было в целой долине найти единственное место – „точку“, снять слой торфов и определить под ними щётку, природную кладовушку – и взять металл! Вот это и была интуиция. Она – как „болезнь“, аномалия, как изощрённый слух у гениального музыканта!.. Интуиция – слово научное, а у простых людей, у старателей, считалось – человеку фартит, фарт ему пошёл». Виктор Логинов, чукотский геолог, лауреат Ленинской премии, впоследствии первый замминистра геологии РСФСР, говорил: Власенко напоминал испанского идальго, был деликатен, интеллигентен. Работал артистично – лопата и лоток в его руках казались скрипкой.

Летом 1950 года в Певек прилетел из Магадана Ерофеев и вместе с Чемодановым проверил работу партии Храмченко. Для убедительности нужно было показать ревизору живое золото. «Ловко управляясь с лотком, Алёша Власенко быстро удалял пустую породу… Прошло немного времени, и на дне деревянного лотка мы увидели жёлтые блёстки. Среди них попался и маленький самородочек, весом в несколько граммов…» – писал Чемоданов в воспоминаниях «В двух шагах от Северного полюса». Анатолий Сидоров: «Талантливый и недипломированный геолог – самоучка А. К. Власенко, будучи незнаком с геологическими теориями, добыл первый килограмм золота из крупнейшей россыпи реки Средний Ичувеем. После этого теория отступила. Чукотка была признана не только оловоносной, но и золотой». Куваев, «Два цвета земли меж двух океанов»: «Прорабу партии Власенко удалось сделать недостижимое: каким-то неведомым нюхом угадывая богатые места, он с простой старательской проходнушкой намыл первый килограмм чукотского золота. Килограмм – это было уже весомо. Поставленные разведочные работы выявили в притоках реки Ичувеем промышленные россыпи золота».

«Осенью 1950 года стало ясно: наши прогнозы о наличии золотых россыпей на Чукотке оправдались», – вспоминал Чемоданов. Теперь нужно было продолжать поиски, заниматься разведкой – задача не одного года. Даже тогда (как когда-то было с Билибиным на Колыме) не все верили прогнозам Чемоданова. Он с трудом добивался ассигнований, работы на золото утверждались в мизерном объёме. «Дальнейшими геологопоисковыми и разведочными работами (1950–1961 гг.) мнение о возможности нахождения промышленных россыпей золота было подтверждено», – писал позже Чемоданов. «Золото, которое пряталось в течение пятидесяти лет, как будто сдалось: новые месторождения были открыты к западу от Певека на реке Баранихе, к югу на Анюе, к востоку на мысе Шмидта и на реке Паляваам. Всё это было уже через годы, но в большинстве этих открытий так или иначе участвовал поисковик Власенко. Воистину природа наградила этого молчаливого тучного человека каким-то шестым геологическим чувством», – писал Куваев, который вывел Власенко в «Территории» под фамилией Куценко. Когда писался роман, «гения лотка» уже не было в живых. Осенью 1962 года Власенко на очередных полевых работах почувствовал себя плохо. Его привезли на мыс Шмидта в военный госпиталь, диагностировали тромбоз сосудов кишечника и прооперировали. Из Ленинграда вызвали спецрейс с импортным лекарством, но непогода помешала «борту» прибыть вовремя, и в декабре Власенко умер.

В жизни всё происходило не так быстро, как в книге. Когда результаты работ Чемоданова, Власенко и их коллег были защищены в госкомиссии по запасам, настала очередь горняков. Только весной 1957 года выбрали место для первого прииска на Ичувееме – Комсомольского, начали прокладывать дорогу, тянуть электричество. Там в 1958 году и было добыто первое промышленное золото Территории.

Поиски и открытия золота на Чукотке продолжались и позже – в 1960-х, 1970-х. А что такое Территория и Посёлок сегодня?

«Мы сильно зависим от мировой цены на золото, в меньшей степени – на серебро. Нельзя сказать, что такая экономика устойчива… Нам нужно не только готовить другие „золотые“ направления к эксплуатации, но и работать в сфере энергетики, снижения тарифов и реализации новых недропользовательских проектов по меди, редкоземельным металлам, углю. Последний – не такой заметный для налоговой базы ресурс, как золото или медь, но он позволяет формировать вокруг себя транспортную инфраструктуру, обеспечивать занятость… Мы ждём решения по морскому порту Певек – его пора приводить в соответствие с нынешними экономическими реалиями, иначе он не справится с объёмами грузов… Критически важным становится и решение по аэропорту», – рассказывал в 2016 году губернатор Чукотского автономного округа Роман Копин в интервью ИА «Чукотка».

Член-корреспондент РАН Николай Горячев констатирует: по добыче золота Чукотка сейчас – на втором месте в стране после Красноярского края (Чукотка даёт 37–30 тонн в год, Красноярский край – 40 с лишним), Колыма переместилась на пятое или шестое место. Золото Территории активно добывают иностранные компании. Олово Чукотки сейчас не очень востребовано, ртутные месторождения давно отработаны.

«Сказать, что всё полностью исследовано, нельзя. Пройдёт время – появятся новые методы. Тогда мы сможем прийти с новыми силами и подходами и найти то, что раньше пропустили. Но белых пятен как таковых не осталось, – говорит Горячев. – Практически везде нога человека уже прошла».

Замысел написать об истории чукотского золота возник у Куваева ещё в 1958 году. В это время в его записной книжке появляются первые заметки к «роману о золоте». В 1973-м он сообщит одному из своих корреспондентов: наконец написал роман, о котором «трепался» лет пятнадцать…

Конечно, о золоте Северо-Востока писали и до Куваева. Исаак Гехтман ещё в 1938 году опубликовал роман «Золото», в 1940-м роман с таким же названием выпустил Иван Кратт. В 1963–1964 годах в Магадане вышли две первые книги трилогии Виктора Вяткина «Человек рождается дважды». Но это были книги не о Чукотке, а о Колыме, и, главное, не всесоюзного звучания.

Куваев понимал: по-хорошему надо начинать именно с Колымы, откуда вышло большинство чукотских «корифеев». «Сама цель, благородство, что ли, её, память парней, наших коллег, требует по логике и уму начинать с Колымы… – писал он. – Фигуры эпохи Билибина ведь требуют книги о них. Настоящей книги для всесоюзного читателя. Ребята, отравленные бродяжничеством, хотят иметь свои „Три товарища“». Но на Колыме (исключая низовья) Куваев не работал, а писать о том, о чём не имел личных впечатлений, не мог: «Полное отсутствие наличия присутствия фантазии, вот моя беда». Но всё-таки просил Игоря Шабарина вспоминать и записывать колымские легенды и анекдоты давних времён. Хронику событий, писал ему Куваев, легко восстановить по отчётам; важнее запах времени: что за люди были Билибин и Цареградский, чем развлекались колымские бичи? И сам Куваев делает записи вроде: «Типовая структура колымского посёлка. Две вышки, два барака, уборная на четыре очка и морг на четыре трупа». Возможно, у него были планы взяться и за Колыму… но теперь, похоже, не возьмётся никто. Колымских Шолохова и Купера так и не появилось, а не возьмись Куваев за «Территорию», и о чукотском золоте мы бы не узнали. Документы и архивы изучает слишком узкий круг профессиональных историков, остальные приобщаются к прошлому через хорошую художественную литературу.

Другой проблемой, связанной с Колымой, были лагеря: «Писать без этого об этом – дешёвка и ещё раз дешёвка». Дело было даже не в цензуре. Куваев считал: писать о лагерях он не имеет «никакого морального права», потому что сам не сидел.

Он решил писать о Чукотке, где успел захватить финальный акт драматической истории открытия и разведки золота. Застал и Чемоданова, и Власенко, видел, как полярной ночью тянули ЛЭП и били дорогу к будущему прииску Комсомольскому. А в 1958 году, когда Куваев работал на Ичувееме, тракторная колонна двинулась на Анюй закладывать второй прииск.

Куваев изучал труды Обручева и Билибина, засекреченные работы своих старших современников – Цареградского, Зимкина… В ноябре 1963-го написал: «Ключ для романа нашёл». В 1964-м «Вокруг света» в рецензии на первую книгу Куваева упомянул: автор работает над романом о золотоискателях Чукотки. К 1965 году в папке «Золото», куда ложились письма, документы, телеграммы, выписки, было уже около трёхсот страниц. В том же году появилось три варианта начала романа. В 1967 году по дороге на Эльгыгытгын Куваев задержался в Певеке – поговорить с ветеранами, посидеть в архиве управления.

В конце 1970-го – начале 1971 года Куваеву написал Герман Жилинский, тот самый геолог, задолго до Чемоданова доказывавший золотоносность Чукотки (на тот момент – уже доктор, лауреат, членкор АН КазССР). Прочтя книгу «Птица капитана Росса», куда вошла документальная повесть «Два цвета земли между двух океанов», затрагивавшая историю чукотского золота, он прислал Куваеву кое-какие уточнения. Тот с радостью откликнулся: «Как говорили в старину, „нельзя не узреть в сём божьего промысла“. Я ведь собирался к Вам ехать где-то в конце этого года, ибо получить у Вас консультацию по первым шагам этого открытия мне просто необходимо… Возникла идея съездить к Вам в Алма-Ату. Но Ваше письмо пришло раньше». Куваев сообщил Жилинскому, что его интересует «объективная история» открытия чукотского золота: «О том, что официальная и наградная версии не совсем точны, я понял ещё в Певеке…»

В тот же период, в мае 1971 года, Куваев пишет известному геологу Дмитрию Асееву, в 1940-х назвавшему открытые им золотые месторождения в честь своих детей «Павликом» и «Наталкой»: «В эту весну я решил заняться литературной „разработкой“ Колымы и Чукотки… Ваши воспоминания для меня значат много, хотя у меня и достаточно много других источников».

Как перфекционист, вечно недовольный собой, над первым своим романом Куваев работал особенно тщательно. Писал, переписывал, желая совместить «фантастическую правду» «Моби Дика» с точностью Бунина и слогом Паустовского. В 1971-м писал: «Роман – это, конечно, проверка. Стою я на каком-то гребне. То ли действительно напишу „Моби Дик“, то ли просто грамотно, технически сделанную макулатуру». В начале 1972 года впал в глубокую депрессию, не веря в свои силы, но потом вновь взялся за роман.

Известно около восьми редакций «Территории» и ещё больше рабочих названий романа. В 1962 году появилось первое или одно из первых – «Мы живём в местах отдалённых». Борис Ильинский предложил «Белой ночи яростный свет», что Куваев счёл слишком пафосным. Вариант «Иди на восток» отпал из-за схожести с гранинским «Иду на грозу». Другие варианты: «Часть божественной сути», «Половина божественной сути», «Яростный свет и потёмки», «Северные золотые огни», «Пока качаются светила», «Шутя, играя и…», «Время бежать на Север», «Удаляясь всё дальше на Север», «Передний вагон», «Снежный рассвет», «Полярный рассвет»… «Идеально название из двух слов, которое что-то утверждает», – рассуждал Куваев, восхищаясь названиями «Ночь нежна» и «Прощай, оружие!».

Дольше других продержались варианты «Там, за холмами» и «Серая река» (последний тоже подсказан Ильинским). В 1972 году Куваев закончил второй вариант романа, через год – третий. В начале 1973 года в альманахе «На Севере Дальнем» вышла «Переправа» – фрагмент «Серой реки». Куваев согласился было издать роман в Магадане, но потом дал задний ход и снова принялся переделывать написанное. В июле сокрушался: романа нет, материал рассыпается… Борис Ильинский, оказавшийся проездом в Болшеве, помогал Куваеву собрать «рассыпавшееся».

В сентябре 1973 года закончена пятая редакция, но и теперь Куваев недоволен: сам предложил сдвинуть срок выхода книги в «Современнике» на 1975 год. В октябре закончил шестой вариант, но: «Опять не получилось».

Наконец на исходе 1973 года было найдено снайперски точное название – «Территория», отсылающее, как принято считать, к «производственным» романам Артура Хейли (к чему оно восходит на самом деле, мы расскажем чуть позже).

Рукопись четыре месяца пролежала в журнале «Молодая гвардия», где её, по словам Куваева, даже не прочли. А вот в «Нашем современнике» приняли сразу, хотя «не цацкались, по головке не гладили» – пришлось проводить над текстом «жёсткую и бескомпромиссную работу».

Казалось бы, роман готов, но Куваев не может успокоиться: то хочет ввести детективную линию, то решает подготовить для Магаданского книжного издательства отдельный вариант. Переписывает «Территорию» в седьмой раз. Пишет Людмиле Стебаковой в Магадан: «Ещё бы раз пять переписать, получился бы неплохой роман». Алле Федотовой: «Романы-то ведь за два года не пишутся. А время-то такое, что романы пишутся за два месяца. Вот и получается противоречие».

Первая публикация «Территории» – в журнале «Наш современник» (1974, №№ 4–5). Вскоре «Территория» вышла в «Роман-газете» (1975, № 3) трёхмиллионным – два раза по полтора миллиона – тиражом. Параллельно шла подготовка книжного издания. В августе 1974 года рукопись вернули автору на доработку, осенью итоговая версия была принята и включена в план издательства «Современник» на 1975 год, где книга и вышла – уже после смерти Куваева.

Но он всё-таки успел застать оглушительный успех своего романа.

«Территория» – это Чукотка, или, точнее, Чаун-Чукотка. Река – Колыма, Город – Магадан, Посёлок – Певек, Северстрой – Дальстрой и так далее; Куваев тщательно, хотя зачастую прозрачно, зашифровал почти всю чаун-чукотскую географию.

С пространством проще, со временем посложнее. Чукотское золото было открыто и разведано на рубеже 1940-х и 1950-х, ещё в сталинские времена. Ликвидация Дальстроя произошла позже, в оттепельном 1957-м. В романе и открытие золота, и упразднение Дальстроя сведены в одну точку где-то между вешками 1949-го и 1957 годов. «Это было последнее лето по старой методике Северстроя: „делай или умри“», – обозначил Куваев эпоху, то есть «холодное лето пятьдесят третьего» плюс-минус два-три года. В романе чётко ощущается дыхание суровых послевоенных дооттепельных лет. Для надёжности дано несколько подсказок, например, про «эпоху, не знавшую Ту-104» (регулярные рейсы начаты в 1956-м). Вертолётов в романе тоже нет, есть Ли-2 военных лет, «аннушка», серийное производство которой начато в 1949 году, и Ил-14, запущенный в серию в 1953-м. Начальники, правда, изображены беспогонными, хотя геологическое руководство в Дальстрое числилось по ведомству НКВД-МВД, но, как считает Владислав Иванов, автор опустил офицерские звания сугубо из цензурных соображений (хотя и упомянул, что в Северстрое все – «от работяг до генералов» – имели прозвища).

Вместе с тем Куваев – намеренно или непроизвольно – привнёс в атмосферу романа некоторые отчётливые приметы 1960-х. Это особенно чувствуется в фигуре Гурина с его иностранными газетами, коньяками и пластинками, да и негодование других героев по поводу захлестнувшей общество эпидемии потребительства – уже явно 1960-е, если вообще не 1970-е.

В «Территории» цитируется песня, написанная будто бы безвестным северным поэтом:

Возможно, Куваев просто не знал, что песню сочинил его коллега – геолог, геофизик, океанолог Александр Городницкий (р. 1933), причём в 1960 году, то есть уже после описанных в романе событий, и не на Чукотке, а в Сибири, в знаменитом Туруханском крае. Городницкий рассказывал, что написал её «как подражание зэковским песням». Песня удивительно быстро ушла в народ. Вскоре уже находились очевидцы, которые якобы слышали «На материк» в лагерях ещё в 1940-х, а в довершение всего Городницкому на Кольском полуострове показали могилу автора этой песни.

«Территория» – не единственное произведение Куваева, где цитируются песни Городницкого. Так, герои «Тройного полярного сюжета» напевают «Пиратскую»:

Здесь интересно и то, что фразу «Пока качаются светила» Куваев рассматривал в качестве одного из вариантов названия «Территории».

Вообще, между Городницким и Куваевым можно наметить немало биографических и поколенческих параллелей. Они почти ровесники, Городницкий учился в Ленинградском горном, куда поступил, как сам признавался, под влиянием стихов Киплинга и ещё потому, что «там форма была очень красивая… с погонами и прочее» (в 1940–1950-х у руководящих и инженерно-технических работников горной отрасли имелись даже звания наподобие военных: «горный директор», «горный инженер I ранга», «инженер-геолог III ранга» и т. п.). В 1954 году Городницкий попал на практику в отроги Памира, в Таджикистан. Привлекался к поискам урана. На титульном листе его дипломной работы стоял гриф «совершенно секретно». В итоге стал океанологом: уран ему, как и Куваеву, был неинтересен. В Арктике Городницкий проводил гравиметрические исследования на ледовых полях, куда, как и Куваев, садился на Ан-2.

С героями романа всё ещё интереснее. Беллетризуя, Куваев редко выдумывал «из головы». Почти у каждого его персонажа имеются прототипы. Это сполна относится и к «Территории». «Для северян-ветеранов это грандиозная сага про друзей и знакомых», – справедливо отмечает Валерий Целнаков. В «Территории» зафиксировано целое поколение корифеев Дальстроя, живших по правилу «делай или умри» или даже «умри, но сначала сделай» («Работай или умри – это девиз природы. Если ты перестанешь работать, то умрёшь умственно, нравственно и физически», – отмечал писатель, путешественник Владимир Арсеньев в 1913 году в памятке для своего сына). Это о таких корифеях Куваев писал: «Каждый нёс за плечами груз легендарных лет. Каждый пришёл на берег бухты, где сейчас Город, юнцом, или ни черта не знающим, кроме веры в свою звезду, молодым специалистом, или вольным старателем, которому стало тесно в изученных районах».

Сам Куваев, правда, утверждал, что прототипов только два: «В сём сочинении себя могли узнать лишь два человека: Изя Драбкин и Николай Ильич Чемоданов. Оба они мертвы…» Остальное будто бы плод авторской фантазии, а «Территория» – вообще не Чукотка: «Пусть каждый ищет её где желает». Куваев явно лукавил, дабы развязать себе руки и освободиться от нападок коллег, чего всё равно избежать не смог: слишком узнаваемы были и фигуры, и описанные события, да и фамилии он зачастую давал «прозрачные». Человек осведомлённый без труда угадывал, о ком он пишет.

Центральные фигуры романа – Чинков и Баклаков.

Под именем Ильи Николаевича Чинкова по прозвищу Будда в романе изображён уже не раз упомянутый Николай Ильич Чемоданов (1917–1969). Он родился в Лунинце, позже вошедшем в состав Белорусской ССР. В 1922 году семья переехала в Советскую Россию. В 1939-м, окончив Московский геологоразведочный, Чемоданов прибыл на Колыму. Искал и разведывал олово и золото в Тенькинском районе, за что в 1951 году получил Сталинскую премию. В 1949-м году был направлен на руководящую должность в заполярный Певек – в Чаунское райГРУ, где работал до 1965 года. За открытие золота на Чукотке в 1964 году Чемоданова отметили Ленинской премией. С 1965 года руководил геологическим отделом Министерства геологии РСФСР. По совокупности работ – нечастый случай – получил степень кандидата наук. Награждён орденами Трудового Красного Знамени и Ленина.

Воспоминания, оставленные людьми, знавшими Чемоданова лично, не отличаются деталями и подробностями. На их основе практически невозможно составить портрет, который бы в полной мере был пригоден для помещения в раму художественного повествования.

Ветеран чукотский геологии, старожил Певека и зять Израиля Драбкина Иосиф Виссарионович Тибилов в своей мемуарной книге «Благословенные времена презренного застоя», вышедшей вторым изданием в 2007 году и давно ставшей библиографической редкостью, так описывает «непроницаемость» Чемоданова для внешнего наблюдения: «Аура неприкасаемости, как мне казалось, сразу начинала витать в воздухе, когда в разговоре упоминался Николай Ильич. Удивительное дело, но никогда не звучало никаких забавных историй, связанных с ним. А ведь подчинённый во все времена и у всех народов зорок и бдителен. Начальнику невозможно утаить от него свои слабости, какие-то промашки и проколы. Глаза подчинённого повсеместны и круглосуточны. Спрятаться от них невозможно. А тут такая крупная фигура, и, можно сказать, полная тишина. Информационный штиль. Честно говоря, меня это удивляло, поскольку историй о других первых руководителях Предприятия (Чаунского районного геологоразведочного управления. – Примеч. авт.) рассказывалось предостаточно. Я говорю о второй половине шестидесятых годов, когда Николая Ильича в Певеке уже не было, а геологов, трудившихся под его началом, ещё было довольно много. И ни от кого из них мне не довелось услышать каких-либо вразумительных отзывов о нём как о человеке и как о специалисте-геологе. Но, правда, было известно, что в своё время он имел у элитных геологов Предприятия прозвище Сундуков. Нелицеприятное прозвище прозрачно свидетельствовало о том, что отнюдь не все сотрудники Предприятия причисляли Николая Ильича к лику безупречных и мудрейших. Ещё было известно, что Николай Ильич не жаловал вокруг себя людей независимых и одарённых. В его бытность не задержался никто из грядущих учёных, начинавших свою геологическую деятельность в нашем Предприятии. Речь идёт о довольно большой группе кандидатов и докторов наук и даже членов-корреспондентов Академии наук СССР. Понятно, что все они вряд ли испытывали к Николаю Ильичу особо тёплые чувства. О чём и свидетельствует прозвище, которое они ему – по старинной российской традиции – и дали» (прозвище это, кстати, вновь отсылает нас к фильму «Три плюс два»).

Понять характер Чемоданова, во всяком случае нам, людям сегодняшнего дня, лишённым возможности наблюдать его лично, поможет его книга «В двух шагах от Северного полюса. Записки геолога», опубликованная в Магадане в 1968 году (попытки вдовы Чемоданова Таисии Андреевны переиздать её в значительно дополненном виде, предпринимавшиеся в конце 1970-х годов, успехом, к сожалению, не увенчались).

Внимательное чтение этой книги лишний раз подтверждает тезис, что между прототипом и героем допустима дистанция: избавиться от ощущения абсолютной несхожести Чинкова и Чемоданова практически невозможно.

Вместо харизматической личности, манипулирующей людьми не хуже какого-нибудь опытного царедворца, перед нами предстаёт человек, скроенный по лекалам советского жизнестроительства и неспособный потрясти воображение масштабом своих мыслей и деяний. Это суждение не содержит уничижительной и пренебрежительной оценки. Эпитет «советский» мы не употребляем в значениях «посредственный», «отрицательный», «негативный». Мы лишь имеем в виду, что Чемоданов в своих «Записках» почти полностью предсказуем. Не возникает сомнений в том, что нас ждёт за очередным сюжетным поворотом: автор всегда поступает так, как того требуют кодекс строителя коммунизма и планы развития страны, принятые перед очередной пятилеткой.

Давление времени, помещающего слова и фразы в заранее отлитые формы, ощущается в книге Чемоданова с необычайной силой. Клише газетных передовиц и ритуальных заклинаний, беспрестанно звучавших на партийных собраниях разного уровня, проступают в ней, как жилы кварца на гранитном склоне. Вот несколько характерных образцов этой стандартной риторики: «На штурм чукотской тундры, за её богатствами вышли комсомольцы. Посланцы Ленинского комсомола, прибывшие со всех концов нашей необъятной Родины, они показали чудеса героизма»; «На Чукотку пришла Советская власть. Пришёл истинный хозяин гор Заполярья. Но понадобилось ещё немало лет, чтобы подземные богатства поступили на службу народа»…

Невозможно себе представить, чтобы похожие слова прозвучали из уст Ильи Николаевича Чинкова. Его мышление и речевое поведение бесконечно далеки от партийно-хозяйственного новояза той эпохи. Находясь с ней в ладу, может быть, в чисто внешнем, а может быть, и во внутреннем, подлинном, он продолжал пользоваться исключительно своим лексиконом, что и обеспечивало ему, наряду с экстраординарными поступками, «лица необщее выраженье».

К тому же при чтении мемуаров Чемоданова бросается в глаза не свойственная Чинкову сентиментальность, прорывающаяся во вкраплениях неожиданных, но весьма эффектных, поскольку они нарушают автоматизм господствующего стиля.

В самом начале книги, описывая свой перелёт с Колымы на Чукотку, Чемоданов не в силах удержаться от эмоционального восклицания, полного восторга, метафорических сравнений и – вещь для Чинкова абсолютно невозможная – уменьшительно-ласкательных суффиксов: «Так вот она какая, тундра, тундра, о которой когда-то рассказывали на уроках литературы в школе! Ровная, словно степь, голая местность. На её зеленовато-серой глади виднеются синие глазки многочисленных озёр. Одни из них большие, словно крупные пятна, другие маленькие, почти совсем круглые. Лишь изредка встречаются небольшие холмы-сопки да извилистые ленты многочисленных ручьёв и речушек».

При встрече с представителями чукотской фауны Чемоданов испытывает настоящее умиление: «Забавно смотреть, как за мамашей, серой куропаткой, катятся серо-жёлтые комочки. Куропатка мечется из стороны в сторону – то подбежит к нам, волоча, словно подбитое, крыло, то снова отбегает к своим перепуганным детям».

Жёсткий и непреклонный Чинков в словах и поступках Чемоданова-мемуариста только смутно угадывается.

Прочесть «Территорию» Чемоданов не успел: умер за пять лет до публикации романа (Куваев писал, что, будь Чемоданов жив, он бы показал рукопись только ему, а перед другими не ответственен). Прожил чуть больше полувека, как и Билибин. Скончался от сердечного приступа – вот и Чинков в романе прислушивается к сердцу, носит валидол (хотя это скорее общее, чем частное; «Ритм и обычаи Северстроя быстро изнашивали сердца», – констатирует автор)… Правда, в период открытия чукотского золота Чемоданову было чуть за тридцать, тогда как Чинков – немолодой грузный человек. Или дело в том, что Куваев, попавший на Чукотку уже в конце 1950-х, запомнил его именно таким?

Главный инженер районного ГРУ Чинков – порождение уходящего в прошлое Дальстроя, жёсткий руководитель, порой волюнтарист, «хозяин Территории». То он в нарушение инструкций посылает в рискованный одиночный маршрут Баклакова, то сам летит в не менее рискованную поездку в Москву, прихватив с собой нигде не учтённый килограмм золота…

Василий Белый говорил, что натуре Чемоданова были присущи «неуступчивость и даже диктаторские наклонности». Куваев в 1966 году писал, что, хотя Чемоданов к нему относился «с каким-то интересом» и помогал, в книге он будет «полуотрицательным типом», поскольку «сгубил, выгнал, уничтожил массу талантливейших ребят, бериевец по закалке, но я здорово его уважаю за силу».

С другой стороны, критик Игорь Литвиненко накануне и во время перестройки писал, что Чинков – «яркий пример точно выполненного социального заказа», причём такого, когда «художник откликается не на актуальную, а на перспективную, завтрашнюю задачу». По Литвиненко, Чинков – дальновидный руководитель с «дерзкими и плодотворными инициативами», деятель в отличие от дельца Робыкина, представитель генерации «новых людей» наподобие бригадира Потапова из кинофильма «Премия» (1974) по сценарию Александра Гельмана, с которыми «утвердились гуманистические ценности новой, послесталинской эпохи».

В образе Чинкова отразилась биография не одного Чемоданова. Взять эпизод с вывозом «левого» золота на материк: такой случай был, но не с ним. В 1957 году начальник Сеймчанского райГРУ Константин Иванов через голову магаданского начальства привёз в министерство золотые самородки и выбил ассигнования на геологоразведочные работы. Фигура Иванова вспоминается и в связи с соперничеством Чинкова и Робыкина. Прототип Робыкина, начальник СВГУ Драбкин, по словам Бориса Седова, хотел избавиться от Иванова – руководителя самого большого на Колыме Сеймчанского ГРУ – и создал Билибинскую экспедицию, куда перевели часть сеймчанцев. Базировавшуюся в Сеймчане Полярную экспедицию передали во вновь созданную Центральную геолого-геофизическую экспедицию в Хасыне. В результате у Иванова осталась всего одна небольшая экспедиция, и вскоре он уехал на материк (потом Мингео назначило Иванова начальником Кольского ГУ, уравняв в статусе с Драбкиным).

Возможно, в Чинкове также воплощены некоторые черты Николая Шило.

Профессор Северо-Восточного государственного университета Юрий Шпрыгов считает неслучайным созвучие фамилий Чинкова и Чешкова – «делового человека» из пьесы Игнатия Дворецкого «Человек со стороны» (1972). О том же писал Игорь Литвиненко: Чешков и Чинков возникли почти одновременно, что, по его мнению, подтверждает «социальную заказанность» персонажей. Но если Чешков «сконструирован» Дворецким, то Чинков имеет конкретный прототип – Чемоданова, что признавал сам Куваев, в случае с другими персонажами предпочитавший «напустить туману».

