Бельгийский классик Жан Рэй (псевдоним Реймона Жана Мари де Кремера) известен не только как плодовитый виртуоз своего жанра, но и как великий мистификатор, писавший на двух языках, французском и фламандском, к тому же под множеством псевдонимов — Гарри Диксон, Джон Фландерс и др. В очередном томе его собрания сочинений читателю предлагается никогда не издававшийся на русском языке роман «Гейерштайн», два сборника новелл — «Бестиарий» и «Новый бестиарий», а также несколько других произведений, практически неизвестных даже на родине писателя.
«Я живу в мире, полном загадок»
Роман «Гейерштайн» («Еженедельник Авербоде», 1949) — вызывает к себе весьма двойственное отношение. Это не Жан Рэй и не Джон Фландерс, а нечто среднее — Джон Рэй[1].
Что это? Книга для юношества? Или книга для взрослых? Здесь тоже не может быть единого ответа. В противоположность романам Фландерса, в нем нет юного героя, с которым должны идентифицировать себя его юные читатели, но имеется отважный воин, подвиги которого в пятнадцатилетием возрасте вполне можно вспоминать, но уже не стремясь повторять их. И «Гейерштайн» с одной стороны заставляет вспомнить многие выпуски «Vlaamsche Filmkens»[2] с таким романом для юношества, как «Spoken ор de ruwe heide»[3], а с другой — с таким романом для взрослых, как «Мальпертюи». В первой части «Гейерштайна» читатель встречается с атмосферой старых кварталов Гента, тогда как во второй появляется одно из действующих лиц «Мальпертюи» — доктор Айзенготт, олицетворяющий Зевса в человеческом облике.
Можно согласиться, что эта двойственность находит отражение в подразделении романа на две части, по сути почти являющиеся самостоятельными романами; эти части хотя и связаны общими героями, но имеют настолько разный характер, что начинаешь сомневаться в правильности решения автора, хотя подобное разделение может быть в значительной степени оправдано развитием сюжета. К подобному выводу приходишь при первом, более или менее поверхностном прочтении романа. Однако, затем, после серьезного размышления, делаешь вывод, что именно эта двойственность является эмоциональной основой романа, который, точно так же, как считающийся хаотично построенным «Мальпертюи», кажется лишенным логики, тогда как в действительности это не так.
Двойная структура романа фактически опирается на абсолютное подобие главных героинь книги, мисс Маргарет Грирсон и графини Эрны фон Гейерштайн. Эти женщины с совершенно разными характерами, чье родство раскрывается только в конце романа, когда мы наконец понимаем, которая из них воплощает добро, а которая — зло, в свою очередь, сталкиваются с удвоением в лице молодого графа Ульриха фон Гейерштайна, женственность которого так старательно подчеркивается Жаном Рэем. Можно подумать, что это женщина, переодетая мужчиной. Симпатия, которую герой романа Джон Эксхем немедленно испытывает к юному графу и которая могла бы иметь решающее значение в дальнейшем, потрясение сходством Ульриха с его невестой, мисс Маргарет Грирсон, у которой двойник представлен Эрной фон Гейерштайн, сестрой Ульриха. Этот прозрачный намек на гомосексуальность, неизбежно возникающий при чтении романа, явно был сознательно создан Жаном Рэем:
Можно не сомневаться, что эта характеристика сделала неизбежной раннюю трагическую смерть молодого графа.
Но подобным удвоением или даже тройным воплощением главных действующих лиц романа дело не ограничивается. Существование вторых возможностей преобладает на всем протяжении романа, и даже главный герой Джон Эксхем не является исключением. Когда он вовлекается автором в сложные (слишком сложные, на наш взгляд) перипетии сюжета «Гейерштайна», подвергаясь нападкам странных сил, что свойственно традиционному Schauerroman[4], образ героя определяется исключительно событиями его юности; создается впечатление, что существует пропасть между Джоном Эксхемом пятнадцати лет и им же тридцатидвухлетним, пропасть, представляющаяся нам непреодолимой, отделяющая настоящее от прошлого и зрелость от юности. Вероятно, это говорит о герое с характером сложным, но не шизоидным.
Но всего этого недостаточно. Отрицательные герои тоже подвергаются раздвоению; если глава злодеев лорд Лидаун (в действительности Холи Уэлсли) проходит через весь сюжет призрачным существом (уродливый человек в зеленом рединготе с фалдами), то второй лорд Лидаун в лице майора Рофферти, юного и красивого в отличие от своего дьявольского двойника (хотя и с преступными наклонностями), женится на Маргарет Грирсон (также из рода Уэлсли) и предстает существом полностью материальным. Но автору недостаточно двух лордов Лидаунов; уже совершенно сбитый с толку читатель оказывается нос к носу с двумя сестрами Зорн, плохой Трудой и хорошей Хильдой. Более того, совершенно неожиданно первая оказывается, подобно Маргарет Грирсон, леди Лидаун благодаря своему тайному браку с первым лордом Лидауном (то есть с «призраком»), сестра которого, выйдя замуж за Карла-Фридриха фон Гейерштайна, становится матерью Ульриха и Эрны, потом сходит с ума и исчезает со сцены. Чудом обретя рассудок, она появляется в виде леди Дьюкен, одного из ангелов-хранителей преследуемого всеми силами зла Джона Эксхема.
Удвоение и перевоплощение — вот два принципа, преобладающих в романе «Гейерштайн» весьма странным образом, потому что остальные добрые ангелы романа, такие как Монталиве и Лисетт, оказываются совсем не теми, кем представляются читателю на первый взгляд, хотя они и не имеют двойников.
В качестве резюме можно сказать, что «Гейерштайн» насыщен двойниками и двусмысленностями на всех уровнях, начиная с имени автора, когда смешиваются два псевдонима автора (Жан Рэй и Джон Фландерс); затем эта двойственность проявляется в жанре романа (то ли книга для подростков, то ли роман для взрослых), в «двуглавой» его структуре (две резко разноплановых части), в двойственности характера деятельности героя (активной в прошлом и пассивной в настоящем), в поразительном сходстве двух героинь, похожих, словно две капли воды, и похожего на них героя с женственным обликом, наличия двух негодяев с одним именем (двух лордов Лидаунов) и так далее…
Наконец, словно Рэю недостаточно все раздваивать и задрапировывать, появляются два брата Мюкке, жертвы демонического лорда Лидауна и сотрудничающего с ним аптекаря Цукербайна.
Постараемся немного передохнуть и поговорить о других сторонах романа, проявляющихся в монументальном труде де Кремера. Прежде всего, мы подчеркнем роль одного из наиболее интересных и симпатичных героев второй части романа Ганса Пипермана, относящегося к числу немногих героев, не имеющего двойника. Когда он появляется в первой главе второй части романа, разыгрывается примечательная сцена. Он оказывается среди беззаботно пирующих видных граждан Мейсена, с трудом его терпящих; доктор Крулль осматривает его поврежденную ногу, что позволяет Гансу выиграть пари. Это положение маргинала среди знатных горожан города позволяет предположить, что Жан Рэй, когда-то загримировавший греческих богов под простых людей, скрыл в «Гейерштайне» под маской браконьера посланца Олимпа, а именно Гермеса, главной характеристикой которого являются сандалии с крылышками на ногах. Эта идея, не получившая дальнейшего развития в романе, может рассматриваться как свидетельство того, что «Гейерштайн» является всего лишь наброском чего-то гораздо более значительного. К этому можно добавить, что в конце романа бродяга и браконьер Пиперман неожиданно становится главой полиции Саксонии.
Любопытно, как часто бедный Джон Эксхем теряет сознание то от удара по голове, то от взрыва. После того, как замок Гейерштайн был взорван, он долго остается в коме, хотя через какое-то время приобретает возможность слышать, но по-прежнему не может ни говорить, ни видеть. Поразительной при этом представляется параллель со сценой пробуждения Жана-Жака Грансира в «Мальпертюи» и мсье Жака в незаконченном романе «У пределов мрака». В «Гейерштайне» появляется, как упоминалось выше, даже доктор Айзенготт. Уникальность сцены, когда Эксхем слушает разговор посетителей, сидящих у его изголовья, заключается в том, что мы получаем объяснение множества загадок романа. Мы с облегчением читаем название главы XII и нам, как и герою романа, объясняют, что до сих пор мы блуждали «в мире абсурда и химер», одержимые «загадочными могуществами мрака».
Сцены пробуждения в разных романах Жана Рэя предоставляют объяснения герою и читателю, но эти объяснения не являются окончательными, так как многие из них вызывают новые вопросы. В этом заключается разница между неопределенно фантастическими явлениями в стиле Анны Радклиф, которые де Кремер использует в большинстве книг, подписанных Джоном Фландерсом, включая настоящий роман, и действительно фантастическими книгами Жана Рэя. Кажется, что в этом случае автор больше, чем в других произведениях, написанных на нидерландском, оказался под влиянием канонов готического романа.
Мне кажется, что название романа Рэя имеет отношение к роману Вальтера Скотта «Anne of Geierstein» 1829 года, хотя в тексте какие-либо аналогии отсутствуют. Гораздо больше сходства с готическими текстами можно обнаружить в главе IX «Крик во тьме», где идет речь о путешествии Джона Эксхема к замку Гейерштайн и описываются мрачные окрестности замка:
Здесь Рэй непосредственно отталкивается от классических описаний как, например, в романе Анны Радклиф «The Mysteries of Udolpho[5]» (1794), или как в повести более позднего автора Гастона Леру «Человек, который видел дьявола» (1912).
В заключение мы можем сказать, что для читателя, хорошо знакомого с творчеством нашего автора из Гента, роман «Гейерштайн» является чем-то вроде карьера, из которого он может, как из описанной в романе штольни, извлечь некоторое количество драгоценных камней, которые, впрочем, можно обнаружить и в другом месте, причем даже лучшего качества. Так, тема двойников использовалась автором гораздо удачнее и с меньшей путаницей в одном из приключений Гарри Диксона «Улица Потерянной Головы». То, что две части романа, с трудом связанные вместе разоблачениями, которые лежащий в коме герой слышит в конце книги, все же представляются слишком самостоятельными, чтобы образовать единое целое, превращает «Гейерштайна» в своего рода любопытный эксперимент, далекий от эстетически совершенного шедевра. Этот вывод становится особенно очевидным, если сравнить рассматриваемый роман с такими романами, как «Мальпертюи» или «Проклятие старых домов», в которых Генту также принадлежит важная роль. Таким образом, «Гейерштайн» является не слишком успешным примером романа со сложной конструкцией, несмотря на ряд удачных моментов и наличие «драгоценных камней, извлеченных из-под замка». И главной причиной этого является излишнее увлечение автора двойниками. Жан Рэй и Джон Фландерс слишком часто сталкиваются на страницах романа, и при этом их гибрид, то есть Джон Рэй, не выглядит достаточно убедительно.
Несмотря на то, что Джон Артур Эксхэм к своим тридцати двум годам успел пережить множество приключений как на суше, так и на море, он был уверен, что самое великое в его жизни приключение еще не состоялось, и оно обязательно скоро случится — вероятнее всего, в мае 1815 года.
С конца апреля он не покидал хмурый город Гент и целыми днями бесцельно бродил по старым кварталам, где сторонники французского короля в изгнании жили на широкую ногу, стараясь одолжить побольше денег, но поменьше их потратить. Лейтенант без солдат, которых он потерял во время поспешного отступления от Конфлана, откуда он, прибившись к частям полковника Дровси, дошел вместе с ними до Гента. А здесь бойкий каптенармус помог ему обосноваться в убогой мансарде в унылом квартале Дрогенхоф.
Будь до сих пор жив его отец, Финеас Эксхэм, Джону еще долго пришлось бы биться, как рыба об лед, в попытках свести концы с концами. В то время он застрял в небольшом городке Артевельде, где заработки его были крайне скудными и, к тому же, весьма нерегулярными. Финеас Эксхэм, один из королей лондонского Сити, владелец большого флота торговых судов, прибравший к рукам торговлю зерном во всей Англии, едва не проклял своего сына, когда тот записался в армию, и отказал ему в какой бы то ни было поддержке. Но в прошлом году, когда Джон сражался в Тулузе с солдатами Сульта[6], старый Финеас неожиданно скончался, не успев изменить свое завещание, так что его первый и последний сын оказался единственным наследником весьма значительного состояния.
Теперь он, лейтенант без солдат, мог позволить себе роскошный номер в самом дорогом отеле «Куртре» на улице Де Дра и спокойно ожидать будущее, не заботясь о материальных проблемах.
Что касается великого приключения…
Что это могло быть за приключение? Джон не сомневался, что на Европу надвигались решающие события. С того момента, как Наполеон покинул остров Эльба, все больше прежних его сторонников собиралось вокруг узурпатора, готовившегося к решающим сражениям. В то же время у толстяка Людовика XVIII появлялось все больше оснований беспокоиться за свой трон.
Хотя знаменитый французский корсар Сюркуф захватил несколько кораблей фирмы Эксхэма, Джон не чувствовал ненависти к маленькому корсиканцу; скорее он испытывал отвращение к коронованному толстяку, которого иногда мог видеть в окне величественного особняка на улице Де Шан.
Великое приключение…
Прекрасным майским утром Джон мог слышать доносившиеся с улицы через открытое окно приглушенные крики уличного торговца рыбой, расхваливавшего свой товар, ругательства скучавших без работы кучеров и ломовых извозчиков и топот копыт лошадей, на которых во все стороны уносились посыльные со срочными депешами.
Несмотря на уличную суету, в комнате, где он неподвижно застыл перед громадным столом из красного дерева, царила тишина, нарушавшаяся только скрипом гусиного пера и потрескиванием дров, ярко пылавших в камине, несмотря на теплую погоду.
Он находился в просторной комнате с богатым убранством, но крайне неухоженной, несмотря на роскошную меблировку и дорогие картины на стенах, к тому же беспорядочно развешанные и покрытые толстым слоем пыли. Пол застилал драгоценный восточный ковер с многочисленными следами грязных сапог и дырами от брошенных куда попало непотушенных окурков.
В трех шагах от громадного стола замер, словно соляная статуя Содома, офицер в ярко-красном мундире. Это был великан ростом шесть футов четыре дюйма, с круглым лицом, болезненно-бледной кожей и светлыми выпученными глазами, напоминавшими своей невыразительностью глаза лягушки. Вся находившаяся на континенте английская армия, от рядового до офицера с высоким званием, трепетала перед полковником Макинтайром.
Тем не менее, взгляд лейтенанта был направлен не на эту опасную личность, а на человека, сидевшего за столом и с нескрываемым отвращением подписывавшего одну за другой деловые бумаги из толстой пачки, лежавшей на столе.
Время от времени он сдвигал в сторону образовавшуюся перед ним груду бумаг, и тогда полковник Макинтайр поспешно бросался к столу, почтительно согнувшись, и промокал начальственные подписи щепоткой песка из небольшой медной коробочки.
Джон Эксхэм не смог бы сказать, как долго он находился в комнате, потому что к тому моменту, когда сидевший за столом человек отложил гусиное перо, стрелки на великолепных настенных часах, неизвестно когда остановившихся, по-прежнему показывали полночь.
Человек за столом некоторое время сидел неподвижно, погруженный в свои мысли, и его вид свидетельствовал о крайне плохом настроении.
Он был высокого роста, с головой, словно высеченной из черного мрамора, с темно-серыми глазами, всегда прищуренными и иногда становившимися черными, словно гагат. Его плечи покрывала потрепанная домашняя куртка, а выглядывавшее из-под нее белье казалось не слишком свежим. Человек рассеянно жевал кончик черной сигары, давно собиравшейся погаснуть.
Это был Артур Уэлсли, герцог Веллингтон. Железный герцог.
Накануне офицер-конногвардеец ворвался вихрем в отель «Куртре», размахивая большим конвертом.
— Лейтенант Джон Эксхэм! Срочное письмо!
Это оказался подписанный самим герцогом приказ лейтенанту Джону Эксхэму, в котором ему предписывалось на следующий же день явиться к главнокомандующему в восемь утра.
— Слушай, Эксхэм, это может оказаться очень важным для твоей судьбы событием! — прошептал офицер, доставивший послание. — Тебя может ждать или продвижение вверх по лестнице воинских званий, или же тебе здорово достанется на орехи за какую-нибудь мелкую провинность. Будь внимателен, когда железный герцог проявит подозрительную любезность, так как именно в такой момент им овладевает дьявол коварства! Желаю удачи, и пусть небо со всеми своими святыми будет на твоей стороне!
До сих пор герцог Веллингтон не произнес ни одного слова.
Он швырнул окурок сигары на драгоценный ковер из Смирны и принялся в очередной раз внимательно затачивать гусиное перо.
— Макинтайр! — неожиданно окликнул он дежурного офицера. — Дело Эксхема на стол!
Его голос, глубокий и хриплый, нельзя было назвать неприятным.
Полковник положил перед ним пачку сильно потрепанных бумаг.
— Так. Джон Эксхэм, торговец зерном. Явно невоенная карьера. Очевидно, вы решили, что жизнь за вашим прилавком течет слишком монотонно?
Губы лейтенанта слегка дрогнули.
— Я никогда не стоял за прилавком, ваша милость. К тому же, у фирмы Эксхэма нет лавок.
Герцог сделал вид, что не услышал его и продолжил внимательно изучать весьма обстоятельный документ.
— Тридцать два года… Почти все мои лейтенанты моложе двадцати пяти… Значит, вам было восемнадцать или девятнадцать, когда вы устроили небольшую игру с Сюркуфом где-то в Индийском океане?
— Восемнадцать, ваша милость. Мне было всего пятнадцать, когда я поднялся на мостик одного из наших торговых судов.
— Рассказывайте все, что помните, — приказал Веллингтон. — Я хочу сравнить то, что вы скажете с этим бумажным мусором.
— В 1799 году Сюркуф захватил шестнадцать лучших наших торговых кораблей, что было очень серьезной потерей для моего отца и нашей фирмы, ваша милость. Я получил в свое время морское образование, потому что отец собирался поручить мне командование нашим торговым флотом перед тем, как ввести меня в руководство фирмой.
— Это свидетельствует в пользу высокого интеллекта наших коммерсантов, — улыбка покривила губы герцога. — Но я больше не стану перебивать вас. Продолжайте, лейтенант Эксхэм.
— В 1801 году я служил помощником капитана на борту нашего корабля «Справедливая Элизабет», вышедшего из Бомбея в составе конвоя из девяти больших кораблей с грузом риса, сахара и хлопка. Когда мы находились на широте Лакедивских островов, перед нами неожиданно появился корабль Сюркуфа, словно вынырнувший из морских глубин демон.
У Сюркуфа на берегу имелось множество шпионов, информировавших его о судах, собирающихся покинуть порт, а также об их грузе. Но на этот раз он явно был информирован гораздо хуже, чем обычно.
Можно не сомневаться, что корсар рассчитывал повстречаться со слабо вооруженным, или совсем безоружным конвоем, тогда как наша «Элизабет», поблизости от которой оказался пират, имела на вооружении тридцать пушек солидного калибра.
Тем не менее, наш капитан, великолепный моряк, но человек сугубо гражданский, склонялся к сдаче в плен без особых условий. И тогда я без малейших колебаний взял на себя командование судном.
Мое решение было рискованным, возможно, даже безрассудным, потому что Сюркуф не знал пощады для тех, кто осмеливался противостоять ему.
Наши пушки выплюнули огонь и железо на пиратское судно, и их залп оказался таким удачным, что фок-мачта пирата рухнула, а наши соединенные цепью ядра смели все, что находилось на его палубе.
На море опускались сумерки. И вечернее время тоже оказалось неудачно выбранным Сюркуфом. Выстрелы его пушек не попали в цель, тогда как наши второй и третий залпы в очередной раз нанесли серьезный ущерб пиратскому кораблю.
Конечно, все могло закончиться для нас не так благополучно, если бы не наступила тропическая ночь.
Мы воспользовались темнотой, чтобы скрыться, и когда на следующее утро взошло солнце, мы не увидели никаких следов корсара.
В итоге мы пришли в Лондон без потерь, целыми и невредимыми.
Потом я узнал, что в этой схватке Сюркуф потерял восемь десятков пиратов, в том числе двенадцать офицеров из числа наиболее опытных.
— В тот момент Англия особенно остро нуждалась в вашем грузе, — кивнул герцог. — Но… Вы ничего не забыли, лейтенант?
— Через три года мой отец получил письмо от Сюркуфа, написанное самим пиратом, в котором… Гм…
— Я знаю. Он поздравлял отца с таким отважным сыном. Не вижу оснований, чтобы не добавить свои поздравления к высказанным пиратом.
Эксхем поклонился. Похоже, герцог немного оживился, но было видно, что его настроение почти не улучшилось, о чем свидетельствовала блуждавшая на его губах легкая саркастическая улыбка.
— Скорее всего, вам стоило остаться на морской службе, но, раз уж ваша судьба сложилась иначе, не будем возвращаться к этому.
Ну, а где же я мог увидеть вас в следующий раз?
Эксхем слегка покраснел.
— В Тулузе, ваша милость, — пробормотал он. — Когда вы принудили Сульта к отступлению.
— И когда гусары под Конфланом потеряли свое знамя. Кто вернул его?
— Я, ваша милость, — смущенно пробормотал молодой офицер.
— Несмотря на это, вы остались лейтенантом. Но подобная отвага всегда вознаграждалась повышением в звании.
— Майор Рофферти, подготовивший доклад, был иного мнения, ваша милость.
Герцог не стал скрывать раздражение.
— Я не хочу упрекать в чем-либо майора Рофферти, так как знаю, что он не имел права предлагать продвижение по службе офицера, плохо подчинявшегося требованиям воинской дисциплины. Не так ли, Эксхем?
— Я придерживаюсь того же мнения, ваша милость.
— Несмотря на это, я сегодня подпишу приказ о присвоении вам звания капитана почетной гвардии.
Эксхем снова поклонился, показав таким образом свою благодарность, хотя прекрасно знал, что эта гвардия существовала больше на бумаге, чем в действительности.
Поскольку от проницательного взгляда Веллингтона ничто не ускользало, он заметил сдержанную реакцию Эксхема на подобную награду, так как сразу же добавил:
— Согласен, речь идет всего лишь о звании, но я не могу поручить простому лейтенанту предназначенную для него должность. В ваших бумагах отмечается, что вы хорошо владеете несколькими языками, в том числе немецким. Это так?
— Да, ваша милость.
— Бюлову[7] нужен офицер связи. Этот старый ворчун ежедневно пишет мне несколько раз, что у него нет офицера для связи между немецкой и английской армиями. Это, конечно, абсурд, но я не могу постоянно отказывать ему. Так что это будет вашей задачей, капитан Эксхем, но в чем эта задача будет конкретно заключаться, я сказать вам не смогу. Вам придется во всем разобраться самому. Свидетельство, Макинтайр!
Снова послышался скрип гусиного пера по бумаге, затем полковник Макинтайр старательно просушил документы, после чего вручил их Эксхему.
На этом аудиенция должна была закончиться, но она неожиданно получила продолжение, так как Веллингтон задержал новоиспеченного капитана коротким движением руки.
— Сегодня на ужине у меня вы сможете встретиться с офицером связи с немецкой стороны. Напомните его имя, Макинтайр!
— Лейтенант граф Ульрих фон Гейерштайн, ваша милость.
Джон Эксхем откланялся. У него слегка кружилась голова, и не столько от повышения в звании, сколько от приглашения: он будет присутствовать на ужине у Веллингтона!
Ужин у Железного герцога!
Все знали, что этот ужин во многом был чисто символическим, и после его окончания все приглашенные устремлялись в ближайший ресторан, чтобы не умереть с голода, но как высока была связанная с этим приглашением честь!
Даже король Франции, скрывавшийся под скромным именем графа Делиля, требовал от своих придворных, чтобы они добились его приглашения на ужин у Веллингтона.
Но Веллингтон ни разу не среагировал на их замаскированные демарши.
Он говорил:
— Мой ужин — это дополнение к моей ежедневной работе. До сих пор у меня не было необходимости обсуждать военные вопросы с благородным графом Делилем.
Эксхем шел по шумной улице Де Шан, когда его окликнули, назвав по имени.
— Какую новость я сейчас узнал! Вы капитан с сегодняшнего утра! Мои поздравления… Впрочем, его светлость вполне мог бы воспользоваться возможностью, чтобы пригласить вас на свой ужин.
— Его светлость именно так и поступил, майор Рофферти!
Майор Рофферти, щеголеватый молодой человек, всегда одетый весьма элегантно, был немного старше Эксхема, но выглядел более жизнерадостным и даже более юным, чем Джон.
Покрой его мундира был исключительно изысканным — настоящее произведение искусства прекрасного портного, его сабля на боку сверкала, разбрасывая по сторонам солнечные зайчики, а его сапоги всегда были идеально начищены.
Он носил небольшие рыжеватые бакенбарды, и его глаза обычно весело сверкали, словно у детской куклы.
— Нужно отпраздновать это событие! Я предлагаю заглянуть в кабачок и выпить стаканчик хереса. Здесь поблизости есть уголок, где подают отличные вина.
— Я предпочел бы избежать излишних торжеств, Рофферти, — сухо ответил Джон.
Майор Рофферти был достаточно искушенным в тонкостях светских манер, чтобы не почувствовать, что Эксхем сознательно упустил его звание, но он сделал вид, что не обращает внимание на подобную невежливость.
— Ужин у герцога никогда не затягивается надолго, — продолжал он, — так что потом у нас еще будет время встретиться.
— Не думаю, — пожал плечами Эксхем.
— А я уверен, дружище, что мы сможем встретиться с несколькими друзьями в отеле «Куртре», где вы разбили свой бивуак, так что вы не сможете сбежать от нас.
— Если так, то я вынужден принять ваше приглашение. А пока до встречи.
И Джон быстрыми шагами удалился по направлению к рынку. Майор Рофферти проводил его взглядом и покачал головой.
— Дуралей, — проворчал он. — Но я знаю, что ты богат, как Крез, а такие люди заслуживают того, чтобы им прощали мелкие дерзости по отношению к их начальникам.
Эксхем, пройдя рынок, двинулся прогулочным шагом к складам для зерна. Здесь он столкнулся нос к носу с военным, со скучающим видом курившим трубку.
— Вот чудеса! — радостно воскликнул Джон. — Это же вы, Сайрус! Если здесь и есть человек, которого я всегда рад встретить, так это вы, капитан!
Старик Лисетт был странным типом. Тощий, меланхоличный, он отнюдь не выглядел человеком, с которым приятно встретиться. Когда-то он был преподавателем, а потом профессором в коллеже Магдален в Оксфорде. После ряда приключений он прибился к армии, где быстро стал почти незаменимым благодаря особому дару: подобно великому персидскому завоевателю Киру, он знал по имени едва ли не всех солдат английской армии и даже многих офицеров частей союзников, почему и получил кличку «Кир».
— Я слышал, что в кабачок «Красные ворота» поступил английский портер, — сказал он с хитрой улыбкой. — Если вы поставите мне стаканчик, я не стану отказываться, ведь портер — весьма полезный для здоровья напиток, и я его очень уважаю. Что, Джон, говорят, что вы уже около часа, как стали капитаном?
— Уже в курсе? — улыбнулся Эксхем.
— Через пять минут после того, как вы получили свидетельство.
В это время дня уютная таверна «Красные ворота» оказалась безлюдной, и хозяин усердно протирал бокалы и полировал стойку.
Портер действительно оказался отличным, и Кир почти без перерыва опрокинул одну за другой две больших кружки.
— Очень уж полезный напиток, — проворчал он, вытирая жесткие рыжие усы. — Так что вы хотите узнать от меня, Эксхем?
— Все, что вы знаете о лейтенанте Ульрихе фон Гейерштайне, офицере связи в армии Бюлова.
Капитан Лисетт заказал третью кружку портера и задумался на несколько минут.
— Гейерштайн — это старинная благородная саксонская фамилия. Вместе с сестрой Эрной Ульрих живет в замке Гейерштайн, это неподалеку от Мейсена, небольшого городка на Эльбе, в нескольких лье от Дрездена. Они с сестрой искренне ненавидят Наполеона и французов, частично разрушивших их замок и жестоко разгромивших окрестные деревни.
Он молод, ему всего двадцать два года, а его сестре двадцать один год. Он мужественно сражался в Дрездене с французами два года назад. Постойте… Ведь он еще и поэт!
— Поэт? — удивился Эксхем.
— Что делать, поэты встречаются даже в воюющих армиях. Вспомните Теодора Кернера[8], которого французы расстреляли в Гадебуше. Я уверен, что Бюлов его ценит скорее за поэтический дар, чем за отвагу в сражениях, потому что Фредерик-Вильгельм Бюлов — это не мычащее животное, как Блюхер, а образованный человек и тонко чувствующая натура.
— Я должен увидеть его сегодня вечером на ужине у герцога.