Вместе с тем главный контраргумент, который можно предъявить Шпрыгову, это принцип «бритвы Оккама», требующий не умножать сущности без необходимости. Говоря иначе, родословную Чинкова, точнее, этимологические корни его фамилии следует искать не в произведениях современных Куваеву авторов, а в том материале, который напрямую соприкасается с биографией и интересами создателя «Территории». Для начала надо уяснить, что фамилию Чинков Куваев мог где-то услышать или прочесть, ведь это не фантом вроде куваевских мидия и миридолита. В историю, например, вошел крестьянин Чернского уезда Тульской губернии Пётр Никитович Чинков (1872–?), ставший в 1907 году депутатом Государственной думы II созыва. Учитывая феноменальную начитанность Куваева, исключать его знание об этом самородном деятеле начального этапа русской демократии нельзя. Однако это предположение, как и гипотеза Шпрыгова, явно избыточно и уводит нас в сторону от подлинных причин, побудивших писателя встроить фамилию Чинков в художественную структуру «Территории».

Подлинный ключ к разгадке появления фамилии Чинков следует искать в романе Зиновия Давыдова «Беруны». Из четырёх действующих в нем поморов, вынужденных несколько лет провести на необитаемом острове Малый Берун близ Шпицбергена (сейчас он известен как остров Эдж), двое – Иван и Алексей – носят фамилию Хилков. Эту фамилию, как и многие другие реалии, Давыдов не выдумал, а взял из повести Ле Руа «Приключения четырёх российских матросов, к острову Шпицбергену бурею принесённых», основанной на показаниях этих матросов и впервые напечатанной в Санкт-Петербурге на французском языке в 1766 году. Давыдов, понятно, пользовался не этим раритетом, а переводом книги Ле Руа на русский язык, выпущенным ленинградским Всесоюзным арктическим институтом в 1933 году и воспроизводящим русское издание 1772 года. Уточним, правда, что в повести Ле Руа мы находим фамилию Химков, но Давыдов позволил себе отступить от этого варианта всего на одну букву, проявив не столько авторское своеволие, сколько историко-ономастическую интуицию: на Мезени, откуда были родом потерпевшие кораблекрушение поморы, фамилия Химков не встречалась, а вот фамилия Хилков, напротив, была чрезвычайно распространена. Уже после Великой Отечественной войны, однако, выяснилось, что Ле Руа допустил ошибку, назвав Химковыми людей, которые в реальности носили фамилию Инков. Кроме того, Ле Руа неверно передал их имена: одного из двоюродных братьев Инковых действительно звали Алексей, а вот другого не Иван, а Хрисанф. Воскрешение подлинных имён и фамилий этих героических поморов является заслугой Михаила Ивановича Белова (1916–1981), крупнейшего специалиста по истории освоения русского Севера. Доблестные деяния представителей рода Инковых, включая упомянутых Алексея и Хрисанфа, не были для Куваева секретом, так как он тщательно проштудировал фундаментальный труд Белова «История открытия и освоения Северного морского пути» (1956), вышедший в качестве первого тома коллективного исследования «Арктическое мореплавание с древнейших времён до середины XIX века». В нем Белов упоминает и тех представителей рода Инковых, которые станут, пусть и сменив фамилии, героями книг Ле Руа и Зиновия Давыдова. Так, он пишет, что «в 1763 году Иван Мелехов послал к берегам Новой Земли, а возможно, и в Карское море известного мезенского кормщика Хрисанфа Инкова, который задержался на промыслах до 1764 года» (другим опытным кормщиком, хоть и не попавшим на страницы художественной литературы, был Никифор Инков, управлявший в 1730-х годах судами купца Ивана Маслова). Хрисанф Инков упоминается Беловым и как один из тех, кто был, вероятно, включён самим Ломоносовым в список груманланов, подлежащих приглашению на морскую службу (список был прислан в Архангельск из Адмиралтейств-коллегии). Характеризуя изученные архивные дела Архангельской губернской канцелярии, Белов сообщает, что нашёл в них «перечень всего рода Инковых», в котором есть не только Хрисанф Инков, но и его сродник Алексей. Белов даже даёт нечто вроде адреса Инковых: «Согласно переписной книге Мезенского уезда 1710 года, Инковы проживали в Окладниковой слободе по соседству с двумя известными семьями полярных моряков – Откупщиковыми и Личутиными» (любопытно, что потомком этих Личутиных является известный современный прозаик Владимир Личутин). Как сложилась судьба Алексея и Хрисанфа Инковых после спасения с Малого Беруна, Белов в своей «Истории» не сообщает, но из научных работ, опубликованных ещё до написания «Территории», Куваев мог знать, например, что Хрисанф Инков вместе с двумя сыновьями – Иваном и Евдокимом – погиб от цинги во время зимовки на Новой Земле в 1778 году.

Изображённый в «Территории» Чинков, вероятнее всего, получил свою фамилию по созвучию с родовым именем Инковых – полярными мореходами, первопроходцами и робинзонами, вошедшими в сознание Куваева как напрямую, через многократные упоминания в арктиковедческой научной литературе, так и косвенно, посредством приобщения в детстве к роману Зиновия Давыдова. Во всяком случае, уподобление Чинкова Инкову выглядит куда более убедительно хотя бы с фонетической точки зрения, чем установление равенства между Чинковым и Чешковым.

Между тем индивидуальность человека определяется не фамилией. Мы можем слышать в словах «Инков» и «Чинков» что угодно – чинность, иночество, подчинение, чинопочитание, учинение, зачин, починку и т. д., но даже в своей совокупности элементы этого ассоциативного ряда не складываются в характер Ильи Чинкова – первооткрывателя чукотского золота. Подлинные его истоки – не в корнях и звуках русского языка, а в тех сферах действительности, которые охватывают реальную жизнь, с одной стороны, и её отражение в искусстве – с другой. Пращуром Чинкова по первой линии был, как уже говорилось, Николай Чемоданов. Но в образе Чинкова есть и «гены», которые достались ему по наследству от героев прежних куваевских произведений. Главным их поставщиком должен быть по праву назван геолог Макавеев из рассказа «Анютка, Хыш, свирепый Макавеев» (1962). Этот персонаж исполняет обязанности начальника партии, занимающейся поиском молибдена на Чукотке. Даже внешностью Макавеев напоминает Чинкова. Читая, как «по чугунному макавеевскому лицу» ползли капли дождя, мы не можем не вспомнить и лицо Чинкова, «тоже тёмное, чугунного цвета» (к эпитету «чугунный» Куваев вообще был неравнодушен, о чём, в частности, свидетельствует его использование при создании портрета чукчи Анкарахтына – главного героя рассказа «ВН-740»). Демонстрируя абсолютное спокойствие перед взбунтовавшимися подчинёнными, Макавеев «стоит идолом». Словно вторя этому, Чинков в своем рабочем кабинете восседает в «позе разбухшего идола» (таким же «идолом застыл на корме» своей лодки меднолицый Витька из рассказа «Здорово, толстые!»). В глазах поисковиков Макавеев выглядит «огромным, как Будда», за Чинковым же прозвище Будда закрепилось давно и прочно. Сближают Макавеева и Чинкова жёсткость характера, готовность ни перед чем не останавливаться ради достижения поставленной цели, ярко выраженная харизма и неоднозначность совершаемых поступков, не укладывающихся целиком либо в рубрику «плохо» («безнравственно»), либо в рубрику «хорошо» («нравственно»).

Со временем к «территориальному» отражению реального Чемоданова и литературного Макавеева добавились и киношные двойники. В первой экранизации романа «Территория» (1978) Будду сыграл Донатас Банионис, во второй (2014) – Константин Лавроненко. Была ещё радиопостановка Якова Губенко 1976 года, в которой Чинков получил выразительный голос Евгения Евстигнеева, и спектакль «Риск» московского театра «Современник» (1984), где роль Будды исполнил Геннадий Фролов. Трудно уже в это поверить, но в описываемые Куваевым времена «звёздами» были и сами геологи – не хуже Баниониса с Лавроненко.

В фигуре «простого и упрямого» молодого съёмщика Сергея Баклакова Куваев изобразил геолога Василия Белого (1929–2009). Он окончил один с Куваевым институт, тоже увлекался лыжами и альпинизмом. Был распределён в Дальстрой и направлен в Певек. Занимался рекогносцировочным картированием неисследованных площадей Чукотки, закрыв обширные белые пятна на геологической карте. В 1959 году перевёлся в Магадан, в Центральную комплексную тематическую экспедицию СВГУ, в 1966-м перешёл в СВКНИИ, где стал доктором наук, заведовал лабораторией палеовулканологии. С 1998 года жил под Москвой. «Правоверным геологом» называл Белого в письмах Куваев. Таким он и сам когда-то собирался стать, не признавая ничего, кроме учёбы и спорта. Следует заметить, что Куваев дал Баклакову собственную дочукотскую (и не только) биографию, сделав того вятским, что сбило с толку и Белого, и других: многие решили, что Баклаков – это сам Куваев. Писатель пояснял: «Он (Белый. – Примеч. авт.) действительно был прост и упрям… Прототипом Баклакова является именно он, а не О. Куваев. Просто я не знал его детства и посему вынужден был прицепить часть биографии своей и знакомых мне биографий. Но Баклаков взят именно с В. Ф. Белого». «Простым советским фанатиком», обладающим упрямством забивающей сваю чугунной бабы и занятым лишь «мускулатурой и геологией», называет Баклакова его приятель Гурин.

Главный инженер, впоследствии начальник центрального геологического управления в Городе (расположенное в Магадане ГРУ Дальстроя и наследовавшее ему СВГУ) «Котя» Робыкин, как сказано выше, – Израиль Драбкин (1907–1971). В 1935 году после окончания Ленинградского горного института он прибыл на Колыму. С 1939-го – главный геолог Сеймчанского, а с 1940-го – Верхне-Колымского райГРУ. С 1948-го – замначальника ГРУ ДС, главный геолог и главный инженер управления. С 1957 года – главный инженер СВГУ, с 1959-го – начальник.

Владимир Монголов, начальник Восточной поисковой партии, должностью и фамилией созвучен с Василием Китаевым, но Куваев признавался, что сам он Китаева «в глаза не видел», а слышал о нём «сплошные пакости». В романе Монголов – человек в высшей степени достойный, бывший горняк, фронтовик-артиллерист и кадровый офицер. С реальным Китаевым, который, по словам Чемоданова, «до приезда на Чукотку <…> занимался инженерными изысканиями на железнодорожном транспорте», он вряд ли имеет много общего.

Прораб-промывальщик по штатному расписанию и адъютант Чинкова по сути Клим Алексеевич Куценко по прозвищу Скарабей – тот самый гений шлиха и лотка Алексей Власенко (только у книжного Куценко «неиспорченная анкета» и, более того, своих украинских родственников он обзывает «бендеровцами»).

Насколько нам известно, прозвище Куценко в «куваеведении» ещё никем не объяснялось, поэтому есть смысл уточнить, чем оно мотивировано. Самое простое объяснение дано самим Куваевым в тексте «Территории». Писатель отмечает: «Куценко был широк корпусом, со стриженым затылком, жёстким чубом и действительно напоминал жука в брезентухе и сапогах». Казалось бы, комментарии здесь не требуются: Куценко получил свою кличку из-за внешнего сходства с жесткокрылым пластинчатоусым насекомым.

Но, выступая по отношению к промывальщику Куценко в роли ономатета – установителя имён и кличек, автор «Территории», несомненно, подбирал такую из них, которая воплощала бы в себе сущностные черты персонажа. И прозвище Скарабей с этой функцией справляется, причём вовсе не потому, что в нём содержатся отсылки к внешнему виду и наклонностям Куценко. Уподобление гениального промывальщика Скарабею связано с главным объектом «Территории» – золотом.

Куваеву наверняка было известно, какую роль играл Скарабей в мифологических представлениях древних египтян, почитаемый ими в качестве символа солнца. Как дневное светило движется по небосклону с востока на запад, так и Скарабей, верили они, перекатывает в том же направлении навозный шар. Амулеты, изображавшие Скарабеев, делали из разных материалов: зелёного базальта, зелёного гранита, зелёного мрамора, известняка, голубой глины, вулканического стекла, глазированного фаянса. Нефритовые амулеты, как правило, оправляли в золото.

Однако внешний облик магического предмета – вещь достаточно случайная. Куда важнее переклички глубинного и постоянного характера. А они определяются тем, что Скарабей, будь то артефакт или реальный пластинчатоусый жук, через «родство» с солнцем вступает в связь с золотом во всех его видах. Ещё Александр Афанасьев, исследуя мифологические универсалии культурных традиций древности, пришёл к правомерному выводу, что «одинаковое впечатление блеска солнечных лучей и блеска металлов сроднило представление света с золотом и серебром». По Афанасьеву, «близкая связь с божествами света» придала благородным металлам «чудесный характер и таинственную силу: они горят, как огонь или лучи солнца, главным образом хранятся в жилище богов». И хотя наблюдения Афанасьева ориентированы прежде всего на мифологию индоевропейских народов и ограничены к тому же данными науки позапрошлого столетия, правомерность их приложения к древнеегипетским воззрениям и ритуалам не вызывает сомнений.

Наконец, отметим, что Куценко – профессиональный золотодобытчик, или, по терминологии, применяемой и Куваевым в «Территории», и Чемодановым в записках «В двух шагах от Северного полюса», золотарь. Слово «золотарь» двусмысленно: оно обозначает не только человека, занимающегося поиском и добычей золота, но и ассенизатора, промышляющего очисткой выгребных ям, удалением экскрементов и нечистот. Собиранием нечистот – навоза – занимается и жук-скарабей. Таким образом, связь клички Куценко с золотом приобретает двусторонний характер: он её получает и по линии солнечного блеска, и по линии ассенизаторского собирания того, что эвфемистически называют «ночным золотом». По поводу того, почему нечистоты оказались уравнены с почитаемым драгоценным металлом, можно было бы написать целый трактат. Но здесь хватит и указания на то, что эквивалентность золота и навоза обеспечивается «перевёрнутостью» потустороннего, запретного и ночного мира относительно человеческого, культурного, дневного. В славянской мифологии, в частности, распространён мотив превращения утром золота, принесённого ночью демоном, в навоз, и наоборот, навоза – в золото.

Подытоживая, скажем, что прозванный Скарабеем Куценко действительно напоминает навозного жука, но не из-за широкого корпуса, стриженого затылка, жёсткого чуба, брезентухи и сапог. Когда он держит в руках промывочный лоток и, совершая колебательно-вращательные движения, терпеливо ждёт появления золотых блёсток и крупинок, то вызывает в воображении образ Скарабея, подталкивающего слепленный им «солнечный» шар. А где солнце, как мы уже убедились, там и золото.

Начальник Дальней рекогносцировочной партии Семён Копков – Виктор Копытин (для создания этого образа могли быть также задействованы биографии Мария Городинского и Василия Белого). В 1955 году он открыл на Чукотке месторождение ртути «Пламенное» (в романе – «Огненное»). Доктор наук, заслуженный геолог России, ныне живёт в Волгограде.

Жора Апрятин – возможно, Юрий Храмченко.

Прототипом журналистки Сергушовой из Ленинграда называют Бэллу Куркову (р. 1935), впоследствии руководителя Пятого канала, с 2000 года – главу петербургской дирекции телеканала «Культура». Пётр Ливанов считает, что Сергушова – это певекский корреспондент «Советской Чукотки» (ныне газета «Крайний Север») Эмма Буркова, «девица довольно свободного поведения», которая в перестройку стала активным «борцом с коммунистами» на ленинградском телевидении.

Двойник «единичного философа», «блестящего неудачника», «предпоследнего авантюриста» съёмщика Андрея Гурина, который знает профессию «на уровне хорошего кандидата или среднего доктора» и которого ударил Баклаков после истории с Сергушовой, – геолог Сергей Гулин, за которого вышла замуж та самая Бэлла Куркова. В письме к Мифтахутдинову Куваев так характеризовал его: «Мой друг Серёга Гулин, бывший чукотский человек, геолог и эрудит». Геолог, ленинградец Эдуард Эрлих вспоминал: «Мы были приятелями с первого курса Горного института… Среднего роста, плотного сложения, круглолицый и темноволосый, острый на язык, он привлекал к себе. Яркий, весёлый, взрослее всех нас, ещё в студенческом возрасте он любил женщин и был неотразим для них, занимался горными лыжами и мотогонками. У него был зоркий глаз: его наблюдения были точны, он не останавливался лишь на описании фактов, а шёл в их анализе до конца… Сергей провёл на Чукотке два года. Он никогда не рассказывал мне, чем там занимался. Разве что жаловался на то, что трудно работать с тамошним руководством – воспитанниками школы печально знаменитого лагерного Дальстроя. Но и там он оставался самим собой». В первом варианте романа Гурин погибал, во втором – выздоравливал и женился, в третьем занимал позицию «непримиримого отчуждения»… В итоге Куваев сохранил ему жизнь, но Гурин, живущий не для дела, а для себя, всё равно терпит крах. «Индивидуализм даёт радость, но губит», – писал Куваев в заметках к роману. «Индивидуалист, как бы он ни был силён, обязательно плохо кончит», – так он размышлял о Джеке Лондоне и, видимо, о его герое – сильном индивидуалисте Мартине Идене. Нельзя исключать, что в Гурине отразился и сам автор: горные лыжи, «полярное суперменство», чукотское щегольство, ненависть к «приобретателям»… Гурин, как и Куваев, полушутливо относит себя к «последователям секты „дзен“».

Существует также мнение, что Гурин – это упомянутый выше геолог Генрих Гурьев. В мемуарах Чемоданова Генрих Гурьев – прораб в поисковой партии Юрия Храмченко. Первое упоминание о нём относится к концу 1949 года, когда идёт планирование работ по поиску золота на будущий, 1950-й. Следующий раз его имя мелькает при описании летнего сезона 1951 года. Чемоданов отправился в это время в верховья Среднего Ичувеема. Вёл его по этому маршруту именно Гурьев, который «возбуждённо рассказал… о том, что на ручье Богатом были встречены самородки золота». Эта фраза Гурьева – единственное, что проливает свет на психологию и личность прораба. Эпитет «возбуждённо» указывает на его эмоциональность, способность восторгаться чем-то новым и неожиданным. Любой читатель «Территории» согласится, что ироничный скептик и циник Гурин не способен возбуждённо-восторженно, а тем более радостно, делиться своими мыслями и впечатлениями. Его действия и раздумья выдают человека, всё познавшего, успевшего за недолгий срок жизни осознать вечную повторяемость происходящего, и обладают совсем другой тональностью.

Итак, единственная нить, связывающая Гурьева и Гурина, – это созвучие фамилий. Как сказали бы лингвисты, сближение Гурина и Гурьева обеспечивает «паронимическая аттракция». Но этого недостаточно, чтобы увидеть в простом трудолюбивом прорабе приехавшего из Москвы рафинированно-утончённого эстета и философа.

Прототипами Сидорчука – кадрового северстроевца в прошлом, а ныне замминистра – могли быть Валериан Федорчук (участник Второй Колымской экспедиции, помощник министра геологии СССР) и Илья Малышев – первый министр геологии СССР.

Фурдецкий, начальник райГРУ в Посёлке, – вероятно, Герой Соцтруда Игорь Рождественский (1923–1993), в 1947 году открывший на Чукотке месторождение урана «Северное».

Геолог Михаил Катинский, «съеденный» коллегами и уехавший с Территории в Среднюю Азию, – вышеупомянутый Герман Жилинский, работавший на Северо-Востоке в 1938–1950 годах.

Умирающий в Риге старожил Посёлка Отто Калдинь – Карл Спрингис (1903–1987), геолог-дальстроевец, доктор геолого-минералогических наук, в 1950-х – декан факультета геологии и географии Латвийского государственного университета, впоследствии руководитель Института геологии и полезных ископаемых АН ЛССР и Всесоюзного научно-исследовательского института морской геологии и геофизики (ВНИИМОРГЕО).

Некоторые явно не придуманные второстепенные персонажи «Территории», такие как бич Феникс или дядя Костя, появляются и в других текстах Куваева. Ещё в «Двух цветах земли между двух океанов» Куваев описывал дядю Костю: «Это был совершенно седой старик с выбитыми или потерянными где-то зубами. Позднее я с удивлением узнал, что дяде Косте всего-навсего сорок семь лет. Жил он на Чукотке в трудные времена». В «Территории» дядя Костя аттестован как «человек с прошлым и без зубов», на вид ему больше шестидесяти, а на самом деле сорок пять: «Дядя Костя был когда-то испытателем танков. Ошибка его жизни состояла в том, что он попал в плен на третий год войны, хотя именно ему нельзя было попадать в плен». Вот как работал тракторист на Чукотке: «Трактор швыряло на снежных застругах, обломки всторошенного льда крошились под гусеницами. В кабинке стояла адова жара от перегревшегося двигателя, солярки, табачного дыма. Через каждые полчаса дядя Костя останавливал трактор и клал на потную голову комки снега. Потом вынимал из-под сиденья термос с дегтярной заваркой чая. Потом садился за рычаги. На загруженных доверху санях, забравшись с головой в спальные мешки из оленьего меха, лежали рабочие. Смешно сказать, все они пять дней назад прилетели самолётом из-под города Мурома. Владимирские мужички. Никто из них не видел ни Севера, ни тундры, не знал геологической жизни…» Трактористы считались местной элитой: «Снабжение приисков, стационарных разведочных экспедиций, заброска самых дальних партий зависели от них. Они делали сотни километров по зимней и летней тундре, проваливались с тракторами под лёд, замерзали, по нескольку суток сидели за рычагами без сна. В этих условиях при геологическом управлении образовалась своеобразная каста людей, способных работать выше мыслимых человеческих возможностей. Слабый человек здесь просто не выдерживал… Но когда этот самый тракторист попадал в посёлок, становился капризен, как примадонна».

Угадываются прототипы практически всех героев «Территории», хотя многие образы – собирательные. Валерий Целнаков писал, что «двойники» персонажей жили в каждом посёлке, и нередко возникали споры о том, «кого же конкретно имел в виду автор, описывая, положим, тракториста или канавщика». Так, одному из авторов этой книги приходилось слышать, что прототип прораба Салахова – геолог, географ, эколог Борис Преображенский (1937–2016), в 1960-х работавший в Магадане, а позже – во Владивостоке. С ним однажды произошла такая же история, как с чуть не погибшими от голода Салаховым и Фениксом, которых не могли вывезти из тундры по причине непогоды. Но истории Куваева вообще характерны для описываемого им хронотопа. В его записных книжках чукотского периода находим «Рассказ о прорабе Пастушенко»: после вывоза партии из верховьев Паляваама на месте остался Пастушенко с грузом и двумя рабочими. Закрутила пурга, самолёта не было месяц. Читали, грели чай на свечке, ели евражек… Вероятно, этот случай и перекочевал в «Территорию».

Куваев описывал ту жизнь, которой жил сам и которой жили его коллеги. Экзотические северные сюжеты были повседневностью того времени и того пространства. «Об источниках и прототипах романа много спорили. Автору приходило множество писем от людей, которые узнавали себя и своих товарищей в его героях. Что-то подобное было с книгой Владимира Богомолова „В августе сорок четвертого“[18]. И это – верный признак не только достоверности литературного произведения, но и его, если можно так выразиться, Большой Правды, то есть правды не какой-нибудь частной жизни, но жизни огромной страны, – писал в 2015 году критик Павел Басинский. – С этой точки зрения Куваев был, конечно, в самом хорошем смысле слова советским писателем. Сегодня подобные произведения, наверное, уже невозможны».

Можно с полной уверенностью утверждать, что ни один из людей, фигурирующих в записках Чемоданова, не является прямым прототипом героев романа Куваева. И сам Чемоданов, и Власенко, и Китаев были не гравюрными «досками», с которых писатель, добавив красок по своему усмотрению, сделал необходимое количество оттисков. Эти реально существовавшие люди были стимулом (раздражителем), подталкивающим Куваева к созданию того или иного художественного образа, но сами с его контурами никогда не совпадали.

Куваевская «Территория» – это не «роман с ключом». К ней, как, допустим, к роману Валентина Катаева «Алмазный мой венец», нельзя приложить список исторических лиц, однозначно соотносимых с тем или иным персонажем. Куваев не просто выбирает знакомого по Чукотке человека и маскирует рассказ о его делах и поступках частичным изменением фамилии. В действительности он использует метод калейдоскопа: фрагменты судеб, жизней и текстов складываются в «Территории» в новый узор, не прикреплённый к какому-то одному конкретному человеку.

Именно взгляд на людей, открывших золото Чукотки, через трубку художественного калейдоскопа делает роман Куваева тем, чем он является, – литературным произведением высокой степени обобщения. Если бы «Территория» была лишь слегка беллетризованным документальным отчётом о доблестных трудовых подвигах заполярных золотоискателей, она не осталась бы в истории русской литературы, а числилась по ведомству краеведения и научно-популярных жанров разной степени вольности.

Роман – редкий случай – понравился и широкому читателю, и литературному начальству; по выражению Куваева – «попал в популярку». О книге высоко отозвались литературные «генералы» Юрий Бондарев и Сергей Михалков, тёплые письма Куваеву прислали мэтры – Леонид Леонов и Борис Полевой. В мае 1974 года на пленуме правления СП РСФСР Юрий Бондарев заявил: роман «по накопленному опыту, по знанию реальных коллизий, по воплощению жизни в единстве мысли и формы – явление весьма и весьма заметное…». Автор «Горячего снега» отметил «выбор нестереотипных героев», «молодой и прозрачный стиль», будто наполненный «незагрязнённым озоном», так что от книги веет «апрельской последождевой свежестью, чистотой и здоровьем» (Бондарев и Куваев принадлежат к разным писательским да и жизненным поколениям, но интересно, что возрастная разница между ними – всего-то десять лет; водоразделом стала война). Многие молодые люди именно под влиянием романа пошли в геологию. «Когда я учился в Саратовском государственном университете на филолога, то по счастливому выбору судьбы жить в общежитии мне пришлось с геологами. Пожалуй, это было лучшее время в моей жизни… Очень многие из этих скептических романтиков пришли в профессию благодаря роману Олега Куваева. Они любили этот роман самозабвенно. Собственно, поэтому и я его прочитал. И, прочитав, чуть не пожалел о выборе своего ремесла», – вспоминает Павел Басинский.

В 1984 году критик Игорь Литвиненко ставил «Территорию» в один ряд с «Мужеством» Веры Кетлинской, «Далеко от Москвы» Василия Ажаева, «Братской ГЭС» Евгения Евтушенко… – сопоставления, теперь выглядящие сомнительно. Но были и такие, которые не ржавеют. Так, «Территорию» называли советским «Моби Диком» и новым «Как закалялась сталь». Правда, сам Куваев писал: «Территории» до «Моби Дика» – как «безногому Яшке с рынка до Брумеля[19]». Роман, мол, – «максимум неплохой», но «в целом средний», «написано 20 % того, что задумывалось, и 5 % того, что требуется». Свой успех автор счёл «неожиданным и незаслуженным»: стране был нужен этакий Николай Островский 1970-х – тут Куваев и дал «складное изложение железобетона и квадратных челюстей», что всегда требовалось начальству, а успех среди читателей обусловлен будто бы тем, что «на безрыбье и пескарик – рыба».

Куваев не столько скромничал, сколько проявлял обычную сверхтребовательность к себе. То же советовал и друзьям.

На вопрос, чему именно посвящён главный куваевский роман, можно отвечать по-разному. В равной степени обоснованны утверждения, что книга эта рассказывает о поиске своего места в жизни, об особом обряде инициации, превращающем обычного советского человека в рыцаря спрятанного на Чукотке Грааля, о попытках сохранить автономность индивидуального существования в мире инструкций, циркуляров и государственного плана, о смысле бытия, не отменяемого даже смертью, и т. д.

Но ни одна из этих тем, стоит лишь провести детальное сопоставление их удельного «веса» в композиционной структуре произведения, не способна претендовать на то, чтобы считаться идейно-художественной доминантой «Территории». Подобно кроваво-красной горе из киновари, обнаруженной Семёном Копковым, над ними возвышается пирамида властных отношений, принятых в Дальстрое и организующих систему персонажей романа сверху донизу. Не будет преувеличением сказать, что центральная тема «Территории» – это тема власти. Книга Куваева куда ближе к трактату Макиавелли «Государь», чем к полуистлевшему Кодексу строителей коммунизма и производственным романам всех сортов и видов – от «Цемента» Фёдора Гладкова до «Чёрной металлургии» Александра Фадеева (кстати, в юности учившегося в Московской горной академии – предшественнице куваевского МГРИ-РГГРУ). Однако и сравнение «Территории» с сочинением знаменитого флорентийца несколько уводит в сторону от реального положения дел, поскольку «Государь» представляет собой набор советов и рекомендаций для воображаемого идеального правителя и не очень касается, во всяком случае напрямую, первичных онтологических оснований любых человеческих поступков. Куваевский роман, напротив, предназначен не только для будущих Чинковых, мечтающих «править и володеть» на выбранной ими территории. Созданный Куваевым текст описывает не власть как социологический феномен, не механизмы выстраивания иерархии в разномасштабных человеческих коллективах, хотя и эти моменты в нём, безусловно, присутствуют, а волю к власти, являющуюся ключевым принципом аутентичного, подлинно верного поведения. Разумеется, под волей к власти здесь не следует понимать удовлетворение личных амбиций удельного князька, снедаемого честолюбием и грёзами о внешних знаках собственного величия. Речь идёт о более сложном импульсе человеческих поступков, о той «навигационной системе», которая обеспечивает надёжную ориентацию в бытии, не позволяя ни потеряться в этом мире, ни потерять в нём себя. Но прежде чем дать максимально адекватную интерпретацию той воли к власти, что движет поступками Чинкова, необходимо описать разнообразные формы её проявления, представленные в романе.

Как известно, координаты Территории задаются тремя сакральными объектами – Рекой, Городом и Посёлком. Если первый из них связан с движением, то остальные два претендуют на то, чтобы считаться, как сегодня модно говорить, «местами силы». В рамках официального административного устройства Территории Посёлок подчинён Городу, но зависимость эта скорее символическая. Когда Будда добровольно перебрался в Посёлок, его поступок посчитали симптомом того, что он «возжаждал неограниченной власти, которую за дальностью расстояния (всё-таки пять лётных часов) мало чем мог ограничить Город». Такая трактовка странного и неожиданного, с точки зрения обывателя, переезда не раскрывает истинную мотивацию принятого Буддой решения, но элемент истины в ней всё же содержится. Будда действительно дорожит той автономией, которую дарует проживание в Посёлке. Подобно отдалённой провинции Римской империи, Посёлок реально обладал большими возможностями для проведения самостоятельной внутренней и внешней политики, чем его «наместники» небезуспешно пользовались. Впрочем, огромное расстояние, отделявшее и Город, и Территорию от Большой земли – метрополии, подталкивает к тому, чтобы подыскать более точную историческую параллель к административному статусу Посёлка. Можно, например, сопоставить СССР с Римской империей, Территорию – с римской Британией, Город – с её столицей Лондиниумом, а Посёлок – с её форпостом, расположенным где-то между валами Адриана и Антонина, защищавшими Provincia Britannia от набегов скоттов и пиктов.

Итак, в Посёлке Будда правит практически самовластно, что, помимо прочего, находит выражение даже во внешних атрибутах. Когда читаешь, как Чинков «в своём большом и пустом кабинете сидел в странном кресле из чёрного дуба с уходящей под потолок спинкой и медными квадратными бляшечками орнамента», трудно отделаться от ассоциаций с описанием Железного трона королей Вестероса, возвышающегося в тронном зале Красного замка. И пусть Куваев не читал эпопею Джорджа Мартина и не смотрел сериал «Игра престолов», тождество чинковского кресла предметным символам абсолютной власти подчёркивается им на всём протяжении повествования. Упоминание кресла сопровождается эпитетами «феодальное» и «тронное», что делает вполне легитимным предложенное нами сравнение. Но украшенный медью дубовый престол не наделяет Чинкова властью автоматически – в силу простого на нём восседания. Он лишь удостоверяет способность Чинкова управлять людьми и ресурсами, существующую изначально. Поэтому в аналог трона мгновенно превращается всё, что Чинков решает использовать в качестве сиденья. Он «монументально сидит в своём тронном кресле», отдавая приказ Жоре Апрятину, но столь же «монументально сидит» он и «на ящике из-под консервов» в экспедиционной палатке Монголова («было похоже, что всегда тут сидел и будет сидеть», – добавляет Куваев). Даже одет Чинков не просто солидно, в строгом соответствии с принятой среди северстроевских начальников модой, а именно «монументально». В своей монументальности Чинков порой превращается в памятник самому себе, используя стратегию прижизненного обожествления, свойственную диктаторам всех мастей и калибров. Однако Чинков не просто воздвигает себе от случая к случаю «нерукотворный» памятник, облегчающий подчинённым ритуалы поклонения его персоне. Существуя не столько в пространстве реальной жизни, сколько на территории мифологии, стирающей границы между живым и неживым, он преодолевает статичность стоящего на пьедестале монумента и начинает вести себя как периодически оживающая статуя. К примеру, отдав приказ Жоре Апрятину, Чинков «разворачивается и монументом плывёт прочь от базы», оставляя Жору «стоять с опущенной головой». Нечеловеческую природу Чинкова хорошо понимает Гурин, который после первой же встречи окрестил его «мыслящей статуей командора». Передвигайся Чинков от одной экспедиционной базы к другой верхом на лошади, эрудированный Гурин опознал бы в нём Медного Всадника, поднимающего на дыбы любой участок вверенной ему Территории.

Как уже говорилось, в глазах окружающих Чинков обладает властью, не вызывающей сомнений и ощущаемой практически мгновенно. В чём же кроется секрет едва ли не магического воздействия Чинкова на людей? Что даёт ему возможность заставлять их поступать так, как требуется ему, а не так, как хочется им? Формально Чинков даже не самый главный человек в Посёлке. Номинально он занимает должность главного инженера местного – поселкового – управления Северстроя. Начальником же управления является Генрих Фурдецкий по прозвищу Фурдодуй, «золотозубый человек с лицом и голосом праздничного оратора». Обязанности Чинкова и Фурдецкого заранее распределены («жильё, снаряжение, вся хозяйственная часть» закреплены за Фурдецким, «выполнение производственных задач управления» – прерогатива Чинкова), но иерархическое положение Фурдецкого по всем параметрам выше. Чинков не может продиктовать секретарше приказ, в котором Фурдецкому предписывалось бы сделать то-то и то-то, а вот Фурдецкий обладает для этого всеми полномочиями. Парадоксальный характер их взаимоотношений позволяет, однако, Чинкову становиться ни много ни мало самим Фурдецким: не имея возможности приказать тому напрямую, Будда, подобно медиуму во время спиритического сеанса, начинает вещать от имени Фурдецкого, облекая в его слова собственные мысли и желания. Так, договорившись с Фурдецким о разделе сфер влияния в пределах Посёлка и Территории, Чинков «напряжённо и весело» диктует Лидии Макаровне («ангел-хранитель молодых инженеров, страх и совесть местного комитета, верный адепт Будды, может быть, единственный человек, которому Будда полностью и безоговорочно доверяет») нужный ему приказ: «Исполняющий обязанности главного геолога товарищ Чинков И. Н. направляется в инспекционную поездку в пределы Западной съёмочной партии на реке Лосиной». Подпись – «Начальник управления Фурдецкий».

Любопытно, что ранее Чинков через ту же Лидию Макаровну отдавал приказ самому себе, находясь в «роли» главного инженера: «Сегодняшнего числа предписывается главному инженеру Чинкову И. Н. выйти на базу Восточной поисковой партии. Срок командировки семь дней. Сопровождающий Куценко К. А. Подпись: главный инженер Чинков». Больше того, выясняется, что в глазах Лидии Макаровны Чинков – «и.о. главного геолога, и.о. начальника управления, господь бог един в трёх лицах». К Фурдецкому, начальнику управления, причём без приставки «исполняющий обязанности», она относится так же, как и все остальные обитатели Территории – как к «человеку при Будде» (аналогично воспринимает себя и сам Фурдецкий).

На фоне «божественности» Чинкова, единого в ипостасях главного инженера, главного геолога и начальника управления, особенно ощутима острая харизматическая «недостаточность» других персонажей романа, призванных, если вдуматься, еретически оттенить троичность Будды.

Тут весьма показательна фигура Робыкина – главного инженера центрального геологического управления Северстроя и его, если верить слухам, будущего начальника. Этот искушённый в аппаратных интригах человек хоть и имеет право ставить свою подпись под несомненно важными документами, в том числе и под приказом об увольнении Чинкова, вокруг подлинной власти всё же только топчется. Если к сидящему на поселковом троне Чинкову все обращаются исключительно официально, по фамилии-имени-отчеству, не забывая пристегнуть должностной «титул» (кличка Будда приберегается для закулисных обсуждений), то к нему самому градус внешнего почтения невысок: для «корифеев» Реки он по-прежнему остаётся человеком, которого вслух и при всех можно назвать непочтительной кличкой Котя.

Приказы Чинкова по силе соотносятся с распоряжениями Робыкина примерно так же, как оригинал и копия, жёсткое, не знающее исключений правило и колеблющаяся статистическая закономерность. Яркое свидетельство неполноценности власти Робыкина – сцена совещания под его руководством в самом начале романа: «Корифеи расселись в его кабинете и задымили, хотя Робыкин специальным приказом по управлению запретил курить в рабочих помещениях. Но корифеям он не мог ничего запретить, потому что от них зависела его сила и власть. Такова была одна из странностей Северстроя: никто из прославивших его людей, тех, кто открыли золотые россыпи Реки, основали Город, не назначался в высшее руководство. Возможно, в этом был повинен нрав корифеев, прямота применяемых ими методов, возможно, Северстрой требовал от руководителя специальных талантов и знаний. Корифеи правили на местах, в глубинных посёлках. Но, объединившись, они могли свергнуть любого, как преторианская гвардия».

Как луна сияет отражённым светом солнца, так и власть Робыкина является отражением чужой власти. Эта «марионеточность» и несостоятельность Робыкина, его «зицпредседательство», объясняется следующим: «Северстрой был избалован яркими личностями на руководящих постах. Все они прославились либо причудами, либо разного рода страстями, проявлению которых способствовали крупные северстроевские оклады и почти бесконтрольное положение. Но из всех приличных и неприличных свойств их натур всегда выделялись ум, сила воли, страсть и удача в работе. Сложившийся за двадцать лет ореол исключительности, которым обладал каждый начальник геологической службы „Северного строительства“, был автоматически перенесён на Робыкина. Его автоматически окружили люди, которые занимали различные мелкие должности в управлении, но главной должностью которых была близость к начальнику управления. И так как Робыкин всё-таки явных внешних черт исключительности не имел, то молва решила, что Робыкин чрезвычайно хитёр. Что он обладает невероятным даром интриги, что прежнего начальника управления и всех возможных кандидатов на этот пост он переиграл в несколько ходов, что… Надо отдать должное Робыкину – никакими чрезвычайными интригами он не занимался, и его назначение на пост было, может быть, просто следствием его заурядности. Все предшественники наряду с яркими достоинствами обладали и яркими недостатками».

Но даже незаурядные люди, выгодно отличающиеся от Робыкина, вызывающие безусловную симпатию у тех, кто с ними сталкивается, будучи допущены к «машине власти», эксплуатируют её так, что она, чего никогда не случилось бы в руках Чинкова, периодически даёт сбои или переходит на холостой ход. Нравственно безупречный и по-хорошему педантичный арктический супермен Владимир Монголов, пользующийся не только авторитетом у подчиненных, но даже их неподдельной любовью, отдаёт иной раз такие приказы, которые подчинённые не считают нужным выполнять неукоснительно и в полной мере. Когда Монголов приказал Баклакову, отправляющемуся в одиночный маршрут по Кетунгскому нагорью, взять с собой «спальный мешок, пистолет, три банки сгущёнки в качестве НЗ», тот сказал: «Слушаюсь!», но «спальный мешок засунул под койку», а сгущёнку, которую терпеть не мог, просто выкинул. Если бы кто-то из подчинённых Чинкова (обратим, пользуясь случаем, внимание читателя на звуковую связь двух «чин»), не выполнил его распоряжения, то ему пришлось бы испытать на себе различные формы начальственного гнева. Но Монголов слеплен из совсем другого теста, не такого крутого. «Нарушение прямого приказа опечалило и испугало Монголова», то есть вызвало в нём чувства, которые вряд ли бы испытал Чинков, окажись на его месте. Печаль, испуг, жалость – это всё слова не практической речи, виртуозно используемой Будддой при решении поставленных задач, а поэтического языка, приберегаемого Чинковым для особо торжественных случаев и общения с избранными, такими же «богами» Территории, как и он сам («Познай, где свет, – поймёшь, где тьма. Пускай же всё пройдёт неспешно, что в мире свято, что в нём грешно, сквозь жар души и хлад ума», – с улыбкой цитирует Будда Блока в разговоре с Сидорчуком).

Что же обеспечивает Чинкову властную силу такой степени интенсивности? Что позволяет ему подчинять людей своей воле? Что отличает его от людей, которые формально облечены властью, но никем из окружающих не воспринимаются всерьёз? Постараемся разобраться в этом, опираясь на указания и подсказки, разбросанные по тексту романа.

Начнём с выяснения того места, которое занимает Чинков в классификации людей, принятой на всём пространстве Территории.

Куваев намечает такую типологию человеческого материала, возгоняемого в походно-полевых ретортах суровых северстроевских богов: «Если ты неудачлив и слаб, ты – ничтожество в рядах Северстроя. Если удачлив, но слаб, ты – всё-таки личность. Если ты силён и удачлив, ты – личность вдвойне». Чинков, безусловно, и силён, и удачлив, попадая тем самым в последнюю, третью ячейку тарифной антропологической сетки Территории. Есть, впрочем, ещё одно качество, которое в только что приведённой классификации обходится стороной. Это ум, способный принять формы как изощрённого, тренированного чтением множества книг интеллекта, так и природного здравого смысла. Чинков, цитирующий Блока, явно не просто доморощенный мыслитель, склонный к усердному коллекционированию эмпирических фактов. Багаж знаний, которым он обладает, не только выше среднего, но и намного тяжелее того «рюкзака» необходимых практических сведений, который таскает за собой по жизни среднестатистический геолог, будь он полевик или преподаватель Горного института. Интеллект Чинкова ценится «корифеями» Территории наравне с другими качествами, имеющими в их кругу характер добродетели. «Что бы там ни было, но они уважали силу и ум, они уважали удачу», – пишет Куваев. С точки зрения Гурина, Будда не просто удовлетворяет северстроевским требованиям к минимальному уровню интеллектуальной подготовки, но не имеет себе равных в остроте мышления и познавательных способностях. «Учти, что Будда шагу не сделает зря. Он единственный умный человек среди вас, суперменов», – сообщает он Баклакову.

Сила, удача и ум всё же не раскрывают причин таинственной власти Чинкова над людьми. Эти качества не редкость среди тех, кто осваивал Территорию. Должна быть какая-то «добавка», позволяющая Чинкову быть тем, что он есть. Для того чтобы разобраться в её составе, необходимо выйти за пределы моральных критериев поведения – одним из «диадохов» Территории, разделивших между собой её участки после открытия золота Реки, Чинков стал не потому, что чтил этические императивы и неукоснительно соблюдал «золотое правило нравственности». Иными словами, свойства, которые как залог успеха перечислялись ранее (удача, сила, ум), могут быть предложены в качестве желательных и одобряемых всеми. Но Чинков становится Чинковым потому, что без каких-либо угрызений совести – по крайней мере, мы их не наблюдаем – перешагивает через требования морали, переставая быть идеальным образцом для подражания, человеком, которого можно было демонстрировать и юным пионерам, и пламенным комсомольцам, и романтически настроенным первопроходцам. В разговоре с Лидией Макаровной он удивляется, почему за ним закрепилось прозвище Будда. «Глупая и невежественная кличка, не знаю, кто её дал. Я, знаете, специально почитал жизнеописание Гаутамы, прозванного позднее Буддой. Мы с ним антиподы. Он был человек высоких нравственных правил, а я, знаете, грешен. Нет заповеди, которую бы я не нарушил. Он проповедовал созерцание и невмешательство в суетные дела мира, а я вмешиваюсь и суетлив. Он был святым, а меня сочтёт ли кто хоть за элементарного праведника?»

Поговорим подробнее об этих добавочных теневых качествах, делающих из Чинкова не столько человека, сколько легенду – «чёрную» или, наоборот, «светлую», для нас пока не очень важно. В «Территории» прямо сказано, что легенда эта возникла как результат умножения «беспощадности к себе и другим» на фантастическую удачу. Следовательно, множимым романа является качество, которое вслух поощрять не принято, а множителем – вполне легальная северстроевская добродетель, пригодная для пропагандирования среди простого, не рвущегося к власти люда.

Стоит обратить внимание, что беспощадность Чинкова – особого рода. Не щадя тех, кто его окружает и служит средством для достижения поставленных целей, он способен и свою собственную жизнь, если понадобится, принести на алтарь вожделенной победы. Это чрезвычайно важное уточнение, поскольку особей, вывалянных во властных полномочиях, как в дёгте и перьях, и посылающих на убой всех, кроме самих себя, существует огромное количество. Но далеко не каждая из них, попав в Наполеоны, как правило, по партийным спискам, имеет смелость и желание поставить на кон личную судьбу. Чинков сделает это не задумываясь. Эту черту характера Чинкова прекрасно осознает Отто Янович Калдинь, «один из старожилов и основателей Посёлка». Умирая от рака в номенклатурной рижской больнице, Калдинь говорит навестившему его (не из сострадания и желания сказать последнее прости, а по причинам сугубо делового характера) Чинкову: «Теперь я спокоен за управление. Вы бросите на пол свой собственный труп и сами через него перешагнёте, но управление достигнет цели. Я искренне рад».

Однако беспощадность к себе и другим естественным образом переходит в имморализм, отрицающий любые этические принципы. Разумеется, они не отвергаются a priori (над входом в геологическое управление Посёлка не висит надпись: «Падающего – толкни!»), но в случаях, когда достижение желаемого результата требует нравственного выбора, Чинков, не терзаясь раздумьями и сомнениями, отодвигает в сторону соображения абстрактного – и даже конкретного – гуманизма.

Чинкову, когда это диктуется практической целесообразностью, ничто не мешает сменить знак плюс на минус и объявить чёрное белым. Отто Янович Калдинь замечает: «Насколько я знаю вас, моё мнение ничего изменить не может. <…> Я думаю, что, если я предам ваши идеи анафеме, вы скажете, что я вас поддержал». Чинков лишь «усмехается» (Куваев не пишет: «польщённо», однако этот эпитет буквально угадывается между строк) и пытается сохранить официально-парадное лицо советского человека полуооправдательной репликой: «Ну зачем же такое злодейство?» Калдинь же, дни которого сочтены, обмен ритуальными фразами поддерживать не намерен и продолжает называть вещи своими именами. На вопрос Чинкова он отвечает прямо: «Для пользы дела. Разве не оправдание?» Так как дальнейший разговор переходит на другую тему, читатель лишается возможности узнать, считает ли Чинков «пользу дела» подходящим оправданием. Но исходя из того, что мы узнаём о Чинкове по ходу романного действия, он вообще не видит смысла в поиске оправданий для действий, совершённых ради «пользы дела». Эта категория в системе его мировоззрения носит самоценный характер и не нуждается в дополнительных мотивировках и объяснениях.

В погоне за нужным результатом Чинков способен выдать несуществующее за существующее, совершить подлог, пойти на нарушение закона и свода неписаных правил. Он рассказывает Сидорчуку, что разработал для своего «адъютанта» и «гения-промывальщика» Куценко целую систему поощрений на случай успеха: «Если привезёт нужные результаты, я его в старшие инженеры произведу. Диплом нарисую об окончании вуза. Если привезёт именно то, что жду, я его кандидатом наук назначу». Моральная сторона вопроса Чинкова при этом не интересует. Закрадывается подозрение, что и возмездие своим врагам Чинков отмерил на весах, врученных ему отнюдь не богиней справедливости. С той же лёгкостью, с какой он обеспечил бы научную карьеру своему личному порученцу, он при необходимости мог бы разрушить служебное благополучие, семейное счастье и спокойное житьё-бытьё любого недруга, особенно если тот отважился бы вступить с ним в единоборство. Вот эпизод разговора Чинкова с Фурдецким: «Если вы будете мне мешать, – так же просто и весело перебил Чинков, – я вас уничтожу… Советую не думать, а согласиться».

Даже Сидорчук воспринимает поведение Чинкова как греховное, хотя понятия греха, вины и искупления в сознании высокопоставленного советского чиновника имеют особый характер, не укладывающийся в нормы и правила христианской этики. «Наместник! – вздохнул Сидорчук. – Император. В какой круг ада заявку подал? – Лет через десять скажу, – серьёзно сказал Будда».

Правда, существует обстоятельство, которое не даёт поставить Чинкова в один ряд с партийными, номенклатурными и хозяйственными хищниками позднесталинского и хрущёвского времени. У Чинкова с ними те же разногласия, что были у диссидента Андрея Синявского с советской властью, – «чисто эстетические». Так, «Чинков вполне допускал, что в борьбе с ним Робыкин будет использовать все связи, любые средства». Чинков и сам действовал так. Но он считал необходимым в любую интригу вкладывать изящество и красоту. «„Котя играет в очко или в покер. Я играю по шахматным правилам“, – думал Чинков». Надо сказать, что небезразличие к эстетической стороне действительности роднит Чинкова с теми персонажами «Территории», которых по другим ключевым параметрам можно назвать его полными антиподами. Например, убежав «легкомысленным пионером» в одиночный разведывательный маршрут, Баклаков на второй день пути впадает в состояние, напоминающее экстаз романтически настроенного художника-пейзажиста: «Облака разошлись. Тундра засияла жёлтым. Как в мультфильме, выступила синяя гряда Кетунгского нагорья. Над дальним синим туманом отрешённо и чисто сверкал ледовый конус горы, на которой никто не бывал[20]. „Ах, боже мой, боже мой!“ – от избытка счастья вздохнул Баклаков. <…> Прекрасна страна из жёлтой тундры, тёмных гор и блёклого неба. Прекрасно одиночество рекогносцировщика среди неизученных гор и долин. Прекрасно, что ты никогда не умрёшь».

Похожим образом, не утилитарно-прагматически, а вдохновенно-эстетически, ведёт себя и опытнейший геолог Семён Копков. На защите отчётов в управлении Северстроя он «быстро изложил суть рекогносцировки, но, перейдя к месторождению киновари, стал заикаться и даже рассказал, как выглядит месторождение в вечернем августовском освещении». Когда кто-то из «приближённых Робыкина» попытался его перебить, потребовав вести речь «ближе к делу», Копков «остановился и долго смотрел на сказавшего», досадуя, видимо, на эстетическое бесчувствие штатных управленцев Города и Посёлка. И только после этой выразительной паузы произнёс: «Я в-вам разве ан-не-к-кдоты рассказываю?»

Продолжая отыскивать специфические особенности личности Чинкова, отличающие его от остальных корифеев Территории, а также от представителей молодого поколения, идущих им на смену, нельзя не упомянуть редкостное умение Будды разбираться в людях, мгновенно определять их психологию, наклонности, сильные и слабые стороны. Вот, скажем, как он «сканирует» индивидуальные черты Монголова: «Монголов ждал, что в соответствии с обычаями Северстроя последует: „А вы считайте, что это приказ“. И он будет вынужден подчиниться. Но Чинков молчал. Он сидел всё так же, наклонив голову, и вдруг мгновенно и остро, точно щёлкнул фотоаппарат, глянул в глаза Монголову. Так, уколом зрачка в зрачок, оценивают людей бывалые уголовники. Монголов понял, что Чинков с лёгкостью читает его невысказанные мысли» (у Робыкина, кстати, тоже «мгновенный фотографирующий взгляд», но до колюще-режущего чинковского взора ему, безусловно, далеко).

Талант психолога закономерно сочетается у Будды с несомненными актёрскими задатками, позволяющими в разных обстоятельствах исполнять именно ту роль, которую диктует ситуация. Об актёрском даровании Чинкова догадываются все, кто обладает соизмеримой масштабностью личности. Сидорчук думает «о том, что в главном инженере Посёлка пропадает крупный актёр». Отто Калдинь выставляет ему чуть меньший рейтинг, причисляя к «неплохим актёрам». Он, может быть, и не поскупился бы на более крупную похвалу, но, сохраняя предельную объективность, исходит из того, что с «ролью утешителя» Чинков не справится никогда и ни при каких обстоятельствах.

Наконец, мы подходим к той границе, за которой начинаются способности Чинкова, носящие едва ли не сверхъестественный характер. Если не бояться экзотических параллелей, есть все основания приписать ему свойство, обозначаемое туземцами Меланезии и Полинезии словом «мана», – магическую активную силу непонятной природы. Как отмечал Мирча Элиаде, помимо меланезийцев и полинезийцев, «существуют и другие народы, которым ведома такого рода сила, могущая делать нечто реально могущественным в самом полном смысле этого слова». По утверждению Элиаде, «сиу называют эту силу вакан; она присутствует повсюду в Космосе, но проявляется только в экстраординарных явлениях (таких как солнце, луна, гром, ветер и т. п.) и в могущественных людях (колдуне, христианском миссионере, мифических и легендарных существах и т. д.)». Пауль Шебеста, чешский миссионер и этнограф первой половины XX века, так интерпретировал понятие «мегбе», занимавшее в мифологических воззрениях африканских пигмеев то же место, что и мана у полинезийцев: «Мегбе присутствует повсюду, но сила его проявляется не везде одинаково интенсивно и не везде единообразно. У некоторых животных его особенно много. Из людей одни обладают мегбе в большей степени, другие в меньшей. Способных людей отличает именно обилие аккумулированной ими мегбе. Богато наделены мегбе и колдуны. Эта сила представляется связанной с душой-тенью и обречённой на исчезновение со смертью её носителя, переходит ли она к другому лицу или преобразуется в тотем». Итак, окажись Чинков в Республике Конго, помогая строящим социализм конголезцам развивать золотодобывающую промышленность, числящиеся в их рядах пигмеи племени бамбути наверняка стали бы поклоняться ему как обладателю неимоверно сконцентрированной мегбе.

Соратники Чинкова по освоению Территории не пользуются мифологическими терминами, принятыми среди аборигенов тихоокеанских островов или обитателей африканских экваториальных лесов, но причастность Будды к магии, колдовству, чиновничье-бюрократическому «месмеризму» ощущают очень хорошо.

Монголов, к примеру, пообщавшись с Буддой лично, в поле, а не на заседаниях в геологическом управлении, сразу «уверовал… что в главном инженере сидит какая-то чертовщина» и начал задаваться вопросом, несколько странным для советского человека, беспрекословно выполняющего задания партии и правительства: «Уж не колдун ли вы, товарищ Чинков?»

Сидорчук, который, в отличие от Монголова, знает Чинкова очень давно («В своё время он с любопытством и симпатией наблюдал, как этот юный нахал, точно каменный столб в бамбуковой роще, возник и утвердился в рядах Северстроя. Именно Сидорчук подал мысль о выдвижении Будды на соискание Государственной премии, и он же санкционировал его переход в Посёлок…»), воспринимает Будду в том же ключе. Он говорит: «Странный ты человек, Илья. <…> Тебя в темноте испугаться можно. С нечистой силой ты, по-моему, дружбу водишь». Чем больше Сидорчук общается с Чинковым, тем больше на него веет «чертовщиной, таинственной силой, напугавшей когда-то Монголова».

Разумеется, подобное впечатление создаётся не на пустом месте, а на хорошо подготовленной почве конкретных поступков, необычных действий, не поддающихся вразумительному объяснению способностей Чинкова. Он и в самом деле ведёт себя так, как обычный человек вряд ли бы смог. Конечно, в отличие от настоящего сильного колдуна Чинков не сумеет, предположим, призвать или отогнать градовые тучи, остановить бушующую несколько дней пургу, разлучить влюблённых, навести порчу на людей или животных. Но для потрясения воображения обитателей Территории он располагает чрезвычайно богатым арсеналом эффектных средств почти что магического характера.

Во многих эпизодах романа описывается сила взгляда Чинкова, приближающаяся по степени воздействия к умению штатного колдуна кого-нибудь сглазить или изурочить. Заявившись в кабинет Фурдецкого, чтобы заключить с ним пакт о разделении полномочий, а на самом деле – принять присягу в полной лояльности, Чинков «опустился на стул и какое-то время в упор смотрел на Фурдецкого, пока тот не смешался». Жора Апрятин, пытаясь выйти из-под гипноза чинковской харизмы, требует, чтобы Будда больше никогда на него не кричал, но при этом, видимо, опасается, что не выдержит взгляда главного инженера, и «смотрит в землю» (Чинков в этот момент, улыбаясь, «смотрит сверху вниз на темя Апрятина»). Куценко, напротив, настолько сросся со своим начальником, так приучил себя слепо исполнять его волю, что Чинкову достаточно «оглянуться кругом» – адъютант появляется после этого незамедлительно, повинуясь приказу «магнитного взгляда» Ильи Николаевича.

Не только взгляд, но и слова Будды, его жесты и даже настроение завораживают окружающих, заставляя их менять изначально запланированное поведение. Показательна сцена прибытия Будды в аэропорт столицы: «Каторжный воздушный путь эпохи, когда о Ту-104 ещё не знали, не умотал его, а омолодил минимум на десяток лет. Он шёл весело и настороженно, как, допустим, может идти по следу раненого медведя верующий в удачу охотник. В руках Чинков нёс лишь небольшой портфель. На стоянке такси была очередь. Но Будда каким-то неуловимым жестом дал знак шофёру и прошёл дальше к облетевшим берёзкам. Таксист подкатил. Будда шлёпнулся на сиденье, положив портфель рядом, и они помчались через берёзовые леса Внуковского шоссе в Москву».