— Кстати, вы читали его книгу стихов? — поинтересовался Кир, начиная очередную кружку портера.
— Читал. Этот поэтический сборник в прошлом году был переведен на английский.
— Постарайтесь в беседе затронуть эту книжку, но как бы случайно — ведь юный Гейерштайн далеко не простофиля, — и вы сможете узнать все, что захотите, если, конечно, вы хорошо представляете, что вам нужно узнать у последнего в роду Гейерштайнов.
— Что вы имеете в виду?
— Гм… В общем, ничего особенного. Я полагаю, что многие буржуа из Мейсена — настоящие Крезы в сравнении с этой благородной семьей. Кроме всего прочего, юноша фанатичный игрок.
Портер все сильнее подталкивал Лисетта к безудержной болтовне.
— Я знаком с его ординарцем, Иоганном Пробстом; это старый слуга Гейерштайнов. Старикан творит чудеса, стараясь, чтобы его молодой хозяин соответствовал своему положению в обществе. Если вы собираетесь обсуждать с Ульрихом что-нибудь серьезное, то помните, что он ничего не предпринимает, предварительно не посоветовавшись с Пробстом.
Кир привлек жестом внимание кабатчика, и тот немедленно поставил на столик очередную кружку с портером.
Разговаривая с Киром, Джон посмотрел в окно. На противоположной стороне улицы выстроилась шеренга уродливых каменных домишек, прилепившихся к церкви Святого Николая. Один из них внезапно привлек его внимание.
Здание выглядело дряхлым, полуразвалившимся, и могло показаться заброшенным, если бы не грязные шторы, закрывавшие окна.
Эксхэм заметил, что время от времени одна из штор приподнималась, словно кто-то изнутри старался наблюдать за улицей, не рискуя быть обнаруженным.
— Не смотрите так пристально на дом напротив, — внезапно сказал Лисетт.
Джон с удивлением посмотрел на собеседника.
— Но, если вы все же хотите знать, что там происходит, то возьмите вот это.
И он протянул Джону небольшое круглое зеркальце, которое можно было незаметно держать в руке.
— Так вы сможете видеть, оставаясь незамеченным, вернее, про вас не подумают, что вы что-то хотите увидеть, — буркнул капитан в ответ на недоуменный взгляд собеседника.
Эксхем машинально подчинился и взял зеркальце.
Край шторы снова приподнялся.
— За вами следит внимательный глаз изнутри, — ухмыльнулся Кир. — И я говорю про один глаз, а не про их пару, именно потому, что у наблюдателя всего один глаз!
— И кому же принадлежит этот уникальный орган? — пошутил Джон.
Капитан Лисетт покачал головой и принял серьезный вид.
— Одному человеку, единственному из смертных в моем окружении, имя которого я не знаю, и о котором я тоже ничего не знаю; даже его облик мне совершенно неизвестен. Мне пришлось дать ему кличку «Ghost-Blaze».
— «Пузырь-призрак», что за странная кличка!
— Не такая уж и странная… Посмотрите внимательно в зеркальце, что я вам дал…. Что вы видите?
— Ну… Не очень многое… И все же… Нечто светлое и круглое… Действительно это может навести на мысль о большом мыльном пузыре.
— Надеюсь, что ваши пути не будут часто пересекаться, — пробормотал Лисетт, ставший настолько серьезным, что он даже отодвинул стоявшую перед ним кружку с портером.
— Но почему?
— Это всего лишь мои ощущения, но если мне скажут, что у дьявола голова в виде пузыря, то я, скорее всего, соглашусь.
— Голова дьявола?.. Послушайте, Кир…
— Отнеситесь к этому понятию серьезно, мой мальчик, вы еще слишком юны, чтобы иронизировать по подобному поводу. Но там, где это существо появляется, следует ожидать самые крупные неприятности, и я могу дать честное слово, что это так.
Эксхем самоуверенно похлопал по кобуре большого пистолета, висевшего у него на поясе.
— Ах, конечно, вы верите пистолету… — проворчал старик. — Вы никогда не слышали о существах, неуязвимых для пули?
— Слышал, конечно, но никогда не встречал!
Кир незаметно указал на дом на другой стороне улицы.
— Так вот, подобное существо наблюдает за вами оттуда, Эксхем.
Джон Эксхем надеялся, что за столом он и граф Ульрих фон Гейерштайн окажутся соседями, но получилось иначе. То ли благодаря случайности, то ли из-за желания Макинтайра пошутить, как это он нередко проделывал с младшими офицерами, но Джон оказался рядом с майором Рофферти.
Рофферти был приглашен к столу Железного герцога!
Впрочем, немного подумав, Джон перестал удивляться. Да, герцог Веллингтон был человеком волевым и умным, но, одновременно, весьма чувствительным к лести.
Он не обладал воинским талантом Блюхера или Бюлова, но всегда проявлял такую непреклонность, что сметал любые препятствия, возникавшие на его пути. Когда низкоугодники превозносили его железную волю, он позволял себе всего лишь легкую улыбку, но если сомневались, пусть даже весьма неопределенно, в его способностях стратега, он буквально выходил из себя. Таким образом, у льстецов имелось весьма обширное поле деятельности, и не было льстеца более ловкого и хитрого, чем Рофферти.
О нем рассказывали множество историй, как в Англии, так и на континенте; он был исключен из многих лондонских клубов и многие двери навсегда закрылись перед ним. Но он пользовался расположением Веллингтона, и не только благодаря своей угодливости, но и потому, что принадлежал к семье, занимавшей положение в самых верхах общества.
«Скорее благородный бездельник, чем лавочник», — такой была оценка Рофферти, данная Веллингтоном, ненавидевшим «лавочников», хотя именно они обеспечили величие империи.
Впрочем, майор Альфред Рофферти оказался приятным собеседником, и Эксхема быстро очаровали его острый язык и увлекательная болтовня.
— Очень жаль, Эксхем, что вы не в курсе истории про троицу из шестьдесят девятого, — шепнул он на ухо Джону. — Вы могли бы вскользь упомянуть о ней Веллингтону — это наверняка понравилось бы железному герцогу.
— Что это за история с троицей из шестьдесят девятого? — поинтересовался Джон.
— Дело вот в чем: Веллингтон испытывает уважение всего лишь к трем генералам: Наполеону, Сульту и самому себе. И знаете, почему? Так вот, только потому, что все трое родились в 1769 году, который он называет волшебным годом! Неплохо придумано, чтобы подчеркнуть свою значимость, не так ли?
— Пропустите очередное блюдо, — прошептал он через несколько минут. — Это всего лишь разогретые остатки рагу из дичи, подававшегося позавчера!
Эксхем должен был последовать совету своего соседа, потому что мясо имело несколько странный запах, и он заметил отвращение на лицах тех, кто вовремя не сориентировался и положил себе на тарелку подпорченное мясо, а теперь был вынужден с большим трудом глотать его.
Меню действительно было не слишком удачным; можно было подумать, что шеф-поваром у герцога служил не слишком опытный кулинар: на стол подавали отварную рыбу, жаркое из жесткой говядины, разварившуюся телятину и тощую дичь.
Что касается вина, Рофферти выразился очень кратко: кислая отрава.
Серебристый звон колокольчика оповестил о конце ужина и о том, что в соседнем помещении подали кофе.
— Не стану задерживаться, — сказал Рофферти. — Я не очень люблю помои и жидкий чай. До встречи!
В соседней комнате Джон увидел новые лица; он догадался, что часть гостей была приглашена только на кофе, но не имела права присутствовать на ужине.
Макинтайр ждал его возле небольшого десертного столика в компании стройного молодого человека в форме офицера прусской армии.
— Лейтенант, граф Ульрих фон Гейерштайн, — представил он Эксхему юношу. — Прошу извинить меня, но я вынужден оставить вас.
Джону сразу понравилось лицо юного графа. Он был блондином, с несколько более длинными, чем положено военным, волосами, и вид у него был настолько утонченный, что Джон автоматически определил его, как женственный.
Гейерштайн протянул Джону руку, весьма ухоженную, с ногтями, блестевшими, словно небольшие зеркальца.
— Капитан Эксхем! О, как я счастлив!
В его голосе прозвучала такая искренность, что Эксхем сразу простил ему чрезмерную утонченность и женственность.
— Вы счастливы? — с вежливо произнес он.
— Конечно! Ведь это вы так сурово наказали Сюркуфа лет двенадцать назад? Нам рассказывали в школе об этом подвиге, и мы с тех пор мечтали совершить нечто похожее. Я даже говорил о вашей победе в одной из моих первых поэм.
Джон вспомнил совет Кира и улыбнулся.
— Вы упомянули свою поэму? Значит, вы поэт? Тогда позвольте мне тоже высказать радость по поводу нашего знакомства, потому что я очень люблю поэзию, когда стихи пишут всем сердцем. Видите ли, господин Гейерштайн, вы не можете не знать, что у вас в Германии был замечательный поэт, который, к несчастью, недавно пал смертью героя. Постойте, его звали… Я читал его стихи… Это был сборник «Leier und Schwert[9]»…
— Это Кернер! Теодор Кернер! — воскликнул в восторге юноша. — Это просто удивительно! Вы знаете, капитан, что он был моим близким другом?
Джон почувствовал себя несколько неловко, но подумал, что военная служба не только не исключает дипломатию, а, напротив, нередко вынуждает прибегать к ней.
— Я еще не получил инструкции, относящиеся к моему новому назначению в должности офицера связи, — сказал Гейерштайн. — Но это не может помешать нашей дружбе. Я живу на улице Монне, где у меня несколько комнат в доме торговца табаком. Ничего другого мне не удалось найти в Генте. Жилье не слишком роскошное, но Пробст, мой ординарец, привел его в порядок. Вы не возражаете, если я приглашу вас выпить у меня по стаканчику вина завтра утром?
— С удовольствием, — согласился Эксхем.
— Это вино из подвалов замка Гейерштайнов. Французские разбойники, к счастью, не добрались до него, и моя сестра время от времени присылает мне небольшой ящик.
Слуга в ливрее поставил перед ними пару стаканчиков с бренди.
— Тьфу, — буркнул Ульрих, — какой отвратительный напиток… Завтра, капитан Эксхем, вы забудете об этой гадости, попробовав вино Гейерштайнов!
Послышался шум отодвигаемых стульев; герцог Веллингтон вышел из комнаты. Ужин окончился.
Офицеры, английский и немецкий, тепло попрощались друг с другом.
В холле отеля «Куртре» Джона встретил ожидавший его метрдотель, господин Гастон.
— Надеюсь, — сказал он, — господин капитан извинит меня за то, что я без согласования с ним подготовил для него холодный ужин в одном из кабинетов гостиницы.
Джон поблагодарил метрдотеля, рассмеявшись — скупое меню ужинов у Веллингтона было хорошо известно в Генте. Поэтому он с удовольствием поужинал предложенными ему яствами: холодной курицей, устрицами и паштетом из гусиной печени.
— Майор Рофферти принимает своих друзей в зале наверху, — сообщил ему господин Гастон, подавая десерт — компот из консервированных персиков. — Он поручил сказать вам, что ждет господина капитана.
Джон постарался как можно больше протянуть время. После десерта он заказал кофе и ликер, потом закурил сигару и стал просматривать «Гентскую газету».
Хорошо информированное издание сообщало, что армии императора собрались под Парижем, и что части под начальством маршала Груши начали движение на север. В газете также говорилось, что Сульт серьезно поссорился с Бонапартом.
«Ссора внутри трио родившихся в 69 году, — улыбнулся про себя Эксхем. — Интересно, что думает об этом Железный герцог?»
Время шло, и господин Гастон уже несколько раз под разными предлогами заглядывал в обеденный зал, откуда Эксхем никак не хотел уйти.
Наконец, он встал, бросил на стол салфетку и направился к широкой лестнице, которая вела в верхний зал.
— Добро пожаловать, Джонни! — бросился к нему с протянутой рукой слегка захмелевший Рофферти. Этому можно было не удивляться, так как по всему залу были расставлены десертные столики с бутылками французского шампанского в ведерках со льдом.
— Благодарю, майор Рофферти, — вежливо отозвался Эксхем.
— Можете называть меня просто Фредди, мы здесь в своем кругу, а не на службе… Эй, друзья, поднимем бокалы за новоиспеченного капитана!
Немного осмотревшись, Эксхем убедился, что объявленная Рофферти дружеская обстановка была хорошо продумана.
Посреди зала сдвинули вместе несколько столиков, накрыв их большой зеленой скатертью. За столом сидело несколько человек, молчаливых, с серьезными лицами.
— Делайте вашу игру, господа, — воскликнул на французском языке крупье во фраке и белой манишке. Здесь шла игра.
И играли здесь по-крупному. Эксхем сразу понял это, поскольку он не мог не заметить разбросанные по столу небольшие стопки золотых монет и пачки банковских билетов.
Вокруг стола находились не только военные; он увидел несколько гражданских лиц в городской одежде, решивших попытать счастья в игре. Судя по выражению их физиономий, удача была явно не на их стороне.
— Небольшую партию, а Джонни? — предложил Рофферти.
Джон отрицательно покачал головой.
— Вы же знаете, Рофферти, что я никогда не играю, — произнес он холодным тоном.
— Понимаю, понимаю… Я тоже не играю, Эксхем!
— Действительно не играете?
Майор Рофферти отвел глаза.
— Да, конечно. А сейчас я просто обязан следить, чтобы все было по правилам.
— Это очень разумно с вашей стороны, майор. Очень правильно! — голос Эксхема прозвучал с таким сарказмом, что кровь бросилась в лицо майору.
— Что вы имеете в виду, капитан?
— Я вижу, что Люк Олифф тоже находится за столом, а он обычно охотится в Лондоне, в Баттерси или в Бромли. Какая муха укусила его, да так сильно, что он неожиданно перебрался на континент, в места, где скоро можно будет услышать грохот орудийной пальбы?
— Я не жандармский офицер, чтобы отказать кому-либо в праве переплыть канал и поразвлечься на континенте, — возмущенно фыркнул Рофферти.
— За пределами Баттерси и Бромли мне неизвестны такие места в Лондоне, где садятся за стол с шулерами, — задумчиво сообщил Эксхем.
— Послушайте, Эксхем, вы слишком многое позволяете себе! — воскликнул Рофферти.
Джон ничего не ответил, так как почувствовал шок.
За столом напротив Люка Олиффа сидел Ульрих фон Гейерштайн.
Смертельно бледный, он дрожащей рукой что-то писал на клочке бумаги под пристальным взглядом Люка Олиффа. На столе перед ним не лежало ни одной монеты.
— Возьмите, — выдохнул он, пододвигая бумагу игроку. Олифф внимательно перечитал ее и сунул в карман.
Ульрих фон Гейерштайн встал, закрыл лицо руками и вышел из зала, ни на кого не взглянув.
— Вероятно, ваш новый друг промотал все свое состояние, — хихикнул Рофферти, с издевкой посмотрев на Эксхема.
Джон, не сказав ни слова, подошел к Люку Олиффу и молча похлопал его по плечу.
— После того, как вас выбросили из Экстер-клуба, — сказал он, — я больше не видел вас, Люк, в Лондоне. Но я слышал, что вы какое-то время провели в Уормвуд-Скрабс[10].
— Мсье, — пробормотал игрок, — я не позволю…
— Заткнись, Олифф, или я вышвырну тебя из зала пинком, даже если это не понравится майору Рофферти. Что подписала твоя жертва?
— При чем тут жертва, мсье, игра была честной и я…
— Отвечай, или я добьюсь от тебя ответа на улице.
— Триста фунтов, — ухмыльнулся шулер. — Бедному парню не повезло.
Через минуту Эксхем продолжил разговор.
— Вот чек на мой банк в Генте. А теперь достань из кармана эту бумажку.
Все еще дрожавший, но весьма довольный, Олифф подчинился.
— Я могу попросить у вас объяснений, капитан? — остановил Эксхема майор Рофферти, когда Джон выходил из зала.
— Никаких объяснений не будет, майор. Вам достаточно знать, что небольшая проблема, которую я только что уладил, вас не касается.
Рофферти побледнел от злости.
— Это оскорбление, и вы завтра еще услышите обо мне!
Эксхем рассмеялся.
— У вас ничего не получится, Рофферти, во всяком случае, так, как вы надеетесь. Прежде всего, герцог запретил дуэли между офицерами. Во-вторых, нельзя драться на саблях или на пистолетах с дружком шулера, то есть с Альфредом Рофферти, который может рассчитывать только на плеть, используемую для собак.
Отвернувшись, Эксхем направился в свой номер. Он еще успел услышать поднявшийся позади него шум. Игра прекратилась, так как игроки поняли, что случилось что-то необычное.
«Серьезная неприятность для Рофферти, — подумал, улыбнувшись, Эксхем. — Ему явно пришлось порядком потратиться, чтобы вызвать Люка из Англии, а Люк не тот тип, который позволит надуть себя».
На столе в его номере лежало письмо. Судя по обратному адресу, письмо пришло из Англии. Некоторое время он рассматривал конверт — он не походил на конверты, обычно использовавшиеся бухгалтерами его фирмы. Это был элегантный конверт, надписанный изящным угловатым почерком.
— Маргарет! — пробормотал он.
Маргарет Грирсон, дочь сэра Томаса Грирсона, члена Палаты Общин. Он мог ожидать письмо от кого угодно, только не от нее.
Он увидел ее в прошлом году во время краткого пребывания в Лондоне. Его пригласили на вечер в саду у леди Дьюкен, и с ним случилось то, что французы называют «удар молнии», то есть любовь с первого взгляда. Вечерний сад… Тенистая беседка… Лунный свет… Негромкое пение скрипок поблизости… Кружащий голову запах согретых солнцем роз…
Если бы Гейнсборо был жив, он наверняка захотел бы написать портрет Маргарет Грирсон. Недаром в обществе говорили, что она удивительно похожа на прекрасную герцогиню Девонширскую, облик который обессмертили картины художника.
— Вы позволите мне поговорить с сэром Томасом? — спросил Эксхем.
— Конечно, Джон… Но отец… Вы же знаете…
Он очень скоро узнал, что означала сдержанная реакция Маргарет.
Сэр Томас принял его очень холодно.
— Деньги и удача — это далеко не все, господин Эксхем. Мать Маргарет — урожденная Уэлсли.
И любовь Эксхема разбилась о рифы чопорной английской аристократии.
Уэлсли! Ведь полное имя Железного герцога было Артур Уэлсли, герцог Веллингтон!
И этот угловатый почерк…
Он разорвал конверт дрожащими руками.
Джон почувствовал, что его оглушили ударом дубины по голове.
Значит, для его продвижения по службе опасная схватка с Сюркуфом была ни при чем? Как и его героический поступок под Тулузой, почти на глазах у герцога? Достаточно оказалось короткой записки от Маргарет Грирсон, мать которой принадлежала к роду Уэлсли?
«Мне кажется, что я возненавижу ее», — подумал он, скрипнув зубами.
Но ночью его сны опровергли эти сгоряча произнесенные слова. В его сердце продолжал гореть загадочный огонь, коварно раздуваемый миниатюрным божеством с ангельскими крылышками, вооруженным луком и стрелами.
На следующий день Эксхем повстречал Кира на том же месте, возле складских помещений на рынке зерна.
— Этим утром, еще до зари, Рофферти уехал первым дилижансом в Брюссель, откуда он не собирается возвращаться, — сообщил Джону знающий все новости Кир.
— Что-нибудь случилось? — с невинным видом поинтересовался Джон.
— Не знаю. Но за час до отправления почтового дилижанса, то есть очень рано, Рофферти встречался с полковником Макинтайром. Похоже, что полковник даже не успел снять с головы ночной колпак. Даже на улице было хорошо слышно, как ругался Макинтайр. Примерно в это же время два сержанта извлекли из гостиничной постели некоего Люка Олиффа и погрузили его в кибитку, направлявшуюся в Остенде. Это все, что я знаю о событиях вчерашнего вечера и сегодняшнего утра.
— Кружку портера? — предложил Эксхем.
— Спасибо, немного попозже… Кстати, кто-то снял шторы с окна этой хибары напротив, и в ней сейчас нет никого. До свидания, Джон!
Расставшись с Киром, Джон направился к улице Монне, где его ждал Ульрих фон Гейерштайн.
Его встретил Пробст, низко поклонившись.
— Мой хозяин не очень хорошо чувствует себя, господин капитан, и вам, возможно, придется подождать несколько минут. Вы можете посидеть здесь. Я могу предложить вам аперитив?
Джон осмотрелся. Нельзя было не признать, что Пробст содержал помещение в идеальном порядке. Все сверкало: паркет, предметы мебели, кристально-прозрачные оконные стекла. Вазы из белого мрамора были заполнены свежими цветами, источавшими приятный аромат. Эксхем отхлебнул вина из поставленного на стол Пробстом серебряного бокала с гербом Гейерштайнов и от удовольствия прищелкнул языком.
— Мне редко приходилось пить такое замечательное вино, — сказал он и поблагодарил Пробста кивком головы.
— Вы оказали большую честь моему хозяину и его замку, господин капитан, — ответил Пробст и снова поклонился.
В этот момент взгляд Эксхема упал на стоявший на каминной доске миниатюрный портрет, чем-то неожиданно встревоживший его.
— Не может быть… — начал он и замолчал. Потом обратился к слуге: — Какая великолепная небольшая картина стоит на камине. Хотелось бы узнать, кто изображен на ней и, вообще, это результат воображения художника или портрет какого-то определенного лица?
Старый слуга улыбнулся.
— Это портрет, господин капитан. Мой хозяин всегда возит его с собой, потому что это портрет его сестры, графини Эрны фон Гейерштайн.
— Благодарю вас, Пробст.
Слуга вышел. Эксхем помотал головой, почувствовав легкое головокружение.
Эрна фон Гейерштайн… Маргарет Грирсон… Неужели бывает такое удивительное сходство? Впрочем, сходство могло ему почудиться, потому что в комнате было довольно темно из-за плотных штор на окнах.
Он снял с камина миниатюру и подошел к окну. Здесь он смог перевести дух: да, сходство было, прежде всего в общем облике, в больших немного тревожных глазах. И, все же, они различались.
Эрна фон Гейерштайн была брюнеткой, ее волосы казались золотисто-каштановыми; в то же время, волосы у Маргарет были цвета спелой ржи.
— Слава Богу, — пробормотал он. — Если бы не это различие, я решил бы, что столкнулся с проделками дьявола…
Он едва успел поставить портрет на место, как вошел граф Ульрих.
— Я немного устал, капитан, — сказал он. — Признаюсь, что я не слишком крепкого телосложения… К тому же, меня мучает бессонница…
— Послушайте, граф, — сказал Эксхем. — Вы знаете, что я по профессии моряк, а это профессия для суровых мужчин. Отец никогда не поручал меня воспитательницам, так как не хотел, чтобы я получил утонченное воспитание, малопригодное для деловых людей. Он сам начинал посыльным и постепенно поднялся по ступенькам, став в итоге богатым человеком. Я уверен, что даже суровая военная специальность не может обеспечить нужное воспитание. Не буду дольше распространяться на эту тему, чтобы не показаться слишком грубым. Перейду к сути. Вы не хотите бросить этот мусор в огонь?
И он протянул Ульриху расписку, в которой тот признавал свой карточный долг.
— Господи, что это? — воскликнул юный Гейерштайн.
— Вы попали в лапы шулеров, граф, но мне удалось забрать у них вашу расписку. Кроме того, я приношу вам извинения от имени английской армии, потому что жулики имели к ней прямое отношение.
— Боже мой, — пробормотал Ульрих, закрыв лицо руками. — Как я могу принять это, капитан?
— Это необходимо, потому что от этого зависит ваше здоровье. И не только здоровье. Я прошу вас извинить меня за резкость. Скажите, вы впервые играли здесь?
Ульрих отрицательно покачал головой.
— И сколько вы задолжали Рофферти?
— Вам и это известно? — в отчаянии воскликнул Ульрих.
Эксхем молча кивнул готовой. Он сказал о долге Рофферти на всякий случай и, как оказалось, угадал.
— Это огромная, действительно огромная сумма, — сказал граф, сдерживая рыдания.
— Я знаю, что будет, если вы не расплатитесь. Мне трудно сказать вам прямо все, что я думаю, потому что для нас, англичан, самоубийство рассматривается как страшный грех. Кроме того, граф, в трудное время, переживаемое сейчас нашими странами, у нас не так много солдат, чтобы позволить такие дурацкие потери. А теперь скажите, о какой сумме идет речь?
Подчиняясь воле Эксхема, Ульрих фон Гейерштайн назвал сумму.
— Да, вы действительно задолжали немало, — холодно оценил Эксхем его ответ. Заполнив чек, он протянул бумажку Ульриху. — Эти деньги полностью избавляют вас от долга. Нет, не отказывайтесь… Это обязанность английской армии по отношению к союзнику, которую я и реализую таким образом.
Ульрих долго молчал, пока буря в его душе немного не успокоилась.
— Весь мой замок стоит дешевле, — с трудом произнес он. — Кроме того, половина замка и наших земель принадлежит моей сестре Эрне…
— Забудьте про свой долг, его больше нет! — резко, почти грубо заявил Эксхем. — Англия всегда расплачивается со своими долгами, и каждый англичанин имеет право заплатить от имени своей родины!
В конце мая Ульрих фон Гейерштайн был неожиданно вызван к Бюлову. Переговоры о связи между армиями Бюлова и Веллингтона с помощью специально назначенных офицеров внезапно прекратились.
Эксхем снова бесцельно бродил по улицам Гента, куда непрерывно прибывали все новые и новые части, а многие знакомые лица куда-то исчезали.
К счастью, старого капитана Лисетта забыли вызвать в полк, к которому он по идее был приписан, и он продолжал посещать не только рынок зерна, но и кабачок «Красные ворота», чтобы пропустить пару кружек портера.
— Мне кажется, что вас скоро вызовет Макинтайр, — сообщил он однажды Эксхему. — Наконец-то сюда прибыла почетная гвардия, которую отправляют в Нивель. Конечно, это всего лишь компания дряхлых фермеров, которых стоило оставить с их плугами и курятниками.
Через час после этого разговора Эксхема прямо на улице остановил посыльный, передавший ему приказ незамедлительно явиться к полковнику Макинтайру.
Его сразу же привели к полковнику, сидевшему за столом, заваленным бумагами.
— Капитан, вы должны отправиться в ваш полк, который сейчас находится в Нивеле — или где-нибудь в другом месте — точно мы не знаем, так как части сейчас непрерывно и очень быстро перемещаются. Горожане Нивеля говорят, что у каждого хорошего солдата должен иметься свой план, и мне нравится эта мысль. К тому же, именно вас я считаю хорошим солдатом… У вас есть лошадь?
— Да, сэр!
— Ее можно будет поменять в Алосте или в Брюсселе, где вы сможете получить полкового коня. Удачи, Эксхем!
Джон нашел Кира возле конюшни.
— Не сомневаюсь, что Макинтайр не сказал вам, что французские части наступают на всех фронтах. Постарайтесь не задерживаться в окрестностях Брюсселя, трудно сказать, какие неприятности там можно ожидать. И, еще…
Он явно заколебался.
— Сейчас мне придется сказать вам одну глупость, — пробормотал он.
— Вот уж не думал, что от Кира можно услышать глупость, — рассмеялся Джон.
— Ладно, если вам хочется ее услышать, то вот она: я терпеть не могу типов, которые носят зеленый редингот с болтающимися фалдами. Всего вам доброго, Эксхем!
Первый день июня оказался не слишком обнадеживающим. Небо заволокли серые тучи, временами моросил дождь. Дороги были забиты пехотой, кавалерией, повозками и установленными на колеса пушками.
В Алосте, где Джон собирался получить служебную лошадь, свежей подмены не оказалось, и ему пришлось оставить свою. Немного отдохнув, он вечером добрался до Брюсселя.
Столица была переполнена. Солдаты разбивали палатки прямо на улицах, свободного жилья для офицеров не было и в помине.
Джон знал, что деньги и доброе слово всегда помогут выйти из трудного положения, когда не действуют ни ругань, ни угрозы.
За царские чаевые он нанял добросовестного порученца, который отвел Джона в небольшую гостиницу на улице Монтань.
— Мест нет, — сразу же заявил им хозяин. — Мы сами с женой будем спать во дворе, натянув над головой брезент.
Английские золотые монеты весьма заинтересовали Кордо, хозяина гостиницы; тем не менее он, воздев руки к небу, поклялся, что у него последнюю комнатушку снял маркиз-француз, заплативший за место под крышей два луидора.
— Я думаю, что четыре английских фунта стоят больше, не так ли? — обратился порученец к хозяину, украдкой подмигнув Джону.
— Я уверен в этом, — подтвердил Джон, отсчитывая монеты.
— Но что мне делать с маркизом? — вскричал хозяин.