Зачастую Чинков ведёт себя так, что окружающие невольно отождествляют его либо с каким-то асоциальным чудовищем, либо с типичным представителем инфернальных, потусторонних сил. Наблюдая, как Чинков обходится с Монголовым, Сидорчук ощущает себя зрителем на каннибальском пиршестве: «Монголов коротко кивнул и пошёл прочь от вездехода, чёткая фигура на ослепительно светлом снегу. – Такого мужика укатать, – раздумчиво сказал вслед Сидорчук. – Людоед ты, Илья. – Я, может быть, людоед, но не юная школьница, – пробурчал Чинков. – Кроме эдакого героизма и разэдакой романтики, в людях ещё кое-что вижу. Я в них, как людоед, кое-что понимаю».

Чинков осознаёт, что в глазах многих подчинённых и коллег он имеет статус охочего до человеческой крови вурдалака (под кровью здесь нужно понимать не столько коктейль из эритроцитов и тромбоцитов, сколько жизненную силу, здоровье и эмоции работников Северстроя). Подобная репутация ему, похоже, льстит, но на людях он от неё всячески открещивается, пытаясь доказать, что главные критерии его поступков – разум и практическая целесообразность. Чинков взывает к оппонентам: «Оглянитесь. Вокруг вас Северстрой. А я Чинков. Таких, как я, здесь не судят… Я не вурдалак. Мне ни к чему бессмысленный риск. Особенно, если рискуют люди, нужные мне».

Кинематограф приучил нас к тому, что даже вампиры могут обладать своеобразным обаянием, но это не отменяет необходимости давать поступкам Чинкова итоговую оценку, привязанную к системе нравственных координат. И тут мы вынуждены признать, что по гамбургскому счёту, этическому, а не литературному, Чинков не может претендовать на то, чтобы быть примером для подражания, той ролевой моделью, которую можно предложить пылким романтическим юношам, «обдумывающим житьё» и решающим, с кого «делать жизнь». Некоторые персонажи «Территории» прекрасно это понимают и, отдавая должное управленческим талантам Чинкова, судят его как личность достаточно строго, руководствуясь самыми высокими нравственными принципами. Такая полярность в оценках Чинкова особенно выразительно продемонстрирована в сценах, где Андрей Гурин дискутирует по поводу Будды с Баклаковым и Жорой Апрятиным.

«Вот это босс! – с восхищением сказал Гурин. – Ах, как красиво он тебя обыграл, Георгий. Умница! Монстр! – Он плохой человек (курсив наш. – Примеч. авт.), – сказал Жора. – Тебя высекли. Прими это как мужчина, Георгий. Ты с ним знаком? – Второй раз вижу». Гурин поражён грандиозностью личности Чинкова: «Он великий, Георгий. Я это сразу понял». Но Апрятин не спешит присоединяться к восторгам Гурина, резонно спрашивая: «В чём ты видишь его величие? В хамстве?» Гурин терпеливо объясняет вполне очевидные, с его точки зрения, вещи: «Есть цель. Есть ум. И абсолютно нет предрассудков, именуемых этикой».

Хотя Жора Апрятин не впервые встречается с Чинковым, он не приобрёл ни малейших признаков «иммунитета» к его персоне. А вот Гурин в таком «иммунитете» и не нуждается, поскольку принадлежит к той же породе людей или, если угодно, сверхлюдей, что и сам Чинков. Неслучайно журналистке Сергушовой сразу «почудилось какое-то злодейское очарование в этом лысеющем, с короткой стрижкой, лобастом мужчине». Важно и то, что Гурин – это единственный персонаж романа, на которого практически не действует излучаемая Чинковым магическая сила. Гурин готов признать величие Будды, даже его гениальность, но если другие герои «Территории» ведут себя рядом с Чинковым, как железные опилки вокруг магнита, то он, как и подобает «единичному философу» (такова его самоаттестация), сохраняет по отношению к главному инженеру автономное положение.

Когда Чинков прибывает в лагерь изыскательской партии Монголова, все либо берут под козырёк, либо вытягиваются в струнку. Даже Баклаков, фигура, казалось бы, вполне соответствующая типажу «рыцарь без страха и упрёка», обнаруживает в общении с Чинковым настоящую робость. «Что-то вы, Баклаков, не очень мне нравитесь. Угодливы вы, что ли? Непохоже! Тогда какого чёрта вы боитесь меня?» – удивляется Чинков.

Тем контрастнее и смелее выглядит при общем поклонении поведение Гурина. За доказательствами обратимся к тексту романа: «В палатке Будда тяжело уселся на стул и, невозмутимый, смотрел на стол. Гурин при виде вошедших встал, коротко кивнул и снова улёгся с излюбленным французским романом (на обложке матадор и девица). Жора за ствол подал майору наган с позеленевшими патронами в барабане и завёрнутую в полотенце полевую сумку, вернее, её остатки. Но майор всё косился на Гурина. На задней обложке девица была вовсе без ничего, и блеск её ягодиц на глянцевой обложке кощунственно освещал палатку. И сам Гурин в свежем тренировочном костюме, в каких-то кедах с белой непачкающейся подошвой выглядел кощунственно. Не палатка геологов, а приют иностранных туристов. – С какой целью вы ведёте канавные работы, Апрятин? – тихо спросил Чинков. – При заброске партии с самолёта были замечены развалы кварца. Решили проверить канавами. – И что показал ваш кварц? – Жилы пустые, – сказал Жора. – Низкотемпературный молочный кварц и… более ничего. Майор всё косился на Гурина, закрывшегося обложкой, как будто происходящее его не касалось. – Кто это у вас валяется на койке, Апрятин? – скрипуче спросил Будда. – Андрей! – окликнул Жора. Гурин сел. – Как ваша фамилия? – А ваша? – Я Чинков. Главный инженер управления, где вы работаете, – монотонно сказал Будда. – Андрей Игнатьевич Гурин. Инженер-геолог. – Если вы действительно инженер-геолог, будьте добры к столу. – Чинков отвернулся от Гурина».

Из Гурина, вероятно, вполне мог бы получиться очередной Будда, единолично правящий на какой-нибудь другой Территории. Но для Гурина власть над людьми – пройденный этап существования, поскольку, по его же словам, он «отмаялся величием в юности».

Даже если принять на веру это гуринское признание, ставить знак равенства между Гуриным и Чинковым или считать Чинкова устаревшей версией Гурина нельзя. Ум, сила, энергетический магнетизм, умение заставить других слушаться себя – свойства, встречающиеся как по отдельности, так и вместе. И всё же, судя по всему, Гурин лишён главной специфической особенности Чинкова – пробуждать у подчинённых ему людей чувство сопричастности великому делу, дарить им ощущение осмысленности бытия. Впрочем, для того чтобы подобная реакция появилась, необязательно работать с Чинковым в одной упряжке. Достаточно порой просто столкнуться с ним, как это происходит в эпизоде, когда Чинков, напоминающий Гурину мыслящую статую Командора, занимается тем, чем любил себя развлекать другой памятник – Бронзовый Король из книги Сельмы Лагерлёф «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями». Развлечение это, пусть и нерегулярное, заключалось в сошествии с трона-пьедестала и ночным прогулкам по принадлежащей ему Территории. Одна из таких прогулок завершилась столкновением с местным поселковым Нильсом, который, правда, в отличие от своего шведского собрата, оказался чрезвычайно вежливым и почтительным. Вот что мы читаем об этом: «Чинкова видели ночью, когда он ходил по заснеженному берегу моря. Вода была тяжёлой, как загустевшая нефть. Вдоль медлительных вод медленно прогуливался Чинков в тёмном пальто с каракулевым воротником, в каракулевой полковничьей папахе. Дорожка, по которой ходил Чинков, называлась „тропа бичей“, и здесь пролегала именно ночная тропа, на которой безмолвно выясняли отношения, мелькали туда-сюда быстрые ночные фигуры. Но так как истинный ночной человек издали чувствует величие, то Чинкову здесь никто не мешал. Лишь однажды в освещённом портовыми прожекторами пространстве на него набежал безвестный малый в телогрейке и кепке, натянутой на уши. Малый глянул на массивную фигуру Будды, зачем-то обежал кругом. – Вот ведь человек! Встретишь такого и жить хочется, – сказал он из-за спины. Чинков медленно развернулся, в упор посмотрел на малого и улыбнулся. Но тот, отмахнувшись с комическим ужасом, уже убегал на лёгких ногах неимущего человека».

Итак, настало время окончательно разобраться, что же именно обеспечивает Чинкову не только власть над людьми, но и способность даровать им желание жить, которое, безусловно, дорогого стоит. Вернёмся к «воле к власти» – категории, чьё содержательное наполнение мы уже частично обозначили ранее.

Стоит повторить, что воля к власти, которой наделён Чинков, отнюдь не равна стремлению начальницы отдела кадров или работницы ЖЭКа всласть поиздеваться над просителем. Не следует её трактовать и как наполеоновские амбиции пышноусого сверхчеловека – именно так в массовом сознании воспринимается понятие воли к власти в философии Фридриха Ницше.

Современный французский философ Люк Ферри дал интересную интерпретацию ницшевской «воли к власти», важную, на наш взгляд, для правильного истолкования личности Чинкова. «Воля к власти, – пишет Ферри, – не имеет ничего общего со вкусом к власти, с желанием занять какой-либо „важный“ пост. Речь идёт совсем о другом. Воля к власти – это воля к интенсивности, стремящаяся во что бы то ни стало избежать внутренних терзаний… которые по определению ослабляют нас, поскольку силы до такой степени нейтрализуют друг друга, что жизнь в нас чахнет и слабеет. А значит, речь идёт не о воле к завоеванию, к деньгам или к политической власти, а о глубоко внутреннем желании максимальной интенсивности жизни, которая не обеднялась и не ослаблялась бы этими терзаниями, а наоборот, была бы как можно более живой и энергичной. <…> Воля к власти – это не воля к обладанию властью, а, как утверждает сам Ницше, „воля к воле“, воля, которая желает саму себя, жаждет своей собственной силы и не хочет, чтобы её ослабляли внутренние страдания, чувство вины, неразрешённые конфликты. Поэтому она реализуется только средствами „величественного стиля“, в таких жизненных моделях, которые позволяют наконец покончить со страхами, сожалениями и угрызениями совести…»

Но, это необходимо подчеркнуть особо, «величественный стиль» Чинкова, навязываемая им – и себе, и другим, – максимальная интенсивность жизни не являются выражением его индивидуального состояния, замкнутого и самодовлеющего. Если бы Чинков лишь упивался собственным величием, позволяя избранным греться в его лучах, он не стал бы Буддой, дарующим даже поселковым бичам уникальное чувство не напрасно проживаемой жизни. По большому счёту, Чинков – это мощный ретранслятор некой иной силы высшего порядка, вносящей осмысленность в повседневное человеческое существование. Хотя в «Территории» конкретные исторические эпохи накладываются друг на друга (позднесталинское время мирно соседствует с оттепельными шестидесятыми), правильно понять личность Чинкова и разгадать секрет его магического влияния на окружающих можно только вооружившись имперской «оптикой» послевоенного десятилетия. Обращение к ней вполне оправданно, поскольку оторвать Чинкова от той системы ценностей, которую с некоторой долей условности можно назвать «сталинистской», практически невозможно. Когда Куваев именовал главного прототипа Чинкова – Николая Ильича Чемоданова – «бериевцем по закалке», он отнюдь не стремился к эффектным фигурам речи, а пытался дать максимально точную характеристику этому незаурядному человеку. Не желая углубляться в социопсихологический этюд о сталинско-бериевской модели поведения, считаем верным привлечь к раскрытию специфики образа Чинкова роман Александра Терехова «Каменный мост», опубликованный в 2009 году, но посвящённый «величественному стилю» сталинской эпохи. Размышляя о мотивах, которые двигали её героями, безымянными или всенародно известными, Терехов приходит к выводу, что главным для них было «сохранить свою причастность к Абсолютной Силе, дававшую им сильнейшее ощущение… бессмертия». По мнению Терехова, «только по недомыслию можно сказать, что прожили они в оковах». «Они прожили со смыслом. Определённым им смыслом. И выпадение из него было большим, чем смерть, – космической пылью, Абсолютным Небытием, а про Абсолютное империя дала им чёткое представление. <…> Сверхпроводимость – вот что они должны были исполнять и исполняли. Гони по цепи имперскую волю, не становись для неё преградой, а напротив, разгоняй и усиливай своим существом – это едино понимали и наркомы, и пехотинцы».

Не только наркомы и пехотинцы, добавим мы, но также главные геологи, начальники северстроевских управлений, простые шурфовщики и промывальщики. Как морской транспорт доставлял на Чукотку, отрезанную от Большой земли, необходимые грузы и продовольствие, так и Чинков ретранслировал своим подчинённым ту самую «имперскую волю», усиливая её личной харизмой.

В том, что именно такова персонажная функция Чинкова, сомнений нет. Однако говорить, что она идеально синхронизирована с другими элементами романной конструкции, увы, не приходится. Жизненная философия, усвоенная Чинковым, неизбежно оборачивается постоянным отрицанием и нейтрализацией достигнутых им успехов. Основной постулат этой философии Чинков формулирует в диалоге с Сидорчуком. «Самовлюблённый ты человек, товарищ Чинков. Пуп земли», – говорит ему Сидорчук. На что Чинков отвечает: «Я пуп Территории. В этом и есть моя сила. Меня отец так воспитал. Всегда стремиться на мостик, если ты даже трюмный матрос. Но стремиться за счёт своей силы. Гордый был у меня старик. Военно-морская школа».

Чинков, излагающий Сидорчуку своё жизненное кредо, безусловно искренен. Но если рассматривать его поступки через призму постоянного «стремления на мостик», то возникает некоторое противоречие: Чинков при всех его талантах и способностях всегда занимает место, условно говоря, «трюмного матроса». Для Монголова, Апрятина, Баклакова и других северстроевцев Посёлка он – капитан, возвышающийся над всеми на своём мостике. Однако для Робыкина, например, он всего-навсего «трюмный матрос», но только с непомерными амбициями и желанием подстрекать команду к бунту и полному захвату корабля. Если бы Чинков действительно следовал заветам отца, он бы никогда не останавливался на ранее достигнутой ступеньке карьерной лестницы: поднявшись вверх на один шаг, он бы уже спустя мгновение ощущал себя «трюмным матросом», испытывающим потребность подняться на очередной капитанский мостик. Перефразируя известное пушкинское стихотворение «К портрету Чаадаева», можно сказать, что в Риме Чинков был бы Брут, в Афинах Периклес, а в Посёлке он лишь главный инженер местного управления Северстроя.

Каким бы могущественным и харизматичным ни был Чинков, за ним всегда будет маячить призрак иной, более значительной силы – Государства. Подчеркнём: не советского, не государства рабочих и крестьян, а Государства как такового, не связанного какими-либо отношениями с Коммунистической партией. Утверждать это позволяет полное отсутствие в «Территории» типичных для советского производственного романа дифирамбов по адресу партийных чиновников: мудрых секретарей обкомов, честных руководителей низовых ячеек, всепроникающих своим быстрым разумом замполитов и проч. Единственным исключением, да и то частичным, является экскурс о Марке Пугине – основателе Посёлка. Но и в этом биографическом отступлении тема ВКП(б) и её волшебных излучений, вызывающих пассионарные мутации в живых организмах, напрямую не присутствует. Куваев только мимоходом замечает, что Пугин «единолично олицетворял советскую, партийную и прочую власть для севера Территории». Говоря же о той миссии, с которой Пугин, этот «специалист по национальному вопросу», сильно «напоминающий бородатого простодушного гнома в шинели», прибыл на Чукотский полуостров, Куваев полностью избегает лозунгов коммунистической выделки. Пугин, по его словам, стремился к «скорейшему и немедленному приобщению пастухов и морских охотников к европейской культуре и общему ритму страны». Легко догадаться, что такие же задачи могли быть поставлены и перед царским чиновником, и перед эмиссаром Временного правительства.

Возвращаясь к вопросу о том, какая таинственная сила скрывалась для Чинкова, да и для Куваева за словом «государство», имеет смысл обратиться к более авторитетным философским трактовкам данного понятия, чем те, которые в эпоху Северстроя (Дальстроя) можно было получить от лекторов Всесоюзного общества «Знание» и преподавателей Высшей партийной школы. О глубоком интересе Куваева к русской и зарубежной классической философии мы уже писали, а Чинков имел в своём распоряжении «библиотеку известного философа-идеалиста, эмигрировавшего в конце двадцатых годов», которую тщательно штудировал. Так вот, Государство для Чинкова – это не инструмент диктатуры пролетариата, не Верховный Совет СССР и не Политбюро ЦК КПСС, а нечто совершенно гегелевское, относящееся к сфере саморазвёртывания Абсолютного Духа. Чинков наверняка бы вполне благосклонно отнёсся к следующим определениям из «Философии права» Гегеля: «Государство само по себе есть нравственное целое, осуществление свободы, осуществление же свободы есть абсолютная цель разума. Государство есть дух, стоящий в мире и реализующийся в нём сознательно, между тем как в природе он получает действительность лишь как иной, чем он, как спящий дух. <…> Существование государства, это – шествие бога в мире; его основанием служит сила разума, осуществляющего себя как волю. При мысли о государстве нужно иметь в виду не особенные государства, особенные учреждения, а скорее идею самое по себе, этого действительного бога» (возможно, слово «бог» вызвало бы у Чинкова ироническую усмешку, но человек, носящий кличку Будда, несомненно, нашёл бы к нему политкорректный синоним, устроивший бы даже контролирующие партийные органы).

Такое отношение к государству, пусть и «перекодированное» с языка гегелевской философии на речь циркуляров Северстроя, многое объясняет в самоотречении «богов» Территории, среди которых занимает своё место и Чинков. Кефиру, Седому и ещё не подвергнувшемуся сакрализации Баклакову эти открывшие золото Реки люди действительно представляются богами, но для холодного надличностного разума, «осуществляющего себя как волю», они «просто старые ездовые псы, которые тянут нарту валюты для государства». Чинков настолько озабочен тем, что существует риск принести на алтарь государства недостаточно богатую жертву, что вопрошает Сидорчука, имеющего возможность регулировать размер северстроевских жертвоприношений, в том числе и человеческих: «Простит ли тебе государство, что ты не использовал нас до конца?» Бесконечные «мозоли и пот работяг под кличками и без них», любые лишения и трудности, претерпеваемые обитателями Территории, оправдываются только тем, что «государство получило новый источник золота».

Алексей Фёдорович Лосев писал, что в эпоху античности «судьба есть первообраз для богов, а боги – подражание судьбе». Заменив в этой формуле слово «судьба» словом «государство», мы получим тезис, адекватно описывающий положение дел в мироустройстве Территории: «Государство есть первообраз для богов, а боги – подражание государству». Следовательно, могущество Чинкова и прочих богов Территории не абсолютно, так как ограничено безразличным к отдельному человеку государством. Развивая намеченную параллель, можно сказать, что Баклаков – это Геракл, которому ещё предстоит войти в сонм богов, преодолев все положенные испытания, Чинков – его отец Зевс, а Сидорчук и остальные первооткрыватели Территории – титаны и Крониды, которые вот-вот расстанутся со своей властью. Что касается государства, то оно функционирует в романе Куваева как персонификация Судьбы, повелевающей всеми: и простыми смертными, и любыми богами (так же обстояло дело и в древнегреческой мифологии, где насельники Олимпа были вынуждены подчиняться воле различных олицетворений Судьбы, наподобие Ананке, мойр и т. п.).

Подводя итог, скажем, что фигура Чинкова чрезвычайно трагична. Опора всех его поступков, фундамент его личной этики и онтологии – это не бог, не религия, не вера в построение коммунизма, не швейцеровское «благоговение перед жизнью», а служение интересам государства. Подобный этатизм, граничащий с чуть ли не самурайской преданностью «господину», может вызывать уважение и даже восхищение, но не способен наполнить бытие человека подлинным смыслом, остающимся равным самому себе даже тогда, когда государство рушится, присоединяется к другому государству, меняет «вывеску», обнаруживает свою отрицательную сущность или совершает ещё что-нибудь малопривлекательное и постыдное. Как ни крути, а быть, например, рабом божиим – вещь куда более достойная и приемлемая, чем находиться в услужении у государства, пусть оно будет тысячу раз имперским, теократическим, аристократическим, нордическим и стойким.

Чтобы понять, насколько зыбкой была та почва, на которой Чинков выстроил оправдание своей жизни, достаточно посмотреть, что случилось со старейшими чукотскими золотыми месторождениями в постсоветское время.

Каральвеемское месторождение передавалось от одного акционерного общества, заканчивающего свою деятельность банкротством, к другому – более или менее удачливому, но нацеленному, по сути дела, только на обогащение тех, кто владеет контрольным пакетом акций. На данный момент ОАО «Рудник Каральвеем» входит в Группу Auramine Resources, которая управляет золоторудными активами международной корпорации Leviev Group в России.

Месторождение Валунистое с 2011 года перешло под контроль горной компании, принадлежащей Роману Абрамовичу.

Месторождение Песчанка находится в ведении инвестиционной компании Millhouse Capital UK Ltd, созданной Романом Абрамовичем совместно с гражданином США Евгением Швидлером (штаб-квартира компании базируется в Лондоне).

Пожалуй, можно не продолжать. Интереснее представить ситуацию, гипотетическую, конечно, при которой доживший до «святых» 1990-х или до «стабильных» 2000-х Чинков вопрошал бы кого-нибудь из топ-менеджеров Millhouse Capital UK Ltd, прибывших инспектировать недавно купленные чукотские месторождения (он по-прежнему числился бы при них кем-то вроде главного инженера-геолога): «Простит ли тебе Роман Аркадьевич, что ты не использовал нас, молодых и старых золотодобытчиков, до конца? Не хочет ли он, чтобы я нашёл для него новый источник золота? Доволен ли он тем, как мы, ветераны и новички золотодобычи, подобно поджарым ездовым псам, тянем для него нарту с валютой? Какая погода нынче в Лондоне? Могу ли я рассчитывать на золотой парашют?»

Нет нужды пояснять, что слова эти из уст Чинкова никогда бы не прозвучали. И вовсе не потому, что Чинков – принципиальный противник частной собственности (феномен «красных директоров» доказывает возможность стремительного, как во время ураганного отёка легких, превращения партийного билета в чековую книжку). Невозможность такого речевого поведения обусловлена тем, что «величественный стиль», которым пронизана вся жизнь Чинкова, никак не стыкуется с очередной российской эпохой, «когда начальство ушло». В мире вчерашних барыг и бывших преподавателей научного коммунизма, присягнувших то ли фон Хайеку, то ли коллективному астральному телу солнцевской братвы, ему совершенно нечего делать. Нечего там делать и Баклакову.

Только Робыкин будет в нём своим. Котя – самое подходящее имя для героя нашего времени.

Распространено мнение, что название «Территория», на котором Куваев остановился, перебрав множество других вариантов, представляет собой оммаж, или, говоря проще, символическую отсылку к производственным романам Артура Хейли. Мнение это основывается на признании самого Куваева, сделанном им в переписке с Людмилой Стебаковой, главным редактором Магаданского книжного издательства: «Роман печатается в журнале „Наш современник“, № 4. Называется он „Территория“, по аналогии, что ли, с романом „Аэропорт“. Романом в журнале очень довольны, предсказывают ему будущее. Но это время покажет».

Не нужно думать, однако, что личные признания писателя – неопровержимый аргумент, гарантирующий обретение истины в последней инстанции. Даже в юриспруденции признание обвиняемого не рассматривается в качестве «царицы доказательств». Можно, предположим, сколько угодно ссылаться на многочисленные высказывания Максима Горького, пытавшегося внушить читателям представление о всецело негативном характере образа Луки, но любой, кто имел желание ознакомиться с текстом пьесы «На дне» самостоятельно, без обращения к соответствующей критической литературе и консультациям учителя средней школы, прекрасно понимает: Лука не столько бродячий торговец утешительным опиумом сладкой лжи, который должен быть как можно скорее изгнан из костылёвской ночлежки, сколько alter ego автора, персонаж в большей степени положительный, чем отрицательный.

В приведённых выше словах Куваева сопоставление названия «Территории» с названием романа Артура Хейли «Аэропорт» выглядит, честно говоря, как с трудом подысканная аналогия, причём очень и очень приблизительная (оговорка «что ли» о том красноречиво свидетельствует). Очевидно, писатель и сам не мог внятно сформулировать, чем так хорошо заглавие «Территория». А так как лучший способ определить нечто неизвестное – это сопоставление с более известным явлением, он и вспомнил популярный производственный роман Артура Хейли, который, если вдуматься, сближает с «Территорией» лишь жанровая принадлежность. Но и она, будем последовательны, отнюдь не является безусловной. Да, в романах Хейли подробно и со знанием дела описывается устройство и механизм работы той или иной корпорации, предприятия или сегмента экономики, и это, казалось бы, даёт основания сопоставлять жанр «Аэропорта» и «Территории». Однако к произведениям Хейли термин «производственный роман» приложим как ярлык, в равной степени относящийся и к форме, и к содержанию текста. К «Территории» же словосочетание «производственный роман» можно прикрепить только как легко отклеиваемую этикетку, облегчающую прохождение советских цензурных препон (раз «производственный», значит, о рабочем классе – можно безбоязненно печатать), но не раскрывающую ни специфику художественного построения книги, ни её смысловые особенности. Романы Хейли, даже если слепить из них один громадный текст, начисто лишены того качества, которое характеризует творческое мышление Куваева: неустанный поиск конечных ответов на фундаментальные вопросы человеческого бытия. Излишне напоминать, что «Территория» – это не рассказ о том, как функционирует геологическая разведка на севере России, не беллетризованное описание корпоративной этики Дальстроя, а по-настоящему оригинальное повествование об обретении человеком собственной сущности в экстремальных условиях. Мы гораздо ближе подойдём к истине, если назовём «Территорию» экзистенциальным романом в авантюрно-приключенческой оправе. Никакого производственного «хейлианства» в ней нет и в помине.

Если уж говорить о каких-то реальных перекличках, связывающих заглавие куваевской «Территории» с другими текстами зарубежной художественной литературы, то нельзя не вспомнить роман Джеймса Фенимора Купера «Шпион, или Повесть о нейтральной территории» (1821). Контрастирующее с куваевской лаконичностью многословие американского классика не должно нас смущать: оба произведения можно сравнить хотя бы на основании экзотического материала и напряжённого сюжета. И пусть в оригинале у Купера использовано слово ground, которое само по себе обозначает «землю», «почву», «грунт», «поверхность», передача его лексемой «территория» давно и прочно утвердилась в русской литературной традиции. Куда важнее то, что куваевская Территория, в отличие от куперовской, полностью лишена «нейтральности» – она заставляет всех, кто по ней перемещается, вести себя строго определённым образом.

По нашему мнению, одним из стимулов, побудивших Куваева назвать свой роман «Территория», было знакомство с повестью братьев Стругацких «Пикник на обочине». Этот культовый для советской фантастики текст преломился в книге Куваева на самых разных уровнях. Разумеется, тем или иным способом уравнивать названия «Территория» и «Пикник на обочине» – занятие абсурдное. Связующим звеном выступает в данном случае не автономно существующее заглавие, а ключевой для обоих текстов образ особого пространства: Территория у Куваева и Зона у Стругацких. И дело здесь не в синонимичности указанных слов, а в той совпадающей функции, которую Зона и Территория выполняют в художественных мирах интересующих нас произведений.

Но прежде чем перейти к её характеристике, уточним хронологию. Первая публикация «Территории», как известно, состоялась в 1974 году в журнале «Наш современник» (№№ 4–5). «Пикник на обочине» тоже увидел свет не в книжном издании, а в виде порционных поступлений читателям ленинградского журнала «Аврора», где был напечатан в 1972 году (№№ 7–10). Повесть братьев Стругацких Куваев прочёл в ходе работы над своим романом (уверенность в этом подкрепляется и наличием в сохранившейся библиотеке писателя номеров журнала «Аврора», и воспоминаниями Юрия Васильева, запомнившего, как его друг «вечерами напролет глотал братьев Стругацких, Брэдбери и Лема»).

Ошибочно полагать, будто Куваев, ознакомившись с «Пикником на обочине», принял решение встроить какие-то особенно понравившиеся куски повести в собственный текст или заняться плохо замаскированным цитированием полюбившихся отрывков. Отношения «Территории» к «Пикнику на обочине» сводятся, с одной стороны, к существованию в романе Куваева аллюзий на повесть Стругацких, а с другой – к реализации в обоих текстах общих сюжетных и образных схем, происхождение которых коренится не столько в плоскости литературных влияний и заимствований, сколько в сфере коллективного художественного бессознательного.

Не ставя перед собой задачи зарегистрировать все точки схождения «Территории» и «Пикника на обочине», остановимся на наиболее важных и заметных из них. Начать, пожалуй, нужно с того, что оба текста демонстрируют схожую организацию пространства, построенную на противопоставлении Большой Земли и периферийного локуса, именуемого в одном случае Территорией, а в другом – Зоной. Доступ к этим локусам – дело чрезвычайно затруднительное, сопряжённое с опасностями, преодолеть которые способны только люди особого покроя – северстроевские «боги» и хармонтские сталкеры. Хотя Территория появилась как результат длительных геологических процессов, а Зона стала следствием инопланетного вторжения пришельцев, устроивших «пикник на обочине» Вселенной, оба этих не до конца замкнутых анклава имеют приметы ярко выраженной неземной – или внеземной – реальности. Рэд Шухарт, отправляясь в Зону, получает возможность лицезреть и осязать артефакты иных миров, располагающихся, быть может, за миллионы световых лет от Земли. Но и Баклаков с Чинковым, садясь в самолёт в каком-нибудь подмосковном аэропорту, чтобы после многих часов лёта добраться, наконец, до Территории, знают: рейс их «кончится не на той планете, на которой начался». Сталкеров, с огромным риском для жизни совершающих регулярные вылазки в Зону, интересует прежде всего «хабар» – предметы инопланетного происхождения («пустышки», «белые обручи», «чёрные брызги», «этаки»), продажа которых приносит им гарантированный высокий доход. Куваевские профессиональные геологи и старатели также прокладывают сверхтрудные маршруты по Территории, чтобы разыскать «хабар» (они не пользуются этим словом, но если мы вспомним, что словари толкуют «хабар» как «прибыток» и «поживу», то употребление его в данном контексте будет вполне уместно), нужный Стране Советов: олово, киноварь, драгоценные металлы. Конечно, большая часть смелых разведчиков недр действует вполне легально, получая от государства вознаграждение за свой труд. Но среди тех, кто промышляет поиском «хабара» Территории, есть и люди, приближающиеся к статусу сталкеров, такие как напоминающий чем-то Стервятника Барбриджа беглый уголовник по кличке Пустой, «находящийся в бегах уже три месяца» и несущий с собой «два килограмма пылевидного золотого песка».

Раз уж мы упомянули золото, нельзя не напомнить, что если герои Куваева согласны на золото в любой форме, огромных ли это размеров самородок или крошечная крупинка в промывочном лотке, то сталкеры Хармонта мечтают исключительно о Золотом Шаре, исполняющем сокровенные человеческие желания.

И в пределах Зоны, и на некоторых участках Территории встречается особая категория людей, которые никому не служат, в том числе и самим себе (даже Рэдрик Шухарт – верный слуга своей собственной персоне, несмотря на его способность искренне любить других: Мартышку, Гуту, отца или Кирилла Панова). Эти люди живут, подчиняясь ритму природы, какой бы аномальной она ни была, и образуя с ней симбиотическое единство. По словам Рэда Шухарта, где-то «в горах… на северо-западе» обитают какие-то «пастухи», наладившие с Зоной режим сосуществования. Загадочным пастухам Зоны соответствуют чукчи-кочевники Территории, олицетворяемые в первую очередь стариком Кьяе.

И в повести Стругацких, и в романе Куваева действуют организации, отвечающие за «научно-хозяйственное» освоение Зоны и Территории. В первом случае это Хармонтский филиал Международного института внеземных культур, во втором – пресловутый Дальстрой. Каждая из этих административных единиц идентична, по сути дела, государству в государстве и характеризуется полувоенной дисциплиной.

Но главными «героями» и того и другого текста следует всё-таки считать Зону и Территорию. Остановимся подробнее на их пространственно-временных параметрах, на том, что с лёгкой руки Михаила Бахтина принято называть хронотопом.

Что касается пространства, хотя правильнее вести речь о едином пространстве-времени, то и сталкерам, и работникам Дальстроя приходится прокладывать маршруты через места, полные смертельной опасности. Уже само «название Территории, даже само решение попасть туда служит гарантией приключений», – читаем мы у Куваева. О тех смертельных ловушках, которые приготовила сталкерам Зона, рассуждать можно бесконечно: встреча с «ведьминым студнем», «комариной плешью», «жгучим пухом» и «мясорубкой» приводит, как правило, либо к тяжёлым травмам, либо к летальному исходу (нужен настоящий талант, чтобы, подобно Рэду Шухарту, обходить эти аномалии Зоны, сохраняя жизнь себе и своим спутникам). Фактически и Зона, и Территория требуют постоянных человеческих жертвоприношений. Можно даже утверждать, что получение «хабара» подчиняется правилу эквивалентного обмена: чтобы выбросить на чёрный рынок Хармонта очередную партию артефактов Зоны, чтобы дать государству золотой песок или нужное для оборонных целей олово, необходимо принести ответный дар в виде чьей-то смерти, болезни или увечья. Зона и Территория не могут расставаться со своими сокровищами просто так – они жаждут возмещения утраченного даже за счёт человеческой жизни.

Вполне понятны поэтому ощущения Рэда Шухарта, который выходит из зоны с такой редкой добычей, как «полная пустышка». Своё состояние он описывает с бьющей через край экспрессивностью: «Заперся в кабинке, вытащил флягу, отвинтил крышечку и присосался к ней, как клоп. Сижу на лавочке, в коленках пусто, в голове пусто, в душе пусто, знай себе глотаю крепкое, как воду. Живой. Отпустила Зона. Отпустила, поганка. Стерва родимая. Подлая. Живой. Ни хрена новичкам этого не понять. Никому, кроме сталкера, этого не понять». Он ещё не знает, что Зона отпустила его не просто так, а выторговав себе солидное отступное – жизнь Кирилла Панова, который умрёт через несколько часов после возвращения из совместной вылазки с Шухартом.

Присущее Территории свойство поглощать причитающуюся ей человечью долю становится предметом обсуждения после спасения Салахова и Васьки Феникса: «Поздней ночью, когда уже расходились и шли в двадцать пятый барак, кто-то сказал в темноту: – Эта весна плохая, ребята. Вот увидите: Территория в эту весну своё заберёт. Сашка Цыган вынырнул, Феникс вынырнул. Значит, будет кто-либо другой. Фразу запомнили». Как выяснилось чуть позже, запомнили её не зря. Своим Территория посчитала дядю Костю, трактор которого во время одного из рейсов провалится под лёд одного из притоков Серой реки. Стоить обратить внимание на уже упомянутый способ увековечения памяти дяди Кости, выбранный ритуальными специалистами Дальстроя. Они похоронили его «на верху обрыва, а рядом с памятником поставили стоймя, как они были во льду, железные тракторные сани для перевозки тяжёлых грузов». И «можно думать, что необычный этот памятник простоит очень долго, потому что железо слабо ржавеет в климате Территории, а пурги зимой полируют его». В этих эскизах дальстроевской погребальной обрядности ценно указание на необычайную коррозионную стойкость объектов, оказавшихся внутри границ Территории. Ещё большую стойкость приобретают предметы, находящиеся в условиях Зоны. Так, Рэду Шухарту «очень не нравятся» грузовики рядом с гаражом: «Тринадцать лет под открытым небом стоят, а всё как новенькие… В двадцати шагах бензовоз ржавый, как решето, а они будто только что с конвейера… Ох уж эта Зона!»

Тот, кто внимательно читал «Пикник на обочине», знает, что Зона, расположенная по соседству с Хармонтом, не единственный след, оставленный загадочными пришельцами на поверхности планеты Земля. Совокупность этих следов образует так называемый радиант Пильмана. Что скрывается за этим термином, разъясняет человек, чьим именем радиант и назван, лауреат Нобелевской премии доктор Валентин Пильман. «Послушайте, земляк, – говорит он специальному корреспонденту Хармонтского радио. – Радиант Пильмана – это совсем простая штука. Представьте себе, что вы раскрутили большой глобус и принялись палить в него из револьвера. Дырки на глобусе лягут на некую плавную кривую. Вся суть того, что вы называете моим первым серьёзным открытием, заключается в простом факте: все шесть Зон Посещения располагаются на поверхности нашей планеты так, словно кто-то дал по Земле шесть выстрелов из пистолета, расположенного где-то на линии Земля – Денеб. Денеб – это альфа созвездия Лебедя, а точка на небесном своде, из которой, так сказать, стреляли, и называется радиантом Пильмана».

Несмотря на то, что разного рода пришельцы не «загадили» пространство Территории, в нём существует то, что можно считать аналогом радианта Пильмана. Как Зоны располагаются на Земле в определённом порядке, так и золотоносные россыпи Территории в своей мнимой хаотической разбросанности подчиняются строгой закономерности, обнаруженной Сергеем Баклаковым. Он установил, что золото Территории буквально привязано к разломам земной коры. «Если они, – догадался Баклаков, – формируют речные долины, то в зоне пересечения древних разломов коренное ложе долины будет иным, углублённым, или смещённым в сторону, или более широким. Именно в зоне пересечения разломов может прятаться россыпь в уготованной для неё ловушке. Россыпь не по всей долине, а там, где долину пересекает другой разлом». Золотоносные россыпи Территории легли на её карту подобно тому, как расположились на глобусе все шесть Зон Посещения – в виде «некой плавной кривой» (если даже эта кривая будет не столько плавной, сколько ломаной, намеченное совпадение останется в силе). Кривая эта, кроме того, чем-то напоминает маршрут «убегания» тех металлов, которые с необычайным упорством ищут герои других произведений Куваева. Как наверняка помнит читатель, особым образом расставленные ловушки поджидают, например, «беглянку ртуть» в раннем рассказе «Гернеугин, не любящий шума».

Посмотрим теперь, каковы временные признаки Зоно-Территориального хронотопа. В разных местах и Зоны, и Территории время может протекать по-своему, коррелируя с психологическим состоянием попавшего туда человека, но и в близлежащих к Хармонту землях, и в окружающей Город и Посёлок тундре ход часовой стрелки бесконечно далёк от нормального, привычного рядовому обывателю движения «посолонь» – вслед за перемещением солнца. Рэдрик Шухарт прямо говорит: «Да, господа мои, в Зоне времени нет». Кьяе, абориген и по совместительству дух-хранитель Территории, уверен, что там, где он кочует со своими оленями, время может течь в любую сторону, в какую ему заблагорассудится: не только из прошлого в будущее, но и из будущего в прошлое. Услышав выстрел Баклакова, Кьяе думает: «Это выстрел, наверное, пришёл из-за дальних холмов Времени, может быть, он прозвучал пять или десять лет назад, а теперь вернулся. Наверное, так. Или пришёл из будущего».

Тип времени, отменяющий обычную хронологическую протяжённость, удобнее всего назвать вечностью. Интуитивно мы понимаем, что сталкер, пробравшийся в Зону, имеет больше шансов столкнуться с вечностью, чем геолог Дальстроя, совершающий пешие маршруты по закоулкам Территории. Однако для персонажей куваевского романа границы Территории текучи, растяжимы и подвижны. Где бы ни оказался тот же Баклаков, он мгновенно преобразует пространственную структуру окружающего мира, создавая вокруг себя очередную Территорию. Она становится, если можно так выразиться, «переносной» окружностью, центр которой везде, а радиус простирается в бесконечность. Потому даже Узбекистан, куда Баклаков отправляется, чтобы найти бывшего дальстроевца Катинского, входит в число районов Территории, пусть и очень отдалённых. Именно в Хиве, одном из древнейших городов Узбекистана, находится мавзолей Пахлаван-Махмуда – объект, наделённый мощной мистической силой, равнозначной той, что присуща некоторым аномалиям и артефактам хармонтской Зоны. Это сакральное сооружение, существующее, кстати, и в реальной действительности, Баклакову советует посетить женщина-археолог, занимающаяся раскопками старого Хорезма (родство профессии археолога ремеслу сталкера сомнению не подлежит). В её интерпретации, звучащей почти как туманное пророчество оракула, мавзолей Пахлаван-Махмуда по эффекту воздействия на человека напоминает пресловутый Золотой Шар. Диалог, который она ведёт с Баклаковым, делает эту аналогию вполне уместной: «Вам обязательно надо в нём побывать. Обязательно. – Почему же именно мне и обязательно? – усмехнулся Баклаков. – Я людей угадываю по лицам. У вас неплохое лицо. Быстрого успеха вы ни в чём не добьётесь. Внешность неподходящая, и таланта не видно. Но есть в вас какое-то внутреннее упрямство. Оно и не даст вам прожить нормальную среднюю жизнь. Вы кто? – Геолог. Работаю на севере. А мавзолей всё-таки тут при чём? – Вам просто надо сесть и смотреть на купол. Если он вам не поможет, не объяснит что-то, человек вы пропащий, и я просто ошиблась. Сделаете? – Я на один день. Требуется повидать человека и возвращаться. – Перебьётесь, – равнодушно сказала она. – Один день, три дня… – Проверим, – недоверчиво усмехнулся Баклаков и попытался поймать её взгляд за круглыми учительскими очками».

Выполняя странное пожелание своей случайной попутчицы, Баклаков, оказавшись в Хиве, отправляется к загадочному мавзолею. Первый визит не принёс того, что блаженный Августин называл «иллюминацией» – озарения свыше, раскрывающего человеку смысл бытия и глубины его души. Но и бесполезным этот визит не был, поскольку, ограничившись созерцанием мавзолея снаружи, Баклаков всё-таки «понял, что женщина-археолог права: он приехал в нужное место в нужное время». «Иллюминация» наступила только после встречи с Катинским, выглядящим, к слову, как дух Меркурий (мало того что в глаза Катинского, казалось, была «налита какая-то подвижная, блестящая жидкость», так ещё и все движения его толстого тела напоминали перемещения «ртутного подвижного шарика»). Краткая беседа с этим удалившимся в изгнание стражем врат золота Территории придала Баклакову странное ощущение близости к разгадке всех её тайн: «Он почти бегом направился в мавзолей Пахлаван-Махмуда. У святого источника было несколько женщин с кувшинами. Они быстро ушли. Баклаков прошёл внутрь и, когда глаза привыкли к темноте, увидел белую вязь на синем фоне. Линии текли как вода, но текли они вверх. В стенных нишах стояли похожие на футляры от швейной машинки надгробия ханов, похороненных здесь. Ханы примазывались к посмертной славе простого парня Махмуда, работяги, спортсмена и инженера. В линиях на куполе было какое-то колдовство, они не утомляли глаз, и от них трудно оторваться. „Господи, сказал Баклаков. – Нет никаких пределов, и нет никаких границ. Идёт нормальная вечная жизнь“». Пророчество женщины-археолога сбылось: купол даровал Баклакову не только чувство совмещения сакрального и профанного, но и открыл ему шлюз из повседневного линейного времени в царство неизменной вечности. Вряд ли Золотой Шар смог бы обеспечить Рэду Шухарту что-то большее.

Добавим, что «иллюминацию» испытывают и другие герои «Пикника на обочине» и «Территории». Вот какое состояние посетило однажды начальника Восточной поисковой партии Владимира Монголова: «На шурфовочной линии хлопнул взрыв. Стихло. Раздался смех, пробурчал чей-то голос, и опять смех. Долина лежала в лунном свете, и вдруг сознание Монголова раздвоилось. Он понимал, что стоит тут, ощущал холод под полушубком, стыли ноги в непросохших валенках. В то же время он чувствовал, как мимо и сквозь него мчится и течёт лукавый изменчивый поток жизни. Бытие вихрилось, заполняло долину Эльгая и миллионы других долин и материков, оно не имело цены именно вследствие ежесекундной изменчивости, текучести. Все параграфы, правила и устои были ничтожной слабой бронёй против мудрой и лукавой усмешки, висевшей над миром».

Баклакову, чтобы почувствовать нечто подобное, совсем необязательно каждый раз отправляться в Хиву. Лёжа в «избушке, сколоченной рыбаками-газетчиками из ящичных досок и толя» и стоящей на берегу омывающего Посёлок океана, он не меньше, чем в мавзолее Пахлаван-Махмуда, ощущает течение жизни («Жизнь текла медленно, плавно и грозно, как большая река. Глубина этой реки, устье её, отмели, скрытые под гладкой поверхностью водовороты никому не известны»).

С Рэдом Шухартом «иллюминация», весьма, кстати, схожая с прозрением Пророка в знаменитом пушкинском стихотворении, «в Зоне случалась всего раза два или три». Один раз ему довелось испытать её и вне Зоны, в Хармонте, около отеля «Метрополь», но с теми же симптомами: «Он вдруг словно попал в другой мир. Миллионы запахов разом обрушились на него: резких, сладких, металлических, ласковых, опасных, тревожных, огромных, как дома, крошечных, как пылинки, грубых, как булыжник, тонких и сложных, как часовые механизмы. Воздух сделался твёрдым, в нём объявились грани, поверхности, углы, словно пространство заполнилось огромными шершавыми шарами, скользкими пирамидами, гигантскими колючими кристаллами, и через всё это приходилось протискиваться, как во сне через тёмную лавку старьёвщика, забитую старинной уродливой мебелью… Это длилось какой-то миг. Он открыл глаза, и всё пропало. Это был не другой мир, это прежний знакомый мир повернулся к нему другой, неизвестной стороной, сторона эта открылась ему на мгновение и снова закрылась наглухо, прежде чем он успел разобраться…»

Близость пространственно-временных параметров Зоны и Территории – не единственная точка пересечения повести и романа, между текстами можно найти и другие следы контакта. Относить их к ассоциативным параллелям или к результатам прямого воздействия одного произведения на другое – вопрос открытый, но осуществить их первичную регистрацию нам, естественно, не возбраняется.

Так, своего рода магнетизмом, пусть и более слабым, чем у Чинкова, к тому же обслуживающим отнюдь не возвышенные интересы, наделён Стервятник Барбридж. Рэд Шухарт так рассуждает о причинах, заставивших его согласиться на поход за Золотым Шаром: «От всех этих разговоров (с Барбриджем. – Примеч. авт.) копился в душе какой-то осадок, непонятно какой. И он не растворялся со временем, а, наоборот, всё копился и копился. И непонятно было, что это такое, но оно мешало, словно он чем-то заразился от Стервятника, но не гадостью какой-нибудь, а наоборот… Силой, что ли? Нет, не силой. А чем же тогда? <…> Вот он чем меня заразил, думал он. Сумасшествием своим он меня заразил. Вот, значит, почему я сюда пошёл. Вот что мне здесь надо… Какое-то странное и очень новое ощущение медленно заполнило его. Он сознавал, что ощущение это на самом деле совсем не новое, что оно давно уже сидело где-то у него в печёнках, но только сейчас он о нём догадался, и всё встало на свои места. И то, что раньше казалось глупостью, сумасшедшим бредом выжившего из ума старика, обернулось теперь единственной надеждой, единственным смыслом жизни, потому что только сейчас он понял: единственное на всём свете, что у него ещё осталось, единственное, ради чего он жил последние месяцы, была надежда на чудо».

Колдовство и прочая чертовщина, носителем которых в Территории выступает Чинков («Уж не колдун ли вы, товарищ Чинков?»), буквально витают над Зоной, заставляя доктора Шпильмана признавать её сверхъестественные свойства: «Все люди, которые достаточно долго общаются с Зоной, подвергаются изменениям как фенотипическим, так и генотипическим. Вы знаете, какие дети бывают у сталкеров, вы знаете, что бывает с самими сталкерами. Почему? Где мутагенный фактор? Радиации в Зоне никакой. Химическая структура воздуха и почвы в Зоне хотя и обладает своей спецификой, но никакой мутагенной опасности не представляет. Что же, мне в таких условиях в колдовство начать верить? В дурной глаз?»

Ряд персонажей «Пикника на обочине» имеет в характере и поведении черты, заставляющие вспомнить героев «Территории» (сохраняет силу и обратное утверждение). Так, тайный сотрудник спецслужб Нунан встречает в приёмной господина Лемхена «смуглого молодого человека», который курит и «копается в потрохах какого-то сложного электронного устройства, установленного на столике вместо пишущей машинки». Хотя Нунан едва успел того разглядеть, он всё же заметил, что глаза «у него были пустые, обращённые внутрь». Этой ремарки вполне достаточно, чтобы возникла ассоциация с куваевским Гуриным, у которого даже в моменты смеха в глазах «мелькала пустыня».

Такое безразличие контрастирует с восторженностью, переходящей у некоторых героев Стругацких и Куваева в романтическую экзальтированность. Мы помним, как Баклаков, взирая на вершины Кетунгского нагорья, «от избытка счастья» восклицает: «Ах, боже мой, боже мой!» Похожей сентиментальностью авторы «Пикника на обочине» наградили сына Стервятника Барбриджа, Артура. Добравшись с Шухартом до Зоны, он «восхищённо вскрикнул», поражённый открывшимся перед ним пейзажем. И было от чего: «На востоке горы казались чёрными, а над ними полыхало и переливалось знакомое изумрудное зарево – зелёная заря Зоны». Даже Рэд Шухарт, выбравший постоянной моделью поведения нарочитую грубость, присоединяется к созерцанию этих красот: «Рэдрик… смотрел, как быстро гаснет, затапливается розовым зелёное зарево, и оранжевая краюха солнца выползает из-за хребта, и сразу от холмов потянулись лиловатые тени, всё стало резким, рельефным, всё стало видно как на ладони…»

Эстетическое отношение к действительности отдельных героев «Пикника на обочине» и «Территории» сочетается с реверансами в сторону нравственного релятивизма. Рэд Шухарт, например, убеждён, что «Зона не спрашивает, плохой ты или хороший»: ей до этого попросту нет дела. Вот и Кьяе у Куваева всегда «сердился, когда о жизни говорили „хорошая“ или „плохая“». По его мнению, «жизнь не может быть хорошей или плохой. Просто она бывает разной. Она всегда просто жизнь». Именно поэтому Кьяе «воспринимал вещи так, как они есть».

Для Шухарта и Кьяе цель жизни заключается в самой жизни. От этого правила отступают те персонажи Стругацких и Куваева, которые какую-либо часть жизни объявляют наиболее ценной и приписывают ей имманентный смысл. Нунан, играющий роль ухватистого дельца, говорит жене Шухарта Гуте: «Иногда я спрашиваю себя: какого чёрта мы так крутимся? Чтобы заработать деньги? Но на кой чёрт нам деньги, если мы только и делаем, что крутимся?» Этим словам нетрудно подыскать аналогию и в романе Куваева. Чинков, готовый любыми средствами выбить финансирование для поисков золота Территории, сидит на совещании у Робыкина, но думает исключительно о своём: «„Нужны деньги, чтобы добыть деньги, нужны деньги, чтобы добыть деньги“, – крутилась в голове глупая мысль». Расхожая производственная формула «товар – деньги – товар» подменяется в сознании Чинкова диковинным уравнением «деньги – деньги – деньги». Оно производит впечатление заклинания, способного заманить на Территорию злобный дух Финансового Капитала, но в действительности служит всего лишь инструментом реализации главной чинковской мечты. Деньги необходимы Чинкову для того, чтобы иметь возможность снарядить новую экспедицию за золотом, а положительные результаты каждой новой экспедиции дают, в свою очередь, возможность требовать у руководства Северстроя увеличения финансирования, и так до бесконечности.

И последняя параллель, которую мы упомянем, связана с возрастной дифференциацией сталкеров Зоны и золотодобытчиков Территории. Первооткрыватели драгоценного металла Реки – по романной терминологии Боги, Боги прежних времен, которых вот-вот низвергнет в Тартар поколение молодых Богов, идущих им на смену и мечтающих перенести Олимпийские чертоги из Города в Посёлок. По схожему принципу делятся и хармонтские охотники за хабаром. Сталкеры, начавшие осваивать Зону, когда Рэд Шухарт был ещё подростком, воспринимаются им почти так же, как Зевс воспринимал детей Урана и Геи – как порождение стихийных хаотических сил, нуждающихся в укрощении. Вспоминая, как он впервые явился в кафе «Боржч», служившее местом релаксации вернувшихся из зоны сталкеров, Шухарт, только что разжившийся первой «пустышкой», разворачивает перед нами эпическую картину подлинной титаномахии, правда, не без пародийного оттенка: «Дымный зал в „Боржче“, огромные красные лапы, сжимающие стаканы, громовой хохот, разинутые желтозубые пасти: фантастическое стадо титанов и гигантов (курсив наш. – Примеч. авт.), собравшихся на водопой, одно из самых ярких воспоминаний детства… Что я тогда принёс? „Пустышку“, кажется. Прямо из Зоны, мокрый, голодный, ошалелый, с мешком через плечо, ввалился в этот кабак, грохнул мешок на стойку перед Эрнестом, злобно щерясь и озираясь, выдержал грохочущий залп издевательств, дождался, пока Эрнест – тогда ещё молодой, всегда при галстуке бабочкой – отсчитал сколько-то там зелёненьких… нет, тогда были ещё не зелёненькие, тогда были квадратные, королевские, с какой-то полуголой бабой в плаще и в венке… дождался, спрятал деньги в карман и неожиданно для себя самого цапнул со стойки тяжёлую пивную кружку и с размаху хватил ею по ближайшей хохочущей пасти…»

Пройдёт время, и никого из этих «титанов и гигантов» в Хармонте не останется: кто-то растечётся кляксой на «комариной плеши», кого-то прокрутит беспощадная «мясорубка», а кому-то выпадет доля раствориться в зловещем «ведьмином студне». Но и Рэду Шухарту вряд ли удастся наслаждаться олимпийским спокойствием: рано или поздно и его отодвинут в область преданий.

Нас, впрочем, интересует не образ Рэда Шухарта в легендах и мифах Хармонта, а совокупность наблюдений над «слоевым составом» романа «Территория». Тем более что ещё не все эти слои вскрыты и перечислены.

«Территорию» экранизировали дважды, но не слишком успешно. В 1978 году фильм по написанному самим Куваевым сценарию поставил Александр Сурин. В 2014-м роман экранизировал Александр Мельник. Безусловно, он привлёк внимание к Дальнему Востоку и Крайнему Северу, к геологии и вообще неофисной работе, к самому Куваеву и его книге… Но всё-таки к этой экранизации слишком много вопросов.

В фильме Мельника действие зачем-то перенесено в 1961 год (в кадре – ЗИЛ-157 и «вертушка», которых в книге быть не могло). Разница, казалось бы, всего в несколько лет, но это разные эпохи – сталинская и хрущёвская.

До Посёлка киногруппа не доехала. Съёмки прошли частью на плато Путорана в Красноярском крае, частью – на Чукотке, но не в Певеке, а в Провидения, где построили целый геологический городок, по которому ездит взад-вперёд «Победа», взятая съёмочной группой во владивостокском музее автостарины. Олени тащат сани по голым камням, старик Кьяе бредёт куда-то сквозь сибирскую тайгу… Саундтрек – насквозь КСП-шный, шестидесятнический: даже не Городницкий, а Визбор с Якушевой.

Будда и в жизни, и в книге был тяжёлым, грузным – «разбухший идол» с «чугунным лицом» и «слоновьей грацией». У Мельника его играет высокий и стройный Константин Лавроненко, разгуливающий по тундре с автоматом ППШ на шее, как белорусский партизан. Если Лавроненко не хватает чинковской вескости, то Григорию Добрыгину – баклаковской мускулатуры. Прораб Салахов по кличке Сашка Цыган в кино получил бурятский облик. Молодой, около тридцати, румяный Пётр Фёдоров в роли пожилого тракториста дяди Кости – «человека с прошлым и без зубов» – смотрится и вовсе нелепо. Получилось наоборот: с зубами и без прошлого. Во все эти детали пробрался тот самый дьявол и вольготно между ними разместился.

Старый фильм Сурина считают неудачным и по телевизору не крутят. Да, он имеет свои недостатки. В него не влезли некоторые важные сюжетные линии. Оставлена одна, главная: Чинков и золото, человек и дело.

Но в последнее время (и дело тут не только в новой экранизации) часто приходит ощущение, что средний и даже средненький советский фильм сделан тщательнее и профессиональнее, чем многие нынешние блокбастеры, авторы которых напрочь испортили зрение и сбили руку рекламными клипами. Одной свободы – и даже одного таланта – оказывается, недостаточно. Деньги (а бюджет мельниковской «Территории» впечатляет) тоже не решают творческих проблем. Нужно что-то ещё – школа, кругозор, несуетность? Всё-таки было в шосткинской плёнке «Свема» какое-то волшебство…

В фильме Сурина безошибочен Чинков, которого сыграл Банионис, – широколицый, грузный, с алюминиевой шевелюрой, настоящий Будда. Хорош Юрий Шерстнёв в роли Монголова. Сцена разделки оленя была, пожалуй, даже слишком натуралистична для осторожного советского кино. А писк комаров и хруст морковки, которую грызёт секретарша! А камень, рыба, тундра!.. Незатёртые, подлинные лица геологов и бичей. Сейчас волшебство человеческих лиц часто променивается на «спецэффекты» – и вместо человека получается аватар. Лица нынешних актёров или слишком сытые, или просто не оттуда («Таких плотников не бывает, руки у них не такие», – говорил дед-телезритель из рассказа Шукшина «Критики»). С нынешней техникой можно снимать что угодно, но где взять лица той эпохи? За плечами у новых актёров, пусть неплохих, нет того опыта. Артистам 1970-х, безотносительно к их способностям, было проще не врать. Сегодняшние актёры – «гости из будущего». Задача Мельника усложнялась и тем, что первая «Территория» хотя и снималась на четверть века позже времени действия романа, но всё-таки временная дистанция была ещё не столь велика. Реальности 1970-х было проще в кадре подделаться под реальность 1950-х, чем реальности 2010-х. Дело не только в календарных годах как таковых, но и в сменившейся исторической эпохе. Сейчас приходится скрупулёзно думать о каждой мелочи, и порой режиссёры переигрывают в попытках воссоздать прошлое – нарочитость бросается в глаза. «Винтажный» реквизит часто кажется поддельным, слишком гламурным.