— Вы можете прогнать его или угостить отравленным вином, оба способа приведут к нужному результату, — пошутил порученец.
— Я могу разделить комнату с господином маркизом, — разрядил обстановку Джон. — Мне достаточно будет кресла или даже стула, чтобы подремать. А у вас найдется место и корм для моего коня?
— Конечно, конечно, милорд, — засуетился хозяин. — Я накормлю и вас хорошим ужином. Должен только предупредить, что с тех пор как в город вошла армия, цены на продовольствие подскочили до небес…
Кордо сказал правду, и ужин действительно оказался более чем неплохим, и если вино стоило сумасшедшие деньги, оно было достойно оказаться на столе любого самого высокопоставленного клиента.
— Что-то мой сосед по комнате задерживается, — сказал Джон хозяину, когда настало время ложиться спать.
— Думаю, он придет очень поздно, потому что он вечерами посещает винный погребок, где собирается большая компания французов.
— Хорошо, я подожду его, — успокоил Джон хозяина.
Комната, в которой его разместили, была всего лишь большой кладовкой, но Кордо, смягченный золотыми монетами, быстро благоустроил ее, притащив пару кресел, небольшой столик и подсвечник. Он даже предложил Джону сигары и пообещал приготовить пунш.
Напиток оказался замечательным, и Джон, хотя и сильно уставший за длинную дорогу, с удовольствием провел время за бокалом пунша, так как не хотел ложиться спать, не познакомившись с соседом.
Когда стрелки настенных часов подошли к двенадцати, из небольшой клетки под циферблатом выскочила кукушка, прокуковавшая двенадцать раз, но маркиз-француз все не появлялся.
Свеча к этому времени почти полностью сгорела, а дать запасную свечку хозяин не догадался.
Джон решил, что как только свеча догорит, он уляжется в постель, а уж маркизу придется устраиваться, как получится, в полной темноте.
— Ку-ку! — сообщила деревянная птичка, подтвердив этим, что часы показывали половину первого.
Свеча громко зашипела и собралась погаснуть, когда в коридоре послышались легкие шаги и дверь в комнату тихо отворилась.
Свеча, немного оживленная потоком свежего воздуха из коридора, сначала ярко вспыхнула, потом к потолку поднялась струйка черного дыма, и огонек почти потух.
Внезапно дверь с громким стуком захлопнулась; в коридоре, сотрясая стены, простучали быстро удалявшиеся шаги, и все стихло. В комнате воцарилась темнота, но в слабом свете агонизирующей свечи Эксхем увидел неясный силуэт, появившийся в дверном проеме.
Это был человек в зеленом рединготе с длинными фалдами.
Еще Эксхем увидел — хотя потом и не смог бы сказать с уверенностью, что действительно видел это, — большую круглую физионоию с единственным широко открытым глазом, в котором отразилась тлеющая нить свечи.
— Вы имеете в виду маркиза делла Турель д’Амбиж? — переспросил Кордо, когда Эксхем поинтересовался, как выглядел его отсутствующий сосед по комнате.
— Ах, его так зовут? Это человек с большой круглой головой и бледным лицом в устаревшем зеленом рединготе с длинными фалдами? И, кроме всего прочего, он кривой?
Кордо едва не выронил поднос, который держал в руках.
— Мой господин, мой глубокоуважаемый капитан, что за чепуху вы говорите? Бедный маркиз был высоким и худым, с лицом, похожим в профиль на лезвие ножа! Он носил элегантный костюм кавалериста и, как мы с вами, имел два глаза красивого темно-зеленого цвета!
— Почему вы говорите о нем в прошедшем времени?
— Увы, для этого у меня имеются серьезные основания! — печально ответил Кордо. — Винный подвальчик на улице Мадлен, который он так любил посещать, на деле оказался воровским притоном. У маркиза возникла ссора с каким-то бандитом, который без лишних слов проткнул беднягу ножом. Несчастный скончался от ран вчера вечером, около одиннадцати часов.
Когда Эксхем добрался до штаба, он узнал, что его полк ушел из Нивеля.
Куда? Чиновники, сидевшие за заваленными бумагами столами, ничего не смогли сказать ему про маршрут полка. Куда он мог уйти? Да куда ему захотелось!
Случайно зашедший в комнату офицер взглянул на бумаги Эксхема и попросил его немного обождать. Вернувшись через час, он сообщил, что капитан Эксхем должен оставаться в Брюсселе до нового приказа.
Джон попросил уточнения, и офицер весьма неохотно сказал:
— Вы были назначены офицером связи в штаб Бюлова. В данный момент мы не имеем сведений о местонахождении немецких частей. Надеюсь, через некоторое время вы сможете занять полагающееся вам место.
— А что с почетной гвардией?
— Она распределена по другим частям. Всего доброго!
Жизнь в Брюсселе показалась Эксхему достаточно сносной, и Кордо делал все возможное, чтобы сделать ее как можно более приятной своему щедрому постояльцу. Он переселил его в большую удобную комнату и готовил для него изысканные блюда.
Эксхем долго не встречал на улицах знакомых, пока не наткнулся на юного лейтенанта Денни Крэга, с которым когда-то познакомился в Лондоне.
— Я видел информацию о вашем повышении в военном журнале, — сказал лейтенант, — в том же самом номере, в котором сообщалось, что майор Рофферти получил звание полковника.
— Рофферти стал полковником? — воскликнул пораженный Эксхем.
— Это чистейшей воды проходимец, не так ли? Но очень ловкий, пробивной тип. Думаю, вы не станете возражать… Он недавно появился в Лондоне; говорят, что он все время крутится вокруг племянницы Веллингтона, вы должны знать ее, это красавица Маргарет Грирсон!
— Какой кошмар! — сердито буркнул Эксхем.
— Но не для старого железного герцога, который обожает благородных людей, а Рофферти имеет какое-то отношение к графам или герцогам, предки которых участвовали в битве при Гастингсе. Между прочим, Рофферти сейчас стал сэром Рофферти; соответствующий указ об этом, полагаю, был подписан министром внутренних дел в минуту помрачения рассудка.
Обстановка в Брюсселе становилась все более и более напряженной; на лицах горожан читались тревога и растерянность.
Англичане постепенно теряли свою общеизвестную флегматичность, жалуясь на явное отсутствие порядка и дисциплины в армии Веллингтона.
— Наполеон приближается! — кричали на всех перекрестках.
— Где сейчас Блюхер?
— Англичане — это крысы, попавшие в ловушку!
— Когда на горизонте появится треуголка Бонни, как называют Бонапарта англичане, нам придется спасаться, кто как сможет!
— У нас подмочен порох!
— Пушки взорвутся после пятого залпа!
— В штабах никто ничего не знает, а интенданты продолжают набивать свои карманы!
— А наши офицеры? Банда лодырей и пьяниц!
Эти слова, полные отчаяния, повторяли тысячи горожан и английских солдат.
Неожиданно, словно благодаря свершившемуся чуду, произошло гигантское упорядоченное передвижение частей. Брюссельские буржуа, уже готовившиеся к триумфальному вступлению Наполеона в столицу, были ошеломлены, когда им стало известно, что огромные массы хорошо обученных солдат быстро перемещались к востоку от города. Горожане с удивлением следили за бесконечными вереницами пушек, двигавшихся в том же направлении.
Но Эксхем пребывал в отчаянии.
Накануне его буквально выставили из главного штаба, где к этому времени оставались только младшие офицеры.
— Не отрывайте нас от дела, у нас нет времени на разговоры!
К счастью, после обеда он наткнулся на полковника Дровси, с которым ему пришлось отступать из Конфлана.
— Присоединяйтесь к нам, Эксхем, мы направляемся в Нивель.
— Неужели я в конце концов попаду, куда меня направили? — не поверил своему везению Эксхем.
— Какая разница, где нам придется умирать? — бросил ответ полковник, фаталист по натуре.
Последние дни перед решающим сражением Эксхем провел в странном состоянии, которое он не смог бы назвать кошмарным, но в котором чувствовал себя словно чем-то одурманенным.
Конечно, он знал, что в значительной части армии Веллингтона царил удручающий беспорядок.
На некоторое время он прибился к отряду рочестерской почетной гвардии, а потом попытался присоединиться к горным егерям, которые оказались на редкость злобными и без обиняков попросили его убраться. Затем он принял участие в короткой стычке на опушке леса, во время которой англичане обменялись бессмысленными выстрелами с группой французских солдат, которых даже не смогли увидеть. В конце концов, 15 июня он очутился в авангарде армии Бюлова. За прошедшие несколько дней перед этим он уже привык к своей ненужности и к тому, что его непрерывно гоняют от Каиафы к Пилату и обратно, а поэтому был крайне тронут вежливым приемом немцев.
— Вы можете оставаться с нами, — любезно сообщил ему капитан-кавалерист Ранд. — Не исключено, что вы нам пригодитесь.
Эксхем в последние дни так много кружил возле Брюсселя, что полностью потерял ориентировку.
— Где мы сейчас находимся? — поинтересовался он.
— Ближайшая деревня называется Линьи, а за соседней рощей располагаются позиции противника.
Вдалеке непрерывно грохотали пушки.
Через двенадцать часов завязалось сражение, хотя немцы надеялись, что у них есть еще несколько дней на приведение позиций в порядок.
Эксхем не принимал непосредственного участия в бою, но быстро понял, что немцы не в состоянии оказать сопротивление яростным атакам французов.
Приближался вечер, когда раздались хриплые звуки рожков.
— Это сигнал к отступлению? — спросил Эксхем у Ранда, капитана конногвардейцев.
Тот вытер потный лоб.
— Да, и есть шансы на то, что это отступление перейдет в бегство; похоже, что за нами по пятам движется армия Груши, это весьма опытный военачальник. Но ведь вы — офицер связи… Вы не получили инструкции?
— Увы, ни одной. Но, если вы переместитесь к северо-западу, оставив на месте свой правый фланг, вы сможете соединиться с английской армией.
— Оставайтесь возле меня! Я сейчас пошлю лейтенанта к ближайшему генералу, чтобы передать ваши соображения.
Лейтенант очень быстро вернулся.
— Генерал согласился, господин капитан. Он надеется, что таким образом мы сможем избежать разгрома после атаки Груши.
— Это вполне реально, — согласился Эксхем. — Но следует учитывать, что у Груши очень мало легкой артиллерии, а его тяжелые пушки вязнут в ненадежной песчаной почве.
Если бы меня спросили, я посоветовал бы разместить в нашем тылу в окопах группу элитных стрелков или, в крайнем случае, обычных пехотинцев, и рискнул бы парой десятков полевых пушек, чтобы они открыли по французам непрерывную пальбу, пусть даже в воздух. Груши решит, что столкнулся с нашими главными силами; это задержит его и позволит нам оторваться от противника.
— Неплохая идея, — согласился Ранд.
Поскольку лейтенант, передавший первое донесение, снова исчез, Эксхем понял, что его предложение будет передано начальству.
Посыльный вернулся вместе с темнотой.
— Герр генерал Вашхольдер благодарит господина офицера связи. Приказы герцога Веллингтона будут незамедлительно выполнены! — сообщил лейтенант.
Эксхем побледнел. Оказывается, немцы считали его непосредственным представителем Железного герцога, и его личное мнение воспринималось, как приказ верховного командования!
«Если герцог когда-нибудь узнает об этом, мне гарантировано пожизненное место на галере!» — подумал Джон.
Едва на следующее утро встало солнце, как один за другим появилось несколько посыльных с радостными известиями.
— Операция закончилась весьма удачно! Мы оторвались от Груши, и сейчас наши передовые части соединились с главными силами английской армии!
— Генерал Вашхольдер на седьмом небе от радости, и Блюхер уже передал ему свои поздравления!
— У Бонни скоро появится огромный клубок запутанных проблем! — весело воскликнул капитан Ранд. — Господин офицер связи, позвольте мне отослать вас к генералу Вашхольдеру.
— Я предпочел бы остаться с вами, — уклончиво ответил Эксхем.
— Да, разумеется, вы хорошо знаете, откуда дует ветер, — воскликнул немец. — Как здорово вы обвели вокруг пальца этого бравого Груши!
Эксхем поспешно отвернулся, чтобы собеседник не заметил, как он покраснел.
Эксхем против Груши! Ну и комедия!
Тем не менее, объединение двух армий, немецкой и английской, продолжалось, так как значительная часть войск Блюхера продолжала отступать.
Никто, за исключением Бонапарта, не предвидел близкого начала битвы при Ватерлоо.
Утром солдаты капитана кавалерии Ранда привели пленного француза, которого обнаружили спрятавшимся в песчаном карьере. Это был совсем юный офицер, первыми словами которого была просьба дать ему воды.
— В этих песках у меня совершенно пересохло горло! — со смехом пожаловался он.
Капитан Ранд приказал принести пленнику бутылку рейнского.
— Я лейтенант Менебр из гарнизона Ренна, оставшегося верным императору, — сообщил он. — Ренн — это одновременно название горы на моей родине, и я горжусь этим!
Он оказался весьма разговорчивым, и не переставал расхваливать немецкое вино, чем очень понравился Ранду. Потом капитан представил пленного Эксхему.
— Эксхем? — переспросил лейтенант. — Мне знакомо это имя. Вы имеете какое-нибудь отношение к юному Эксхему, который много лет назад лихо расправился с корсаром Сюркуфом в Индийском океане?
— Этим юным Эксхемом был я, — с улыбкой признался Джон. — Правда, с тех пор я порядком постарел.
— Боже всемогущий! Насколько мне известно, вы тогда очаровали всех светских дам Парижа! О вас хорошо отзывался даже сам Сюркуф. Когда закончится война, а это будет очень скоро, вы должны навестить его в Сен-Мало. Он устроит вам королевский прием, потому что ценит мужество, проявленное как друзьями, так и врагами!
— В своем отечестве нет пророка, а поэтому английские дамы не пускают меня даже на порог своих салонов, — пошутил Эксхем. — Но мне показалось, что вы не верите в возможность поражения, лейтенант Менебр?
Молодой офицер присвистнул и бросил хитрый взгляд на собеседника.
— Бонапарт победит, когда захочет, и не важно, как сложатся обстоятельства, — заявил он. — Ваш Веллингтон цепляется за лес, где он маневрирует с большим трудом. Я согласен, это железный человек, но у него свинцовые мозги, и ему не помешали бы несколько лет изучения тактики. Завтра или, самое позднее, послезавтра французы скосят англичан как цветочки на лугу. Признаю, что Груши запаздывает, но он наступает на пятки Бюлову и Блюхеру.
— Бюлов сейчас с нами, а Блюхер уже занял позицию между Груши и союзными армиями, — сказал Эксхем.
Француз помрачнел.
— Это невозможно, — пробормотал он. — Это будет для нас катастрофой! Груши относится к командирам, от которых меньше всего ожидаешь рассеянность и ошибки.
После этого юный лейтенант окончательно замолчал, и даже вторая бутылка немецкого вина не вывела его из мрачного транса. Через час за ним приехал офицер, так как пленного хотел допросить сам Вашхольдер.
Почти сразу же началось интенсивное движение частей. Во все стороны помчались посыльные; издали доносилось непрерывное громыхание пушек, а поблизости раздавалась ружейная стрельба рассыпавшихся цепью немецких пехотинцев. Капитан Ранд явно нервничал. Он только что узнал, что его полковник был убит разорвавшейся возле него гранатой.
— Это был чертовски опытный офицер, наш бравый Кинц, — пробормотал Ранд, — он успевал заниматься всеми делами сразу, и мы могли спокойно спать. Теперь мне придется взять на себя всю ответственность…
Он торопливо развернул принесенные сержантом карты.
— Я оставлю здесь двенадцать человек с сержантом. Капитан Эксхем, оставайтесь с ними, пока я не вызову вас, или пока вы не встретите английские части, которые могут появиться с этой стороны. Тогда вы сможете присоединиться к ним. В общем, Good Luck[11], как говорят у вас.
Это были последние слова, которые Эксхем услышал от дружелюбного немецкого капитана, потому что на следующий день капитан Ранд был убит.
Ночь прошла сравнительно спокойно, хотя Эксхему порядком мешала спать артиллерийская дуэль между противниками, а иногда его будили проносившиеся рядом всадники.
На него едва на наступила лошадь с каким-то заблудившимся посыльным; к счастью, этот кентавр исчез так же быстро, как и появился.
Немецкий офицер вечером притащил Эксхему груду конских попон, и посоветовал отдохнуть как следует; это пожелание Джон охотно исполнил, заснув так же крепко, как и в отеле доброго Кордо, в самой мягкой постели. Иногда он все же просыпался, когда над головой со свистом пролетали ядра, задевавшие макушки высоких деревьев.
Рано утром его разбудил близкий взрыв, и он увидел, как метрах в двухстах от него к небу взлетело облако дыма и пыли. Вероятно, это была случайная бомба, так как продолжения не последовало.
В тридцати онах[12] от него, возле группы больших деревьев его лошадь спокойно щипала траву. Но она оказалась единственным живым существом в поле его зрения, так как солдаты с сержантом исчезли, бросив его, как ненужную вещь.
Ему хватило одного взгляда на юго-запад, на простиравшуюся перед ним равнину, чтобы понять причину такого поспешного отступления сержанта и его команды.
Густой пороховой дым, похожий на черный туман, скрывал холмы, поля и рощи; непрерывно раздавался яростный грохот. Великое сражение, о котором накануне говорил Менебр, достигло пароксизма.
Несколько следующих часов прошли для Эксхема, словно бессвязный сон или бред. Он бессмысленно скакал то в одну сторону, то в другую, несколько раз натыкался на небольшие группы ничего не понимавших немецких пехотинцев, которые даже не отвечали на его бессвязные вопросы.
В зарослях дрока он наткнулся на брошенную пушку; она валялась на земле, сбитая ядром с лафета, и вокруг нее лежали тела трех канониров, погибших при взрыве ящика с порохом.
Они принадлежали к одной из частей, прибывшей в Европу из Шропшира.
Эксхем печально покачал головой.
Потом он неожиданно столкнулся с легким французским кавалеристом, рассмеявшимся безумным смехом и тут же ускакавшим неизвестно куда.
Время было далеко за полдень, когда он очутился на лесной поляне, совершенно пустынной, но со следами недавно располагавшегося здесь и поспешно оставленного бивуака. В беспорядке валялись кивера французских драгун, уланские ташки[13]. В сторонке стояла корзинка с бутылками красного вина, бисквитами, чесночной колбасой и сушеными фигами.
Лошадь Эксхема с удовольствием захрустела твердым, как камень, бисквитом, а сам Джон, страдавший от жажды, опорожнил бутылку вина, за здоровье Наполеона или, по крайней мере, за его счет.
«Боюсь, что героическая репутация Джона Эксхема сильно поблекнет в глазах французских дам, когда они узнают о его бесславных приключениях во время великой битвы», — подумал Эксхем и отшвырнул пустую бутылку.
Он углубился в лес, спокойный и тихий, если не считать щебета птиц, не реагировавших на иногда доносившуюся издалека стрельбу. Какая-то нахальная пичуга, едва не усевшаяся Джону на голову, обругала его, перебравшись на ветку, а большая красивая бабочка опустилась на лошадиную гриву.
Пахло грибами и цветами боярышника; высокие папоротники слегка покачивались под почти незаметными порывами ветерка. Очевидно, бессмысленная человеческая суета ничуть не интересовала обитателей леса.
Начало смеркаться, когда Эксхем выехал на большую поляну, через которую протекал небольшой, но голосистый ручей.
Когда лошадь принялась пить кристально чистую воду, из леса выехала группа всадников. Это были уланы.
Подъехав к ручью, они спешились, чтобы напоить лошадей.
Эксхему, впервые за прошедшие сутки, удалось узнать свежие новости, к тому же, крайне важные.
Французская армия разбита, французы бегут. Самые стойкие их каре полегли на месте. Судьбу Ватерлоо решил старик Блюхер, внезапно появившийся на поле сражения в тот момент, когда Наполеон ожидал помощь от Груши.
— А что с герцогом Веллингтоном? — поинтересовался Эксхем.
— О, он едва не попал в лапы Наполеону! А что вы собираетесь делать, капитан? Вы хотите присоединиться к нашим частям? В этом случае вам стоит проехать через лес, иначе вы рискуете встретиться с остатками разгромленных частей противника, и французы не преминут отыграться на вас за свое поражение.
Эксхем последовал совету улан и двинулся в указанном ими направлении по широкой удобной тропе. Его одолевали мрачные мысли. Он думал, что ему придется кое-что рассказать начальству о том, как он провел этот памятный день…
— Monsieur!.. Monsieur l’officier[14]!
Мужчина в грязной форме лесничего выскочил на тропинку и остановился перед лошадью Эксхема.
— Идемте со мной! — попросил он на плохом французском. — У меня дома умирает офицер!
Через несколько минут Эксхем очутился возле дряхлой хижины, вокруг которой бродил десяток кур.
В лачуге горела сильно дымившая масляная лампа. В ее свете Джон увидел женщину со странной прической, склонившуюся над постелью.
— Он еще жив, — пробормотала она. — Может быть, дать ему еще воды?
— Где вы его нашли? — спросил Джон у лесничего.
— Он постучался к нам час назад и попросил воды, чтобы напоить коня. Вежливый и учтивый господин, называвший нас «мсье» и «мадам».
Я дал ему воды и немного овса. Потом офицер попросил у меня скребок и сам принялся чистить коня.
— Я видела, как он убегал и скрылся в лесу! — закричала женщина.
— О ком вы говорите? — удивился Эксхем.
— Заткнись, женщина, твое мнение никого не интересует, — резко прервал жену лесничий. — Внезапно мы услышали выстрел, и когда я вышел посмотреть, что происходит, офицер лежал на земле. Он получил пулю в спину, и эта пуля вышла через грудь.
— Я видела, как убегал убийца, — снова закричала женщина. — И он не был солдатом… У него была мерзкая круглая башка и он был одет в зеленый редингот с этими штуками, которые болтаются сзади!
— Это были фалды! — воскликнул Эксхем.
— Да, именно так их и называют.
Эксхем подошел к постели и склонился над раненым.
Это был Ульрих фон Гейерштайн.
— Ульрих, это я, Джон Эксхем!
Ему пришлось несколько раз повторить эту фразу, прежде чем Гейерштайн открыл глаза.
— Капитан Эксхем! Как хорошо, что вы пришли…
На бледных губах мелькнула улыбка.
— Я призывал всех святых, чтобы вы появились, — прошептал раненый. — И вот, вы пришли. Что, сейчас уже ночь?
— Сейчас вам не стоит говорить, потом у нас еще будет время поболтать!
— Конечно, капитан, но я хочу…
Эксхем, не слушая раненого, осмотрел раны и перевязал их, как смог.
Он понимал, что состояние юноши было очень тяжелым. Пуля вошла в спину между лопатками и пробила легкое перед тем, как выйти через левую сторону грудной клетки.
Раны выглядели очень нехорошо: через большое выходное отверстие вытекала темно-красная кровь, которую Джону никак не удавалось остановить.
— Я так долго не протяну, — прошептал раненый. — Где мой Пробст?
Пробста рядом не было, и ни лесничий, ни его жена не видели, чтобы кто-нибудь сопровождал офицера.
— Кто стрелял в вас? — спросил Эксхем. — Если вы опишете его, я клянусь, что отомщу за вас, Ульрих.
Юный офицер покачал головой.
— Вам будет очень трудно… Отомстить… С таким существом… — И он попытался улыбнуться.
— Значит, вы знаете его? — с надеждой воскликнул Джон.
Ульрих покачал головой.
— Это призрак Гейерштайна, — прошептал он.
Эксхем попытался улыбнуться.
— Вы шутите, дружище. Призракам не нужно использовать огнестрельное оружие, чтобы убивать людей.
— Возможно… Но призрак Гейерштайна совсем не такой, какими их обычно представляют…
Лесничий достал бутылку французской водки, налил стаканчик и протянул его раненому.
Крепкий напиток вернул раненому подобие уходящей жизни, и на его щеках появился легкий румянец.
— Когда меня не станет, капитан…
— Глупости, вы обязательно выкарабкаетесь, — перебил раненого Джон.
— Я знаю, что не выживу. Ведь я уже говорил вам, что не слишком крепок. Но мне не о ком печалиться, разве что об Эрне и еще… о Пробсте. Кернер тоже погиб, но от честной пули, а не от рук убийцы или призрака… Это достойно сожаления… Дайте мне еще немного воды…
Его голова упала на подушку, и Джону показалось, что Ульрих сейчас окончательно распрощается с жизнью.
— Женщина, дай ему еще немного своей настойки, — приказал лесничий.
Она налила в кружку немного пахнущей смолистыми травами жидкости из оловянного кувшина. Потом она смочила губы раненого тонкой струйкой микстуры; немного настойки попало ему в рот.
Ульрих глубоко вздохнул, открыл глаза и слабо улыбнулся.
— Я, кажется, заснул? Хорошо, что вы разбудили меня, капитан.
— Эта настойка не сможет излечить его, — шепнул лесничий на ухо Джону, — но она снимает боль, если он чувствует ее. Судя по всему, ему сейчас требовалось именно обезболивающее…
— Вы должны отыскать моего слугу Пробста, — прошептал Ульрих. — Я проиграл огромную сумму, капитан Эксхем, и я ни в коем случае не должен был соглашаться… Но случилось то, что случилось… И мне пришлось написать обо всем Эрне, так как она должна все знать.
— Вам не стоило рассказывать сестре об этом, — сказал Эксхем.
— Но долг чести полагается платить не только англичанам, — пробормотал Ульрих.
— Я бы не стал позволять ему так много говорить, — покачал головой лесничий.
Юноша услышал его и слабо улыбнулся.
— Капитан Эксхем… Я был мальчишкой, мне было лет десять или двенадцать в то время, когда вы сражались с Сюркуфом… Мой отец был суровым человеком, и для него не существовало ничего, кроме его воли… спросите у Пробста… Мне часто доставалось, иногда даже тростью, когда я не слушался его. Замок Гейерштайн не такой уж маленький, но для жилья используется только небольшая его часть. Многие помещения отгорожены каменными или деревянными стенками. Нам запрещалось пробираться за перегородки, и Эрна никогда не нарушала этот запрет. Послушай, Эксхем, именно в этой запретной для всех части замка иногда появлялся призрак.
— У него горячка, он бредит, — негромко сказал лесничий.
Джон попросил Ульриха замолчать, но тот словно не услышал его.
— Я видел его, я знаю…
— Он свихнется, если не закроет рот, — воскликнул лесничий.
— Звезда с семью лучами… Красная звезда с семью лучами, Эксхем!
Ульрих фон Гейерштайн метался в горячке, громко выкрикивая бессмысленные фразы пронзительным голосом.
— Звезда с семью лучами… Красная звезда с семью лучами… Коридор, уходящий глубоко под землю… Эксхем!
— Успокойтесь, Ульрих, вам нужно отдохнуть! — Эксхем безуспешно пытался заставить Ульриха замолчать, но раненый ничего не слышал, и, казалось, перед его глазами мелькали видения, недоступные окружающим.
— Там, я вижу… Дворец… Волшебный замок… Осторожней! Без красной звезды с семью лучами вы никогда не попадете в него!
Жена лесничего подошла к Эксхему.
— Призрак с косой стоит возле его постели. Теперь бедный офицер долго не продержится, — прошептала она.
— Замолчи, колдунья! — гневно крикнул ее муж.
Эксхем повернулся к нему.
— У вас есть лошадь?
Лесничий бросил на Джона подозрительный взгляд.
— Несколько дней назад сюда забрела потерявшаяся лошадь какого-то гусара; я пожалел бедное животное и нашел место в своей конюшне, накормил…
— Садитесь на эту лошадь и скачите как можно быстрее к какой-нибудь немецкой части. Немцы должны быть недалеко отсюда. Я дам вам письмо, в котором прошу прислать сюда священника.
— Но сейчас уже ночь, а здесь очень плохие дороги…
— Возьмите фонарь, я видел его возле дверей. И вот вам это… — И он протянул лесничему несколько золотых монет.
Поведение лесничего резко изменилось, и через несколько минут Эксхем услышал удалявшийся от хижины лошадиный топот.
Раненый продолжал метаться, горячка усиливалась, и Эксхем не успевал стирать кровавую пену с его губ.
Жена лесничего снова подошла к постели раненого.
— Похоже, он продержится еще час или два, вряд ли больше, — оценила она состояние раненого. — Я могу поставить свечку святой Гудуле, чтобы муж быстрее вернулся со священником. Это хорошая свечка, ее освятили в церкви, и она обошлась мне в шесть су.
Зазвенела брошенная на стол монета, и свеча загорелась.
Ее свет упал на лицо раненого, который открыл глаза и уставился неподвижным взглядом на колеблющееся пламя.
— Weihnachten[15]… Уже Рождество? — пробормотал он. — Во дворце, куда все хотели попасть, стоит рождественская елка с тысячей свечей, но без красной звезды с семью лучами никто не сможет войти во дворец.
Эксхем посмотрел на часы. Время бежало очень быстро, и женщина, сидевшая возле постели раненого, с беспокойством поглядывала на него.
— Я дам ему еще немного настойки, — сказала она, — но если священник не появится через десяток минут…
В этот момент они услышали конский топот.
В хижину вошел лесничий в сопровождении старика в поношенном доломане. На груди у него висел небольшой медный крест.
— Я священник Фрейлих, — представился он и, не теряя времени, подошел к постели раненого.
— Ульрих фон Гейерштайн, — прошептал он. — Да, нет такой беды, которая не обрушилась бы на это несчастное семейство.
Он опустился на колени и принялся читать молитвы.
— Эксхем! — неожиданно закричал раненый. — Подойдите ближе, Эксхем, где же вы? О, как темно вокруг меня… Эксхем, я…
Он с силой вцепился в руку Джона.
— Это невероятно тяжелый долг, Эксхем… Да благословит Господь вас и все английское войско… Не забудьте про звезду с семью лучами… Мой Бог… Моя родина…
Удивительно нежная улыбка неожиданно появилась на его лице, ставшем светлым и спокойным, и он принялся негромко напевать:
— Die Schwert an meiner Linken…[16]
Таким образом, Ульрих, последний в роду графов Гейерштайнов, покинул эту долину скорби с последним стихотворением Кернера на устах, и его душа вернулась к своему Создателю.
— Ближе к тебе, мой Бог! — произнес священник. Потом он еще долго молился, прежде чем обратиться к Эксхему.
— Господин офицер связи, — сказал он, — ваша записка попала в руки генерала Вашхольдера. Генерал очень огорчился, узнав о смерти графа Гейерштайна, так как относился к нему с большим уважением. Он также попросил меня передать вам, что он никогда не забудет имя капитана Джона Эксхема.
Мне теперь нужно будет найти место для упокоения несчастного смертного, который сейчас направляется на встречу с Вечным Светом. Позднее его прах будет перенесен в семейный склеп в замке неподалеку от Мейсена.
На следующий день Эксхем вернулся в Брюссель, где опять обосновался в гостинице Кордо, встретившего Джона, как лучшего друга.
— Всего около часа назад в гостиницу заходил господин, очень беспокоившийся за вас.
— Я никого здесь не знаю, — пожал плечами Эксхем.
— Он сказал, что вы несомненно скоро появитесь, — добавил Кордо, — потому что вы остались невредимы в сражении.
— Очевидно, это очень хорошо информированный человек, — сказал Джон.
— Этот господин написал для вас записку, после чего исчез.
Джон распечатал конверт, на котором большими буквами было написано его имя.
Письмо было подписано Киром.
Было бы чистым безумием не обратить внимания на совет капитана Лисетта. Эксхем хорошо знал это, а поэтому на следующий же день простился с уютной гостиницей на улице Монтань к искреннему сожалению добряка Кордо. Поэтому он никогда не узнал, что через полтора часа после того, как он покинул отель, там появился офицер с приказом капитану Эксхему немедленно отправиться на бриге «Эндевор» из Булони в Портсмут.
Точно так же ему остались неизвестными мотивы гнева посыльного офицера, крайне недовольного поспешным отъездом Эксхема и обрушившегося с руганью на ни в чем не виноватого беднягу Кордо.
«Эндевор» затонул с проливе Па-де-Кале от взрыва адской машины, спрятанной в трюме брига преступником, оставшимся неизвестным. Об этом Эксхем узнал совершенно случайно, но уделил этому происшествию внимания не больше, чем множеству трагических случайностей этого времени.
Он перебрался в Гент, охваченный невероятным хаосом, сопровождавшим возвращение английской армии на родину. Далее он собирался переехать в Остенде. Имела тут место фатальность или таинственная воля Провидения, но он никогда так и не попал на побережье. Через три дня беспорядочных скитаний он вернулся в Гент, переполненный военными — немцами и англичанами. Здесь же находилось множество французов, не представлявших, следует ли им считать себя военнопленными, а также несколько казачьих сотен из России.
Отель «Куртре» также был забит под завязку, но его владелец мсье Гастон встретил Эксхема с обычной сердечностью.
— Для вас у меня всегда найдется место, капитан. Не могу не заметить, с вашего позволения, что вы выглядите очень усталым, что ничуть не удивительно, учитывая особенности передвижения по невероятно забитым дорогам.
— Вы словно прочитали цитату из Библии, — рассмеялся Эксхем. — Но меня интересует, осталось ли что-нибудь из вашего прекрасного вина, и могу ли я надеяться на кусок ветчины или сыра?
— Можете. У меня вы найдете даже котлеты и зеленый горошек! — с гордостью сообщил мсье Гастон.
— Мне осталось только признать, что это настоящее чудо!
— Вы буквально сняли у меня с языка эти слова, капитан!
После ванны и отдыха Эксхем почувствовал, что к нему возвращаются силы. Окончательно жизнь представилась ему в розовом свете, когда он сел за столик, накрытый для него Гастоном в укромном уголке общего зала.
— Вы позволите присоединиться к вам, капитан? — внезапно раздалось рядом с ним.
Эксхам удивленно поднял взгляд и сразу же вскочил: перед ним стоял полковник Макинтайр.
— Позвольте мне прежде всего полакомиться парой котлет — я двое суток питался только заплесневелыми галетами. А потом нам нужно будет поговорить.
Полковник быстро расправился с обедом, проглотив при этом полдюжины больших котлет из телятины.
— Кофе и бренди! — распорядился он, отодвинув тарелку.
Потом он протянул Джону свой портсигар.
— Сигары герцога! — сообщил он с хитрой улыбкой.
Сигара оказалась отвратительной, но Эксхем не подал виду, хотя, по правде говоря, после первой же затяжки он почувствовал непреодолимый рвотный позыв.
— Вы собираетесь вернуться в Англию? — поинтересовался Макинтайр.
— Да, сэр, я действительно хочу вернуться, но пока не получил на это разрешения. Мне кажется, что, если учесть, как долго и бесцельно я скитаюсь после отъезда из Гента, это разрешение не так уж обязательно.
— Тем не менее, оно обязательно, — сухо возразил полковник.
Эксхем поклонился, ничего не сказав.
— Но я не хочу давать вам это разрешение, Эксхем.
— Приказывайте, полковник!
— Хорошо. Нам всегда нужны способные офицеры, и случай, или, скорее, моя счастливая звезда обеспечила нашу встречу. Вам придется ехать в Париж.
— В Париж? — слова полковника ошеломили Эксхема. — И что я буду там делать?
— Для начала вы должны просто приехать в Париж. Оказавшись на месте, вы получите дальнейшие инструкции. Вполне возможно, что вам скучать там не придется. Вы знаете, что из сотни наших офицеров лишь двое или трое могут пробормотать что-то членораздельное на французском языке?
— Значит, мне придется стать переводчиком? — спросил Джон, постаравшись, чтобы вопрос не показался насмешкой.
— Гм, пожалуй… Но, скорее… В общем, не заставляйте меня говорить то, чего я сам толком не знаю. Пока вы просто едете в Париж. Завтра туда направляется специальный дилижанс, способный очень быстро доставить вас в столицу. В нем будет место для капитана Эксхема. А теперь постарайтесь приятно провести оставшееся у вас свободное время.
Макинтайр оказался великолепным собутыльником. Он шутил, смеялся, старательно избегал говорить о войне и заказывал одну бутылку шампанского за другой.
Выбрав минуту, Эксхем небрежно упомянул имя Рофферти. К этому моменту Макинтайр, выпивший, вероятно, больше, чем мог усвоить, сидел с блестящим красным лицом и слезившимися выпученными глазами. Он пробормотал заплетающимся языком:
— Этот мерзавец… Он не сможет ничего рассказать о Ватерлоо, потому что в это время сражался в Лондоне… Что поделаешь… Когда ты вот-вот станешь родственником Веллингтона…
— Вы имеете в виду Маргарет Грирсон? — с трудом произнес Эксхем.
Полковник кивнул.
— Я надеялся, что он достойно скончается от французской пули, но герцог решил иначе, срочно отправив его в Лондон.
Очевидно, в этот момент полковник понял, что сказал больше, чем следует.
Он отодвинул стакан и проворчал:
— Не расспрашивайте меня больше, Эксхем… Эти чертовы французы, когда они не могут свалить нас пулей, отравляют нам мозги и язык своим проклятым шампанским!
Джон сделал незаметный знак мсье Гастону, державшемуся поблизости.
— Мсье Гастон, коньяк «Наполеон» урожая 1806 года!
Макинтайр вытаращил глаза.
— Неужели такой коньяк существует на самом деле?
— Через секунду вы увидите его перед собой, сэр.
— Вы действительно фантастически богаты, Эксхем?
— Мне не приходится жить в стесненных обстоятельствах, сэр.
Полковник нахмурился.
— Не знаю, могу ли я принять… — буркнул он.
Тем не менее, когда мсье Гастон налил драгоценный янтарный напиток в хрустальный бокал, он не смог устоять перед соблазном.
— Кровь богов! — пробормотал он. — Почему я не бедный шотландец, которому даже не выплачивают регулярно его зарплату, но который может каждый день утолять жажду настоящим нектаром!
Большая доза шампанского, за которым последовал коньяк из винограда урожая 1806 года… Макинтейр погрузился в сладкий бред, заполненный химерами и чудесными надеждами.
— Скажите, полковник, вы действительно встретили меня здесь случайно?
— Отнюдь, — ворчливо возразил полковник. — Как будто я мог позволить себе такую роскошь, как номер в отеле «Куртре»… Ах, я едва могу позволить себе сосиску с капустой в самой дешевой харчевне!
Джон поспешил наполнить бокал своего начальника, который тот опорожнил залпом.
— Я должен был найти вас здесь, я получил приказ от…
Он грохнул кулаком по столу, причинив огромный ущерб хрустальным бокалам.
— Какого черта! Это вас не касается! Я солдат, и я умею подчиняться приказу! Вы тоже солдат, и тоже должны подчиняться! Но, если какой-то хорек в зеленом рединготе с башкой, словно у свиньи, отдает мне приказ, который я должен передать дальше, словно я простой посыльный, это для меня, полковника Макинтайра, больше, чем просто оскорбление!
Несколько растерянный, Джон наблюдал за полковником.
Неожиданно Макинтайр успокоился. Он огляделся, прижал ладони к вискам и прошептал:
— Эксхем, это не совсем честно с вашей стороны, так напоить меня, ведь я плохо переношу спиртное. Мне кажется, я сказал то, о чем мне стоило промолчать. Забудьте все, что я вам наплел, Эксхем, я несчастный человек, у меня есть жена и шестеро детей, а также куча сестер, которых требуется выдать замуж.
После этого монолога они еще немного посидели молча, прежде чем расстаться.
Только через несколько дней полковник Макинтайр узнал, что приказ отправить капитана Эксхема в Париж был фальшивым.
Но к тому времени Джон уже оказался в Париже, в огромной метрополии, где чувствовал себя так же уютно, как иголка в стоге сена.
Специальный дилижанс, доставивший Эксхема в Париж, оказался громоздкой каретой, в которой вместе с ним разместились шесть пассажиров — четверо английских офицеров и два француза, не имевших отношения к армии.
Англичане, жители шотландских равнин, суровые и неразговорчивые, не обращали на Джона внимания и отвечали молчанием на его вопросы.
Гораздо лучше сложились его отношения с французами, готовыми без перерыва болтать о всем и ни о чем.
Джон просмотрел подорожную, которую ему вручил Макинтайр. Она оказалась краткой и конкретной.
Капитану Эксхему рекомендовалось по прибытии в Париж встретиться с неким майором Джеем, проживающим в доме 47-бис по улице Таранн, где он должен был получить дальнейшие указания.
Подпись под текстом оказалась неразборчивой, но несколько печатей придавали документу достоверность.
Один из французов, элегантный молодой человек лет тридцати с хорошо подвешенным языком, представился как Жером Монталиве, художник.
— Я друг Шатобриана, — с гордостью сообщил он Джону, — именно благодаря ему я смог сопровождать короля Людовика в Гент. Я собирался писать батальные картины, прежде всего те, в которых корсиканец получил хорошую трепку. К сожалению, я не смог наблюдать за битвой при Ватерлоо. Это печально, не так ли? Картина с изображением этого сражения обеспечила бы мне всемирную славу. Но я не переживаю, потому что возвращаюсь в свободную Францию, в Париж без тирана!
В Куртре, где они меняли лошадей, Эксхем пригласил француза пообедать.
После первой бутылки бордо француз стал невероятно общительным.
Он подмигнул собеседнику и сообщил:
— По правде говоря, я не имел права ехать этим дилижансом. Но иначе у меня на дорогу ушло бы очень много времени, и я не представлял, когда смогу добраться до Парижа. Я буквально заболел ностальгией по этому удивительному городу.
— И как же вам удалось получить место в этой карете? — улыбнулся Эксхем.
— Я подкупил возницу, — фыркнул француз, — и, хотя мне пришлось потратить сумасшедшие деньги, я ничуть не жалею об этом. Дилижанс тронулся в путь минут на тридцать раньше расписания, и я видел, как тип, который должен был ехать вместо меня, пытался догнать карету, но кучер хлестнул лошадей, и бедняга остался далеко позади. Я долго хохотал, глядя, как он остановился, глотая пыль…
— Кем был этот опоздавший? — спросил Джон.
Француз пожал плечами.
— Я не видел его визитку, но в предрассветных сумерках я разглядел зеленый редингот, из-под которого торчали тощие трясущиеся ноги. Это была такая комичная сцена!
Куртре… Валансьен… Хэм… Компьен…
Дилижанс выбирал самый короткий путь, не заезжая в большие города.
Несмотря на сложные времена, для него всегда находились сменные лошади, и для пассажиров на станциях всегда в достаточном количестве имелись еда и питье.
Им пришлось провести ночь в карете, без остановок мчавшейся сквозь темноту.
Утром, когда они оказались в Париже, их встретил грязно-серый рассвет; лето в конце июня больше походило на раннюю весну.
После полудня дилижанс остановился на улице Мобеж, и пассажиры сошли с него.
Четверо англичан удалились, не попрощавшись, и Эксхем остался наедине с Монталиве.
— До свидания, — сказал Джон попутчику, пожимая ему руку, — или прощайте, так как можно не сомневаться, что наши пути расходятся навсегда.
Они расстались, но не успел Джон сделать несколько шагов, как француз догнал его.
— Я заметил, как из кармана вашего плаща выпала какая-то бумага…
Это была подорожная, полученная Эксхем перед отъездом.
Джон растерялся.
Ведь он положил единственный свой документ не в карман плаща, а спрятал его в более надежное место — нагрудный карман куртки.
Он повернулся к французу, чтобы поблагодарить его, но тот уже скрылся в толпе, заполнявшей тротуар.
Машинально взглянув на бумагу, он заметил несколько слов, написанных карандашом.
Немного подумав, Джон решил немедленно пойти в Северную торгово-пассажирскую контору и взять билет на первый же кабриолет, направляющийся в Гавр, откуда в Англию ежедневно уходил не один десяток судов. В отделении, откуда отправлялись дилижансы в нужном ему направлении, ему сообщили, что почтовая и пассажирская связь с приморскими городами была временно приостановлена, а если он хочет заказать отдельный кабриолет для себя, то ему все равно придется ждать дня три, не меньше.
Когда он попытался нанять или приобрести лошадь, то только вызвал смех у окружающих.
— Лошади, которых не отобрали англичане и не украли венгры или немцы, давно съедены.
Парижские отели были забиты ничуть не меньше, чем в Генте; любой из них вполне мог работать музеем военной униформы.
В конце концов он остановился в харчевне на улице Амело, где наряду с дешевым красным вином и крепчайшей водкой продавался древесный уголь и кое-какие овощи.
Французская столица, о которой он так часто слышал хвалебные отзывы, разочаровала его. Серые грязные улицы выглядели еще более уныло из-за хмурой дождливой погоды.
«Ничего страшного, — подумал он, пытаясь успокоить себя, — три дня пройдут быстро. Даже если я потрачу все имеющиеся у меня деньги и использую свой последний вексель, я смогу при первой же возможности покинуть Париж».
Чтобы не мокнуть, шатаясь по заливаемому дождем городу, он обосновался в унылом кабачке, где небрежно перелистывал газеты, курил отвратительные сигары и понемногу отхлебывал кислое вино.
Вечером второго дня, когда он с удовольствием думал, что ему осталось поскучать всего один день, в кабачок вошел уличный торговец. Усевшись рядом с ним, он заказал вина.
Мужчина был очень бедно одет; он снял с плеча большую корзину, из которой извлек несколько безделушек.
— Вот замечательный нож, мсье, — сказал он, положив перед Джоном небольшой ножичек. — Или, может быть, вас заинтересует великолепная трубка? Тоже нет?
Он выпил вино, бросил на столик бронзовую монетку и взялся за корзину.
Повернувшись к Джону, он прошептал на хорошем английском:
— Теперь вы можете посетить улицу Таранн. Прямо сейчас. Кир.
Не успел Джон открыть рот, как разносчик выскочил на улицу и растворился в толпе.
— Что за ерунда, — пробормотал Джон, опомнившись от неожиданности. Тем не менее, он все же подумал, что ему стоит последовать совету Кира. Получив очередной совет от капитана Лисетта, он никогда не колебался, но улица со странным названием Таранн с загадочным майором Джеем действовала на него, словно какая-то мистическая угроза, и только тяга к приключениям заставила его принять решение.
Быстро поужинав омлетом с кусочками жареной тыквы и запив — возможно, для храбрости — парой стаканов вина это изысканное блюдо, он отправился на улицу Таранн.
Он без труда нашел серую унылую улицу, слабо освещенную редкими фонарями.
Некоторое время он шел вдоль высокой стены, над которой торчали тощие верхушки деревьев. На мгновение он задержался перед воротами в монастырь, показавшийся ему давно покинутым. Потом его окутал запах трав с перегонной установки, сопровождавшийся свистом вырывавшегося из котлов пара и, наконец, он оказался перед домом номер 47-бис.
Обычный довольно высокий дом: узкий фасад с небольшими сводчатыми окнами, наглухо закрытыми деревянными ставнями.
Над дверью раскачивался на ветру сплетенный из проволоки шнур от звонка. Джон коротко дернул за него.
Ему пришлось подождать, пока за дверью не послышались шаги. Загремели отодвигаемые задвижки, громко забренчала сброшенная цепочка, и дверь приоткрылась.
— Кто вам нужен? — послышался грубый женский голос.
— Майор Джей!
— Подождите на тротуаре. Не звоните больше, вам скоро откроют.
И дверь с громким стуком захлопнулась у него перед носом.
Джон уже собирался уйти от этого негостеприимного дома, как дверь снова отворилась.
— Можете зайти!
Он очутился в длинном темном коридоре, в глубине которого на маленьком столике горела свеча.
Костлявая мужеподобная женщина, лицо которой он не разглядел в полумраке, подала ему свечу.
— Поднимайтесь по лестнице. На третьем этаже поверните налево, там вам откроют. Если первая дверь перед вами окажется открытой, можете сразу войти.
Он поднялся по каменной лестнице со старыми сильно стертыми ступеньками. Ступени показались ему странно скользкими, словно по ним постоянно стекала вода. Царил неприятный запах плесени, и в слабом свете свечи Джон видел на стенах блестящие полоски слизи, оставленной улитками.
На третьем этаже лестница заканчивалась небольшой площадкой. Каменные плиты закрывал старый сильно изношенный ковер.
Узкая двустворчатая дверь оказалась приоткрытой; через щель он увидел тусклый свет внутри.
Эксхем постучал и, не дождавшись ответа, вошел в очередной коридор, по которому двинулся на свет, лившийся в коридор из распахнутой двери.
Свет давала настольная лампа, накрытая зеленым абажуром, стоявшая на столе с черной поверхностью. Помещение, которое едва можно было разглядеть, показалось Джону крайне убогим.
Лампа давала такой слабый свет, что Джон не только плохо видел комнату, но и не различал, сидел ли кто-нибудь за столом.
— Эй, есть тут кто-нибудь, с кем я могу поговорить?
Эксхему показалось, что за его спиной раздался легкий шум, словно кто-то глубоко вздохнул.
Он быстро обернулся… но опоздал.
Сильный удар по голове заставил его покачнуться; из глаз у него брызнул фонтан искр. Он схватился за кобуру, пытаясь достать пистолет.
Второй удар по голове оказался еще более сильным, и Джон рухнул головой вперед, потеряв сознание, а, может быть, и жизнь.
Что касается жизни, то он, слава Богу, не лишился ее. Тем не менее, прежде чем он пришел в себя, его разум долгое время блуждал в мире абсурда и химер.
Мелкие факты, которым он никогда не придавал значения и совершенно не интересовался ими, теперь превратились в события, имеющие невероятно важное значение.
Он увидел, как Веллингтон прихлопнул носовым платком слепня, бившегося об оконное стекло; этот факт позволил ему сделать ряд умозаключений, относящихся к передвижениям войск и особенностям артиллерийской стрельбы.
Он увидел французского короля, проезжающего по улицам Гента в коляске, запряженной шестеркой лошадей, и приветствующего его Веллингтона. Эта процедура происходила почти ежедневно, вызывая пересуды и насмешки в военных кругах, так как властелин Франции откровенно дрожал перед Железным герцогом.
Он увидел французского писателя Шатобриана, сидевшего с мечтательным видом на берегу реки и услышал, как мужчина, очень похожий на Жерома Монталиве, обращается к Шатобриану, называя его «господином министром».
Эти видения нельзя было назвать бредом, так как нечто подобное происходило в действительности; в свое время его разум отбросил эти мелочи, признав их несущественными, но теперь они почему-то возвращались в его память.
Он услышал пронзительный крик:
— Талейран, мерзкий Hund[17]!
Так как этот голос раздался рядом с ним, Джон решил, что он не имеет отношения к туманному прошлому.
Через мгновение он снова очутился в Генте перед особняком «Hane Steenhuyse[18]» и увидел одутловатое потное лицо Людовика XVIII, прижавшееся к оконному стеклу.
Снова послышался голос, на этот раз женский, жалобный и умоляющий:
— Excellenz… Bitte… Bitte…[19]
Он узнал голос костлявой женщины, впустившей его в дом на улице Таранн.
Но раньше он не обратил внимания на то, что она говорит с немецким акцентом.
Опять послышались сильные удары, возможно, плетью, и снова закричала женщина:
— Excellenz… Ой, ой, ой, мне больно…
Все исчезло во мраке.
Теперь он шел по длинной, очень длинной дороге, уходящей в бесконечность, и вокруг него все казалось темным и мрачным, и только далеко впереди мелькал призрачный свет.
Приблизившись, он увидел, что свет проникает наружу из подвального окна, затянутого решеткой из необычно толстых железных прутьев, и тут же увидел, что это снаружи через пыльное стекло проникает дневной свет.
Он лежал в небольшом подвальном помещении с грязными стенами, когда-то побеленными известью, на дряхлой кровати с отвратительно пахнущим бельем. Он разглядел стоявший возле кровати небольшой странный столик в виде треножника, и за ним — черную железную дверь.
Он полностью пришел в себя, и теперь пытался осознать свое место в унылой непонятной действительности… Пленник, попавший, словно крыса, в ловушку, оказавшийся в руках неизвестного врага… Перед столь же неизвестным будущим…
Он смутно представлял время; вероятно, прошло несколько часов с того момента, как он пришел в себя, потому что за окном опускались сумерки, и постепенно меркнул тусклый вечерний свет.
Дверь отворилась с отвратительным скрежетом, и в комнату вошла женщина. В одной руке она держала поднос, а в другой — направленный на него двуствольный пистолет.
— Ваша еда, — сказала она грубым голосом. — Я буду приносить ее два раза в день. Не вставайте с постели, когда я вошла, иначе мне придется стрелять.
— Чего вы хотите от меня? — спросил Эксхем.
— Держите язык за зубами! — сухо ответила она. — Я ничего не скажу вам, что бы вы ни спрашивали. Берегитесь пистолета, он хорошо стреляет, а я умею им пользоваться.
Она вышла, и Джон услышал, как в замке повернулся ключ.
В этот момент он решил проверить, осталось ли у него что-нибудь в карманах.
Пистолет и нож исчезли, но ему оставили кошель, в котором находились векселя на большую сумму.
На подносе, принесенном женщиной, стояли кувшин с дешевым красным вином и тарелка с жирным рагу из баранины; рядом лежала горбушка черствого ситного хлеба.
Он выпил немного вина, но с трудом смог проглотить несколько кусочков жирного рагу.
Едва он вернулся на свою постель, как женщина крикнула из-за двери, что гигиеническое ведро стоит в углу.
— Я могу получить сигары? — крикнул он в ответ.
— Нет, конечно! Вы что, хотите устроить мне пожар? — рявкнула женщина, и он услышал, как она ушла, громко ругаясь.
Ночью он крепко спал, несмотря на боль в травмированной голове, и проснулся, когда за окошком взошло солнце.
Он попытался выглянуть в окошко, но смог увидеть за стеклами только стены узкого каменного колодца.
В полдень женщина принесла ему обед — какое-то совершенно несъедобное мясо с луком и укропом.
— Я дам вам большие деньги, если вы поможете мне освободиться, — сказал ей Джон по-немецки, показав кошелек.
Она с недоумением посмотрела на него, и потом громко рассмеялась.
— Schafskopf[20]! — фыркнула она. — Если бы я хотела, я давно забрала бы ваши деньги. Только мне не нужны эти грязные английские бумажки! Оставьте их себе! А если вы еще раз сделаете мне такое предложение, я выбью вам зубы. Мне не нужен пистолет, чтобы расправиться с таким типом, как вы.
— Вы предпочитаете получать вместо денег удары плеткой? — холодно поинтересовался Эксхем.
Женщина от неожиданности широко открыла рот, уставившись на Джона, и долго не могла сообразить, что ответить.
— Надеюсь, у вас больше не будет возможности подслушивать, мерзкий шпион, — наконец презрительно бросила она и вышла, с грохотом захлопнув за собой дверь.
Очевидно, она была сильно обозлена на Джона, потому что вечером не принесла ему ужин.
«Возможно, она решила отомстить, уморив меня голодом», — подумал Джон.
Стемнело. В подвал доносились отголоски далекой грозы.
Джон никак не мог заснуть, переворачиваясь с боку на бок. В полудреме им опять овладели зловещие видения, населенные реальными и фантастическими существами.
Он очнулся, услышав, как кто-то царапается в подвальную дверь. Может быть, это сквозняки? Нет, кто-то осторожно отодвинул задвижки, и в приоткрывшуюся дверь он увидел свет. Потом дверь распахнулась шире, и он, ослепленный светом фонаря, закрыл глаза, привыкшие к темноте.
— Капитан Эксхем!
Джон вскочил, едва удержав удивленный возглас.
— Господин Монталиве?
— Тише! Поторопитесь, я не уверен, что нам никто не помешает… Вот ваше оружие, они не удосужились спрятать его. Ваш пистолет заряжен, и я советую вам не колебаться, если возникнет необходимость пустить его в дело.
Джон хотел бы задать художнику множество вопросов, но француз остановил его.
— Нам некогда разговаривать, нужно как можно скорее убраться отсюда!
Они поднялись по лестнице и очутились в коридоре.
Джон услышал доносившийся из соседней комнаты храп и вопросительно посмотрел на своего спасителя.
— Ладно, мы можем потратить несколько секунд, чтобы удовлетворить ваше любопытство, — ухмыльнулся француз.
Он распахнул дверь в небольшую комнату и посветил в нее фонарем.
Эксхем увидел свою тюремщицу, лежавшую на полу и громко храпевшую.
— Вот что бывает с человеком, выпившим вина с сильным снотворным, — объяснил художник, посмеиваясь. — Но я, пожалуй, воспользуюсь этой возможностью, чтобы…
Джон увидел, как француз направил пистолет в голову женщины, и с отвращением отвернулся.
Но выстрела не последовало. Француз спрятал пистолет в карман, покачав головой.
— Я не могу застрелить спящую женщину, — проворчал он. — Хотя такая особа, как она, давно заслужила виселицу или гильотину.
Он отвернулся и тут же с неожиданным восклицанием наклонился, чтобы подобрать какой-то небольшой блестящий предмет, валявшийся на полу.
— Колдунья потеряла его, когда упала, заснув, — пробормотал он. — Ладно, у меня появилась одна идея. Постойте возле дверей с готовым к стрельбе пистолетом, Эксхем. Как только кто-нибудь появится, сразу стреляйте, даже не пытаясь разглядеть его. Ни малейшей жалости, никаких колебаний, слышите? Мы находимся в состоянии законной самообороны. А сейчас не смотрите, если вы чересчур чувствительны.
Монталиве сдвинул защитное стекло фонаря и положил в пламя подобранный им предмет.