В фильм Мельника включена масса откровенной «отсебятины», тогда как многие романные линии, напротив, опущены или купированы (несмотря на двухсполовинойчасовой хронометраж). Невнятные обрывки оставлены от Катинского и Калдиня. Убраны вся «вятская» тема и поездка Баклакова в Среднюю Азию. Ничего не сообщается о ликвидации Дальстроя. Другие сюжетные узлы скомканы или перетасованы в произвольном порядке – и вот появляется роман Баклакова с юной чукчанкой Тамарой, свадьба Монголова, смерть Катинского… Кто не читал роман, многого не поймёт, а кто читал, воспримет кино как издевательство над первоисточником.

Но самое интересное – в конце. Баклаков находит золотую гору (аллюзия на легенду о горе из серебра) и откалывает от неё куски металла № 1. Его товарищ Седой стреляет в Баклакова из револьвера и уходит в никуда с золотом – пародия даже не на Куваева, а на Джека Лондона (странно, что Лавроненко-Чинков не посёк негодяя очередями из ППШ). На сладкое: в космос летит Гагарин, и все пьют шампанское. В общем, вышло нечто фантазийное по куваевским мотивам. За несколько лет до «Территории» Мельник снял антиутопическую «Новую Землю» о том, как за Полярным кругом проводится эксперимент по созданию колонии силами преступников, вот и второй его фильм кажется изображением какой-то альтернативной реальности, имеющей мало общего и с историей, и с литературной основой.

Из интернет-отзывов (с минимальной редактурой):

Сложно сказать, каким показался этот фильм «новому поколению», которое и романа не читало, а главное, в те времена не жило. Фильм повествует о материях, слабо знакомых юному зрителю, – примерно как жизнь на других планетах. Да что там, жизнь на других планетах знакома нам куда лучше по фантастическим фильмам. А поди объясни, чем был тот самый Дальстрой…

«В фильме натяжек – миллион. Но он сделан-то не для нас, а для нового поколения – людей, которые на Чукотке никогда не были и, возможно, не будут. Да и попасть на Чукотку сегодня сложнее и дороже, чем в Таиланд или на Кипр. Да, „косяков“ много, но молодым они всё равно не видны, – защищает фильм Мельника Анатолий Лебедев. – Важно, чтобы они увидели, какие люди делали эту страну, эту культуру. Поняли: главное – иметь дело, жизненную задачу. Проживать каждый день как последний. Считаю, в фильме это передать удалось. Ведь Арктика – это не просто шельфовая нефть. Это люди, мировоззрение. В фильме показано величие северной природы, величие рабочего человека. Это сегодня армия трудоспособных мужиков ради подачки от босса годами стоит в охране. А в наши с Куваевым, Пахмутовой и Высоцким времена героями были трудяги – монтажники, геологи, первопроходцы таёжных пространств. Сегодня молодые люди живут в мире соцсетей, не зная запаха навоза, аромата леса и живой тундры, не познав текучести раствора при кирпичной кладке, не оценив рыбацкой удачи при полном трале, потому что её украдёт неведомый и безграмотный буржуй… А тогда рыбак шёл в море в том числе и потому, что его труд был уважен оплатой. Строитель или судоремонтник шли в свою профессию, потому что о них говорили в прессе, в них нуждались не жулики в погоне за наживой, а люди, ответственные за грамотное развитие территории и решение социальных проблем. Было модно идти в геологи – такие были приоритеты у поколения. В советское время умели привить молодым романтику. На этом строились души, характеры, страна. И фильм напомнил об этом способе жить нынешнему поколению».

Скажем режиссёру Мельнику «спасибо» и за экранизацию Куваева, единственную в последние тридцать с лишним лет, и за повод перечитать и переиздать «Территорию». Хоть бы и с гламурными киношными лицами на обложке.

«Правила бегства» – второй и последний роман Куваева и, возможно, наименее прочитанное его произведение. Этому есть объяснения: автор не успел завершить работу над романом. Впервые книга увидела свет только в 1980 году в Магадане.

Куваев полагал: материал тут менее выигрышный, чем в «Территории», зато замысел – сложнее и человечнее, и смысла в нём больше. «На лёгком таланте тут не проскочишь, но силу в себе чувствую очень большую и, думаю, справлюсь».

Книга эта – снова о Севере, о «настоящей жизни», противопоставленной суетливому и мерзковатому столичному быту. О бегстве из городов от «беспредела потребительства» и фальши в отношениях – туда, где понятия дружбы, работы, ответственности ещё не истрепались, не прогнили, как в южном ненадёжном климате. Это книга о дауншифтинге, написанная тогда, когда этого слова никто у нас ещё не знал.

В каком-то смысле черновиками к роману можно считать повесть «Весенняя охота на гусей» и рассказ «Через триста лет после радуги» (в роман вошли несколько почти дословных цитат из него). Уже в этом рассказе, который Куваев ценил выше других своих произведений, герой по прозвищу Мельпомен говорит, точно извлекая эталонный звук из камертона: «Во всяком человеке – Человек с большой буквы. Иногда его трудно извлечь, иногда невозможно, но пробовать нужно всегда». Прототип Мельпомена – рыбак, бывший юрист Пётр Семёнович Щеласов из Крестов, в романе ставших Столбами, такой же «дауншифтер», как хлебопёк Людвиг из «Весенней охоты на гусей».

В «Правилах бегства» вновь появятся и Мельпомен, и мелькнувшие в том же старом рассказе Северьян с Поручиком (Северьяна окружающие зовут просто Север; это можно понять и так: среди куваевских героев – Север как таковой). А дед Лысков – не из «Весенней охоты на гусей» ли попал в «Правила бегства»?

Действие романа происходит, видимо, в начале 1960-х на северо-востоке Якутии (низовья Колымы), Чукотке (река Омолон и одноимённый посёлок), частично в Москве.

В центре его – странный человек Семён Рулёв, бывший кадровый офицер, студент-историк, шурфовщик и журналист, создающий свою «республику бичей» – оленеводческий совхоз. Если в ранних куваевских вещах, порой почти репортажных, много непосредственных впечатлений и настоящих имён, то в последние годы в его прозе становится больше вымысла и собственно литературных героев, а не слегка примаскированных двойников автора и его друзей: контрабасист-контрабандист Беба, пограничник Калиткин, историк Рощапкин… Вот и коммуну Рулёва Куваев выдумал.

Повествование ведётся от имени попавшего на Север городского человека, мягкотелого непьющего филолога-диалектолога (сейчас бы сказали – «ботаника») Николая Возмищева, на которого не оглядываются ни девушки, ни милиционеры. В отличие от Рулёва – идеалиста, донкихота, энергичного неудачника (или же человека, осознанно отказавшегося от «успеха»), Возмищев – наблюдатель. Наблюдать ему приходится в основном за северными бичами, которых стремится вернуть к человеческой жизни Рулёв.

Одним из первых колымских бичей описал в очерке 1931 года «Северная несрочная» Сергей Диковский: «Есть совсем неопределённые личности. Они едут за рыбой, как на прииска́, – случайные спутники всякой работы, перекати-поле, летящее через Охотское море на рыбалки, с рыбалок на лесозаготовки». Сезонник с лицом церковного регента выразился о неопределённых этих людях философски: «– Отгадай… кто от людей бежит, кто от себя?» Сам термин «бич», указывает Владислав Иванов, получил в Магаданской области широкое распространение в 1950-х, в пору массовой реабилитации. Многие бывшие зэки, не имея возможности или желания вернуться на материк, оставались, перебивались случайными заработками, спивались, не имея дома и семьи… Позже, в перестроечные времена, слово «бич» иногда стали использовать как синоним слову «бомж», то есть опустившийся, бездомный человек. Но путать бичей с бомжами (бомжи – преимущественно городское явление, которое приобрело социологически значимые масштабы в 1990-х) – значит совершать грубую ошибку, не понимая ни структуры общества, ни особенностей исторического процесса.

В 1971 году Куваев записал: «Бичи бывают лесные, поселковые и тундровые». За скобками он оставил бичей морских, от которых, скорее всего, и пошёл сам термин (beach – берег; бич, таким образом, – моряк, сидящий без работы на берегу, «бичующий»). Советский северный бич – и особый тип личности, и нечто вроде профессии, и даже экономическая категория. Здесь мы имеем дело с интереснейшим культурно-антропологическим пластом, изобилующим драматичными судьбами.

Бичи порой близки по духу к бессребренической богеме, к андерграундным поэтам в кочегарках, к разного рода аутсайдерам и фрикам, разве что без столь сильно выраженной гуманитарно-артистической составляющей. Бич – пьющий маргинал, но человек с правилами. Он легко нанимается на сезонные работы и так же легко увольняется. При этом бичи далеко не бесполезны, а в дальневосточных условиях так и незаменимы.

Бичи сыграли поистине неоценимую роль в освоении отдалённых районов страны, особенно с исчезновением ГУЛАГа и Дальстроя. Вот что говорит один из героев романа «Тигроловы» Анатолия Буйлова (р. 1947) – дальневосточника, колымчанина, сибиряка: «Бичей хоть и поругивают, а без них нам туго бы пришлось. Рабочих рук на Дальнем Востоке не хватает. Вот, к примеру, работал я в позапрошлом году в геологоразведочной экспедиции. Живут в тайге в палатках. Заработки не ахти какие высокие, а условия, мягко говоря, нелёгкие. Степенный, семейный человек поработает в такой шараге два-три месяца и увольняется. Потому что ему нужна квартира, а где её в экспедиции возьмешь? А бич неприхотлив. Поработал на сезонке полгода и дальше перебрался… Бичи для осваиваемых районов нужны. Где шарага, где плохое снабжение, скверная организация, трудные условия – там и бичи». Из повести Владислава Лецика «Дед Бянкин – частный сыщик», действие которой происходит в старательском посёлке где-то в Амурской области: «Бичары… – сказал Козлов в прихожей. – Держу – кадров нет. – Этот Сёма – из заключения? – Ну…» О таком же контингенте писали в своих сибирских повестях Анатолий Клещенко и Юрий Скоп (у Скопа есть даже повесть с говорящим названием «Имя… Отчество… Бич»). О том же самом говорят и герои «Территории»: «Города не возникают на пустом месте. Чтобы сюда устремились за той самой романтикой, требовался работяга по кличке Кефир. Биография его не годится в святцы, но он честно делал трудную работу. В этом и есть его святость. Нет работы без Кефира, и Кефир не существует без трудной работы. Потом, наверное, станет иначе. Большеглазые девушки у сложных пультов – всё как на картинке. Но сейчас работа груба. Вместо призывов – мат, вместо лозунгов – дождик, вместо регламентных трудностей – просто грязь и усталость».

Рулёв возводит родословную бичей к казакам-землепроходцам, рванувшим тремя веками раньше далеко за Урал: «Официальная история – чушь. Это были бичи, голытьба, рвань. Что главное в любом босяке? Ненависть к респектабельным. Ненависть к живым трупам. Где респектабельность – там догматизм и святая ложь. Ложь! Он бежит, чтобы не видеть их гладких рож, пустых глаз и чтобы его не стеснял регламент. Он бежит от лжи сильных. Он ищет пустое место, куда они ещё не добрались. В тот момент на востоке было пустое место. Туда и бежали твои землепроходцы. А по их следам шли респектабельные, чтобы установить свой идиотский порядок. И принести туда свою ложь». Ту же, в общем, мысль Куваев обдумывал ещё в 1959 году: «Наверное, Дежнёв и Ко были не богатырями с картинок, как их рисуют, а вот именно таким мелким, жадным, выносливым, предприимчивым, отчаянным, трусливым, словом, настоящим русским народом, что может вобрать в себя всё подряд и даже больше. Картинное же представление землепроходцев есть просто плохая репродукция с идеализированных скандинавов-викингов».

Рассуждая о происхождении бичей, об их возможных связях с казаками и землепроходцами, и Куваев, и Рулёв были совсем не далеки от истины. Современная историческая наука вполне допускает, что ключевую роль в формировании казаков как особого субэтноса сыграли так называемые бродники – обитатели территорий Приазовья и Придонья, граничащих с княжествами Южной Руси. Без углублённых этимологических изысканий вполне ясно, что слово «бродники» происходит от излюбленного куваевского глагола «бродить».

«Бичевое» начало, несомненно, присутствовало и в самом Куваеве: неприятие регламентированной жизни, неспособность к офисной работе от девяти до пяти… Идя сначала в геологи, а потом в писатели, он получал право «быть просто бродягой», а в конторах и вообще в городе проводить минимум времени и при этом не угодить в тунеядцы (Иосифа Бродского – снова созвучие с глаголом «бродить», – напомним, осудили за тунеядство в 1964-м, когда у магаданского геофизика Куваева выходила первая книжка). Слово «бродяга» было для Куваева особенным.

В рассказе «С тех пор, как плавал старый Ной» попавший на необитаемый остров герой, в котором нетрудно распознать alter ego писателя, идёт по берегу и думает о своих предшественниках – «бродягах, неудачниках, счастливцах». Разговаривая с населяющими остров растениями (других собеседников, за исключением верного пса и периодически появляющихся призраков старых мореплавателей, у него нет), он заявляет: «Велико счастье бродяжить по белу свету. А вы прикованы к одному месту».

Настоящий лексикографический этюд находим в «Дневнике прибрежного плавания», где можно прочесть: «Не будем бояться слова „бродяга“. В обыденке оно почти всегда ассоциируется с некоей не нашедшей себе применения личностью, тем беглецом, который „Байкал переехал“, или небритым типом, который „бродит“, уходя от обязанностей члена общества и человека… Но можно… истолковать слово „бродяга“ как определение человека, который переходит „брод“, бредёт из последних сил, чтобы добраться до нужной цели… Каждый истинный бродяга – это всегда поэт, рассказчик, знаток природы, профессор нехоженых троп».

Замысел «Правил бегства» зрел не один год. Алла Федотова вспоминает, что в 1963 году Олег зачастил в пивную на центральном рынке Магадана в том числе с социологической целью: получше узнать людей со сломанными судьбами. «Бичи по-человечески привлекательны. Почему?» – записывает он в этот период. Куваев не обличал – сочувствовал. Его интересовали люди, не стоящие ровно в строю, а «выбившиеся вбок». Он спрашивал себя: что следует считать нормой? Неужто бессмысленное городское обывательское прозябание?

Когда Куваев вплотную взялся за «Правила», Шабарин специально присылал ему «анамнезы бичей». В 1975 году писатель собирался сплавиться по Пегтымелю, морем дойти до Певека или до Биллингса, махнуть в Черский, а то – на Алазею или в Стадухинскую протоку… – и всё это с двумя главными задачами: «вспомнить о славе предков» и пообщаться с бичами. Да и на «Крузенштерн», как мы помним, Куваев не попал из-за подвернувшегося бича…

Бичи появлялись у Куваева и раньше, но второй роман посвящён им почти целиком. В «Территории» тема «лишних людей» была периферийной – в «Правилах» стала главной. «Роман получается о бичах как социальном явлении и об отношении к ним общества и личности», – писал Куваев. Внутреннюю конструкцию романа он объяснял так: «Треугольник: отщепенец – люди, желающие ему помочь, – государство. И у каждой стороны этого треугольника свой рок, своя железная и безжалостная поступь судьбы».

Вот что говорит в «Правилах бегства» мудрец Мельпомен: «Во все века на Руси были убогие и неприкаянные. И во все века их тянуло в Сибирь… Что есть наш бич? Это человек с душевным изъяном. Он выбит из жизни. В руках государства – палка. Встань в ряды, или тебе будет плохо. Государство право, бич ему дорого стоит. Но мы люди, отдельные личности…»

Мельпомену вторит Рулёв: «Не было ещё случая, когда палкой можно было заставить человека быть человеком, а не скотом. Под палкой он может лишь спрятать в себе скота». Рулёв убеждён: «Душа у каждого лучше, чем он сам». Он не только видит в каждом бичугане человека. Он понимает: весь этот люд, не способный ни к чему, кроме нерегламентированного северного безделья и нерегламентированной же северной работы, может быть полезен делу, обществу, государству. Почти каждый владеет какой-нибудь редкой специальностью, причём нередко – виртуозно. Нужно только помочь, создать условия для проявления лучших качеств человека. «Если на каждого бича да не найдётся умного сильного человека – грош цена человечеству. Но человечеству всё же цена не грош», – формулирует Рулёв. В этих его словах – и куваевский манифест о человеке.

Рулёв кажется последним настоящим коммунистом в эпоху, когда понятия «коммунист» и «член КПСС» разошлись непоправимо далеко. Он пытается влить новое живое вино в старые административные мехи советского государства. Создавая коммуну, Рулёв выступает кем-то вроде нового Макаренко, но сугубо по собственной инициативе: госзаказа на спасение утопающих больше нет (критик Игорь Литвиненко, однако, считает, что Рулёв – «изощрённый и многослойный» корыстный эгоист, получающий удовольствие от своих благодеяний по отношению к бичам и от руководства ими, «самолюбивый делец, мечтающий стать сверхчеловеком в окружении облагодетельствованных им „простых людей“», но это своё мнение никак не обосновывает). В итоге Рулёва снимают с должности директора совхоза за нарушение финансовой дисциплины и неправильный подбор кадров. После этого он печёт хлеб в каком-то чукотском колхозе, как вышеупомянутый Людвиг из «Весенней охоты на гусей», а в конце вообще гибнет – развязка не только трагическая, но и символическая. Умирает и «праведник» Мельпомен (так же, как и его прототип Пётр Щеласов, – прямо в лодке, сердце схватило). В этом безнадёжном финале можно услышать предчувствие социальных катаклизмов, разразившихся десятилетием позже на куда большей Территории. Жизнь продолжилась, но уже без благородных идеалистов. Великий Эксперимент провалился, «хозяйство Рулёва» пошло прахом. Его «республика гордых людей», «держава бичевая» (формулировка Владимира Высоцкого из песни «Летела жизнь») оказалась failed state. Но нескольких людей Рулёв всё-таки спас – Лошака (прототип встречен Куваевым на Омолоне в 1970-м), Шпица… – а значит, он жил и дерзал не зря.

Куваев созвучен своему Рулёву и Мельпомену: «Валяются по магаданским подвалам, в Сеймчанском аэропорту, в общественных туалетах сотни бичей. А они – люди. И на 99 % – талантливые и высокоорганизованные натуры, поэтому они в бичах. Доктор Этлис их не излечит. Дубинка по голове также. Что их излечит? Моя книга их не излечит, ибо они её не прочтут. Но я хочу напомнить о том, что они есть, что они люди, и может, иной интеллигент возьмёт и пригреет около себя иного забулдыгу» (из письма Ильинскому).

Артикулируемые Куваевым в романе и в связи с ним правила бегства и жизни порой похожи на библейские заповеди. «Смысл в том: опомнитесь, граждане, и усвойте истину, что человек в рванине и с флаконом одеколона в кармане столь же человек, как и квадратная морда в ратиновом пальто, брезгливо его обходящая. Этому учил Христос. Этому, если угодно, учил В. И. Ленин. И пусть исполнятся слова: „Кто был ничем, тот станет всем“. Вспомните гимн, бывший гимн государства, граждане с квартирами и польтами», – писал он Ильинскому.

Здесь уместно поднять вопрос об отношении беспартийного и даже бросившего комсомол Куваева к советской власти, тем более что идеологические позиции писателя требуют более подробного рассмотрения.

На первый взгляд, поводов почтительно относиться к нагромождениям обкомов и горкомов у Куваева не было. Ещё в начале 1960-х он записывает: «Мрачное, чёрт его возьми, время! Неужели всё время будет засилие этих прикрытых корочками партбилетов идиотов?» (справедливости ради заметим, что подобные высказывания у Куваева редки: политика его не очень волновала). Или позднее письмо: «В нашей действительности честной литературы, не заказанной „идеологическими“ органами, быть не может. А те, кто заказывает, глупы и не понимают, что нашей идеологии нужна именно честная настоящая проза…» Но и к большинству кухонных диссидентов, к тем «антикоммунистам», которых, например, Довлатов ненавидел больше, чем «коммунистов», Куваев относился скептически. «Вся эта мансардная шобла, бывшие дружки Мирона (Этлиса. – Примеч. авт.), – трепачи они и шизофреники. У меня горит душа о другом. О смысле человеческой, любой человеческой жизни» (Алле Федотовой, 1974 год). «Мансардная шобла» – это как раз диссиденты или, точнее, диссидентствующая богема. Куваев и самому Этлису, сидевшему в начале 1950-х по политической статье, писал: «Не знаю, Мирон, за какие идеи шёл ты в лагерь, каким ты парнем тогда был, но знаю твёрдо одно – добейтесь вы власти, вы точно так же слали бы в лагеря других, инакомыслящих, как слали вас. Может быть, ещё более изощрённо, так как интеллигент, добивающийся власти, всегда мне кажется страшноватым, да и сама власть имеет какой-то трансцендентный механизм, изменяющий души людей».

Говоря об отношении Куваева к этому механизму, к той форме государственного устройства, которая существовала на одной шестой части суши в период его активной писательской деятельности, необходимо разграничивать несколько тесно связанных, но всё же очень разнородных явлений. Во-первых, соответствующие оценочные суждения в той или иной форме, иногда довольно явной, иногда – подспудной, содержатся непосредственно в художественных текстах писателя, требующих в этом случае целенаправленного, вдумчивого чтения. Во-вторых, важно понимать, ощущал ли Куваев разницу между конкретной и довольно специфической формой социализма в отдельно взятой стране и тем коммунистическим идеалом, который каждодневно провозглашался на страницах советской печати, звучал в речах докладчиков в ходе самых разных совещаний и провозглашался в трудах основоположников марксизма-ленинизма. В-третьих, имеет смысл проводить чёткую демаркационную линию между «просоветскими» или, наоборот, «антисоветскими» высказываниями куваевских персонажей, обусловленными их повествовательной функцией, и собственной социальной философией автора «Правил бегства» и «Территории». Наконец, всегда следует учитывать несовпадение мнений Куваева, прошедших через «фильтры» различных литературных жанров, и тех его суждений, которые без какой-либо оглядки на предполагаемого внешнего цензора обрели место на страницах дневников и записных книжек.

Начнём с того, что мир, который встаёт перед читателем куваевских книг, не имеет ничего общего с парадной моделью советского общества. Герои Куваева официально живут в царстве победившего социализма, но действительность, которая их окружает, мало напоминает выставку достижений тотально торжествующей справедливости. Скажем, в «Печальных странствиях Льва Бебенина», где одна из сюжетных линий связана с подпольным рынком «стоматологического» золота, затронута тема теневой советской экономики. Поведение многих куваевских персонажей, в том числе и тех, кто облечён властью, не может восприниматься в качестве образца для подражания, обнаруживая двуличие, лживость и следование корыстным интересам.

Яркий пример такой раздвоенности – жизненный путь отца Семёна Рулёва из «Правил бегства». Куваев ничего напрямую не говорит о роде его занятий, ограничиваясь лишь намёком на то, что он принадлежал либо к достаточно высокопоставленным представителям партийно-хозяйственной номенклатуры, либо к сотрудникам органов безопасности. Деятельность Рулёва-старшего накладывала отпечаток и на внешние приметы домашнего быта, протекавшего в интерьерах роскошной по тогдашним временам трёхкомнатной квартиры («портрет вождя на стене, и в книжном шкафу ничего, кроме строго идеологически выдержанных собраний сочинений»), и на общую психологическую атмосферу в семье, жившей под его «тяжкой дланью». Однако показная правильность этого таинственного службиста, наверняка состоящего в рядах ВКП(б), не мешает Рулёву-младшему искренне считать родителя «крупным подлецом, который всё делал вовремя». Удивлённому такой неожиданной оценкой Возмищеву он разъясняет: «Знаешь, есть люди, предрасположенные к подлости. Когда затевается большая, сильная подлость, они тут как тут. Безнаказанно издеваться над теми, кто втрое выше тебя, – разве не счастье? Жрать в три горла и между глотками бормотать про высшие идеалы – ну разве не наслаждение?» На вопрос Возмищева, что же в итоге произошло с подлецом такого значительного масштаба, Рулёв-младший отвечает несколько туманно: «Он умный мерзавец. Ушёл ровно за год до закрытия лавочки. Заболел, пенсию получил. Стало не до него». Эта многозначительная иносказательность обусловлена, с одной стороны, художественной логикой (Возмищев не настолько близок Семёну Рулёву, чтобы тот рассказывал ему важные подробности из жизни своего отца), а с другой – теми негласными запретами, которыми в семидесятые годы минувшего века контролирующие литературу инстанции ограждали тему репрессий и культа личности. Допустимо предположить, что Рулёв-старший мог служить в МГБ или в МВД (в первом случае – под началом Абакумова, во втором – под началом Круглова и патронажем самого Берии), но в начале 1950-х годов, не дожидаясь радикального перетряхивания этих органов, спровоцированного борьбой различных властных группировок после смерти Сталина, предусмотрительно захворал, уволился и провёл остаток дней в покое и благополучии.

Двойная жизненная «бухгалтерия», присущая всей советской системе на самых разных уровнях, нашла отражение и в семейной истории Возмищева. Так, размышляя о том, где ему раздобыть заказанную научным руководителем деликатесную копчёную рыбу «с низовьев сибирских рек», он прикидывает возможность решить эту задачу в пределах Москвы. «Мать моя, – прокручивает один из вариантов Возмищев, – работает в закрытой, видно привилегированной, точке. Там, видно, не простые смертные жуют антрекоты. Не работяги. Значит, можно чёрта жареного достать».

Услугами своей матери-официантки Возмищев, правда, не воспользуется, но этот эпизод ещё раз напоминает, что в стране, официально провозгласившей стирание классовых различий, царит на самом деле жёсткая социальная стратификация, предполагающая деление людей на простых работяг, лишённых доступа к широкому спектру материальных благ, и на элитариев-номенклатурщиков, с вожделением поедающих из хорошо замаскированной кормушки трудноступные патрицианские деликатесы. Вряд ли нужно подчёркивать, что такая сортировка человеческого материала ничем принципиально не отличается от сословной иерархии самодержавного государства.

Новое кастовое общество, прикрывающееся, как фиговым листком, первомайскими плакатами и лубочно-глянцевыми, в духе «Кубанских казаков», кинофресками, красноречиво иллюстрирует вставная новелла о парикмахере Лазаревиче, которую, вспоминая о своём детстве, приводит Возмищев: «Парикмахер Лазаревич, который, наверное, взял внешний облик с преуспевающего адвоката времён своей юности… носил великолепную седую гриву, очки с золотой дужкой, а поперёк жилетки он носил золотую цепь золотых же часов. Он лично ежеутренне брил председателя горисполкома. Если в этот момент у него в кресле сидел намыленный клиент, Лазаревич с твёрдой вежливостью пересаживал намыленного клиента в свободное кресло, брил председателя горисполкома и с той же твёрдой вежливостью говорил затем: „Извините. Теперь продолжим“».

Впрочем, наибольшее сожаление вызывает у писателя готовность советского человека примириться с ролью вспомогательного средства для решения глобальных исторических задач. С тем самым избытком смирения, которое значительно хуже гордости, находящийся на смертном одре отец Возмищева говорит сыну: «Ты не переживай. Я не маршал и не министр, чего переживать. И на памятник не траться. Такие, как я, из навоза вышли и в навоз уйдут. Такие, как я, – удобрение. Вот видишь, тебя вырастил. Учёный. Большой учёный. Меня спрашивают: что сын-то? Я отвечаю – учёный. Занят. Приятно».

Возмищев-младший, как это ни странно, и сам не прочь стать удобрением всемирной истории, отказаться от собственной индивидуальности в пользу экстатического слияния с коллективным народным телом. Он признаётся: «Я хотел быть в рядах, я вообще всю жизнь, а в те годы (годы детства. – Примеч. авт.) особенно, хотел быть вместе со всеми, хотел быть частью шумного горячего стада, хотел в грохоте копыт мчаться вперёд вместе со всеми, когда твой взмыленный бок касается бока соседа и пыльный ветер вздувает гриву и врывается в ноздри, а мы единым разумом стада знаем, что нет преград, мы всё сметём на пути и пространства покорно лягут под наши копыта». Отрицать огромную выразительную силу этой картины массового единения, пожалуй, невозможно, однако, несмотря на всё её величие и почти мифологическую образность, она вызывает отторжение. Какие бы эйфорические ощущения ни дарило стадо своим составным частям, оно всё равно останется стадом, развивающим не разум и чувство собственного достоинства, а лишь стадный инстинкт во всех его отрицательных проявлениях.

На страницах куваевской прозы желание раствориться в «стаде» преподносится не только как цель того или иного человека (это, скорее, частный случай, который можно назвать «казусом Возмищева»), но и как результат осознанного навязывания государством определённой модели поведения, подразумевающей обязательное хождение строевым шагом. «В руках государства – палка. Встань в ряды, или тебе будет плохо», – рассуждает Мельпомен в «Правилах бегства». Стремление загнать людей в «общежития и разного рода бараки» претит Семёну Рулёву, который справедливо полагает, что «каждый должен иметь свой собственный дом».

Разумеется, тяга советского государства к построению огромного «общежития» не связана с неким изначальным злым умыслом. Но загнанных в общее пространство контролировать и направлять значительно легче, чем тех, кто живёт собственным укладом и подчиняется самостоятельно заведённому распорядку. Заставляя граждан существовать в рамках раз и навсегда данного сценария, государство (не только советское, но советское – в большей степени, чем остальные) обеспечивает вверенным ему массам ряд гарантированных удобств, но лишает их творческой энергии жизненного порыва. Это прекрасно понимает Возмищев, единственная задача которого – «как-то устроить свою судьбу: диплом, квартира, наверное, жена, место службы и тихая смерть и, может быть, фотография в траурной рамке на стене учреждения, где я буду служить» («Она будет висеть неделю», – меланхолично добавляет Возмищев). Движение по накатанной колее, признаёт он, даёт человеку некоторые бытовые преференции, отнимая при этом волю и готовность пойти на риск. «Я вырос в готовом русле, в заготовленном, так сказать, жёлобе, – рассуждает Возмищев. – Меня родили, затем мне был готов детский сад, затем школа и затем мне был готов институт. Так сказать, государство в своей заботе о моей персоне позаботилось и о том, чтобы начисто отбить у меня инстинкт борьбы, инстинкт личной инициативы. Если угодно, инстинкт драки за жизнь. Я понимаю, что государство мыслит категориями масс, а не личностей. Но то, что мне всё было готово с пелёнок, – благо ли это?»

Иными словами, государство берёт на себя обязанность посредством ряда ударов и подталкиваний конвоировать человека к светлому будущему, ожидая в ответ послушания и этикетного поведения. В противном случае государство силой своей репрессивной машины принудит его к миру и показной вежливости. Однако включение – даже на полную мощность – созданных государством исправительных и ограничительных устройств, запатентованных хоть верными ленинцами, хоть Пиночетом, хоть кем-нибудь ещё, не гарантирует перековки человека в почитателя кодекса коммунизма, капитализма или неолиберализма.

Рассуждая о взаимоотношениях Куваева с властью и государством, обратим внимание на авторскую оценку персонажей и событий. Во всём куваевском наследии ареной борьбы враждебных друг другу позиций – советизма и антисоветизма – выступают только «Правила бегства», где непримиримую войну ведут между собой «последний единоличник в государстве» – чукча Кеулькай и охотящийся за ним больше тридцати лет Саяпин – зоотехник, прекрасный знаток оленей (к началу описанных в романе событий уже пенсионер, «крепкий загадочный дед»). Саяпин рассказывает, что ещё до войны наносил на карту здешние ягельные пастбища, искал место для аэродрома, выстроил «штук десять» посёлков. Вероятно, он работал бок о бок с представителями НКВД – во всяком случае, он лично донёс на «последнего единоличника» и вообще долго боролся с «кулацким элементом». Однозначно определить ведомственную принадлежность Саяпина непросто: из-за табуированной лагерной темы, к тому же в этом случае связанной с отрицательными сторонами коллективизации на Чукотке, Куваев был вынужден, забредая на эту «территорию», ограничиваться иносказаниями и намёками. Фактически в «личное дело» Саяпина, хранящее его чины и должности, читателю дают возможность заглянуть только один раз, когда Возмищев спрашивает у Мельпомена, почему тот не был призван в армию во время войны. «Я просился, – отвечает Мельпомен. – И Ванька (Саяпин, приходящийся Мельпомену сводным братом. – Примеч. авт.), по-моему, тоже. Но работали мы в специальной организации. Я ведь подполковник МВД. А Ванька, по-моему, майор. Всё это, конечно, по бывшему счёту, который теперь отменён» (напомним, что в системе Дальстроя высокие милицейские звания зачастую носили и производственники: так, сподвижник Билибина Цареградский, возглавлявший в Дальстрое геологоразведку, дослужился до генерала).

Кстати, вопреки устоявшемуся представлению о «Правилах бегства» как о романе, посвящённом бичам и закольцованном вокруг фигур Семёна Рулёва и Николая Возмищева, вполне допустимо рассматривать этот текст в качестве чукотского истерна, в котором Кеулькаю отведена роль последнего из могикан. Именно ему отданы все симпатии Куваева, полностью и без остатка. Он не просто сочувствует Кеулькаю, для уничтожения которого доблестные чекисты просили выделить боевой самолёт, но даже в какой-то степени себя с ним отождествляет, ведь идеалом для Куваева всегда была возможность «по прихоти своей скитаться здесь и там».

Многие герои Куваева, не обязательно бичи, живут как бы помимо советской власти, сами по себе: нанимаются на сезонные работы и уходят с них, когда пожелают, не участвуют в комсомольской и тем более партийной жизни. Да и о творческом отношении самого Куваева в бытность сотрудником СВГУ и СВКНИИ к дисциплине хорошо известно.

Но отношение Куваева к «последнему единоличнику» дано не через систему прямых высказываний, а через совокупность смысловых и психологических нюансов, плохо поддающихся простому пересказу и механической инвентаризации.

Между тем наряду с тонкими материями сочувствия и эмпатии в текстах Куваева присутствуют и весомо-грубо-зримые свидетельства неприятия коммунистического проекта, или, если точнее, левой идеи как таковой. Семён Рулёв, к примеру, доказывает Возмищеву, что судьба Великой французской революции, праматери революции Октябрьской, была предопределена: «Она погибла потому, что к слову „свобода“ она прицепила глупые слова „равенство“ и „братство“. Равенства не было и не будет. Это кошачий бред. А на братстве всю жизнь кормились одни демагоги, – пророчески подняв палец, вдохновенно сказал Рулёв. – Есть свобода и хлеб. Этим исчерпана жизнь человека».

Мы не ставим автоматически знак равенства между тирадами Рулёва и личной позицией Куваева: автор волен наделять персонажей какими угодно мыслями, не обязательно совпадающими с его собственными. Но здесь перед нами именно тот случай, когда Рулёва можно объявить alter ego писателя, резонёром, излагающим принадлежащую ему точку зрения.

Доказательство тому – сходные высказывания Куваева в записных книжках, где писателю не было необходимости ни кривить душой, ни подлаживаться под навязанные официозом требования. Так, в записной книжке, относящейся к 1961 году, Куваев даёт набросок личной онтологии, обозначающей, помимо прочего, полный разрыв с навязанными советской властью жизненными целями и приоритетами. «Могу ли я жить так, как хочу? – вопрошает Куваев. – Я не успел мыслить, как я уже в школе, я уже в институте, я уже на производстве. Всё это с малой толикой не вполне осознанных телодвижений с моей стороны. Только теперь, когда я стал винтиком в машине обще<ства>, я задумываюсь, что всё это мне не надо. Не надо диплома, не хочу быть винтиком. Мне хватит чёрствой корки <и> собствен<ных> мыслей. Я хочу видеть, нюхать, есть, лизать мир; но я не хочу строить общество. Я хочу быть современным босяком. Могу ли я так? Нет! – говорит мне общество. Ты обязан. Ты обязан быть пчелой, иначе общество выкинет тебя из улья, как это делают пчёлы с больными и им ненужными подругами. Вот новая тенденция в вопросе личности и общества при социализме. Любопытен пример „стиляг“. Это люди, которые имели возможность не работать и не работали. Общество их задавило. Так будет с каждым. Но уже здесь есть ядро противоречия. Ведь общая тенденция прогресса – избавить людей от работы. Были эпохи, которые можно назвать эпохами „ненормированного рабочего дня“, это от питекантропа до капитализма. Потом были норма работы от 18 до 12 часов – ранний капитализм, потом 8 часов – капитализм, потом 7–6 час<ов> – социализм. Коммунизм в идеале, когда люди совсем не работают, а за них автоматы. Люди же либо играют на арфах, либо смотрят на звёзды, либо делают новую Венеру, либо рисуют Джоконду, увековечивая себя. Можно просто валять дурака… Человек по своей природе неповторим и индивидуален, но он вынужден жить в обществе, которому плевать на его индивидуальность, которое только хочет сделать из него штампованный винтик своего механизма. В этом противоречие человеческого существования. Над этим уровнем поднимаются сильные личности: гении всякого рода. Они заставляют общество признать свою индивидуальность и навязывают ему её продукт. Гений отчасти есть месть обществу со стороны задавленных масс индивидуальностей. Возможно, в этом заключается причина зарождения культа. Угнетённая, непризнанная личность обожествляет своего мстителя. Эту мысль можно положить в основу рассказа. Государство – это система управления массами. Наиболее удобный для всякого управления случай – это набор индивидуумов, свойства которых одинаковы, как биллиардные шары. С этой целью государство заводит токарную машинку обтачивания мыслей людей. Но материал для обточки разнороден, и шары получаются разные. Идеальным будет то государство, которое при выточке шаров каждый раз сможет приспосабливать свой токарный станок к материалу шара».

Годом ранее Куваев доверяет своей записной книжке мысли по поводу повсеместно утвердившихся марксистских догм, и мысли эти выглядят чистой воды диссидентством. Причем диссидентство это обусловлено не чтением запретной самиздатовской литературы, не общением с маститыми антисоветчиками, обладающими апостольским даром обращения в свою веру, а простым здравым смыслом. «Не может быть, – выдвигает аксиому Куваев, – чтобы тысячи лет человечество бродило в дураках, и вдруг пришёл Маркс и открыл непогрешимую истину. Истина Маркса – это только ступень к достижению конечной – если есть такая – большой истины. А наши красные ортодоксы доказывают её непогрешимость, совсем как непогрешимость Корана. Это тоже стало своего рода религией. И ещё. Своё светлое будущее мы видим в том, чтобы потом спать, есть, одеваться, как хотим, и ни хрена не делать при этом. Это примерно то, что мы сейчас порицаем. Могут ли быть люди, довольные этим? Горький сказал: думать, что людей можно удовлетворить сытостью, – обидно для людей. Мы и хотим удовлетворить, но Сытость[21]. С другой стороны – все ведь жрать хотят! И все им<еют> право на это: и индийский кули, и Черчилль, и колымский „ханыга“».

Чтобы не разрушать распространённый среди читателей миф о Куваеве как о «правильном советском человеке», можно было бы сказать, что антимарксистские взгляды писателя представляют собой всего лишь кратковременную «ересь», отражающую случайный этап его интеллектуальной эволюции. Биография Куваева даёт к этому некоторые основания. Например, в письме, отправленном Мирону Этлису в 1971 году (более точная датировка затруднительна), Куваев признаётся: «Я уже не раз менял жизненную позицию, это естественно». Но тут же добавляет: «К сожалению или к счастью, живу я не разумом, а интуитивной верой в комплекс неких понятий».

Куда более весомый аргумент в пользу тяготения Куваева к марксизму можно найти в другом эпистолярном документе – письме Куваева к Ольге Кожуховой, датированном на этот раз очень точно (28 марта 1963 года) и отправленном с острова Врангеля. «Благодарен судьбе за то, что не умею быть подхалимом, – делится своими мыслями и чувствами Куваев. – При моей идеологической всеядности, ей-богу, легко было бы сойти с пути. Но не дано. А знаешь, я сейчас стал просто убеждённейшим марксистом в философии. Умные были мужики Маркс, Энгельс и Ленин. Очень. Но кажется, в одном месте учения о противоречиях в диалектической логике можно их поймать. Скользковато. Может быть, я их не понимаю».

Казалось бы, недвусмысленное признание в любви к основоположникам марксизма-ленинизма. И всё же при внимательном рассмотрении этого отрывка в контексте письма в целом реверансы Куваева в адрес людей, чьи профили украшали фасады советских учреждений, перестают казаться такими уж искренними. Причин тому несколько.

Во-первых, заявляет Куваев, зимуя на острове Врангеля и располагая достаточным временем для штудирования научной литературы, он стал не «марксистом», а «марксистом в философии», а это, как сказал бы Пушкин, «дьявольская разница». Можно ценить учение Маркса об отчуждении, но совсем не обязательно при этом быть поклонником других составных частей его доктрины, тем более поклонником советских рецептов применения марксизма к реалиям повседневной жизни. Если включить воображение, можно пуститься в фантазии о том, как под влиянием неких событий Куваев стал верным адептом Франкфуртской школы или приверженцем Луи Альтюссера. В этом случае он оставался бы «убеждённейшим марксистом в философии», но был бы непримиримым оппонентом Михаила Суслова и критиком советской модели общественного устройства.

Во-вторых, признание Маркса, Энгельса и Ленина «умными мужиками» ещё не говорит о безоговорочном признании их повсеместной правоты. Уинстон Черчилль, например, считал, что интеллект Ленина «был обширен и в некоторых фазах великолепен». Но делать из этой характеристики вывод о принадлежности Черчилля к партии верных марксистов-ленинцев было бы по меньшей мере поспешно.

В-третьих, в философских построениях святой советской троицы Куваев находит если не фундаментальную ошибку, то как минимум существенную неувязку, что сразу же лишает его доморощенный марксизм ортодоксальности (к сожалению, о том, что за просчёт совершили создатели диалектического материализма, Куваев не распространяется).

В-четвёртых, и это последний аргумент против заочного приёма Куваева в члены КПСС, декларативно заявленная приверженность писателя марксистскому мировоззрению производит впечатление сознательно созданной маскировки, призванной отвлечь возможного перлюстратора от подозрений в радикальной неблагонадёжности. Дело в том, что в письме Кожуховой Куваев подробно рассуждает о кампании против абстракционизма, развернувшейся в СССР после посещения Хрущёвым выставки авангардистов в Манеже («Троны стали шататься, и вся эта шобла академических художников вначале спровоцировала выставку, на которую намеренно допустили полотна, которые нигде и никогда бы не выставились иначе. Потом была организована продажная пресса, заготовлены статьи, потом уже было сделано посещение власть имущих. Власть имущих тоже подготовили и попутно комментировали»), и о завинчивании гаек в литературе, затеянном теми, «кто в своё время по мере сил прославлял отца и благодетеля и кто не умел делать иного». Осудив тех литературных начальников, которым «важно сохранить тёплое место в жизни», а на качество искусства «наплевать», Куваев делает страховочное отступление: «В общем, не хочу об этом писать в письме, лучше поговорим, да и письмо ты, как прочтёшь, так лучше выброси. Во всяком случае, не храни. Можешь считать меня трусом. Но всё же я живу четвёртый год в центре бывшей каторги и знаю о том, как что делается <…>. Определённый рецидив не исключён, даже закономерен через некоторое количество лет. Лавры же политкаторжанина меня не прельщают. Если надо, то сядем, но лучше без этого. В общем, письмо это ты уничтожишь».

Именно после этих наставлений Куваев и делает признание в своем «убеждённейшем» марксизме. Напрашивается предположение, что декларации о симпатиях к марксизму призваны нейтрализовать резкую критику по адресу Соболева, Кочетова, Ажаева и других литературных генералов, назначенных блюсти партийные интересы.

Вместе с тем свидетельства скептического отношения Куваева к любым революционным рецептам преобразования действительности продолжают встречаться и в позднейших «самопризнаниях». Более того, они не исчерпываются антипатией к советскому или коммунистическому проекту, а распространяются на каждую идеологию, обещающую всеобщее и постоянно длящееся счастье. Так, в записной книжке, которую Куваев вёл в 1967 году, встречаем следующее суждение: «История учит одному: тысячелетия мечты о „рае“ – бред. Все теории генерального улучшения жизни утопичны потому, что свинство заложено в человеческом генотипе, в двойственной его природе. Создать рай на земле можно, только изменив природу человека, т. е. создав вместо него какое-то новое животное». Куваев высказывал столь же пессимистические оценки по поводу построения ослепительно светлого будущего и раньше. В записной книжке, датируемой 1960 годом, мы находим безжалостный приговор утопическому мышлению, особенно разгулявшемуся тогда в произведениях советских беллетристов-футурологов. «Комики эти фантасты, – выносит вердикт хоть и очень молодой, но чрезвычайно трезвомыслящий писатель. – Одни рисуют нам пастораль, где бродят всякие бесполые совершенства с именами, похожими на собачьи клички, другие повторяют апокалипсис. Всё у них рычит, мрачнит и скрежещет. А ничего этого не будет. Будет всё то же. Очереди за персональными вертолётами, гонка по служебн<ым> лестницам. И свой очередн<ой> (пророк, вождь. – Примеч. авт.) будет кружить голову стаду, обещая им сладкие карамельки всяких будущих „измов“. Всё это так же вечно, как вечен обмен веществ в природе».

В 1969 году в руки Куваева попадает книга Василия Шульгина «1920 год». В письме Юрию Васильеву он признаётся, что проглотил её за несколько ночных часов. Эмоции, вызванные прочитанным, находят отражение и в тогдашней записной книжке, на страницах которой Куваев без обиняков называет Шульгина «гениальным мужиком». К этой характеристике присовокупляется краткий конспект «1920 года» и заявление о полной солидарности с позицией Шульгина по всем вопросам, что фактически означает запоздалую присягу на верность Белому движению и тем идеям, которым герой фильма Фридриха Эрмлера «Перед судом истории» не изменял всю свою долгую жизнь.

Тем не менее не стоит спешить загонять Куваева под какое-то одно знамя. Как бы ни разворачивались события, он, думается, никогда бы не стал ни подпевать хоровому исполнению «Интернационала», ни маршировать в рядах условных антисоветчиков, антикоммунистов или воскресших белогвардейцев. Не риторически, а совершенно всерьёз Куваев писал Алле Федотовой за год до своей смерти: «Политика меня не интересует, а с точки зрения патриотизма и верности своему государству – я верен ему и патриот не менее, чем Леонид Ильич Брежнев». Упоминание генерального секретаря ЦК КПСС, кстати говоря, не является апелляцией к эталону патриотизма, хранящемуся в Политбюро так же, как, например, эталон метра в штаб-квартире Международного бюро мер и весов во французском городе Севр. Куваев, скорее, имеет в виду, что необходимым запасом любви к родине и русской культуре, не уступающим по объёму запасу аналогичных качеств у Леонида Ильича, он обладает a priori и потому не должен предъявлять справку о гражданской лояльности.

Вряд ли, помещая творчество Куваева в исторический контекст, можно найти такую идеологию, в которой этот писатель растворялся бы полностью и без остатка. Так, по многим признакам взгляды Куваева близки социальному анархизму, который не нужно смешивать с его опереточным отражением в советских историко-революционных фильмах. В записной книжке, которую Куваев вёл в 1960 году, зафиксировано, что «Бернард Шоу в своей речи перед американцами сказал, что проповедь сильной личности – это проповедь анархизма». Отобразив этот факт, Куваев делает примечание, лишённое малейших признаков почтительности по отношению к английскому классику, но многое говорящее о мировоззренческих предпочтениях начинающего писателя: «А чем, собственно, плох анархизм, старый козёл?»

Если соотнести всё, что говорится о негативном влиянии государства на человеческую индивидуальность в «Территории», «Правилах бегства», а также в дневниках и записных книжках Куваева, с присущим этому автору неприятием эгоистического культа наживы, то неизбежно возникнет ассоциация с проповедью либертарного социализма. Но и в этом случае не следует полагать, что Куваев успешно пойман в ловушку чётких и непротиворечивых классификаций. Скажем, большинством либертарных социалистов разговоры о национальном единстве воспринимаются как манипулятивные уловки власть имущих, тогда как для Куваева этническая принадлежность была, вне сомнений, фактором чрезвычайно важным.

Вероятно, он не нашёл бы признаков искусственной экзальтации в знаменитой фразе Александра Суворова: «Мы русские, какой восторг!» Чтобы убедиться в этом, достаточно перечитать рассказ «Кто-то должен курлыкать» или заглянуть в одно из писем Куваева Алле Федотовой: «Я русский и пишу для русских, а мы – особая нация». Даже линии литературных разломов проходили для Куваева там, где вступал в дело фактор этнического самосознания. В записной книжке 1967 года размышления о том, чем отличаются в творческом плане Бунин и Горький, резюмируются чрезвычайно лаконично: «Один писатель русский, другой пролетарский».

Ни один философский тезис, ни один художественный афоризм, ни одна цитата не покрывают собой содержание динамически развивавшихся мнений и взглядов Куваева.

Когда критик Николай Страхов спросил Льва Толстого, в чём заключается идея «Анны Карениной», то вместо желаемого ответа, расставляющего все точки над «i», получил совет и дальше размышлять над интересующей его проблемой. «Если бы я хотел сказать словами всё то, что имел в виду выразить романом, – написал Страхову Толстой, – то я должен бы был написать роман тот самый, который я написал, сначала…»

Так же и Куваев на вопрос, в чём заключается идея, которой он руководствовался в жизни, вполне мог бы ответить: «Если бы я хотел подытожить сделанное мною словесной формулой, то должен был бы заново написать все свои тексты».

Поэтому единственный способ извлечь эту формулу – всестороннее изучение куваевского наследия, противящегося прямолинейному и однозначному толкованию. Чем больше альтернативных интерпретаций будет предложено нынешними и будущими куваеведами, тем точнее будет искомый результат.

Разговор об отношении Куваева к советской власти, к идеям коммунизма, к сталинскому «авторитаризму», к хрущёвской оттепельной «либерализации», к брежневскому проекту всеобщего минимального благоденствия под вывеской «развитого социализма» и прочим занимательным вещам, окрашенным в революционно-марксистские цвета, неизбежно выводит к проблеме общей идеологической ориентации писателя. Разбирая эту проблему, можно было бы систематизировать высказывания Куваева, касающиеся различных философских теорий, популярных воззрений и политических деятелей. Каталог подобных оценок, будь он составлен, обладал бы, несомненно, серьёзной научной ценностью, но внутри биографического повествования он будет неуместен. Поэтому ограничимся рассмотрением того, как Олег Куваев относился к религии, имея в виду прежде всего христианское вероучение. Речь пойдёт не о декларациях Куваева по поводу атеизма или религиозного сознания, а о воплощении в его текстах представления о божественном, сакральном, нуминозном. Личная куваевская философия, разумеется, не будет тождественна сумме таких воплощений, но к пониманию её специфики мы, несомненно, приблизимся.

Вопрос «Есть ли Бог?» является фундаментальным и для простого человека, и для профессиональных ученых теологов. Не пытаясь на него ответить, мы сделаем следующее уточнение: «Есть ли Бог в произведениях Куваева?» И вот на этот вопрос ответить чрезвычайно легко. Нет никаких сомнений, что в текстах Куваева множество самых разных богов вполне комфортно уживается друг с другом.

Самый нижний уровень художественной вселенной Куваева занимают не столько боги, сколько божки, духи, которым подведомственны либо территории, локусы, участки, либо природные стихии. Среди них вятский «болотный бог», отправившийся вслед за Баклаковым на Чукотку, чтобы покровительствовать своему подопечному в сложных ситуациях, «всегда стоять» у него за спиной и «ворожить ему в нужный момент». В «Территории» роль персонального опекуна выполняет Лидия Макаровна, «ангел-хранитель молодых инженеров». На просторах Территории самовластно контролирует все процессы горения Бог огня – «остроносый застенчивый мужичок», получивший свою кличку за «невероятное умение разжигать костры в любое время и в любой обстановке».

Даже животные Территории сочетают в себе как звериные, так и демонические черты, приближаясь по своему статусу к существам, живущим на два пространства – обыденное и мифологическое. Чего стоят хотя бы их глаза, демаскирующие принадлежность к иному миру. Так, у зайца, которого Баклаков вознамерился сделать своей добычей, «жутковато поблёскивают… косые ведьмины глаза». Умичка, «крохотная оленегонная лайка», обладает «по-человечьи смышлёным взглядом», смущающим Баклакова. Кроме того, глаза у неё разноцветные: «один коричневый, второй голубой», что также хорошо вписывается в парадигму аномальных признаков, сигнализирующих о возможной связи с враждебными или чуждыми человеку потусторонними силами. Разноцветные глаза имеют, например, восточнославянские духи поля – полевик и поляха (они, конечно далеки от персонажей чукотской мифологии пространственно, но близки им, условно говоря, семантически). В романе Фёдора Сологуба «Мелкий бес», который населяют «полуживые-полумёртвые души, своего рода недолюди», обладательницей разноцветных глаз является один из самых отрицательных персонажей – Марья Осиповна Грушина (занимающаяся, помимо прочего, и ворожбой). Примечательно, что именно такими глазами Булгаков наделил Воланда, у которого правый глаз был чёрный, а «левый почему-то зелёный».

Иногда эта деталь используется почти неосознанно, как это происходит, например, в «Окаянных днях» у Бунина, но при сохранении её негативного оттенка. Так, если речь заходит о большевиках, то Бунин всеми силами старается акцентировать их принадлежность к «страшной галерее каторжников», внушить читателю мысль, что «лучше черти, чем Ленин». В этом контексте любой «большевизированный» (и соответственно отрицательный) персонаж ассоциируется с чем-то инфернальным и демоническим (хотя подобные переклички могут автором и не оговариваться): «В кухне у П. солдат, толстомордый, разноцветные, как у кота, глаза. Говорит, что, конечно, социализм сейчас невозможен, но что буржуев всё-таки надо перерезать». У некоторых котов Территории, кстати, взор хоть и не блещет разноцветностью, но своей недружелюбностью вполне может конкурировать с толстомордыми военными разных чинов. Один из таких четвероногих мизантропов, наглый кот Федосей, «известный также как „Комендант порта“», сидя на койке поселкового барака, «презрительно разглядывает Баклакова суженными глазами».

Следующий уровень куваевского мифологического универсума занимают первооткрыватели золотых россыпей Реки – те, кого он сам называет её богами. Точность требует подчеркнуть, что эти боги больше соответствуют не столько богам, сколько первопредкам-демиургам – культурным героям, осваивающим отведённую им Территорию, находящим спрятанные в ней сокровища (ртуть, золото, олово, уран) и отдающим их людям. Эти первопредки-демиурги побеждают изначальный хаос, лишь слабо упорядоченный прежними духами-покровителями, и цивилизуют доставшиеся им угодья: строят города, дороги, аэродромы, порты, школы. Свои поступки куваевские первопредки совершают в мифическом прошлом, о котором люди новых поколений знают только по легендарным рассказам различной степени достоверности. Как отмечал Е. М. Мелетинский, мифическая эпоха – это всегда «эпоха первопредметов и перводействий: первый огонь, первое копьё, первый дом и т. п.» Когда Сергушова спрашивает Баклакова, что было на месте Посёлка, когда там «не было ничего», тот рисует ей почти библейскую картину создания мира: «Вначале был Марк Пугин. Потом оловянщики. Потом Посёлок… Все это знают». Выслушав повествование о героических деяниях Марка Пугина, включавших, помимо прочего, постройку первого дома в Посёлке, впечатлённая Сергушова восклицает: «Всё это происходило и происходит в другом веке, на другой земле».

Мелетинский также указывает, что «в мифах аранда и других центральноавстралийских племён подробно рассказывается о священных „маршрутах“ странствий тотемных предков». Во время этих странствий «они останавливаются для трапезы, совершают обряды; утомившись в конце пути, они уходят под землю, в воды, в скалы», превращая места ухода в «соответствующие тотемические центры». Без труда можно усмотреть аналогию с этими деяниями в поступках героев куваевской прозы. Воспетые писателем геологи только и делают, что прокладывают священные маршруты по неизведанным территориям. Утомившись, выбившись из сил, растратив запас продовольствия, попав в уготовленную природой ловушку, они тоже могут «уйти под землю, в воды, в скалы». Так, о найденных на склоне хребта Пырканай останках человека, «судя по вещам, геолога», Жора Апрятин думает: «И вещи погибшего геолога, и кости его не принадлежали к миру людей. В узкой долинке посвистывал ветер, росла трава, и всё там принадлежало миру земли, миру горных пород». А когда погибает, провалившись под лёд, уже не раз упомянутый тракторист-виртуоз дядя Костя, долгие поиски завершаются лишь с обнаружением «занесённого снегом бугра у края наледи», оказавшимся в итоге «спиной дяди Кости».