Через минуту обернув руку платком, он извлек предмет из пламени. Ткань платка задымилась, но не вспыхнула.
— Вот вам, фрейлейн Труда! — воскликнул Монталиве. И он прижал раскаленный предмет ко лбу женщины. Ее кожа затрещала, обугливаясь, и по комнате распространился отвратительный запах горящей плоти.
Эксхем вздрогнул. Он не понимал, каким образом этот добродушный француз мог решиться на такой невероятно жестокий поступок.
— Не волнуйтесь, она не проснется — я использовал очень сильное снотворное, которое получил от великого французского врача, господина Дюпюйтрена. Женщина сейчас не ощущает боли, но, если она будет не совсем в форме, когда придет в себя, то я не собираюсь жалеть ее.
Он убрал предмет с лица женщины и охладил его, подержав в миске с водой. Потом сунул его в карман.
Джон был потрясен видом красного шрама, оставленного на лбу спящей женщины: это была семилучевая звезда.
На углу улицы Таранн их ожидал фиакр.
— Почтовая станция гаврского направления! — приказал кучеру Монталиве после того, как втолкнул Джона в коляску.
— Позвольте мне теперь задать вам несколько вопросов, — сказал Джон французу, развалившемуся на сиденье рядом с ним.
— Я готов ответить вам на те вопросы, на которые у меня есть ответы, — осторожно ответил Монталиве.
— Кто вы? Уверен, вы не художник.
— Художник… Конечно, если я нарисую лошадь, то она будет похожа на что угодно, только не на лошадь. Но мое имя не имеет значения для вас.
— Кто приказал вам следовать за мной в Париж? Почему вы спасли меня из лап неизвестного врага?
— Если бы мы находились в Англии, я сказал бы, что действовал по приказу одного из членов правительства… Ну, а во Франции такие приказы мне мог отдать Фуше или Талейран.
— Сиречь, вы имеете в виду государственную полицию?
— Очень неудачное определение, но если оно вам нравится, пусть так и будет.
— Вы выглядите слишком юным для агента высочайшего класса, за которого вас вполне можно принять…
— Вы дважды польстили мне… Но сколько лет вы дадите мне?
— Тридцать с небольшим.
Монталиве весело рассмеялся.
— Не выдам особого секрета, признавшись, что мне почти пятьдесят.
— Вы можете объяснить, что и почему случилось со мной, ведь что я совершенно ничего не понимаю!
Монталиве ответил, как показалось Эксхему, совершенно искренне:
— Но я тоже ничего не понимаю, мой дорогой Эксхем. Я всего лишь рядовой сотрудник секретных служб, и выполняю приказы начальства, которые стараюсь выполнить как можно лучше. Если мне прикажут организовать слежку за дьяволом, за герцогом Веллингтоном или за капитаном Джоном Эксхемом, я займусь этим!
Они приехали на почтовую станцию, где суетилось множество почтарей, кучеров, конюших и других людей, занятых важными делами.
— Вот ваша карета, — сказал Монталиве. — Она готова немедленно доставить вас в Гавр, где вы сможете сесть на корабль, идущий в Англию. Прощайте!
Джон забрался в коляску и удобно устроился в ней. Внезапно он опустил стекло и крикнул:
— Подождите, Монталиве… Что такое звезда с семью лучами?
Но он не получил ответа, поскольку его спаситель уже исчез.
Сидевший на облучке возница покачал головой.
— Отличный парень, не так ли, милорд? Но не стоит слишком интересоваться им!
— Вы, значит, знакомы с этим человеком? — воскликнул изумленный Эксхем.
— Думаю, да. Это господин Брюмер, человек, отправивший более двух сотен преступников на галеры или на эшафот. Он чувствует преступление, как охотничий пес дичь. Можно не сомневаться, что вас не в чем упрекнуть, иначе вы не оказались бы здесь, в моей карете!
Путешествие в Гавр закончилось без особых неприятностей, если не считать отвратительной и очень дорогой еды на промежуточных остановках.
Порт был заполнен судами, готовыми к отправке.
Эксхем выбрал небольшой надежный парусник «Си Галл», быстро доставивший его в Лондон.
На этом закончились приключения Эксхема на континенте, а также его военная карьера.
Грифман, старый бухгалтер фирмы Эксхемов, встретил его так, словно он оставил контору накануне вечером.
— Вас не было на месте лет пятнадцать, сэр, — сказал он, — но я подготовил кабинет к вашему появлению после того, как скончался ваш отец. Вы хотите просмотреть только что полученные коносаменты?
К концу дня Джон Эксхем просмотрел несколько толстых стопок документов — бортовых журналов, договоров аренды и других, подписал множество чеков и принял добрый десяток деловых людей.
Он не решался признать, что его прошлая легкая жизнь закончилась.
Неподалеку от Грейс-Инна[21], побродив по лабиринту мрачноватых, но довольно часто посещаемых улочек, можно выйти на улицу с названием Коу Кросс, которую нельзя смешивать с другой улицей с тем же названием, ведущей к скверу Чартер Хауз.
Когда над Лондоном сияет солнце, его нет над улицей Коу Кросс, а когда город затянут влажной завесой тумана, его пелена над этой улицей оказывается гораздо более плотной и непроницаемой, чем в любом другом месте города.
Никто не может объяснить эту странную особенность природы, вероятно, потому, что она никого не интересует. Ведь на Коу Кросс нет ни магазинов, ни кафе, ни контор, ни конюшен, и, следовательно, на ней не появляются люди, которые интересуются всем перечисленным.
На улице редко встречаются и местные жители, потому что на большинстве домов на ней можно увидеть объявление «Сдается», и их пустые окна десятилетиями отчаянно высматривают возможных квартиросъемщиков.
Тротуары с одной стороны улицы позеленели от мха, тогда как на другой стороне образовалась огромная лужа, в которой, по словам местных обитателей, прекрасно живется лягушкам. К сожалению, лягушки постепенно исчезают, вероятно, потому, что вокруг давно нет никого, кто мог бы слушать их ночные концерты. Возможно также, что причиной является появление в этой луже огромной жабы, голос которой доносится даже до Театер Лейн; кишащие на этой улице комиссионеры, уличные торговцы и ротозеи дали жабе кличку Полли.
Но Полли распевала свои песенки только светлыми летними ночами, тогда как с наступлением осени она впадала в спячку. Сегодня она как раз спала и поэтому не услышала шаги, прозвучавшие поздним вечером на Коу Кросс. В ее летаргическом сне не было ничего удивительного, так как, судя по календарям, давно начался декабрь, и по прилавкам, заваленным грудами зеленых веток остролиста и омелы, а также дичью и сладостями, легко можно было догадаться, что вот-вот наступит Рождество.
Улица была погружена в непроницаемую темноту, так как порывы зимнего ветра разбили единственный на всю улицу фонарь, и никому не пришло в голову заменить его.
Внимательный наблюдатель без труда догадался по звукам шагов пешехода, что тот сначала поскользнулся на заросшем мхом тротуаре, а потом зашлепал по луже на противоположной стороне улицы, пытаясь разглядеть номера домов.
Но наблюдателей, тем более внимательных, на улице не было, и шум его шагов никого не заинтересовал.
Наконец, послышалось металлическое бряканье звонка, за веревочку которого осторожно потянул прохожий, судя по всему, обнаруживший дом, который его интересовал.
Это был небольшое здание из необработанного камня, с закопченным фасадом, на котором по воле эксцентричного архитектора было оставлено несколько ниш, в которые он потом так и не решился поместить статуи. Окна первого этажа были снабжены дубовыми ставнями, старательно закрытыми, из чего наблюдатель, существуй он на деле, мог бы сделать вывод, что в доме нет жильцов, и комнаты застыли в вечной темноте.
Этого нельзя было сказать о верхнем этаже, так как сквозь шторы на его окнах просачивался слабый свет.
Поскольку первый звонок остался без последствий, посетитель снова дернул за шнур, на этот раз гораздо сильнее, вызвав в недрах строения громкое дребезжание терзаемого металла.
На верхнем этаже распахнулось окно, и послышался раздраженный голос:
— Неужели загорелся пожарный насос в Олдергейте? Или вы заинтересованы в обогащении мастеров по ремонту звонков?
— Как знать… — послышалось снизу. После короткой паузы эта короткая фраза повторилась:
— Как знать…
Голос сверху резко изменил тональность:
— Спускаюсь, спускаюсь…
Через пару минут человек в потрепанном халате, державший в руке тусклую свечу, открыл дверь.
— Заходите, скорее, — сказал он.
Посетитель отнюдь не подчинился приглашению. Он поспешно отступил в темноту и сильно, как только смог, дунул на свечу, погасив ее.
— Ох, — воскликнул обитатель дома, — теперь мы ничего не видим, а у меня нет с собой спичек!
— Они нам не нужны, — последовал ответ. — Я предпочитаю темноту, и нам свет не нужен ни для того, чтобы видеть друг друга, ни для того, чтобы разговаривать.
— Вы не хотите зайти в дом? Здесь собачий холод.
— Я не ощущаю холода. Как ваши дела, Рофферти?
Человек в халате жалобно вздохнул.
— Раз уж вы спрашиваете, сэр, то я отвечу, как на духу: плохи мои дела… Мне сегодня пришлось занять два фунта у моего цирюльника, чтобы послать букет роз мисс Грирсон!
— Подвела удача во время игры? — ехидно поинтересовался посетитель.
— А как по-вашему может быть иначе? — с неожиданной злостью вскричал Рофферти. — Люк Олифф буквально бросил меня на растерзание этому мерзавцу Эксхему, и тот угрожал выбросить меня из клуба, членом которого он является, стоит только мне показаться там.
— А что герцог? — последовал вопрос мягким тоном.
— Макинтайр, который принял меня вчера, сказал, что герцог временно покинул Лондон. Разумеется, он соврал.
— Отойди на пару шагов к двери, Рофферти, и не вздумай достать спички из кармана. Ты соврал, сказав, что не взял их с собой. При первом же огоньке я убью тебя, как собаку. А сейчас я брошу на лестницу пачку банкнот, тебе этих денег хватит, чтобы какое-то время продержаться на плаву. Но имей в виду: ты получаешь деньги от меня в последний раз. Учти также, что я ненавижу неудачников!
— Я все сделаю как нужно, сэр!
— Тем лучше для тебя, Рофферти! И вот что еще: не пытайся установить за мной слежку. Когда-то это позабавило меня, так как все было организовано совершенно наивно, но это свидетельствует, помимо всего прочего, что ты не можешь отказаться от двойной игры. Постарайся играть со мной честно, Рофферти, это в твоих интересах, если ты хочешь прожить несколько лишних лет!
В темноте можно было услышать, как стучат зубы у Рофферти, и загадочный посетитель рассмеялся тихим зловещим смехом, способным заставить затрепетать самого отъявленного негодяя.
— Уверяю вас, сэр… — пробормотал полковник.
— В том, что ты тип, которому не стоит доверять? Если ты скажешь это, я сразу поверю тебе. Сколько тебе платит Лисетт за сведения, касающиеся джентльмена в зеленом рединготе с фалдами? Сведения, которые ты не всегда способен раздобыть?
— Вы правы, сэр, — пробормотал Рофферти, — но Лисетт ничего мне не платит, обычно он довольствуется угрозами.
— И чем он угрожает тебе?
— Я не смогу сказать вам, сэр. Лисетт просто говорит: сделай то-то и то-то, иначе берегись!
— Действительно… Совет Лисетта поберечься представляется мне весьма убедительным. Если я предложу пять тысяч фунтов, чтобы ты убрал его, готов спорить, что ты не примешь это предложение.
— Вы правы, сэр, — произнес дрожащим голосом Рофферти. — Тот, кто захочет убить Лисетта, умрет за несколько часов до того, как приступит к делу.
— Возвращайся в свою конуру, Рофферти, я сам устроюсь, как мне будет нужно.
Полковник заколебался.
— Я могу быть уверенным, сэр, что вы покинете мой дом?
Посетитель громко рассмеялся.
— Дуралей! Ты считаешь, что мне нужно позвонить, чтобы попасть в этот дом? Когда меня останавливали замки, запоры или стены? Ха-ха-ха! Я не думал, что ты настолько глуп, Рофферти! Иди, говорят тебе!
Но полковник не сразу послушался посетителя.
Внезапно он почувствовал, как непонятная сила подняла его в воздух и швырнула в дверной проем.
— Надеюсь, — насмешливо заявил голос в темноте, — что завтра ты не появишься перед мисс Грирсон с подбитым глазом или разбитой губой!
После этого входная дверь захлопнулась со злобным грохотом.
Если Рофферти куда-то и отправился этим же вечером, его прогулка не имела никакого отношения к истории, излагаемой на этих страницах. К тому же, выйдя из дома, он отнюдь не направился к ближайшему кварталу Холборна, хотя там и находился весьма его интересовавший особняк, окна которого выходили на большой муниципальный парк.
Это было величественное здание из мрамора и ценных пород дерева, в нем суетилось множество напудренных лакеев в расшитых золотом ливреях с золотыми пуговицами.
Очевидно, они не были никталопами[22], судя по свободному перемещению в условиях крайне плохого освещения; помимо этого, их явно можно было посчитать родственниками белых медведей, так как они прекрасно чувствовали себя в неотапливаемых помещениях.
Прозвучавший на все здание гонг позвал его обитателей на ужин. В столовой небольшая люстра всего с тремя зажженными свечами не столько освещала зал, сколько увеличивала царившую в комнате темноту. В мрачном помещении за столом, заставленном серебряной и хрустальной посудой, сидели двое мужчин.
Несмотря не блеск серебра на столе, стольник, то есть слуга, ответственный за разрезание мяса, должен был заниматься весьма скудным жарким из баранины, тогда как слуга более низкого ранга поставил на стол единственное блюдо с зелеными бобами.
Несмотря на герцогские короны, выгравированные на тяжелых серебряных кубках, виночерпий наливал в них из небольшого кувшина самое дешевое красное вино.
По-видимому, у Веллингтона этим вечером было не самое лучшее настроение. Слегка коснувшись вилкой содержимого тарелки, он отодвинул ее и потребовал принести ящичек с сигарами, после чего резким жестом отослал слугу из комнаты.
— Послушайте, Макинтайр, — обратился он к единственному гостю, — армия будет вскоре распущена, и офицерам предложат подать в отставку. Война закончилась, и теперь я вынужден подчиняться решениям высших инстанций. Но я хотел бы видеть вас по-прежнему на службе, хотя, конечно…
— Ваша милость, — ответил Макинтайр, — я действительно подал прошение об отставке, и должен с сожалением сообщить вам, что не буду забирать его. Я человек не слишком богатый, ваша милость, и мне очень сложно избежать долгов. Мне предложили прекрасную должность в Лейте, в Шотландии…
— Я знаю, — прервал гостя Веллингтон, — вы собираетесь работать в филиале фирмы Эксхема.
— Эксхем — настоящий джентльмен, — сказал с убеждением Макинтайр, — он согласился забыть о том, что был втянут по моей вине в очень неприятное и во многом загадочное приключение.
— Вы имеете в виду эту историю с фальшивым приказом о командировке в Париж? — сухо осведомился Веллингтон. — Вам действительно нужно было проявить должное внимание, Макинтайр, но не стоит придавать этой истории слишком большое значение. Вполне возможно, что в ней не было чей-то личной заинтересованности, и она была просто ошибкой, какие нередко случаются. Ладно, оставим это… Значит, вы не остаетесь на службе?
— Завтра я уезжаю в Эдинбург, ваша милость. Моя жена с детьми уже обосновалась в совершенно новом весьма удобном особняке, который был подготовлен Эксхемом для нас на улице Лейт-Воок[23].
— Этот бравый и безукоризненно честный Эксхем ухитряется оказаться везде и всегда! — с возмущением бросил герцог. — Вот что могут сделать деньги, не так ли, Макинтайр? Но, будь он миллионером, владей он половиной торгового английского флота и предприятиями в Восточной и Западной Индии, он остается лавочником, и я никогда не приму его у себя!
Макинтайр возразил:
— По-моему, он этого никогда и не добивался, ваша милости!
— Это так, он ни о чем не просил меня, — сказал Веллингтон резким тоном. — Но он сильно заинтересован в дочери сэра Грирсона… А ее мать из рода герцогов Уэлсли, Макинтайр!
— Ведь эта девушка — ваша кузина, ваша милость! Говорят, она очень красива!
Железный герцог пожал плечами.
— Я видел ее пару раз у старой герцогини. Насколько я помню, она неплохо выглядит и умеет играть на арфе. Ее мать, хитрая мегера, лезет из кожи вон, чтобы она не досталась Эксхему, этому лавочнику, торговцу зерном и рисом, только потому, что мне это не нравится. Урожденная Уэлсли за прилавком, что вы на это скажете Макинтайр?
В светлых глазах офицера промелькнуло раздражение.
— В любом случае, это будет прилавок из чистого золота, за которым стоит лавочник, способный сделать женщину счастливой, — пробурчал он.
— Вы читали «Ад» Данте, Макинтайр?
— Нет, ваша милость, я ничего не читал за исключением Библии и «Военной почты».
— Значит, вы не знаете латыни.
— Я никогда не собирался стать аптекарем, — сдержанно ответил офицер.
— Тогда я вам скажу только то, что, как считает Данте, написано над входом в ад: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Я сказал бы то же самое Эксхему по поводу его планов, имеющих отношение к Маргарет Грирсон.
Веллингтон встал и прошелся по комнате.
— Старая герцогини смахивает на фурию, но меня это устраивает. Томас Грирсон тоже не очень доволен сложившейся ситуацией, но он дуралей, и он всем обязан только мне. Когда я на днях сказал ему, что Рофферти мне представляется идеальным для него зятем, он едва не зарыдал, но быстро спохватился.
Макинтайр, державший в этот момент в руке кубок с вином, едва не выронил его на тарелку из китайского фарфора, что неминуемо погубило бы эту бесценную реликвию.
— Рофферти! — пробормотал он, заикаясь. — А я после этой истории… Я же выгнал его из Гента!
Веллингтон не обратил внимания на слова Макинтайра или сделал вид, что не услышал его.
— Это благородная кровь, сохранившаяся до наших дней после битвы при Гастингсе. У министра внутренних дел нет возражений, чтобы Рофферти стал лордом Лидауном с завтрашнего дня.
К счастью, Макинтайр успел поставить кубок на стол, потому что не смог бы удержать его в трясущейся руке.
— Среди гор между Олдхэмом и Бредфордом лежат земли Лидауна, — продолжал герцог, — и теперь они отданы Рофферти. Доктора-правоведы и эксперты по вопросам юриспруденции наверняка смогли бы доказать, что они безусловно принадлежат ему по праву, если учесть определенные нюансы наследственного законодательства. Но министр заявил: «Они переданы ему за услуги, оказанные стране», и для меня этого было достаточно. В общем, он без труда получит эти земли.
Веллингтон выпустил несколько дымных колец, получившихся идеальными, что вызвало у него довольную улыбку.
— Это совершенно непригодные для сельского хозяйства земли, Макинтайр, и они не приносят даже сотни фунтов ежегодного дохода, а в замке, если он уцелел, хозяйничают крысы и совы. Леди Лидаун, разумеется, будет настаивать на ремонте, если не захочет, чтобы ее арфа пострадала от сырости.
— Но ведь когда-то существовал его прежний владелец лорд Лидаун, — пробормотал Макинтайр бесцветным голосом.
— О, это так, но он был осужден Питтом[24], и его земли и имущество перешли к государству. При этом корона не очень много выиграла; скорее всего, это было актом политической мести Питта, ничего другого.
— Все, что вы говорите, не может быть правдой, — с трудом выговорил Макинтайр.
— Вы так думаете? — сердито воскликнул Веллингтон.
— Лидаун был преступником, и окажись он простым гражданином, например, лавочником, как говорит ваша милость, или бедным солдатом с шестью детьми, его бы повесили.
— Действительно, вам пора увольняться, Макинтайр, — сказал герцог, бросив на офицера ледяной взгляд. — От вас уже пахнет прилавком.
— Ваша милость! Я предпочту отвешивать мыло или воск для паркета за самым жалким прилавком, но не стану называться лордом Лидауном. Но если какое-нибудь звание действительно подходит для Рофферти, то я не сомневаюсь, что именно это. Его высочество министр не мог сделать более правильный выбор, — сказал Макинтайр, вставая из-за стола. — Ваша милость, я прошу позволения покинуть вас.
Веллингтон остался в одиночестве.
Он бросил на стол сигару, не обратив внимания на то, что она еще не погасла, оставив из-за этого дыру в тончайшей скатерти из китайского шелка. На его лицо опустилась тень усталости.
— Макинтайр честный парень, — пробормотал герцог, — и жаль, что он уходит. Мне иногда нужны люди с добрым сердцем и сильным характером вместо манекенов, умеющих только кланяться и улыбаться. Но тут ничего не поделаешь — я не выношу лавочников, а Эксхема больше, чем любого из них.
Он погрозил кулаком пустоте.
— Сюркуф похвалил его, назвал гордостью английского флота! В то же время, этот проклятый пират никогда не упускал возможности обозвать меня идиотом, который не должен был получить в английской армии звания выше сержанта или простого снабженца.
Он долго сидел, задумавшись. Когда настенные часы пробили какой-то ночной час, и когда свечи принялись дымить и потрескивать, догорев почти до основания, он очнулся.
— Иногда я думаю, — пробормотал он, — что старик Лидаун мог остаться в живых… Или он стал добычей нечистого?
Наш бравый Макинтайр был прав, когда утверждал, что Лидаун был преступником, и это еще было мягко сказано, но он тем не менее назывался Адельсоном Уэлсли, а поэтому его не повесили. Так или иначе, но весьма справедливо, что земли и титул Лидауна, пусть и довольно кривым путем, но все же перешли к Маргарет Грирсон!
Лондон готовился праздновать Рождество.
В самых бедных хижинах, на убогих кухоньках, готовился пудинг, и от самых бедных разносчиков до попрошаек, обитавших в хижинах Кэмден Хилла, все носили в петлице веточку остролиста.
— Вы проведете рождественский вечер у меня, Джонни, — решила леди Дьюкен. — С тех пор как мы победили Наполеона с помощью Германии, я переняла один из обычаев наших союзников, то есть их рождественское дерево. При этом выбирается такое высокое дерево, чтобы на нем даже сотня свечей не показалась излишней. Маргарет займется его украшением, что не кажется мне таким уж легким занятием, а поэтому вы должны помочь ей!
После того как Эксхем снял капитанскую форму и спрятал ее в шкаф, он очень редко встречался с Маргарет Грирсон, да и то случайно.
Но даже этих коротких встреч им хватало, чтобы поддержать друг друга и поделиться надеждами на будущее.
— Я никогда не забуду вас, Джон, и я надеюсь, что отец не всегда будет упрямиться.
В середине ноября ударили сильные морозы, и вода в озерах и прудах покрылась толстым слоем льда, способным выдержать даже вес пушки.
Однажды вечером Эксхем решил вспомнить молодость. Он оставил контору на старого Грифина и отыскал коньки. Погоду нельзя было назвать хорошей, так как небо заволокли тучи, а над землей развевались полосы плотного тумана. Поэтому на катке он увидел всего нескольких фанатиков конькобежного спорта, тогда как в обычные дни лед заполнялся детворой, катавшейся на коньках и санках.
Через некоторое время он услышал звон колокольчиков и увидел вынырнувшие из тумана сани.
— Джонни, остановитесь, перестаньте выписывать пируэты!
Это была пожилая леди Дьюкен, самостоятельно управлявшая лошадью. Рядом с ней из белого пышного меха выглядывала круглая розовая физиономия, в которой он с радостью узнал Маргарет.
— Девочка захватила с собой коньки, — обратилась к Джону леди, — позвольте ей покататься вместе с вами! Вам придется как следует поддерживать ее, так как она пока еще не очень уверенно чувствует себя на льду.
Разумеется, это было неправдой, так как Маргарет прекрасно каталась на коньках. Но это не помешало Джону долгое время старательно поддерживать девушку, и когда умение Маргарет стоять на коньках стало слишком очевидным, он с большим сожалением отпустил ее в свободное плавание.
— Когда я был мальчишкой, — вспомнил Эксхем подходящую к случаю историю, — я прочитал рассказ о двух влюбленных, которые обручились, катаясь на коньках.
— И которые, увлекшись, поломали себе ноги, — продолжила Маргарет. — Вы очень невнимательный кавалер, потому что я жутко замерзла, и могу погибнуть, если немедленно не выпью горячего чаю.
Поблизости от замерзших прудов на опушке небольшой рощи вечнозеленых елей они обнаружили уютный ресторанчик.
В камине просторного зала ярко пылал огонь, и за столиками не оказалось ни одного посетителя.
— Чай? — улыбнулась хозяйка. — Конечно, я сейчас принесу вам весь чайник. Но почему бы вам не согреться пуншем? У меня он всегда неплохо получается.
— Пусть будет пунш, — согласился Джон, и Маргарет не стала возражать.
— Вы решили напоить меня! — воскликнула она после первого стакана. Но, хотя пунш был достаточно крепок и отменно приправлен пряностями, включая мускатный орех и дольку лимона, она совсем не захмелела, а только развеселилась.
— Вы будете моей снежной королевой, — сказал Джон. — Когда мы поженимся, я найму специальное судно, чтобы оно взяло на буксир айсберг, поднялось вверх по реке и доставило сюда ледяную гору. Из нее получится великолепный ледяной дворец для вас.
— Я предпочитаю дворец под сенью пальм в индийских джунглях, где бродят дикие слоны, а время от времени слышится рычание тигра, — со смехом ответила Маргарет.
— Я знаю одного раджу на Цейлоне; он сейчас оказался в несколько стесненных обстоятельствах и, думаю, с радостью продаст мне свой дворец.
— Тогда поторопитесь с покупкой! — воскликнула она. И тут же внезапно замолчала, и улыбка исчезла с ее лица.
— Когда мы поженимся… — прошептала она.
Джон хотел спросить, что вызвало такую резкую перемену настроения у Маргарет, но она положила ему на губы палец.
— Ничего не спрашивайте у меня, я сама еще не все знаю. Но в городе распространяются самые странные слухи обо мне, и всем, кроме меня, все давно известно. Давайте, Джонни, не будем портить этот прекрасный вечер… Нам нужно подождать.
— Подождать… — пробормотал Джон. — Мне скоро исполнится тридцать три года, я становлюсь стариком.
— Мне нравится седая шевелюра у солидных мужчин, — улыбнулась она, но тут же снова посерьезнела. — Нам нужно подождать до Рождества, то есть совсем недолго.
Когда они вернулись к саням, Джон держал Маргарет под руку, и леди Дьюкен, увидев эту парочку, одобрительно улыбнулась.
Наступил последний вечер перед Рождеством. Джон застал Маргарет возле новогодней елки и был удивлен ее необычной бледностью.
— Джон, помогите мне повесить эту фигурку из марципана, — попросила Маргарет.
Одно неловкое движение… Фигурка упала и развалилась на куски.
— Джон… Леди Дьюкен не должна была приглашать вас… Боже, как мне тяжело… — И она расплакалась.
— Мне нужно все рассказать вам, — продолжила она, вытерев слезы. — Отец принял решение, и мне придется подчиниться ему. То, что вы услышите, возможно, разобьет ваше сердце, но знайте, что мое сердце уже разбито! Я должна выйти замуж за лорда Лидауна!
— Лидаун?! Это еще кто? — воскликнул Джон.
— Это полковник Рофферти… Сейчас его называют лордом Лидауном.
Она подняла к нему заплаканное лицо.
— Ничего не говорите, Джон, и скорее уходите отсюда… Вы заставляете меня страдать еще сильнее. Но, запомните, что я люблю вас и никогда вас не забуду.
К ним подошла леди Дьюкен, и Маргарет скрылась за густыми ветками новогодней елки.
В глазах пожилой дамы сверкало бешенство.
— Я настояла, чтобы она сама все рассказала вам, Джонни. Мне тяжело было смотреть, как она страдает, но так было нужно. Мой добрый Эксхем, в этом году для вас не будет рождественского праздника, но, обещаю вам, кое-кто в Лондоне дорого заплатит мне за это!
Леди Дьюкен жила во дворце у сквера Кросвенор, а Эксхем недавно переехал в старый фамильный особняк на боковой улочке Нью Бонд-стрит.
Никогда еще дом не казался ему таким унылым, и никогда он не чувствовал себя таким одиноким. Старый слуга Ларкинс, открывший ему дверь, подумал, что в дом вошел призрак.
— Господин будет переодеваться? — спросил он.
— Нет, Ларкинс, я никуда не собираюсь, я встречу Рождество дома.
— Хорошо, господин. Вас ожидает в прихожей незнакомый мне человек. Мне провести его в салон? Там сейчас горит огонь в камине.
— Как хотите, Ларкинс, мне все равно.