Наконец, в большинстве текстов Куваева присутствует значимый библейский подтекст, который создают и прямые цитаты из Священного Писания, и связанные с ним аллюзии и реминисценции.

В «Территории» Семён Копков, которого Гурин называет «Иисусом от арктической геологии», цитирует Евангелие от Луки, «загадочно» (для других персонажей) произнося фразу: «И в человецех благоволение». Эту же фразу Куваев использовал в качестве заглавия для одного из своих рассказов, оставшегося, к сожалению, незаконченным (он должен был представлять собой переплетение «московских» и «северных» сцен).

Мельпомен, бывший когда-то прокурором и освоивший оба Завета, Ветхий и Новый, в силу служебной необходимости («…я её знал по должности, с сектантами как юристу приходилось общаться»), цитирует Четвёртую книгу Царств: «С миром ли? И сказал Ииуй: что тебе до мира? Поезжай за мной».

Другие персонажи не столь сильны в богословских вопросах, поэтому вставляют в свою речь не цитаты из Библии, а отдельные слова и целые конструкции, имеющие сакральный ореол. Сергей Баклаков демонстрирует опосредованное знакомство с молитвой преподобного Ефрема Сирина, поэтически «перелицованной» Пушкиным. «Мы все обречённые люди, – думает он на ходу. – Мы обречены на нашу работу. Отцы-пустынники и жены непорочны, красотки и миллионеры – все обречены на свою роль». Семён Рулёв, сам признающий «обрывочность» полученного образования и пренебрежительно называющий его «лоскутками», отправляет Возмищеву письмо, лексика которого гротескным образом соединяет низменное и возвышенное: «Юноша! (Или теперь ты уже муж?) Если хочешь видеть Великий Эксперимент Рулёва – приезжай. Тут чудеса творятся. Зарницы в небе и лики ангелов возникают среди облаков. Пообещай своему научному мастодонту тонну рыбы высшего качества (я тебе её достану) и бери командировку на год».

На менее длинных повествовательных дистанциях Рулёв вполне способен обойтись без добавления профанных речевых оборотов. В споре с Возмищевым о силе слова, напоминающем средневековую дискуссию между номиналистами и реалистами, он, не находя подходящих аргументов против номиналистских деклараций приятеля-филолога («Суть-то не в слове»), апеллирует к авторитету Священного Писания: «Вначале было слово, – возразил он библейским текстом и махнул рукой».

В разговоре о библейском коде в творчестве Куваева нельзя не упомянуть явное тяготение писателя к жанровым обозначениям сакрального характера. Одна из глав «Правил бегства» так прямо и называется: «Житие С. Рулёва. Частное расследование». В этом заглавии, как и в письме Рулёва Возмищеву, вновь соединяется, казалось бы, несоединимое: агиографический термин («житие») и лексика милицейского протокола («расследование»).

В ряде случаев сюжеты и образы куваевских текстов ориентированы на сопряжение с хорошо узнаваемыми библейскими историями. Например, Саяпин из «Правил бегства», который «предал собственного брата ради карьеры», получил прозвище Ванька-Каин. Понятно, что разбойник Ванька-Каин, бесчинствовавший в Москве в середине XVIII века, прикрываясь официально полученной должностью доносителя Сыскного приказа, не предавал родных братьев, ограничиваясь выдачей властям своих прежних товарищей по воровскому ремеслу, но имя Каин прочно связано и с ветхозаветным преданием о древнейшем братоубийстве, и, естественно, с мотивом предательства, понимаемого как измена нравственному долгу и социальным нормам. Людям Территории, будь это чернорабочие в поисковых геологических партиях или чукчи-оленеводы, вполне можно простить допущенные в ходе «кличкотворчества» исторические оплошности. Но ради точности отметим, что прозвище Ванька-Каин выглядело бы более органичным, будь Саяпин сначала чукчей-оленеводом, а уже потом – уполномоченным по раскулачиванию своих единоплеменников.

Среди героев Куваева именно пара Саяпин – Мельпомен обладает повышенной библейской «нагруженностью». С одной стороны, история их отношений проецируется, как уже было сказано, на легендарный сюжет о Каине и Авеле, а с другой – на евангельскую притчу о Марфе и Марии. Гендерная инверсия, сопровождающая второе уподобление, не должна нас особенно смущать. Главное здесь то, что Мельпомен, единоутробный брат Саяпина, как и новозаветная Мария, «избрал благую часть, которая не отнимется у него». Неслучайно Саяпин, подобно Марфе, «заботящийся и суетящийся о многом», но чаще всё же о целях не слишком нравственных, постоянно называет Мельпомена праведником. Мельпомен действительно вполне достоин такого именования, но сам он метит несколько выше, подталкивая нас к тому, чтобы отождествить его с апостолом Петром. Своё подлинно христианское, всепрощающее отношение к брату-предателю он шутливо объясняет подспудным влиянием своей профессии: «У меня зла на него нет. Рыбаки – народ всепрощающий. Из нашего брата апостолы выходили. Я думаю, что, если бы я на него зло держал, отомстить как-то ему старался, Ваньке бы легче жилось. Может быть, даже и помирились бы. А так – он в вашей деревне спрятался, и нет ему хода из неё никуда. Стоят заградительные столбы, и на столбах приколочены доски с надписями: „Ванька-Каин“. Ему мимо них не пройти».

Это несомненное апостольское начало заставляет нас видеть в некоторых словах и репликах Мельпомена скрытые значения, тесно связанные с новозаветной символикой. В эпизоде, когда Возмищев передает Мельпомену предложение Рулёва наладить заготовку рыбы в «бичевом» совхозе, Мельпомен, который знает об экспериментах Рулёва только понаслышке и не может пока разобраться, чем именно мотивированы его действия, нетипичные и странные в глазах обывателя, излагает посланцу-филологу собственное понимание основных этических правил: «Если видишь заблудшего и презираешь его – пройди мимо, не демонстрируй презрение. Он и так знает, что его презирают. Если видишь озверевшего – бей его, но только пока он озверел. Если тянешь ему руку помощи, знай, что ты уже утратил право бить. И твой долг, человека, а не общества, понять его душевный изъян. В ряды он и без твоей помощи встанет. Рулёва хочу повидать. Рыбалкой вашей займусь (курсив наш. – Примеч. авт.). Будь здоров и иди в другую сторону». В этом фрагменте выделенная фраза выходит за пределы хозяйственно-бытового значения. Да, Мельпомен соглашается на предложение Рулёва, но его праведность, близкая чуть ли не к равноапостольности, заставляет слышать нечто иное. Подлинный смысл произнесённых Мельпоменом слов заключается в обещании заниматься не столько промысловой добычей рыбы, сколько ловлей человеческих душ – тем самым делом, которому посвятил себя апостол Пётр.

Апостольское служение Мельпомена – не единственное подражание Христу, встречающееся в прозе Куваева. Как помним, «Иисусом от арктической геологии» назван в «Территории» Семён Копков. Близок к святости и Николай Шаваносов из «Тройного полярного сюжета». Иногда это подражание сопровождается смещением каких-то важных и привычных деталей, а сам подражающий обнаруживает в своём поведении черты, напоминающие юродство. Вот как, к примеру, описывает Куваев совместную трудовую деятельность двух рабочих из поисковой партии Монголова: «Голова Кефира, стоявшего в бадье, была уже на уровне среза шурфа. Он терпеливо и бесстрастно взирал на Седого, как некий Христос, не возносящийся, а уходящий вглубь».

В повести «Азовский вариант» имя Спасителя низводится на уровень прозвища, которым награждён распорядитель винного заведения, проще говоря забегаловки, в маленьком южном городке. Этот именовавшийся Иисусом Христом хромой человек «получил библейскую кличку из-за неодолимой склонности стоять за стойкой, раскинув руки по стенке, со склонённой в печали головой – точь-в-точь Сын Божий на голгофском кресте». Упоминание имени Сына Божьего в сниженных, сугубо бытовых контекстах вроде бы должно карнавализовывать описание происходящего, вызывая лишь смеховой эффект, однако всё обстоит значительно сложнее. Из-за того, что азовский Иисус Христос испил когда-то на войне полную чашу страданий, эпизоды, где он упоминается, звучат не как фрагменты бурлескной, травестированной поэмы в духе «Энеиды» Котляревского, а как эпизоды южнорусского апокрифического Евангелия: «Иисус Христос открыл своё заведение сегодня позднее, значит, будет жаловаться на то, как мозжила всю ночь отстреленная нога»; «Иисус Христос иногда жил в шоке войны, куда возвращала его боль в ноге, отрезанной двадцать лет назад. Солдатская инвалидная песня помогала забыть поля, где визжало железо, и запах госпитальных бинтов». Даже простое исполнение им нехитрых служебных обязанностей приобретает черты почти что Евхаристии, ограниченной, правда, одним лишь вином без всякого присутствия хлеба: «Иисус Христос слез с кресла и налил два стакана – с сухим вином для Адьки и креплёным мутно-бордовым портвейном для Трёх Копеек» (Адька – это, как нетрудно догадаться, уменьшительно-просторечная форма имени Адольф, а кличка Три Копейки, которую носит выпивающий с Адькой «профессиональный браконьер», никак писателем не объясняется, характеризуясь как «странная», и только).

В определённые моменты куваевская «христология» мотивируется процессами не духовными, а физиологическими. Так, недуг, сразивший Баклакова во время марш-броска по Кетунгскому нагорью, стимулирует возникновение способности к новозаветным чудесам, конкретно – к хождению по водам: «Болезнь как бы высосала из него остатки телесного притяжения, и Баклаков сам себе казался невесомым – захочется, будет шагать по воде».

Там, где есть Христос, рано или поздно неизбежно возникает Антихрист. Таким Антихристом, замаскированным под Христа, но заботящимся исключительно о личной выгоде, является в «Правилах бегства» дед Лысков. Его жизненная установка сводится, по словам Мельпомена, к следующему: «Пригреть человека вроде меня (неприкаянного, попавшего в сложную ситуацию, лишённого крова и даже минимальных средств к существованию. – Примеч. авт.). Дать ему место работы, ласку, дать почувствовать две ноги. И на этом взять себе толику денег».

Разумеется, герои Куваева, за исключением, вероятно, Мельпомена, далеки от понимания теологических тонкостей и богословских терминов. Их религиозное чувство, как правило, носит стихийно-бессознательный характер, не подчиняющийся жёстко заданному канону. Показателен в этом отношении диалог между Чинковым и Апрятиным, которые тревожатся за судьбу Васьки Феникса и Салахова, оставшихся в тундре без еды, топлива и средств связи с внешним миром: «Вы верите в бога, Апрятин? – Не знаю. Но в эти дни я молился. – Молитесь и дальше. <…> Если же вы неудачник и ваши люди погибли – я вас отдам под суд и вышвырну из геологии навсегда. Идите на рацию и передайте от моего имени радиограмму в Город о том, что срочно нужен самолет Ан-2 на лыжах. И молитесь, молитесь, Апрятин, вашему богу».

Легко понять, что бог Апрятина – это не Иегова, не Христос и не Будда. Наверняка Апрятин молится какой-то расплывчато им понимаемой высшей силе, способной прийти на помощь в трудные минуты жизни.

Складывается впечатление, что Куваев верил в достижение праведности и святости сугубо земными путями, далёкими от соблюдения официальных религиозных канонов и предписаний.

Впервые это чётко проговаривается им в «Территории», где святым нового типа объявляется не кто-нибудь, а простой рабочий по кличке Кефир – «длинноволосый развинченный парень», получивший прозвище «из-за пристрастия к простокваше». Он не только приобретает порой сходство с «неким Христом», но и, юродствуя, вклинивается в пространство других мировых религий. Вот какую интермедию разыгрывает Кефир, увидев Будду и Куценко, приближающихся к лагерю Монголова: «– Точно! Топают двое, – провозгласил Кефир. Он снова уставился на дальний склон сопки. Седой промолчал. По остроте зрения невозможно было состязаться с Кефиром. Серые, вечно с придурью глаза его обладали дальнозоркостью хорошего морского бинокля. – К базе идут, – дополнил Кефир. – Ид-дут к базе. А в рюкзаках у них спирт. Ха-ха! – Кефир юродствовал. – Начальник, выдашь по кружечке? Выпью и спляшу индийский танец под названием „Ганга“. Есть такая река на берегу тёплого синего океана. Средь храмов, пагод и идолов. Он встал в позу восточной танцовщицы, вскинул руки. Одна ладонь сломлена вниз, вторая – вверх, и задёргался развинченным телом. Развёрнутые носки драных сапог притоптывают по осоке, на немытом лице покой и загадочное блаженство. – Вырезок человечества, – кратко определил Седой».

И этот «вырезок человечества», исполняющий танец «Ганга» в честь прихода Будды, назван в «Территории» подлинным святым XX века. Такую характеристику даёт Кефиру Сергей Баклаков, объясняя своё мнение без всяких богословских экскурсов: «Биография его не годится в святцы, но он честно делал трудную работу. В этом и есть его святость. Нет работы без Кефира, и Кефир не существует без трудной работы».

Заметим, однако, что в агиографическом портфолио Кефира значится не одна лишь усердная и трудная работа. В каком-то смысле Кефира (его настоящая фамилия, кстати, Гиголов) можно назвать двойником Франциска Ассизского. Так же, как и знаменитый учредитель нищенствующего монашеского ордена, он считает животных своими братьями и сестрами, ведя с ними не воображаемый, а самый что ни на есть прямой диалог. Получив от Будды причитающуюся порцию спирта, Кефир, например, тут же устраивает совместную трапезу с одной из таких сестёр – как сказал бы Франциск Ассизский, сестрицей Евражкой: «С кружкой он отошёл от палатки, сел на землю и тонко посвиристел. От обрывчика к нему тотчас запрыгал толстый жёлтый зверёк – евражка Марина. – Давай устроим, Марина, отдых трудящихся, – бурчал Кефир. – Сейчас я тебе сыру дам. Хошь плавленого, хошь голландского от империалистов. – Евражка Марина, северный суслик, тонко попискивала, стоя на задних лапках. Раскосые глазки преданно смотрели на Кефира».

Даже Чинков, почти никогда не проявляющий простых человеческих чувств, приходит в умиление от этой сцены, действительно достойной жития святого: «Кадры у вас… Владимир Михайлович (Монголов. – Примеч. авт.), – растроганно сказал Чинков. – Я, знаете, люблю настоящий северстроевский кадр. Помню, у меня журавля держали, Стёпу. Отравился чем-то и умер. Такое горе было… „Не лезь, не мешай, начальник, нам Стёпу жалко. Ты и не знаешь, какой он был человек“. Да!» (журавль Стёпа, вне сомнений, – близкий родственник журавля по имени Ося, обладающего «умным чёрным глазом» и прирученного Колумбычем, героем повести «Азовский вариант»).

По мнению Куваева, количество людей, достойных быть причисленными к лику святых, значительно больше, чем это можно представить, находясь на уровне обыденного мышления, убеждённого, что святость обретается исключительно по ту сторону повседневных дел и в качестве обязательного условия предполагает суровый пост и бесконечную молитву. Основные слагаемые нового понятия святости писатель излагает в «Правилах бегства» устами повествователя – Николая Возмищева: «Я не случайно сравнил фотографов, работавших по деревням, с иконописцами, – поясняет свою ранее высказанную мысль этот герой. – Вы все видали те непомерно увеличенные, заретушированные до степени символа фотографии на деревенских стенах. Вдумайтесь: разве это не есть иконы начала двадцатого века? Их объединяет с иконами высокая степень символики. Лица на тех фотографиях гладки, чуть припухлы, правильны. Ни морщин, ни ссадин тяжёлых лет. Какой немалый процент мужиков, напряжённо глядевших когда-то в объективы, прямым ходом могут быть зачислены в святцы! Ибо они соблюли главное условие святости – отдали жизнь не за себя, за идею, в конце концов, – за других. Но до того, как умереть не за себя, они прошли через муки голода, усталости, неверия – через всё, что объединяется словом „страдание“. Я верю, что это иконы».

То, что в начале романа преподносится как тезис, получает в ходе повествования вполне осязаемую наглядность. В частности, это происходит в тот момент, когда Лошак, утративший в результате обморожения стопы и кисти и привезённый в Москву для получения новых протезов, объясняет Возмищеву, почему отказался от мысли о самоубийстве: «Жил я последней свиньёй. Он (Рулёв. – Примеч. авт.) хотел из меня человека сделать. Так буду я человеком! Буду бороться так! – И Лошак поднял вверх красные свои обрубки кистей и задрал кровоточащие бинты на ногах. – Буду бороться так! – Лошак посмотрел мне в лицо».

Потрясённый этой сценой Возмищев признаётся: «Есть тезис, что страдание облагораживает человека. Если хотите, я этот тезис видел своими глазами. Не забыть мне взгляд Лошака».

Таким образом, если «Территория» единственным средством обретения святости провозглашает честно сделанную трудную работу, то «Правила бегства» выдвигают на первый план иные, куда более сложные критерии: готовность к самопожертвованию и способность перенести самые невероятные страдания (как тут не вспомнить совет Достоевского молодому Мережковскому: «Чтобы писать, страдать надо!»). Однако в «Территории» единичность агиографических критериев компенсируется проектом единой универсальной религии, которую, впрочем, можно считать чрезмерно обмирщённой. Этот специфический экуменизм проповедует Жора Апрятин, склонный, как мы помним, молиться богу в трудных ситуациях, но не отдающий себе отчёта в том, какому именно богу он молится. «Для всякого человека одна религия: не дешеви, не лукавь, не пижонь, работай», – настаивает Апрятин.

В апрятинской формуле поведения нет ничего, что принадлежало бы исключительно к сакральной сфере. Как и Кодекс строителя коммунизма, она требует от своих адептов праведной жизни. Ну а по ту сторону существования их ждёт вечная людская память – профанный вариант всеобщего воскрешения мертвых. Однако было бы неправильным полагать, будто Куваев приносит идеальное в жертву реальному. В противовес всем изводам мирской религии, устраняющим понятие Бога, как и любые «нематериальные» явления, из придуманных ими нравственных систем, писатель признаёт наличие души, продолжающей существовать и после смерти, вливаясь в общий поток иной, не фиксируемой «камерами наблюдения» жизни.

Главным защитником такого насквозь идеалистического понятия, как душа, становится у Куваева Семён Рулёв. Показателен в этом отношении спор между Рулёвым и Возмищевым об эксперименте, который проводит спасающий бичей Рулёв. По сути дела, декларации Рулёва на этот счёт складываются в наставления к праведной и благочестивой жизни. По Рулёву, чтобы человек не впадал в уныние от бессмысленно прожитых лет, ему необходимо следовать программе, состоящей из двух пунктов или, точнее, этапов. Первый этап – нравственная уборка внутри самого себя. Сделав её, человек «маленько себя от шелухи очистит, от суеты этой, от пошлости, жадности, эгоизма нашего». Переход ко второму этапу предполагает необходимость «пошарить глазами вокруг, поискать заблудшего» и начать ему всемерно помогать. Рулёв отдает себе отчёт, что «это не каждому по силам», но уверен, что «заблудших-то в принципе мизер по сравнению с нормальными». При таком количественном соотношении праведности и неправедности «на каждого бича» обязательно «найдётся умный сильный человек».

Эта программа вызывает злость у Возмищева, который «молился» на Рулёва, видел в нем «твёрдого человека», а теперь вдруг осознал, что его кумир проповедует абстрактный гуманизм, далёкий от запросов повседневности. В несвойственном ему жёстком тоне он объявляет все планы Рулёва откровенной чепухой: «Слюна какая-то получается. Помесь религии со светлой коммунистической моралью. Даосизм какой-то вперемежку с графом Толстым». Больше всего Возмищева раздражает полная, как ему кажется, нереализуемость программы Рулёва в им же созданной «республике» бичей. Он предрекает её неизбежную гибель при первом же непосредственном контакте с партийно-бюрократическими органами. «Всю эту твою христианскую чепуху растопчут в два счёта, – доказывает он Рулёву. – Приедет румяный деятель с инструкцией, посмотрит анкетки твоих кадров и выметет всех за милую душу. И тебя за компанию. Или пришлёт идеологически выдержанного зама, он тут лекции начнёт, собрания, доклады, обязательства, и кадры твои завянут, как ландыши на морозе».

Рулёв обрывает эти рассуждения, поскольку они, с его точки зрения, может быть, и правильны, но не учитывают того, что далеко не всё в человеческой жизни подчиняется законам утилитарной прагматики. «Зубки у тебя прорезаются, а ум ещё нет, – говорит он Возмищеву. – Про душу твою не говорю, она просто отсутствует». Возмищев пытается объявить последний аргумент недействительным, отменяющим возможность нормальной дискуссии («Во-во… До души дело дошло»), но изменить взгляды своего оппонента не может. А тот обнаруживает удивительную непреклонность в отстаивании существования души: «А как же? – Рулёв остановился и в упор смотрел на меня. – А как же, филолог? Без этого идеалистического понятия нет людей, нет человечества. Есть просто механизмы с производственной функцией».

В этих словах Рулёва ощущается правота такой силы, что Возмищеву ничего не остается, как примириться со своим поражением: «Я промолчал. Насчёт души и механизмов он точно сказал. Было тут нечто, я сам ещё не мог осознать что».

Убеждённость в существовании души Куваев отстаивает и в «Территории»: «У вас вдруг сожмёт сердце, и вы подумаете без всякой причины, что до сих пор жили не так, как надо. Шли на компромиссы, когда надо было проявить твёрдость характера, в погоне за мелкими удобствами теряли главную цель, и вдруг вы завтра умрёте, а после вас и не останется ничего. Ибо служебное положение, оклад, квартира в удобном районе, мебель, цветной телевизор, круг приятных знакомых, возможность ежегодно бывать на курорте, даже машина и гараж рядом с домом – всё это исчезнет для вас и не останется никому либо останется на короткое время. Во всяком случае, бессмертная душа ваша (курсив наш. – Примеч. авт.), неповторимое и единственное бытие тут ни при чём. Что-то вы упустили».

Поведение куваевских героев, если вдуматься, и представляет собой выбор той программы существования, при которой их бессмертная душа ничего бы не упустила в краткий момент «неповторимого и единственного» пребывания на земле.

Любое литературное произведение, если это, конечно, не моностих Валерия Брюсова «О закрой свои бледные ноги!» или равная пустому листу бумаги «Поэза конца» Василиска Гнедова, состоит из множества интертекстуальных слоёв, напоминающих в своей целостности напластования горных пород. Указанное сходство даёт все основания для построения стратиграфических разрезов романов, повестей и рассказов. Более чем уместно будет сделать такой разрез и для «Правил бегства», тесно связанных с предшествующей литературной традицией. Разрез этот не достигнет максимальной степени наглядной детализации, но представление о глубинных структурах последней книги Куваева всё-таки даст.

Если «Территория», по словам Куваева, была написана ради последних строк, то смысл «Правил бегства» для него был сосредоточен в эпиграфе, взятом из текста раввина Гиллеля – вавилонянина по происхождению, жившего до и в самом начале новой эры: «Если я не за себя, то кто за меня? Но если я только за себя, к чему я?» Изречение, подброшенное Игорем Шабариным, Куваев счёл камертоном: «Слова эти обязывают и вдохновляют». Он собирался со временем убрать эпиграф, как топор из каши: «Кажется, подаренная тобой цитата уже изживает себя. Это радостно. Ибо, когда вещь, которая когда-то тебя потрясла, начинает изживать, значит, развитие идёт, она своё отдала и всё идёт путём» (из письма Шабарину). Но при публикации романа эпиграф сохранили.

Другим эпиграфом могла бы стать фраза, услышанная Куваевым в 1974 году на застолье в Сванетии, которая сразу легла ему на душу: «А теперь выпьем за тех людей, что хотели жить. Но не сумели». В рабочих заметках к роману находим и цитату из «Братьев Карамазовых»: «Ибо тайна человеческого бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить».

Среди рабочих названий романа – «Вокруг дыры», «Взгляни в зеркало», «Уход», «Отставший», «Окрестности»… В 1974 году появился вариант «Правила бегства», но Куваев полагал, что и он может быть не окончательным.

«Не попал я в Копенгаген, зато пошёл роман, – писал Куваев в 1974-м (имеется в виду история с „Крузенштерном“). – Сделал самое трудное – написал начало и теперь знаю, о чём речь. Действующие лица ясны. Написав первую часть черновика, немного успокоился».

В январе 1975 года Куваев решил, что работы – ещё на год-полтора. 5 марта: «Роман я всё-таки дожимаю, последние странички». Конечно, это был ещё не окончательный вариант. «Ошибку поспешности, допущенную с „Территорией“, повторять нельзя», – говорил Куваев. Его сестра Галина, впрочем, полагает: «В целом произведение законченное, но стилистически не обработанное».

Финал этого необычного в композиционном отношении романа остался не совсем ясным – почти постмодернистски раздваивающимся. Рулёв и Возмищев, как мы узнаём из последней строчки, тонут во время «памятной северной катастрофы», но в рукописи есть и другой вариант: «Дальнейшие судьбы героев автору неизвестны, так как жизнь продолжается и до финала (кто его знает?) ещё далеко». Создаётся впечатление, что Куваев на тот момент не совсем понимал, что ему делать с Рулёвым. А в первой публикации романа (Магадан, 1980) оба эти варианта финала вообще объединены в один.

Есть и другие следы недоработки. Так, хронология романа довольно запутанна. В конце книги называется имя Бориса Ильинского, по-видимому, ставшего прототипом одного из второстепенных персонажей «Правил» – художника Боба Горбачёва. Точно так же в конце романа из-под маскировочного топонима «Столбы» проступают открытым текстом «Кресты» – старое название Черского.

Из общей конструкции возведённого Куваевым романного здания выбивается, как это ни странно, имя воспетого Возмищевым Семёна Рулёва. Можно спорить, кто всё-таки в «Правилах бегства» является главным героем: Рулёв, его персональный рапсод Возмищев или обладающий самой невероятной судьбой Мельпомен (последний вариант, заметим, допускает множество обоснований)? Возможно, Семён Рулёв наречён автором по аналогии с Семёном Дежнёвым, соратником которого, как мы помним, был предок Возмищева по имени Сидор. Отметим также, что в черновиках романа Рулёв не раз именуется «Гришкой», в письмах к друзьям он фигурирует как «Г. Рулёв», а среди вариантов названия есть и «Бег Семёна Жарикова по кругу». Одно несомненно – словосочетание «Семён Рулёв» могло проскочить в текст романа только по недосмотру, который, имей Куваев возможность довести свою работу до конца, был бы обязательно им замечен и ликвидирован.

Чтобы понять, что не так с именем Семён и фамилией Рулёв, взятыми не по отдельности, а в своей ономастической целостности, есть смысл вспомнить Максима Горького, который призывал писателей, особенно молодых, избегать в текстах «мыла» и «хихиканья» (образцом нарушения этой заповеди свежепровозглашённый мэтр соцреализма считал фразу «Он писал стихи, хитроумно подбирая рифмы, ловко жонглируя пустыми словами»). Проще говоря, Горький подчёркивал, что писателю необходимо «слышать» каждое написанное слово, поскольку его письменный облик может маскировать различного рода курьёзы и ляпы, напоминающие не столько гиатусы классической риторики («Анастасии и Ирины», «расскажите про оазис»), сколько те непреднамеренные каламбурные «сдвиги», которые Алексей Кручёных в изобилии находил, в частности, у Пушкина: «Со сна садится в ванну со льдом…» = «Сосна садится в ванну сольдом…» (от «сольдо». – Примеч. авт.). Правда, сам Горький спокойно нарушал собственные заветы. Так, имя главного героя рассказа «Макар Чудра» представляет собой типичную разновидность «мыла» и «хихиканья». В «бумажном» виде сочетание слов «Лойко Зобар» остаётся памятником воображаемой цыганской ономастике, но стоит произнести его вслух, как оно тут же превращается в контрреволюционный лозунг, преисполненный самого гнусного и кондового консерватизма: «Лойка за бар!» (утомлять читателя подробностями фонетической транскрипции мы не будем).

Грех «мыла» и «хихиканья» лежит, безусловно, и на Семёне Рулёве. Эти имя и фамилия, произнесённые полностью хоть порознь, хоть вместе, взгляда не задержат. Но стоит имени Рулёва превратиться в инициал (как в приложении № 1 к роману «С. Рулёв. Презрительный человек»), мы невольно натыкаемся на неблагозвучную копрограмму «Срулёв».

Есть сведения, что писатель зондировал почву на предмет публикации романа в «Нашем современнике», но главред Викулов отказался: его только что прорабатывали за сказку Шукшина «До третьих петухов», а тут какие-то бичи, алкаши…

После смерти автора не дошлифованные им «Правила бегства» готовил к печати Мифтахутдинов, которого Куваев в письмах назначил «душеприказчиком». Галина Куваева работой Мифтахутдинова была не совсем довольна: в магаданском издании 1980 года, говорила она, текст романа сокращён и «не везде корректно» поправлен (восстановлен в московском издании 1988 года).