Джон тяжело рухнул в кресло. Его будущее, совсем недавно представлявшееся ему в розовом свете и полным надежд, теперь казалось ему печальным и мрачным, как полярная ночь.
Он не слышал, как Ларкинс представил посетителя, и повернулся к нему только после того, как тот покашлял.
Увидев гостя, он закричал:
— Пробст!
Вскочив, он обнял старика, словно это был его лучший друг.
— Я желаю вам счастливого и радостного рождественского праздника, сэр, — негромко сказал Пробст.
— Для меня никогда больше не будет счастливого Рождества, Пробст, — с горечью ответил Эксхем. — Но Бог прислал вас, мой старый верный друг, чтобы я не оказался в одиночестве этой ночью.
Старик прикоснулся к руке Эксхема.
— Я с радостью останусь с вами, сэр, потому что я специально приехал из Германии, чтобы встретиться с вами. Путешествие оказалось длинным и трудным. Но я был обязан совершить его, пока не стало слишком поздно.
Джон позвал Ларкинса.
— Приготовьте ужин, Ларкинс, настоящий рождественский ужин, слышите? Сегодня за моим столом будет сидеть мой лучший друг. А пока принесите портвейн!
Он снова повернулся к гостю.
— Что будет слишком поздно, Пробст?
— Думаю, что вы были удивлены, сэр, не увидев меня возле моего любимого хозяина, когда он скончался от полученной раны в лесу неподалеку от Ватерлоо. Увы, я не смог присутствовать при этом. В то время я лежал в госпитале с двумя французскими пулями в груди. Но Бог не стал призывать меня к себе, хотя я и просил его об этом. Через два месяца меня выписали из госпиталя, и я смог с помощью священника Фрейлиха перевезти останки хозяина в замок Гейерштайн. Я отправился в это путешествие непосредственно из замка. Графиня Эрна фон Гейерштайн передает вам свои поздравления, сэр.
— Благодарю вас, Пробст, — сказал Эксхем, — но вы никак не объяснили, почему что-то может произойти слишком поздно.
— Вы сейчас все поймете, сэр. Мои раны плохо заживают, и я вряд ли дотяну до следующей весны. Так мне сказали врачи из Мейсена, а они очень опытные лекари. Ее милость графиня Эрна отправила меня к вам, чтобы я передал ее пожелание принять вас в Гейерштайне, желательно, будущим летом, когда она приведет в порядок обрушившиеся на нее дела. Поэтому я опасался, сэр, что не успею повидать вас… Ведь вас так любил мой хозяин…
Ларкинс быстро накрыл стол, но ни Эксхем, ни его гость не были настроены отдать должное появившимся на столе блюдам и напиткам.
Джон поднял бокал:
— Я предлагаю почтить память моего дорогого друга Ульриха фон Гейерштайна.
— Светлая ему память, — поддержал Джона Пробст, не сдержав слезы.
Потом он сказал извиняющимся тоном:
— Простите мне эту слабость, господин капитан, я был рядом с моим хозяином с самого раннего детства, и мы никогда не расставались.
Они долго сидели у камина, глядя на огонь. Потом Джон сказал:
— Если хотите, я расскажу вам о последних часах жизни Ульриха?
— Я для этого и приехал к вам, — ответил Пробст.
Джон рассказал о событиях ночи 18 июня, и старый слуга молча выслушал его.
— Да, есть одна тайна, связанная с Гейерштайном, — сказал он наконец. — Может быть, не стоит придавать особого значения словам, сказанным моим бедным хозяином, когда он метался в горячке? Тем не менее, тайна существует, и теперь она принадлежит ее милости графине Эрне. Вы не обидитесь, если я промолчу?
— Нет, разумеется! — воскликнул Джон. — Но есть нечто, более или менее имеющее отношение лично ко мне… Это звезда с семью лучами.
Пробст, ничего не сказав в ответ, встал и достал небольшой сверток из кармана плаща.
— Это вам, господин капитан. Мой хозяин очень дорожил этой миниатюрой, и я видел однажды, с каким восхищением вы смотрели на нее. Ее милость позволила мне передать миниатюру вам.
Джон развернул пакет и вздрогнул от неожиданности.
Это был портрет Эрны фон Гейерштайн.
— Ее милость сказала, что вы можете сохранить этот портрет как память о ее брате, вашем верном друге.
Эрна… Маргарет… Сходство между ними показалось Джону еще более поразительным, чем в прошлый раз. Пожалуй, только взгляд Эрны показался ему более твердым… Правда, кроме твердости в нем можно было увидеть тревогу… Или боль…
Очарование момента нарушил Ларкинс.
— Пришел посыльный с пакетом к вам, сэр.
В толстую бумагу была завернута небольшая коробочка, к которой узкой лентой были прикреплены побег остролиста и визитная карточка из бристольского картона.
Заинтригованный, Джон открыл коробочку… и вскрикнул, потрясенный. В коробочке лежал блестящий металлический предмет — звезда с семью лучами.
Вслед за его восклицанием послышался, словно эхо, еще один возглас.
Пробст, случайно взглянувший на содержимое коробочки, не мог отвести от нее потрясенный взгляд.
— Послушайте, Пробст, — сказал Джон, пришедший в себя от неожиданности, — как, по-вашему, я должен воспринимать этот подарок?
Старый слуга опустил голову и прошептал:
— Кажется, я понимаю, сэр… Я думаю, что здесь не обошлось без вмешательства божественного провидения… И я уверен, что Господь сжалился над вами…
— Но, все же, что это такое? — спросил Джон, достав из коробки семилучевую звезду и показывая ее Пробсту.
— Это ключ, сэр, — пробормотал Пробст.
Первый летний день 1816 года клонился к вечеру.
Прошедший день можно было назвать замечательным, может быть, несколько жарким для тех, кто праздновал три дня подряд, но буржуа города Мейсена чувствовали себя прекрасно.
Повсюду еще валялись увядшие букеты, на мачтах развевались праздничные флаги и ленты, а на фасадах зданий виднелись черные пятна копоти от фейерверка и сгоревших бумажных фонариков.
Возле ресторанов грудами валялись пустые, еще не просохшие бочки от пива и вина, свидетельствовавшие о неутолимой жажде и невероятной емкости желудков горожан.
Не каждый день приходится праздновать победу при Ватерлоо и свержение французского тирана, тем более что Мейсен никогда не обожал Наполеона. В этом не было ничего удивительного, так как три года назад французы устроили в городе невероятные бесчинства, гораздо хуже тех, что вытворяли когда-то шведы, венгры и прочие иностранные разбойники, вторгавшиеся в город.
Сегодня праздничный хмель значительно ослабел, горожане успокоились и вернулись к обычаям и привычкам, характерным для повседневной жизни на протяжении всего года. Была разобрана праздничная колесница с чучелом Наполеона на постаменте с надписью «Святая Елена — это не остров Эльба». Небольшая рыбацкая лодка, изображавшая «Беллерофон»[25], вернулась на свое привычное место у причала на Эльбе.
Через центр старого города, в тени величественного замка Альбрехтсбург, протекает небольшой приток Эльбы, не имеющий официального названия, но который местные жители иногда называют Наядой.
Иногда горожане называют эту речку Вассерштрассе[26], потому что она больше похожа на улицу, чем на поток, и в нем купаются фундаменты домов. Как говорят в Мейсене, дома моют в ручье ноги, но никогда их не вытирают. Таким образом, Вассерштрассе — самая живописная и самая романтичная улица в городе. Старинные здания смотрят в воду небольшими окнами с зелеными стеклами в свинцовых окладах, сирень и бузина свешиваются над водой с каменных стен. Рыбацкие лодки расставляют сети, добывая множество угрей, усачей и лещей. На берегу обосновалась самая уютная в городе таверна с веселым названием «Zum Flaschenbrüder[27]» и хозяином по имени Хайнц Лебеволь.
В данный момент он свесился через балюстраду террасы и пытался привлечь внимание Фрица Шперлинга, коммунального рыбака.
— Эй, Фриц, поскорей вытягивай свои сети, моим клиентам очень хочется отведать свежей рыбки! Ты же знаешь, что нет лучше блюда после излишка пива и вина.
Рыбак не стал возражать. Его сеть, похожая на гигантскую паутину, появилась из воды, и кабатчик увидел в груде серебристых карпов извивающегося угря толщиной в руку.
— Замечательно! — в восторге закричал владелец таверны. — Еще пять-шесть таких рыбин, и мне больше ничего не потребуется!
— Я не могу вылавливать рыбу по заказу, — возмутился рыбак. — Может быть, вы возьмете карпов?
— Нет, они слишком костлявые, а мои клиенты не любят возиться с костями. Что же касается угря, то муниципальный советник Ваттерфане расправится с ним один, без посторонней помощи.
— Ну и обжора, — проворчал рыбак. — Правда, конечно, что для муниципального советника это не преступление…
Лебеволь в это время уже спешил к нависающему над водой краю террасы на своих коротеньких толстых ножках.
Многочисленные клиенты давно обосновались на свежем воздухе за столиками, уставленными кружками пенистого пива и хрустальными бокалами с вином. Кабатчик, ухмыляясь от удовольствия и потирая руки, прикидывал, сколько еды и питья употребят эти выгодные клиенты, позволяющие ему не только сводить концы с концами, но и жить на широкую ногу.
За столиками сегодня можно было увидел господина советника Веттерфане, господина Франца Сидлера, оптовика с Брюннерплатц, господина профессора Шпиесгласа, аптекаря Юлиуса Цукербайна, доктора Германа Крулля, и… Бравый Хайнц не сразу поверил своим глазам… Это был сам герр Вальтер Рор, помощник мэра!
Он обрадовался гораздо меньше, заметив Ганса Пипермана, сидевшего немного в стороне за кружкой светлого пива. Таких типов называли, как в Мейсене, так и в других городах, «ein fröhlicher Burch», что означало «бойкий малый». Он действительно был бойким и весьма жизнерадостным парнем, охотно выпивавшим за чужой счет, так как постоянно испытывал трудности с наличными.
Поскольку Ганс нередко развлекал клиентов веселой болтовней, удачными словечками и комическими песенками, владельцы ресторанов терпели его присутствие в общих залах.
Тем не менее, сегодня ассамблея оказалась слишком высокого уровня, чтобы оставить эту невзрачную личность, и Лебеволь решил разобраться с ним.
— Будем считать, что это пиво за счет заведения, Ганс, — сказал он, — и я позволю вам выпить вторую кружку, но этим вечером я не хотел бы видеть вас у себя.
— Тем не менее, я останусь здесь, — ухмыльнулся Пиперман, — во-первых, потому, что я могу сам расплатиться за выпитое, — в его ладони блеснул серебряный талер — и, во-вторых, потому что у меня есть интересная новость.
Толстяк-кабатчик кивнул, так как, имея талер в кармане, можно выпить довольно много. Кроме того, новости всегда вызывают интерес в таверне, где собирается достойная публика.
Пиперман говорил довольно громко, и господин помощник мэра услышал его. Он повернулся к столику Пипермана, поприветствовал его небрежным кивком головы и спросил:
— Что за новости принес в Мейсен наш ходячий вечерний выпуск новостей? Я слышал, что вы отсутствовали в городе в праздничные дни, что само по себе нужно рассматривать, как большое событие. Видать, что-то очень важное задержало Ганса Пипермана вне городских стен? Я с удовольствием угощу вас кружкой пива, чтобы услышать ваши новости.
— Пусть хозяин несет кружку, ваша честь, — ответил шалопай. — Я был в Дрездене…
— Наглое вранье! — крикнул оптовик Сидлер. — Если бы вы оказались там, муниципальный полицейский немедленно наградил бы вас наручниками!
— Я действительно был там, — запротестовал Ганс, — но я очень недолго оставался в городе, потому что у меня случились кое-какие неприятности с одним стражником, у которого я ради шутки стянул шлем. А когда я возвращался в Мейсен, я подвернул ногу.
— Ага! Готов поставить на спор кружку пива, что он опять врет! — фыркнул Сидлер.
— Принимаю пари. Доктор, посмотрите мою ногу!
Доктор Крулль, пожилой жизнерадостный мужчина, немедленно приступил к осмотру ноги Ганса.
— Вы проиграли, Сидлер, — заявил он после беглого осмотра. — Ганс действительно растянул сухожилие. Впрочем, ничего серьезного.
— Надеюсь на это, доктор, — согласился Пиперман, — но тогда мне было трудно продолжать дорогу, и я решил отдохнуть на берегу озерца Фроштайх[28].
Теперь на Ганса обратились заинтересованные взгляды всех присутствующих.
— Господи, Ганс, что это на вас нашло?
Пиперман изобразил легкое смущение.
— Саргенвальд[29] не подпадает под юрисдикцию Мейсена, — сказал он. — А мне хотелось посмотреть, набрали ли вес водящиеся там фазаны.
— И что вы выяснили? — спросил заинтересовавшийся трактирщик.
— Мне удалось убить своей дубинкой пару жирных птиц. Конечно, я принес бы свою добычу вам, Лебеволь, если бы не повредил ногу. Ох, как мне было больно! Мне пришлось забиться в камыши, словно подбитому кролику.
— А как же фазаны? — нетерпеливо поинтересовался Лебеволь.
— После бессонной ночи я сильно проголодался, а так как у меня в сумке не было даже корочки хлеба, мне пришлось повозиться с одной из птиц, которую, освободив от перьев, я принялся поджаривать на костре.
Она уже хорошо подрумянилась, когда я услышал странный шум на берегу пруда.
Небольшой скромный человечек, появившийся в этот момент на террасе, воскликнул:
— Фроштайх… Саргенвальд… Боже, это же наверняка были водяные!
Жители Мейсена отважно сражались с врагом, не боясь ни пуль, ни сабель, но водяные вызывали у них мистический ужас.
Эти загадочные существа обитали в лесных озерах и болотах, обычно в безлюдной местности, но иногда они появлялись на Эльбе, где старались как можно больше навредить рыбакам. Они рвали сети, выхватывали из женских рук белье, которое прачки полоскали в проточной воде, а нередко даже увлекали на дно неосторожного прохожего, оказавшегося на берегу реки в темное время суток. Всего несколько дней назад из Эльбы выловили тело несчастного бродяги, утопленного водяными.
— Замолчите, Энке! — крикнул герр Рор скромному человечку.
Но тот отнюдь не собирался замолчать.
— Это были водяные, не так ли, Пиперман? Настоящие водяные… И вам довелось увидеть их!
— Я никого не видел, — честно признался Ганс, — но, должен сказать, что почувствовал себя в опасности. С моей вывихнутой лодыжкой я не мог и думать о бегстве, а поэтому забрался как можно глубже в заросли камыша и затаился там. Некоторое время я слышал какую-то возню возле костра. Потом все стихло, и я, выждав еще немного, вернулся к огню.
Костер полностью выгорел, и мое жаркое исчезло… Как и второй фазан, которого я подвесил к соседнему деревцу. В золе на месте костра я увидел блестящий серебряный талер — вот, можете посмотреть на него. Это настоящие деньги, и я могу купить на этот талер все, что захочу.
Все затихли, погруженные в свои мысли.
— Обычно никто не посещает Саргенвальд, — сказал, наконец, советник Веттерфане, — прежде всего потому, что через этот лес нет удобных тропинок, а также потому, что он пользуется весьма дурной репутацией.
— Еще бы, там живут водяные! — воскликнул Энке.
— Ладно, пусть это будут водяные, — неохотно согласился господин советник. — Но какое зловещее название — лес гробов!
— Лес получил такое название потому, что в нем когда-то добывали дерево для изготовления погребальных принадлежностей, — пояснил герр Рор.
— Я слышал, что в этом лесу полно дичи, — продолжал Веттерфане, — но браконьеры никогда не посещают его.
Пиперман пожал плечами.
— Ну и дураки… Но, действительно, когда я добываю в Саргенвальде фазанов, цесарок или бекасов для господина Лебеволя, я никогда никого там не встречаю. Лес и пруды в нем относятся к владениям Гейерштайна, а у графини Эрны нет на службе ни лесничих, ни сторожей для охраны охотничьих угодий. Впрочем, старый граф никогда не старался наказать такого бедолагу, как я за изредка добытого мной фазана или кролика.
Помощник мэра нахмурился.
— Графиня Эрна… Ганс, вы утверждаете, что знаете все, что происходит в городе и в десятке лье в его окрестностях… Скажите, вам известно, где она сейчас? Вернулась ли она в замок?
— Она сейчас в замке, — сообщил бродяга. — Или, по крайней мере, она должна там находиться. — Когда я был в Дрездене, я видел, что она выехала из города через восточные ворота на своем черном коне по кличке Ворон, явно направляясь в Гейерштайн. Она заметила меня и кивнула мне головой.
— Она кивнула ему головой! — возмутился Сидлер. — Что за привилегия у вас? Ведь она никогда не проявляла подобную вежливость по отношению ко мне и другим достойным горожанам.
— И, тем не менее, она поприветствовала меня! — с гордостью повторил Ганс.
— Это жестокая и глупая женщина, — воскликнул аптекарь Цукербайн. — Когда я оформлял патент на свой эликсир от болей в желудке в королевской конторе в Дрездене, и получил разрешение напечатать на этикетке герб Саксонии, я отправился в Гейерштайн, чтобы предложить герцогине мой эликсир. Знаете, что она сказала мне? Что любой листик медвежьей травки в тысячу раз полезней для здоровья, чем мое шарлатанское снадобье! Да, именно так она и сказала, бросив эту фразу мне в лицо! Я повторяю — это тупое животное, разбирающееся разве что в сене!
Раздалось рычание, похожее на рев бешеного быка, заставившее подпрыгнуть всех собутыльников.
На террасе появился пожилой мужчина в военном плаще, высокий и крепкий, словно дуб. Он бросил яростный взгляд на аптекаря.
— Цукербайн, мерзкий эскулап… Твой эликсир — это ядовитое зелье, которое не лечит желудок, а вредит ему. Ты шарлатан и бессовестный клеветник! Если я еще раз услышу, что ты говоришь мерзости о графине Гейерштайн, я выбью из тебя дурь своей тростью!
Помощник мэра Рор, профессор Шпиесглас и Сидлер поспешно вскочили, приветствуя вошедшего, тогда как кабатчик воздел руки к небу, призывая всех присутствующих успокоиться.
— Господин генерал… Здравствуйте, господин генерал Вашхольдер… — послышались смущенные голоса.
Вошедший не обратил внимания на этот лепет и обратился к кабатчику:
— Бутылку вина и вечернюю газету… Нет, я не останусь на террасе, подайте заказ в общий зал.
Генерал упорно не хотел видеть никого из присутствующих; перед тем как покинуть террасу, он сделал незаметный знак Пиперману.
Клиенты Лебеволя не успели прийти в себя, как их внимание привлекло новое происшествие.
Из боковой улочки донеслись громкие крики, ругательства и угрозы, и большая толпа горожан хлынула из боковой улочки на Вассерштрассе.
В центре толпы шли два стражника, тащивших женщину в лохмотьях.
— Что здесь происходит? — спросил герр Веттерфане.
Кто-то из горожан ответил:
— Это фрау Зорн, колдунья, она очистила винный погребок и ограбила булочную. Теперь ее ведут в тюрьму, где она просидит до конца своих дней, если, конечно, ей не отрубят голову.
Пиперман с неудовольствием смотрел на происходящее.
— Это несчастная женщина, она никому не причиняет зла, — проворчал он. — И она никогда не была воровкой… Вы позволите совершиться несправедливости, господин помощник мэра?
Герр Рор все еще не пришел в себя после дружеского кивка головой, которым наградил Пипермана генерал, а поэтому среагировал на слова бродяги, словно тот был достойным горожанином.
И он окрикнул стражников:
— Эй, в чем виновата эта женщина?
Один из стражников почтительно ответствовал:
— Она зашла к бакалейщику Драхе, господин, взяла у него небольшую булочку и выпила стакан вина. Но, когда нужно было заплатить, оказалось, что у нее нет денег. Поэтому Драхе потребовал, чтобы ее арестовали.
— Я честная женщина, — закричала арестованная, — и я хотела заплатить, но оказалось, что я забыла или потеряла кошелек.
— Все правильно, — проворчал Рор, — Драхе понес убыток, и он вправе потребовать наказания виновной.
— Конечно! — вскричал тощий человечек в зеленой блузе. — Пусть она расплатится со мной, или она заслуживает тюрьмы.
— Сколько она задолжала бакалейщику? — послышался внезапно чей-то голос.
Никто не обратил внимания, что возле террасы остановился всадник, молодой человек в дорогом костюме, на лице у которого читались отвращение и гнев.
— Сколько? — нетерпеливо повторил он, похлопав плетью по плечу стоявшего рядом горожанина с лицом, изуродованным оспой.
— Два шиллинга, — соврал владелец лавки.
Всадник бросил две монетки на землю, и лавочник кинулся подбирать их, прежде чем ими завладеют городские бездельники.
— Теперь отпустите женщину, — приказал всадник.
Стражники вопросительно посмотрели на господина Рора, и тот жестом приказал им подчиниться.
Разочарованная толпа постепенно рассеялась, но освобожденная женщина осталась на мостовой, пытаясь привести в порядок жалкие остатки одежды, еще остававшиеся на ней.
— Трактирщик! — крикнул всадник выбежавшему на террасу Лебеволю. — Отведи моего коня в конюшню и подготовь мне ужин и ночлег. Дай также еды и питья несчастной женщине. Ты можешь найти для нее какую-нибудь одежду? Не бойся, я заплачу.
Лебеволь поклонился: с помощью денег и добрых слов от него можно было добиться многого, как и от любого нормального человека.
Приезжий приветствовал сидевших на террасе, и посетители ответили ему крайне сдержанно; только Пиперман громко крикнул:
— Это доброе дело, господин, и Бог вознаградит вас, будьте уверены. Фрау Зорн — совсем не злая женщина, она только немного странная.
Аптекарь явно не был доволен завершением инцидента; особенно ему не понравились слова генерала. Теперь же появился незнакомый человек, очевидно, не представлявший для него угрозы, и он с удовольствием накинулся на того, кого счел новым козлом отпущения.
Он громко заявил, что каждый должен вмешиваться только в то, что его непосредственно касается; когда он понял, что незнакомец не обратил внимания на его замечание, он принялся твердить о бестолковых иностранцах, которые то и дело появляются в городе. На этот раз приезжий услышал слова аптекаря.
— Вы имели в виду меня, уважаемый господин, — вежливо обратился он к говорившему.
Аптекарь был человеком крайне раздражительным, а после выпивки становился просто сварливым; в течение праздничных дней он так старательно накачивался спиртным, что окончательно испортил свой и так достаточно дурной характер.
— Человек с насморком должен пользоваться носовым платком, — злобно заявил он. — Мы здесь уже насмотрелись на чужих бандитов, и лучше бы они оставались у себя дома.
— Мне кажется, что я не бандит, — сказал молодой человек, подходя к аптекарю. — Вы меня не спрашивали, но я могу сообщить вам, что я англичанин.
— Не трогайте меня, — закричал аптекарь. — Я не собираюсь терпеть насилие!
— Я не трону вас, слишком мало чести для меня. Но вот это я сделаю.
Юлиус Цукербайн пользовался париком, снабженным тонкой забавной косичкой. Иностранец слегка дернул за нее, и парик слетел с головы.
— Вы поплатитесь за это! — завопил аптекарь. — Господин помощник мэра, чего вы ждете? Почему не отправите этого человека в каталажку? Он оскорбил и чуть не ударил меня!
Герр Рор немного поколебался, но потом все же предложил чужеземцу назвать себя.
— С удовольствием, господин. Я приехал из Лондона, а зовут меня Джон Эксхем.
Едва он замолчал, как в зале случилось нечто неожиданное.
По залу таверны промчался ураган, вылетевший на террасу, где он опрокинул столы и стулья, подхватил аптекаря и затряс его, словно кучу тряпья.
— Вы слышали, Рор? — рявкнул ураган. — Его зовут Джон Эксхем, и если кто-нибудь встретит его на улице и не поздоровается с ним, я собью с него шляпу и буду пинать четверть часа, будь он помощник мэра или сам мэр Мейсена, Дрездена или Берлина! Это говорит вам старый Фредерик Вашхольдер, и это имя гарантирует мои слова!
Эксхем почувствовал, как его схватили за руку и втянули в общий зал, где немедленно усадили за столик.
— Лебеволь, предсказатель несчастья, — проревел генерал, — принеси лучшее вино самого удачного года, паштет из гусиной печенки и жареных каплунов! Если они будут недостаточно нежные, я швырну тебя в реку!
Немного успокоившись, генерал обратился к Джону:
— А теперь мы должны прежде всего познакомиться, капитан Эксхем! В этом году мне исполнится семьдесят лет, я на четыре года младше Блюхера, который называет меня «молодым человеком». Вы знаете, капитан, что я рассказывал Блюхеру про вас, и он спросил меня, когда же Веллингтона посадят в дом умалишенных за то, что он присвоил Джону Эксхему всего лишь звание капитана за все его заслуги? Старик Блюхер был в восторге, когда я рассказал ему про Сюркуфа и ваши приключения в южных морях.
Ведь вы приехали сюда, чтобы навестить Эрну фон Гейерштайн? Не сомневаюсь, что она сама пригласила вас, потому что с тех пор, как погиб ее брат, она никого не хочет видеть. Впрочем, она всегда мало общалась с соседями и жила очень замкнуто.
Я знал ее отца, старого Карла-Людвига фон Гейерштайна, но не могу утверждать, что мы были друзьями; впрочем, он ни с кем не дружил. Человек честный и благородный, но угрюмый, мрачный и нелюдимый, которому даже горный медведь при встрече на узкой тропинке молча уступил бы дорогу.
Боюсь, — закончил генерал, — что графиня Эрна унаследовала необщительный характер своего отца. Она держит людей на расстоянии от себя; после нескольких визитов в Гейерштайн, когда меня принимали вежливо, но весьма прохладно, я перестал посещать замок.
Лебеволь принес на столик паштет из гусиной печени, и генерал замолчал, занявшись дегустацией деликатеса.
— Я знал, какой вы отважный воин, к тому же, вы личность весьма необычная, а поэтому могу только аплодировать вашему шумному появлению в Мейсене. Мой дорогой, вы ухитрились в одно мгновение настроить против себя всех самых значительных буржуа города. Рассматривайте мои слова, как хвалебный гимн в вашу честь. Я не сомневаюсь, что они подлецы! Они гордятся тем, что множество жителей Мейсена приняло участие в войне против Наполеона, и многие из них пали в битве при Ватерлоо и в других сражениях. В то же время, к числу этих героев относятся только так называемые простые люди: ученики кузнецов, сменившие наковальню на ружье, плотники, отложившие рубанок и пилу, рабочие с фабрики фарфора, едва не умиравшие от голода со своей жалкой зарплатой, ну, и конечно, студенты, бросившие учебу, чтобы их поубивали французы. Рор, Сидлер и прочие ненавидят меня, и я признателен им за это.
Ах, Эксхем, я никогда не забуду ваше появление в городе, даже если доживу до ста лет, что, впрочем, невозможно… Ха-ха-ха! Сорвать парик с Цукербайна! Но эта грязная куча мусора у него на голове — это же его гордость! Готов поспорить, что он не снимает свой парик даже на ночь!
Отсмеявшись, генерал посерьезнел.
— Юлиус Цукербайн — простой аптекарь, но Рор, Сидлер, Шпиесглас и другие гнут спину перед ним, так как он самый богатый человек в Мейсене, и даже банкиры из Дрездена не забывают снять шляпу, когда разговаривают с ним.
Он придумал микстуру, которую называет эликсиром жизни, и ее продажа приносит ему фантастическую прибыль. Он получил сегодня от меня взбучку, но я единственный человек во всей Саксонии, который может позволить себе подобную выходку. Таким же образом относится к нему и графиня Эрна, а поэтому он не перестает говорить гадости про нее.
Вы знаете, Эксхем, что этот карлик с кучей мусора на голове, похожей на голову уховертки, имел нахальство бросить к ногам графини Эрны свое богатство в надежде стать при ней чем-то вроде принца-консорта?
— Неужели род Гейерштайнов так беден? — удивился Эксхем.
— Думаю, да, капитан. Значительная часть замка лежит в руинах, а земли рода, хоть и весьма просторные, не приносят никакого дохода. Сейчас это леса, озера и необрабатываемые поля. В Мейсене есть только один человек, чья бедность может сравниться с бедностью Гейерштайнов — это Ганс Пиперман, простой бродяга, человек, который мне очень симпатичен. От него я узнал, что замок построен на залежи драгоценных камней.
— Неужели такое возможно? — удивился Эксхем.
— Речь идет не об алмазах или рубинах, а всего лишь о сардониксе, яшме, нефрите и авантюрине; такие поделочные камни известны возле Ольденбурга, но здесь их гораздо больше. Впрочем, я считаю, что это все пустая болтовня.
Генерал замолчал и повернулся к трактирщику:
— Эй, Лебеволь, почему у нас пустые бокалы?
Кабатчик давно зажег в зале лампы, и на опустевшей террасе не осталось никого, кроме больших ночных бабочек.
— Доброй ночи, Эксхем, — попрощался с Джоном генерал, — сегодня я слишком припозднился, ведь я давно привык ложиться очень рано. Передайте мой привет графине Эрне, когда вы увидите ее завтра. Спокойной ночи!
Эксхем тоже быстро улегся в постель, так как у него позади была длинная дорога и трудный день.
Город давно погасил все огни за исключением редких уличных фонарей. Закрылись кафе и таверны, жители отдыхали от праздничных утех.
Тем не менее, в доме на узкой улочке позади собора светилось одно окно. Снаружи его почти нельзя было увидеть, так как фитиль лампы был прикручен, и тусклого света хватало только на освещение комнаты, заполненной странными приборами, бутылями, мензурками и ретортами; в ней царил неприятный запах кислот и других химических реактивов.
Юлиус Цукербайн с большой баварской трубкой в зубах сидел за столом. Время от времени он прикладывался к стакану с пуншем, не отводя при этом взгляда от настенных часов.
Послышался негромкий стук в окно соседней комнаты.
Аптекарь не стал всматриваться в темноту, а вышел во внутренний садик и открыл наружную калитку, выходившую на узкий канал.
— Входите, — негромко пригласил он гостя.
Ночной посетитель прошел за аптекарем в мрачную комнату и встал у входа, стараясь не попасть в круг света возле стола.
— Вы уже познакомились с ним, не так ли? — сухо поинтересовался он.
— Я отомщу ему за его наглость, — прошипел аптекарь. — Он сорвал с меня парик!
— Вы вели себя крайне глупо, с Джоном Эксхемом не так-то легко завязать дружеские отношения. В любом случае, вам не стоило ссориться с ним.
— Вы собираетесь что-то приказать мне?
— Пока можете проследить, с какой стороны дует ветер; я сообщу, если вы понадобитесь мне для чего-нибудь более серьезного.
— Тогда поторопитесь, — проворчал аптекарь. — Эрна фон Гейерштайн только что вернулась в замок.
— Вы не сказали мне ничего нового… А вы оставили наблюдателей в Саргенвальде?
— Двоих. Швертфегера и Брейткопфа.
— Вы их уже не увидите!
— И почему, позвольте спросить вас?
— Потому что их трупы уже поедают крысы.
— Это невозможно! — выкрикнул растерянный аптекарь. — Этот проклятый англичанин не мог…
— Он вам стал мерещиться повсюду, Юлиус Цукербайн, после того, как поиздевался над вашим париком. Нет, он пока не встретил ни малейшего препятствия на всем протяжении своего путешествия, и пули, пробившие головы этих двух идиотов, были выпущены не из его пистолета. Да, чуть не забыл: вы должны найти для меня двух крепких парней.
— Я так и знал, что вы придерживаете самое плохое для заключения, — пожаловался травник. — Но это трудно выполнить, люди здесь стали очень подозрительными.
— Все должно быть так, как нужно мне, дорогой мой Юлиус.
— С чего бы это? — ядовитым тоном поинтересовался аптекарь.
— Потому, что я так хочу. Спокойной ночи, крепкого вам сна.
Цукербайн вздохнул, взял один из флаконов со светло-коричневой жидкостью и пробормотал:
— Здесь достаточно для двух человек, но не больше, потому что я получаю этот состав из Франции, через одного из ассистентов профессора Дюпюйтрена.
Посетитель ничего не ответил, так как ночь уже поглотила его тень, и аптекарь успел заметить только взметнувшуюся, словно крыло летучей мыши, полу зеленого редингота.
Проснувшись, Эксхем решил отдохнуть несколько дней перед тем, как посетить Гейерштайн.
Зеркало над туалетным столиком показало ему — настолько откровенно, насколько это свойственно зеркалам, — что трудное путешествие оставило на его лице слишком заметные следы, чтобы он мог с блеском предстать перед юной благородной дамой.
Мейсен показался ему вполне миролюбивым городом, и ему захотелось спокойно побродить по нему.
Хайнц Лебеволь с удовольствием рассказал ему о самых примечательных местах, назвав собор, замок Альбрехта, центральную площадь с величественными старинными зданиями и несколько живописных мест на берегах Эльбы и ее притоков.
Первый день прошел спокойно, без каких-либо происшествий; Джон оказался во власти очарования, свойственного небольшим немецким городкам, которому трудно сопротивляться приезжему, впервые оказавшемуся в таких местах. Присутствие Эксхема в Мейсене немедленно стало объектом пересудов, прежде всего из-за его необычного вмешательства в происходившую на его глазах несправедливость. Он то и дело замечал занавески, отодвигавшиеся на окнах при его появлении, и возникавшие за стеклами любопытные физиономии.
Местные буржуа в куртках с накрахмаленными расшитыми воротничками всячески делали вид, что не замечают его, так как были возмущены оскорблением, нанесенным одному из них. Напротив, простые горожане относились к Джону весьма доброжелательно. Ученик кузнеца оставил меха, желая предупредить гостя, что ожидается хорошая погода, а сапожник приветствовал его, размахивая шапочкой до тех пор, пока не удостоверился, что его заметили.
На Хохштрассе ему повстречался Сидлер, срочно заинтересовавшийся спавшим на тротуаре щенком, а профессор Шпиесглас, с которым он столкнулся носом к носу на ступеньках ратуши, решительно отвернулся. В окне ратуши он заметил лицо помощника мэра Рора, моментально исчезнувшее, а один из стражников, арестовавших фрау Зорн накануне, украдкой огляделся, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, и отдал Эксхему честь.
Он пообедал в пустом зале таверны Лебеволя, где заметил, как встревоженно поглядывает на него трактирщик.
Преодолев смущение, Лебеволь все же подошел к Эксхему и поинтересовался, как долго гость собирается оставаться у него.
— Милорд, — сказал он, набравшись смелости, — вы же не захотите лишить куска хлеба человека, который должен постоянно трудиться, чтобы зарабатывать на жизнь?
— Разумеется, я не стану этого делать, — с удивлением ответил Джон.
— Благодарю вас, милорд, но дело в том, что этим человеком являюсь я, Хайнц Лебеволь, который потерял сына в битве при Ватерлоо. Позвольте мне быть с вами откровенным и сказать, что с того часа, как вы остановились в моей гостинице, никто из моих постоянных клиентов, за исключением генерала, ни разу не заглянул ко мне.
— Но я сбил парик только с одной головы, — сказал, улыбнувшись, Эксхем.
— Этого оказалось достаточно, чтобы все буржуа города ополчились на вас.
— Если так, то я постучусь в двери кого-нибудь из ваших коллег, например, в таверну «У оленей» или в «Дрезденский двор».
Лебеволь растерянно покачал головой.
— Я не хочу разочаровывать милорда, но куда бы вы ни зашли, хозяева будут долго объяснять вам, что у них нет ни одной свободной комнаты, даже если у них гостиница пустая, как яичная скорлупа. Уверен, что только генерал с удовольствием приютит вас.
— Но я не хочу осложнять жизнь этому чудесному старику! — воскликнул Эксхем.
Лебеволь почесал в затылке.
— Вы ведь собираетесь посетить Гейерштайн, не так ли, милорд? — смущенно пробормотал он. — Ах, не думайте, что я подслушал ваш разговор с генералом вчера вечером. Это Ганс Пиперман, случайно оказавшийся в коридоре, где он точил лясы со служанкой, услышал вашу беседу… А у него самый тонкий слух во всей Саксонии… Вот он и передал мне, о чем вы разговаривали с генералом…
— Я не делаю секрета из своих планов, — ответил Эксхем, пожав плечами.
— Так вот, этот Пиперман, никогда не забывающий использовать на всю катушку свои уши и глаза, пришел ко мне сегодня утром и сообщил, что городская элита организовала нечто вроде заговора против вас. Они договорились, что никто из них не станет предоставлять вам жилье. И Пиперман сказал, что я должен посоветовать вам остановиться в Гейерштайне. Ее милость несомненно с радостью примет вас.
Хозяин таверны выглядел таким смущенным, что Джон рассмеялся.
— Если понадобится, я могу переночевать даже в лесу под открытым небом… Не беспокойтесь ни о чем, Лебеволь, завтра утром я покину вашу уютную гостиницу.
Хозяин таверны «У друзей бутылки» откланялся, рассыпаясь в благодарностях, а Джон провел остаток дня на террасе, наблюдая за рыбаками.
Генерал Вашхольдер не появился этим вечером в таверне. Лебеволь объяснил, что он бывает у него только один раз в неделю. Джон заметил, что за весь вечер в таверне действительно не появился ни один клиент, если не считать робкого герра Энке, с жаром объяснявшего служанке, что водяные и другие загадочные и опасные существа делают жизнь в городе рискованной.
— С прошлого года из города исчезли семь парней, здоровых и крепких, не оставив никаких следов, — услышал Джон. — Куда они могли пропасть? Трое из этой семерки были обручены и не собирались покидать город, а остальные были прекрасными работниками и достаточно хорошо зарабатывали… Вы, Мариэдль, конечно, ничего не сможете объяснить, а вот я скажу вам, что во всем виноваты водяные, настоящие водные дьяволы. Я уверен, что молодые люди попали к ним в лапы и сейчас находятся неизвестно в каких кругах ада!
На следующий день в десять часов утра Эксхем вскочил в седло и слегка пришпорил коня, двинувшись в направлении, указанном ему Лебеволем.
Проезжая мимо ратуши, он оказался в центре большой группы горожан. На одной из колонн здания он увидел написанное от руки объявление; забравшийся на постамент Ганс Пиперман обращался с пылкой речью к взволнованной толпе.
— Нужно что-то делать, — кричал он, — члены муниципалитета не могут закрывать глаза на происходящее. Они считают, что расщедрились с наградой, но что такое пять талеров? Почему бы не объявить награду в виде кувшина с пивом?
— Пиперман прав! — зашумели в толпе.
Заметив англичанина, Ганс бросился к нему.
— Добрый день, милорд… Надеюсь, что он действительно будет для вас добрым, не то что для двух несчастных парней, о которых ничего не известно со вчерашнего вечера. Пропали два брата Мюкке, Эрнст и Карл. Когда стемнело, они отправились на рыбалку, потому что самых крупных угрей можно поймать только ночью. Утром их лодка оказалась пустой, оба рыбака куда-то исчезли. Муниципалитет объявил о награде в пять талеров тому, кто найдет их. Мы же знаем, что ни одного из пропавших в последнее время так и не удалось обнаружить!
Из открывшегося на втором этаже окна свесился советник Веттерфане и закричал:
— Прекрати волновать народ, Пиперман! Или мне придется арестовать тебя и выгнать из города!
— Мы требуем, чтобы началось расследование, — ответил Пиперман. — Для начала можете спросить у Корешка, что он делал вчера ночью на берегу?
— Корешок — это мойщик бутылок, он работает у аптекаря Цукербайна, — пояснил Пиперман Эксхему. — Это неприятный уродливый карлик.
— Где Корешок? Приведите его сюда! — закричали собравшиеся. — Если он не захочет говорить, мы вырвем у него язык!
По знаку герра Веттерфане два стражника с алебардами попытались разогнать толпу. Но возмущенные горожане накинулись на них и мгновенно обезоружили, так что беднягам пришлось поспешно укрыться в здании мэрии.
Советник тоже был вынужден спрятаться, захлопнув окно, после того как в него полетели гнилая тыква и несколько ничуть не более свежих луковиц, за которыми вполне могли последовать булыжники.
— Настоящая революция! — воскликнул Джон, и похлопал коня по шее, стараясь поскорее отъехать с места стычки.
В этот момент крики вспыхнули с новой силой.
— Корешок! Мы его поймали! Он прятался, негодяй! Где веревка? Его нужно повесить!
На глазах у Джона разыгрывалась отвратительная сцена.
Два рыбака в серых блузах притащили на площадь небольшого сгорбленного человечка, осыпая его тумаками.
Эксхем услышал, как бедняга кричит от боли и отчаяния:
— Я ни в чем не виноват! Я ничего не знаю! Не бейте меня… Боже, они хотят меня убить… Неужели никто не спасет меня?
Вопли карлика звучали с таким отчаянием, что Джон не выдержал. Он направил коня в толпу и остановился перед рыбаками.
— Прошу вас, отпустите этого бедолагу, — решительно потребовал он.
— Не вмешивайтесь не в свое дело, — прозвучал ответ, и вокруг него замелькали сжатые кулаки.
— Я тоже люблю хорошую драку! — рассмеялся Джон. — Но я считаю своим делом — встать на сторону слабого, который не может сопротивляться более сильным. Отпустите его!
— Да, отпустите беднягу, раз англичанин требует! — вмешался Пиперман. — Этот господин вчера спас фрау Зорн из лап полицейских.
— И он сорвал парик с головы аптекаря! — раздались голоса.
Рыбаки дружно расхохотались.
— Так это он? Ну, тогда мы не сможем отказать ему! Но Корешок все равно должен рассказать нам все, что он знает.
— Я ничего не знаю! — захныкал человечек.
— Послушайте, друзья! — обратился Джон к горожанам. — У меня есть рекомендательное письмо к королевскому прокурору Дрездена, и я воспользуюсь им, чтобы сообщить ему о пропавших братьях. Если он сочтет необходимым, он допросит Корешка, и у прокурора есть возможности заставить его говорить, которых нет у вас!
— Еще бы! Это хорошая плетка! — рассмеялись горожане.
— А сейчас позвольте мне заняться этим малышом! — сказал Эксхем.
Схватив карлика за шиворот, он поднял его на седло так легко, словно это была тряпичная кукла. Потом он помахал рукой Пиперману, театральным жестом поприветствовал толпу и слегка пришпорил своего скакуна.
Когда он подъезжал к городским воротам, позади него все еще раздавались приветственные крики толпы.
Карлик не шевелился, но Джон ощущал, что он дрожит всем телом.
— Господин, вы ведь не сделаете мне ничего плохого? — спросил он, стуча зубами, когда они выехали из города.
— Я не для того отнял вас у разъяренной толпы, чтобы издеваться над вами, — с улыбкой сказал Джон. — Сейчас мы остановимся возле ручья, и вы сможете смыть кровь с лица. А пока хлебните немного бренди.
И он протянул карлику фляжку.
— Не знаю, как мне благодарить вас, милорд, — сказал бедолага, немного приободрившись. — Без вас они могли забить меня до смерти или просто повесить.
— Почему вас называют Корешком? — спросил Джон.
— Я маленький и уродливый, словно корень какого-нибудь растения. А так как я работаю в аптеке, то давно приобрел запах, характерный для лечебных растений вроде пырея, французской петрушки или чего-нибудь еще.
— Я когда-то слышал, что колдуньи используют корни французской петрушки для своих дьявольских приемов, но вы можете не беспокоиться, я не верю в существование колдуний.
— И вы глубоко заблуждаетесь, милорд, — ответил карлик, и тут же прикусил язык, сообразив, что сказал слишком много.
— У меня нет права допрашивать вас, Корешок — позвольте мне и дальше обращаться к вам подобным образом — так как я не судья и не следователь. Но, если вам что-нибудь известно о печальной истории с пропавшими братьями, вы должны рассказать мне все, что вы знаете. Надеюсь, ваша совесть поможет вам принять правильное решение.
Карлик заплакал.
— Почему вы, милорд, так великодушны со мной, таким уродливым и неприятным существом?
— Я верю в Бога, единого для всех людей, для которого все люди братья, и который особенно добр к обездоленным, — ответил Эксхем. — Ладно, приятель, здесь наши дороги расходятся. Думаю, что вам пока не стоит возвращаться в Мейсен, у рассвирепевшей толпы настроение быстро меняется, и с вами может повториться то, от чего вы только что так удачно избавились.
— Но куда мне деваться? — простонал несчастный. — У меня нет другого жилья, кроме лачуги возле дома аптекаря, а тот, узнав, что со мной случилось, сразу же накинется на меня и будет избивать.
— У вас есть деньги? — спросил Джон.
— Деньги! — воскликнул бедолага. — У меня никогда не было ни гроша, и я живу на одном черством хлебе, да еще пиве, когда кто-нибудь угостит.
— Вот вам десять талеров. Отправляйтесь в Дрезден или куда захотите, но не забывайте, что вы не вправе скрываться от правосудия. Впрочем, вы и не сможете сбежать, даже если такое и придет вам в голову.
Корешок бросился целовать Джону колени, но тот удержал его.
— Да поможет вам Бог, приятель! — сказал он, садясь в седло.
Корешок долго провожал его взглядом, пока всадник не скрылся за поворотом.
Усевшись возле дороги, он принялся считать и пересчитывать свои сокровища.
— Десять талеров! — пробормотал он. — Десять блестящих серебряных талеров, и это мои талеры! Никогда не видел сразу столько денег!
Он стиснул жалкий кулачок и погрозил им городу.
— Цукербайн, чудовище, ядовитая змея, мерзкая жаба, жадный крокодил! Я ни за что не вернусь к тебе! Надеюсь увидеть тебя в тот день, когда палач отрубит тебе голову на главной площади. И я никогда не сделаю ничего плохого этому бравому англичанину, можешь на меня не рассчитывать, негодяй!
Справа от него протянулись два ряда тополей, обрамляющих дорогу на Дрезден, но он встал и заковылял в противоположную сторону.
Он больше часа тащился сначала по песчаной тропе, потом начались большие грязные лужи. Не обращая внимания на грязь, Корешок то шлепал по воде, то перепрыгивал с камня на камень, преодолевая самые глубокие места.
— Я знаю, где никто не найдет меня, — бормотал он.
Скоро на горизонте появилась темная полоса.
— Это Саргенвальд, лес гробов, — пробурчал он. — Я не боюсь его. Когда я пройду через лес, я окажусь в Холлендорфе. Там я потрачу один талер, чтобы первый раз в жизни поесть как следует. Интересно, сколько возьмет с меня кучер, чтобы отвезти в Альтенбург? А если захочу, то пойду дальше на юг и доберусь до гор… А там совсем немного останется и до Праги… Прага! Ведь я когда-то жил в этом городе… Это замечательный город, по сравнению с которым Дрезден кажется грязной деревней… Зачем только я оставил Прагу и связался с цыганами, ярмарочными фокусниками, показывавшими меня за деньги и почти не кормившими… Зато они по поводу и без повода награждали меня тумаками… В конце концов они бросили меня в Мейсене. Мерзкое животное, этот Цукербайн, цыгане просто ангелы по сравнению с ним… Нет, я больше не боюсь его! Я не боюсь никого и ничего, даже Саргенвальда!
— Для этого нет никаких оснований! — сказал кто-то за его спиной, и он почувствовал, как его схватили железной хваткой за шиворот.
Дорога в Гейерштайн выглядела весьма уныло. Она пересекала бесконечные пустоши, покрытые высокой бурно разраставшейся сорной травой. Каменистые холмы закрывали горизонт, в низинах лежали небольшие пруды, от которых несло сильным запахом гниения. Бросались в глаза яркие цветы разных ядовитых растений, таких как наперстянка и аконит, пробивавшихся сквозь крошку мелкой сланцевой плитки, усеивавшей почву.
Джон не встречал никакого зверья, если не считать пугливых кроликов и шнырявших под ногами лошади ласок или горностаев. Гораздо чаще ему встречались пернатые, в основном вороны, большими стаями с карканьем кружившиеся в небе. Высоко под облаками он заметил сарыча, высматривавшего добычу, а с болота иногда доносился крик выпи.
Джон придержал коня, так как рассчитывал появиться в замке после обеда.
Когда солнце достигло зенита, он остановился возле небольшого ручья, где смог напоить коня, предоставив затем ему возможность пощипать густую траву.
Сам он с аппетитом расправился с бутербродами, приготовленными ему в дорогу Лебеволем.
Примерно в два часа он проехал узкой долиной, змеившейся между холмов, и перед ним открылся вид на замок Гейерштайн.
При этом он испытал легкий шок, так как не представлял, что замок может выглядеть таким суровым, мрачным и угрожающим.
Довольно высокие окрестные холмы не позволяли увидеть замок издалека, хотя он и располагался на возвышенности с обрывистыми склонами.
Эксхем вспомнил когда-то увиденный им неприступный замок в Эдинбурге, возвышающийся над отрогами гор Пентланда и надменно посматривающий на расположенный под ним город.
Точно такими же мрачными были стены, башни и парапеты замка Гейерштайн, нависавшие над пропастью, и столь же скудной была растительность у его подножья.
Узкая струйка дыма, поднимавшегося над высокой трубой, свидетельствовала, что замок не полностью покинут обитателями.
Эксхем двинулся вверх по склону по узенькой тропинке, но вскоре оказался перед узкой боковой калиткой и понял, что выбрал не самую главную дорогу.
Калитка оказалась открытой, охраны перед ней не оказалось, и Эксхем въехал внутрь, очутившись в небольшом дворике, окруженном высокими стенами с бойницами.
Все вокруг него говорило об одиночестве и забвении; выщербленные плиты покрылись мхом.
С высокой стены на него громко и неодобрительно закричала пустельга.
Он увидел слабый свет, горевший в темноте под низким сводом ниши в основании одной из стен, и невольно подумал, что эта мрачная дыра больше всего напоминает разверстую пасть дракона.
Сойдя с коня, Джон пошел на огонек и очутился в помещении, напоминающем склеп. На выступе над тремя надгробными плитами горел масляный фонарь, в свете которого он прочитал выбитые на плитах имена. Они не сопровождались ни титулами, ни датами, а всего лишь скупо сообщали:
Взволнованный Эксхем громко выразил признательность по-прежнему неизвестной ему графине Эрне.
Отважный и верный Пробст покоился рядом со своим обожаемым юным хозяином в графском склепе!
Он снял шляпу и преклонил колени.
— Ульрих, я пришел, — негромко сказал он.
— Спасибо, капитан Эксхем! — послышался голос рядом с ним.
Испуганный Джон одним прыжком вскочил на ноги — так потрясли его слова, сказанные, как ему показалось, кем-то из мертвецов.
Но он сразу же понял, что случилось: он не заметил женщину, стоявшую на коленях за надгробными плитами.
Встав на ноги, она подошла ближе и остановилась в свете фонаря. Поразительное сходство между Эрной фон Гейерштайн и Маргарет Грирсон уже не было для Эксхема неожиданностью, но он никогда не представлял, насколько оно было едва ли не абсолютным. Разве что на портрете художник придал волосам девушки золотисто-каштановую окраску, а здесь в свете фонаря ее волосы отливали чистым золотом.
— Маргарет… — невольно пробормотал он.
— Нет, я Эрна, — негромко прозвучал ответ.
Джон снова отказался верить своим чувствам: девушка обратилась к нему на чистом английском, и голос ее был голосом Маргарет.
— Обычно посетители замка попадают в него другим путем. Будьте любезны следовать за мной.
Это действительно был певучий голос Маргарет, но он никогда не звучал так холодно и так безразлично.
Они молча покинули склеп. Джон впервые увидел Эрну фон Гейерштайн при дневном свете.
Маргарет! Джон едва удержался, чтобы снова не произнести это имя. Теперь он видел, что художник не ошибся: вместо пышной волны светлых волос Маргарет он видел каштановые пряди с золотистым отливом, обрамлявшие лицо Эрны.
Вскоре он заметил еще одно различие, на этот раз в одежде.
Маргарет Грирсон увлекалась светлой одеждой, платьями с кринолином розового, золотисто-желтого или бледно-зеленого цвета, с множеством шелковых лент, тогда как Эрна фон Гейерштайн была в костюме амазонки из темного бархата, в высоких сапогах для верховой езды и в небольшой шляпке из черного фетра, которая вполне могла оказаться на голове охотника.
— Возьмите своего коня за уздечку, капитан.
Она обогнала гостя легкой походкой и двинулась вдоль наружной стены, отделенной невысоким наполовину разрушенным парапетом от обрыва, куда Джон невольно то и дело бросал внимательный взгляд.
Они скоро очутились на центральном дворе, увидев который Джон подумал, что обитатели Гейерштайна предпринимают очень скромные попытки, чтобы бороться с запустением и разрухой.
Эрна указала хлыстом на комплекс тесно прижавшихся друг к другу строений, больше похожих на древние развалины; яркое солнце делало четкими стены в многочисленных трещинах и обвалившиеся карнизы; альпийские галки, казалось, чувствовали себя здесь абсолютными хозяевами.
— Эта часть замка сейчас заброшена; остального вполне хватает для меня и для слуг, впрочем, весьма немногочисленных, — пояснила Эрна.
Из бокового коридора вышел старый слуга, явно страдающий от подагры; подойдя к ним шаркающей походкой, он, не сказав ни слова, взял коня Эксхема и куда-то повел его.
— Леонар наполовину ослеп, — извиняющимся тоном сказала Эрна. — Он почти не разговаривает, но у него удивительно острый слух.
Она провела гостя в небольшой зал овальной формы, мебель в котором свидетельствовала о прежней роскоши, а также о безразличии обитателей замка к обстановке помещений.
— Садитесь, капитан.
Она указала Джону на вольтеровское кресло возле столика из черного дерева с мозаикой из слоновой кости, на котором стояли несколько бутылок и хрустальный графин с водой.
— Виски, бренди… Есть вишневая водка… Если хотите, можете курить, вы найдете сигары в ящичке… Я не имею ничего против курящих мужчин.
Джон, поблагодарив хозяйку кивком, продолжал сидеть молча. Он плохо представлял, с чего ему стоило начать разговор, хотя по дороге в Гейерштайн подготовил несколько вежливых формулировок для разных ситуаций, и даже небольшую речь, с помощью которой намеревался завязать более теплые отношения с хозяйкой замка.
Он пожалел, что Эрна села спиной к окну, и свет, падавший на нее со спины, оставлял в тени лицо.
— Вам придется воспользоваться гостеприимством замка, капитан, — начала она. — Ваше рыцарское вмешательство восстановило против вас жителей Мейсена, и, если вы решите по-прежнему оставаться в городе, вы рискуете столкнуться с необходимостью ночевать под открытым небом. Я отдала Леонару необходимые распоряжения.
— Вы удивительно хорошо информированы, графиня, — сказал Эксхем.
— У Гейерштайна есть свои осведомители, — ответила она, и в ее голосе проскользнула насмешливая нотка.
Она немного помолчала, словно подбирая слова, и Джон увидел, что ее изящные пальцы нервно постукивают по подлокотникам кресла.
— Я не могу обеспечить вам прием на уровне, полагающемся для лица королевской крови, или даже как герцогу, но, если вы любите охотиться, то найдете в замке отличные карабины, а в окрестностях Гейерштайна — самую разнообразную дичь. Библиотеку в замке не назовешь особенно богатой, но вы найдете в ней несколько хороших книг. Леонар, наш молчальник, очень неплохо играет в шахматы…
Она проговорила все это очень быстро, подобно коммивояжеру, поспешно называющему свой товар и с облегчением заканчивающему перечисление.
— Леонар покажет комнату для вас, это лучшее, чем мы располагаем, хотя она, конечно, не выдержит никакого сравнения с вашим комфортабельным английским жильем. В семь часов мы выходим к столу, а после ужина мы поговорим о делах.
— О делах? — переспросил Джон. — Разве я приехал сюда, чтобы говорить о делах?
— Да, именно для этого я и пригласила вас, капитан Эксхем.
Она потянула за шнур от звонка, но Джон ничего не услышал, так как звонок, очевидно, раздался где-то достаточно далеко.
Через несколько минут появился Леонар и знаком пригласил Джона следовать за ним.
Эрна больше ничего не сказала и до прихода Леонара сидела неподвижно, словно погруженная в мысли.
Джон встал и поклонился, но она не протянула ему руки, а молча отвернулась к окну.
Леонар провел Джона мрачным коридором с узкими готическими окнами, сквозь которые просачивались лучи цвета морской волны, и несколькими статуями в глубоких нишах. Потом они поднялись по винтовой лестнице и, наконец, очутились в круглой комнате, очевидно, находившейся в башне.
Графиня Эрна явно преувеличила недостаток комфорта в замке, так как комната показалась Джону весьма уютной.
Через широкое сводчатое окно в комнату вливался яркий солнечный свет; плотные шторы красного бархата позволяли закрывать окно на ночь. Вечернее освещение обеспечивала большая серебряная люстра с множеством свечей.
В комнате стояла просторная кровать, застланная белоснежными простынями, стол окружали глубокие мягкие кресла. На полу был постелен драгоценный восточный ковер, а на стенах рядом с картинами висели венецианские зеркала.
На столе он увидел графин с виски и кувшин с родниковой водой, а также серебряный ящичек с отборными гаванскими сигарами. Рядом лежали три книги в роскошных переплетах: «Потерянный рай» Мильтона, «Шотландские баллады» Бернса и «Сентиментальное путешествие» Стерна. Джона потрясло, что именно эти книги лежали на ночном столике Маргарет.
Эта шотландская народная песня, которую Бернс услышал, когда ее пела кружевница из Кэнтон-Хилла, была положена на музыку неизвестным композитором, и Маргарет так мило исполняла ее, аккомпанируя себе на арфе…
Он отвернулся от стола, так как книги неожиданно вернули его в прошлое, и давно зажившие раны могли снова открыться.
Он придвинул кресло к окну, сел и всмотрелся в открывшуюся перед ним картину.
Это был более жизнерадостный пейзаж по сравнению с тем, что он видел по дороге в Гейерштайн. Вместо голых каменистых холмов перед ним простиралась зеленеющая равнина с разбросанными там и сям небольшими группами деревьев. Прямо под башней с его комнатой лежал розарий, вернувшийся к дикому состоянию, но все еще сохранявший великолепные цветущие кусты.
Множество белых и пестрых бабочек кружилось над цветами, и до него доносилось громкое щебетание певчих птиц.
Он выбросил сигару, которую машинально закурил, взял одну из книг и начал перелистывать ее, но тут же захлопнул, огляделся и убрал книги со стола в стенной шкаф, заперев его для надежности на ключ.
«Лучше я поброжу среди роз и бабочек», — решил он.
Выйдя на лестницу, он постарался запомнить обратную дорогу, чтобы не блуждать в лабиринте коридоров, не желая прибегнуть к помощи Леонара, которого явно не стоило заставлять лишний раз взбираться по крутой винтовой лестнице.
Он не нашел коридор со статуями в нишах и некоторое время блуждал по бесконечным галереям; потом он очутился в мрачном зале со стенами, увешанными ржавым рыцарским оружием и портретами, с которых на пришельца с неудовольствием смотрели суровые лики предков. Некоторое время он постоял перед массивными дубовыми дверьми, которые так и не решился открыть.
Его поразила господствовавшая в залах и переходах мертвая тишина, едва нарушавшаяся, если прислушаться, упорной деятельностью жуков-точильщиков и серебристыми звуками падения капель неизвестно откуда сочившейся воды. Нет, тишину нарушали также легкие прикосновения к струнам арфы. Он направился к источнику звуков и остановился перед закрытой дверью из черного дерева.
Неужели замком владели коварные духи, издевательски напоминавшие ему о давно прошедших днях и утраченном счастье?
За закрытой дверью Маргарет пела:
Не отдавая себе отчета в недостойном поступке, он резким движением распахнул дверь.
Графиня Эрна в лиловом платье смотрела на него широко открытыми глазами.
Выражение легкого испуга в ее глазах сразу же пропало, и на губах появилась презрительная улыбка.
— Я думала, что даже в Англии стучат в дверь перед тем, как войти, — сказала она ядовитым тоном.
Но Эксхем был слишком потрясен, чтобы заботиться о подобных пустяках.
— Я могу попросить вас, графиня, больше не петь эту песню, пока я нахожусь под вашей крышей.
Она засмеялась, и ее смех прозвучал оскорблением.
— Не знала я, что герой схватки у Лакедивских островов и отважный офицер Веллингтона может оказаться столь трогательно чувствительным.
— Потому что ваша осведомительная служба работает хуже, чем можно было надеяться, — ответил Джон.
— Не говорите так необдуманно, капитан Эксхем, вам скоро придется судить самого себя. Но хозяйка дома склоняется перед капризами своих гостей… рыцарей, приглашенных в гости… Каковым вы как раз и являетесь. Вы ждете извинений с моей стороны? Я готова извиниться перед вами!
— Поскольку вы должны были поговорить со мной о делах, — сказал Джон, подчеркнув слово «дела», — я сегодня остаюсь у вас. Конечно, я лавочник, как говорил герцог, а для лавочников дела прежде всего. Поэтому я завтра избавлю вас от обязанности принимать такого гостя, как я, и покину Гейерштайн.
— Как вам угодно, капитан!
Она открыла незаметную боковую дверь и оставила Джона в одиночестве в своем будуаре.
Рози и лилии… Любимые цветы Маргарет…
На стене висели рапира, теннисная ракетка и коньки…
В конце концов ему удалось добраться до розария.
Вечером он нашел Эрну фон Гейерштайн в столовой, где ужин подавал молчаливый Леонар.
Герцогиня поменяла лиловое платье на строгий черный костюм с высоким воротником; теперь она походила на строгую школьную учительницу.
Ужин был не слишком обильным, но вполне достойным: жареные цыплята, паштет, земляника со взбитыми сливками.
Как Эрна, так и ее гость явно страдали отсутствием аппетита, и Леонару пришлось отнести на кухню блюда, к которым никто так и не прикоснулся.
Джону понравилось вино, которым были наполнены старинные бокалы, несомненно, вино из виноградников Гейерштайна. Мысли Джона невольно вернулись в Гент, в небольшую комнату на улице Монне, где он в первый раз увидел портрет юной графини.
Леонар освободил стол и принес кофейник и великолепный сервиз саксонского фарфора, гордость мейсенских мастеров.
Ни одного слова не было произнесено за столом за весь ужин.
Смеркалось, и тени заполнили столовую. Леонар зажег свечи.
В мягком золотистом свете Эксхем видел, что на лице графини печаль сменялась беспокойством.
— Я жду сегодня своего поверенного в делах, советника Трюммеля из Дрездена, — сказала она наконец. — Не знаю, что могло задержать его, это человек крайне пунктуальный. Мне придется самой поговорить с вами о делах, капитан Эксхем.
— Очевидно, разговор предстоит о чем-то важном, раз уж ваша милость сочла необходимым пригласить своего поверенного в делах, — сказал Джон.
— Да, так оно и есть.
Графиня подошла к окну и посмотрела на дорогу, ведущую в Дрезден.
— Никого не видно, — вздохнула она.
— Совсем как в случае с сестрицей Анной[30] из сказки, — пошутил Джон, но графиня не обратила внимания на его слова.
Вернувшись к столу, графиня принялась перелистывать записную книжку.
— Вы одолжили большую сумму моему брату Ульриху, — начала она, но Джон остановил ее.
— Графиня, я приехал сюда, чтобы побеседовать с вами о своем лучшем друге, вашем брате, о его последних часах…
— Вы не сможете сказать мне ничего, чего бы я не знала, — сухо возразила графиня.
— Хорошо, я промолчу о смерти Ульриха. Но вы, упомянув, что я одолжил деньги вашему брату, сказали неправду.
Эрна покраснела.
— Я сказала то, что хотела, — сердито воскликнула она. — Не думаете же вы, что граф Гейерштайн может «взять» чужие деньги, капитан Эксхем? Вот исходная сумма с добавлением процентов, набежавших за это время. Сожалею, что Трюммель не приехал, иначе я не стала бы говорить об этих деньгах; денежными вопросами должны заниматься деловые люди. Не думаю, что для вас эта сделка окажется невыгодной.
Каждое слово Эрны было, как удар дубиной по голове Эксхема. Он сидел, потеряв дар речи, и ошеломленно смотрел на графиню.
— Трюммель все подсчитал, а потом, совсем недавно, показал свои расчеты официальным экспертам. Именно поэтому, капитан, я еще в декабре передала вам через Пробста просьбу отложить ваш приезд до одного из летних месяцев. Таким образом, теперь все улажено. Вам совсем не обязательно уезжать завтра, вы можете спокойно оставаться в замке, а я немедленно покину Гейерштайн.
— Что вы несете? — воскликнул Эксхем, забывший о вежливости в разговоре с благородной дамой. — Можете счесть меня идиотом, но я ничего не понимаю!
— Очень странно услышать подобные слова от делового англичанина, — криво улыбнулась графиня. — Придется мне кое-что вам пояснить. Гейерштайн находится в полуразрушенном состоянии, его земли не приносят доход, но эксперты заявили под присягой, что стоимость замка и его владений соответствуют сумме, которую вы одолжили моему брату. Когда появится Трюммель, я подпишу бумаги, в которых отказываюсь от владений в вашу пользу, капитан Эксхем, покрывая таким образом долг чести моего брата.
Джон, которого сотрясала крупная дрожь, вскочил на ноги.
— Вы оскорбили меня, графиня фон Гейерштайн, — медленно произнес он, — и я запрещаю вам продолжать этот разговор. Прикажите слуге седлать моего коня, я немедленно уезжаю из замка!
— Вы запрещаете мне… — задохнулась от возмущения графиня. — Боже мой, но как вы посмели…
Бледная, словно привидение, она уставилась на Джона с таким видом, как будто перед ней появился отвратительное чудовище.
Только через несколько минут ей удалось вернуть хладнокровие.
— Я все же должна сказать вам несколько слов, господин Эксхем. Эта жульническая карточная игра безусловно была подстроена, я знаю это. Вы и ваши друзья победили, и Гейерштайн теперь принадлежит вам. Браво, «Эксхем и компания»!
Джон тоже успокоился; ему даже удалось частично восстановить характерную для англичанина флегматичность.
— Вы упомянули фирму «Эксхем и компания», но я не представляю, что за компанию вы имели в виду, поскольку у меня нет ни компаньонов, ни друзей. Что касается моей фирмы, то отец добавил к ее названию слово «компания» только потому, что такой вариант названия казался ему, человеку простому, более изысканным… Я оплатил карточный долг Ульриха своими деньгами, и я никогда не требовал от него расписки или любого иного признания долга.
— Эти грязные бумажки нужны только лавочникам, чтобы оправдывать свои махинации, — с возмущением заявила графиня. — Я не хочу больше говорить об этом, но долг остается долгом, и его нужно вернуть. Поэтому я возвращаю его!
Джон помотал головой; каким бы проницательным умом он ни обладал, он не все мог объяснить в этой истории; отдельные ее элементы никак нельзя было связать в нечто цельное и непротиворечивое.
— Пробст мог знать что-нибудь о том, что вы называете жульнической игрой в карты, когда он пришел ко мне в Лондоне и передал ваше приглашение?
— Наши взгляды на эту игру разошлись, — признала графиня. — Пробст всегда считал вас настоящим джентльменом, и я не хотела лишать его этой иллюзии в последний момент.
— Ладно, все это звучит весьма правдоподобно. А что вы скажете про подарок, который Пробст передал мне от вашего имени?
— Я никогда не поручала ему ничего подобного. Не представляю, о каком подарке вы говорите?
Джон положил миниатюру на стол.
Графиня Эрна громко вскрикнула.
— Мой портрет… Но у меня никогда не было такой миниатюры…
Она поднесла портрет к свече и неожиданно громко рассмеялась.
— Слава Богу, это не мой портрет!
Она намочила салфетку в водке и осторожно потерла женскую головку на миниатюре.
Посмотрев на результат, она с отвращением бросила миниатюру к ногам Эксхема.
— Отдайте эту фальшивку даме, которая изображена на ней, господин Эксхем!
Джон с трудом сдержал изумленное восклицание.
Спирт удалил золотисто-коричневый цвет женских волос, и они стали очень светлыми с золотым блеском… Он увидел спокойную улыбку Маргарет Грирсон.
— Графиня, — с трудом выговорил он, — я не знаю, какие таинственные силы мрака ополчились на меня, но теперь мне ясно, что нам больше не о чем разговаривать.
Он встал и тяжелыми шагами направился к двери, чувствуя себя совершенно сломленным. Не успел он протянуть руку к шнурку от звонка, как в недрах замка раздался громкий жалобный вопль, повторенный эхом в гулких коридорах.
— Да поможет мне Бог! — закричала графиня Эрна. — Он вернулся!
Джон с недоумением посмотрел на нее.
— О ком вы говорите, графиня?
Эрна прижала к груди свои прекрасные белоснежные руки.
— Это дух… Злой дух замка Гейерштайн… — с трудом произнесла она, и рухнула без сознания в кресло.
Сочувствие к несчастной девушке позволило Джону прогнать из сознания горечь и обиду, накопившиеся в течение предыдущего разговора; он осторожно похлопал графиню по щеке, погладил по руке… И она пришла в себя, но не отдернула руку.
— Мне рассказал о привидении Ульрих, — тихо произнес он.
Графиня с ужасом посмотрела на него.
— Боже, зачем он это сделал? — пробормотала она сквозь слезы.
— Он рассказал мне это на смертном одре, когда почувствовал приближение смерти. Я хотел в самом начале нашей беседы передать вам его рассказ, но вы не позволили мне заговорить о последних минутах жизни вашего любимого брата; вы все время хотели говорить о «делах».
Графиня закрыла лицо руками, и содрогание плеч девушки позволило Джону понять, как горько она рыдает.
— В последние минуты он попросил меня об одолжении, которое я счел поручением. Я должен выполнить его последнее желание. Я остаюсь, графиня.
Графиня опустила руки и подняла к нему прекрасное лицо, искаженное болью и страхом.
— Оставайтесь, капитан Эксхем, — едва слышно пробормотала она.
Ночь прошла спокойно, и Джона разбудил солнечный луч, проникший в щель между шторами.
На столе в большой кружке дымился горячий шоколад, рядом стояла тарелка с тартинками. Все это, вместе с кувшином горячей воды для бритья, свидетельствовало, что Леонар очень рано приступил к работе.
Джон заканчивал утренний туалет, когда услышал, что кто-то позвал его снаружи.
Выглянув в окно, он увидел Ганса Пипермана, сидевшего на садовой скамье среди роз.
— Что случилось, дружище? — спросил он.
— Спускайтесь сюда, милорд, я расскажу вам последние новости из Мейсена!
На этот раз Джону удалось не заблудиться в лабиринте коридоров, и он очень быстро очутился в саду, где Пиперман набивал табаком первую утреннюю трубку.
— Могу посоветовать вам, милорд, — сказал жизнерадостный бродяга, — не показываться в ближайшие дни в Мейсене, потому что горожане сильно настроены против вас.
— Против меня? — удивился Джон. — Неужели парик аптекаря так серьезно испортил аппетит видным жителям города?
— Дело не в парике, милорд, хотя наш травник тоже имеет некоторое отношение к происходящему. Мейсенские буржуа сильно рассержены на вас, и только генерал Вашхольдер решается выступать в вашу защиту.
— Вот не думал, что мне потребуется чья-нибудь защита! — засмеялся Эксхем.
— По городу распространяются слухи, согласно которым вы защитили Корешка и помогли ему избежать наказания, потому что вы знаете, куда пропали братья Мюкке!
— Что за глупости!
— Я тоже так думаю, но ваших противников слишком много, а этот идиот Веттерфане требует, чтобы полиция арестовала вас прямо в Гейерштайне, где вы сейчас скрываетесь. К счастью, я недавно разбогател, и у меня есть талер!
— При чем здесь талер?
— Я заплатил одному коммивояжеру, чтобы он отправился в Дрезден и предупредил там королевского прокурора. Вы ведь говорили, что у вас есть рекомендательное письмо к нему?
— Да, это так. Ты очень сообразительный парень, Ганс! — похвалил Пипермана Джон.
— Главное то, что я хорошо разбираюсь в людях, милорд. И вот что еще я хочу рассказать, хотя это происшествие не касается вас непосредственно. Вы знаете советника Трюммеля из Дрездена?
— Вчера графиня упомянула о его существовании и я впервые услышал его имя.
— Это ее поверенный в делах. Вчера он направлялся в Гейерштайн, но по дороге на него напали разбойники, ограбившие его и сильно избившие, так что он долго лежал без сознания в пыли, пока его не подобрал проезжавший дилижанс. Сейчас он находится в больнице в Мейсене, где его лечит доктор Крулль. Доктор сказал, что бедняге придется долго лежать в постели, прежде чем он сможет встать на ноги.
— Вы должны немедленно рассказать об этом графине, Ганс!
— Она рано утром выехала верхом на прогулку, что она проделывает каждый день, поэтому я передал эту новость Леонару. Кстати, у вас есть охотничье ружье?
— Нет, но я могу одолжить ружье у Леонара.
— Возьмите у него ружье. Я хочу показать вам замечательное место для охоты, где вы легко сможете подстрелить несколько фазанов.
Эксхем с радостью согласился, и через четверть часа он вместе с Гансом, игравшим роль гида, очутился под сенью Саргенвальда.
Когда они добрались до места, где Ганс обещал встретить стаю фазанов, Джон увидел, что его проводник неожиданно растерялся.
— Ни одного фазана в окрестности, — проворчал он. — Обычно они здесь устраивают сборище, напоминающее птичью ассамблею, просто приятно посмотреть. Пусть мое пиво превратится в воду, если нас кто-то не опередил!
Подойдя к дереву, он достал перочинный нож и принялся ковырять кору.
— Тот, кто здесь побывал, имел при себе охотничье ружье, — воскликнул он с негодованием. — Вот, смотрите! — И он показал Джону несколько дробин, которые выковырял из коры.
И он тут же наткнулся на валявшийся во мху войлочный пыж.
— Что такое? Здешние охотники обычно используют в качестве пыжа старую бумагу… Я никогда не видел ничего подобного!
— А мне приходилось частенько видеть такие пыжи, — сказал Эксхем, осмотрев находку.
Это был круглый пыж из войлока, на котором можно было разглядеть несколько букв.
— У нас в Англии обычно используют пыжи фабричного изготовления, точно такие, как этот. Посмотрим… «W&H-Bm»… Это марка оружейной фабрики «Уэлтер и Хардинг» в Бирмингеме. Несомненно, стреляли из английского ружья!
— Неужели в Англии нет фазанов, чтобы англичане приезжали сюда, чтобы поохотиться в Саргенвальде? — спросил Пиперман.
— Но был ли это действительно охотник-англичанин?
— Никого другого не могло быть! Я могу поклясться, что ни у кого в Мейсене, да и во всей округе, нет английского охотничьего ружья! Кроме того, во всей Саксонии можно пересчитать по пальцам одной руки охотников, осмелившихся охотиться в Саргенвальде!
— Если, конечно, не считать отважного Ганса Пипермана! — улыбнулся Эксхем.
— Конечно, ведь я исключение из всех правил, милорд, — гордо ответил Ганс.
— Сейчас я кое-что выясню! — неожиданно воскликнул он и тут же с ловкостью обезьяны вскарабкался на высокое дерево. Через несколько минут он спустился с озабоченным видом.
— Мы не должны шуметь, опасность совсем близко. Даже если вы увидите стаю фазанов, не стреляйте, чтобы не выдать наше присутствие.
— В чем дело? — спросил Джон.
— Я видел людей, побывавших здесь. Сейчас они уезжают. Их двое, они на лошадях. Одна из лошадей белая, другая темная.
Подумав немного, Пиперман решил понаблюдать за всадниками, для чего их нужно было обогнать, сократив путь по малозаметной тропинке.
— Идите за мной, но старайтесь не шуметь.
Джон с трудом поспевал за Гансом, с удивительной ловкостью пробиравшимся сквозь заросли.
— Сейчас они будут здесь, — сказал он наконец. — Подождите меня, милорд, я скоро вернусь.
Пиперман вернулся через пару минут. Джону показалось, что юноша чем-то очень удивлен.
— Их двое, незнакомый мне мужчина и женщина… Знаете, кто она? Графиня фон Гейерштайн! И, как ни странно, но она едет не на своем сером, а на белом коне!
— Ганс, я должен увидеть эту парочку. Как мне подойти к дороге и остаться незамеченным?
— Идите по этой оленьей тропе до группы деревьев, поваленных бурей. Там поверните налево, и за кустами увидите дорогу, ведущую в Холлендорф. Они едут очень медленно и негромко разговаривают.
Джон быстро прошел по указанному маршруту и едва не выскочил на дорогу, по которой ехали всадники. Увидев их, он с трудом удержал возглас удивления.
Мимо него проехали полковник Рофферти и Маргарет Грирсон. Вернее, лорд и леди Лидаун.
Вернувшись к Пиперману, он застал юношу погруженным в необычную задумчивость.
— Я должен был раньше разобраться в происходящем, — сказал Ганс. — Когда я подходил к замку, чтобы поговорить с вами, я обогнул его с той стороны, где находится Поющая башня. У ее подножья я увидел следы лошадиных копыт, но не обратил на них внимания…
— Что за Поющая башня?
— Ее назвали так потому, что на ее шпиле когда-то вращался громко скрипевший флюгер в виде петуха. Он давно уже сорван ветром… Не представляю, у кого было какое-то дело возле этой башни? К ней стараются не подходить, потому что с нее постоянно срываются большие камни, способные убить человека или даже лошадь. Милорд, мы должны прекратить охоту; нам нужно срочно вернуться, чтобы разобраться в странных делах, происходящих вокруг замка.
И они направились к замку. Молчавший Пиперман неожиданно вскрикнул:
— Похоже, что я схожу с ума!
— В чем дело, Ганс? — удивленно спросил его Джон.
— Посмотрите сами!
Они уже могли видеть строения замка, к которым приближался всадник.
— Это же графиня! — воскликнул Ганс. — Только теперь она сидит на серой в яблоках лошади, на которой обычно выезжает на прогулку; но я только что видел ее на белом коне на дороге в Холлендорф! И одета она по-другому! Боюсь, милорд, что у меня что-то случилось с глазами…
Джон похлопал спутника по плечу, чтобы успокоить его.
— Не волнуйся, Ганс, с твоими глазами все в порядке. Немного позже я все расскажу тебе, а сейчас возвращайся поскорее в Мейсен.
— Ваши слова для меня — это мостик, перекинутый через открывшуюся передо мной пропасть, — ответил Ганс. — Но я сначала должен повидать графиню.
— Хочу попросить тебя, чтобы ты ничего не говорил ей о нашей встрече в лесу, — сказал Джон.
Расставшись с Пиперманом, Джон проехал вдоль мрачных стен и скоро оказался у подножья Поющей башни.
Мощное цилиндрическое сооружение из серого камня относилось к заброшенной части замка. Возле него Джон заметил многочисленные следы, о которых говорил Пиперман.
Действительно, кто-то здесь сошел с лошади и прошел по колючему кустарнику, заросли которого примыкали к стенам башни. Следы сапог отчетливо виднелись на мягкой влажной земле.
«Эти следы наверняка оставил Рофферти, — подумал Джон. — Не представляю, какую гадость собирается устроить здесь этот тип?»
Он с трудом преодолел сопротивление кустов, наградивших его множеством царапин, прежде чем добрался до тропинки, по которой прошел его предшественник.
Когда он уперся в стену из серых блоков, он увидел небольшое отверстие, за которым можно было различить несколько уходящих вниз ступенек.
— Не очень похоже на парадный подъезд, — фыркнул Джон. — Но я все же воспользуюсь им, хотя никто не приглашал меня войти.
Спустившись вниз, он очутился в узком и низком туннеле, по которому можно было продвигаться только согнувшись в три погибели.
Скоро Джон оказался в полной темноте. Остановившись, он уже хотел повернуть назад, как до него из мрачных недр донеслись редкие глухие звуки, похожие на удары кирки по камню. Время от времени они прекращались, и тогда он слышал более частые удары, словно несколько человек дробили камни кувалдами.
Он подумал, что не мешало бы поближе познакомиться с таинственными подземными работниками, но ему не хотелось пробираться в неизвестность в полной темноте. Он решил сходить за фонарем, а потом вернуться и продолжить разведку. Едва он повернулся, как послышались совсем другие звуки, похожие на удары хлыста или плети, сопровождавшиеся стонами и воплями от сильной боли.
Джон бросился на землю и прижался ухом к грязному полу.
Теперь он более отчетливо слышал удары кирок и молотов и даже приглушенные голоса. Ему даже показалось, как кто-то крикнул: «Пощадите!», но он решил, что ослышался.
«Там, где появился Рофферти, я могу вмешиваться, не стесняясь», — подумал Эксхем.
Он внимательно осмотрелся. Стены туннеля были из базальта со светлыми прожилками кальцита; довольно грязный пол был ровным, а местами даже заглаженным тяжелыми предметами, которые перетаскивали волоком.
Обдумывая свои открытия, Эксхем вернулся в замок одновременно с колокольчиком, призывавшим на обед.
За столом он увидел графиню Эрну, бледную и растерянную.
— Вы уже знаете от Пипермана, что случилось с моим поверенным в делах, капитан Эксхем? — спросила она. — Поэтому я сейчас не смогу закончить деловой разговор с вами.
— Я хотел бы верить, что подобные разговоры между нами прекратились навсегда, — ответил Джон.
Графиня печально покачала головой.
— Сейчас я блуждаю в темноте, капитан Эксхем; может быть, когда-нибудь позже вы сможете многое простить мне. Давайте на этом прекратим разговоры на болезненную тему.
Эксхем молча поклонился.
— Капитан Эксхем!
— Да, графиня?
Графиня Эрна явно колебалась; казалось, что она с трудом подбирает слова. Наконец, она пробормотала:
— Эта дама… На том портрете…
— Это Маргарет Грирсон, дочь сэра Томаса Грирсона, члена Палаты общин. Сейчас ее зовут леди Лидаун.
— Когда я посмотрела в зеркало, я увидела, что она немного похожа на меня.
— Немного! — воскликнул Джон. — Да она же ваш идеальный двойник!
— Пожалуй, я могу согласиться с вами! — вздохнула Эрна.
Графиня разговаривала, опустив глаза, как будто ее заинтересовал старинный саксонский фарфор, украшавший сервировку.
— Скажите, капитан, вы знакомы с ней?
— Да, знаком! — почти выкрикнул Эксхем.
Неожиданно он почувствовал прикосновение ее руки.
— Боюсь, я разбудила у вас тяжелые воспоминания, капитан, — мягко проговорила она.
Джон промолчал, закрыв глаза. Открыв их через несколько мгновений, он увидел, что Эрна встала из-за стола и направилась к выходу. Перед дверью она остановилась, обернулась и сказала:
— Я попросила убрать из вашей комнаты книги, лежавшие на столе и убранные вами в шкаф. Их должны были бросить в печь. Если вы снова зайдете в мой будуар, чего я не собираюсь запрещать вам, вы не увидите там арфы.
После обеда Леонар зашел в комнату Джона с шахматной доской в руках.
— Небольшую партию, сэр? — предложил он глухим невыразительным голосом.
За следующий час он два раза объявил Джону шах и мат.
Графиня Эрна попросила передать Джону извинения: у нее разболелась голова, и Эксхему придется обедать одному.
Одиночество за столом вполне устроило Эксхема: он представлял, как неловко они чувствовали бы сейчас себя, сидя друг напротив друга. Кроме того, его мысли были целиком заняты намеченной им ночной экспедицией.
Джон достал из своего багажа небольшой дорожный фонарь с толстой свечой, способной гореть несколько часов. Он также старательно зарядил надежный двуствольный пистолет.
Когда он вышел из замка через боковую дверь, над близким лесом висела низкая серебряная луна. Она надежно освещала короткий путь, который Джону нужно было проделать до Поющей башни.
Спустившись в туннель, он зажег фонарь и опустил специальную шторку, чтобы свет падал узким лучом ему под ноги.
Туннель спускался вниз под небольшим углом, постепенно становившимся все более крутым. Прямой в начале, он вскоре начал резко изгибаться; потом он неожиданно расширился и стал более высоким.
Джон ничего не слышал; ему казалось, что тишина давила на него свинцовым грузом.
Луч света скользил по стенам, на которых сверкали хлопья кристаллизовавшейся селитры, иногда отражаясь от жилок кальцита и гладких, словно зеркало, граней кристаллов.
Джон разочарованно воскликнул, когда оказался в тупике, которым заканчивался туннель.
Как он ни всматривался в стены, нигде не было видно ни малейшей трещины, ни малейшего отверстия.
Может быть, зрение обманывало его?
Над перегораживавшей туннель стенкой, на вогнутом потолке, какой-то предмет бросал красноватый отблеск.
Он был размером с ладонь и казался врезанным в камень.
Эксхем открыл шторку в лампе и поднял ее к потолку, чтобы хорошенько осветить непонятный объект.
Он снова вскрикнул, на этот раз от удивления.
Он увидел звезду с семью лучами.
Довольно долго Эксхем пытался собраться с мыслями, чтобы спокойно обдумать ситуацию.
Он прошел по туннелю, спускавшемуся глубоко под землю и достиг тупика…
Что-то об этом сказал во время предсмертной агонии раненый Ульрих… Джону казалось, что юноша находится рядом с ним и шепчет:
— Там, в глубине… Дворец, волшебный замок… Но без красной семилучевой звезды вы никогда в него не попадете…
Голос Ульриха затих, и теперь он слышал голос Пробста:
— Звезда с семью лучами — это ключ, сэр!
Эксхем потрогал изображение, надавил на него, потом постучал по нему — все без какого-либо результата. Он достал нож и попытался вставить его в любую полоску, похожую на трещинку. Все было напрасно!
Держа фонарь как можно ближе к камню, он разглядел, наконец, небольшие углубления возле окончания каждого из лучей звезды; они были разной формы — треугольное, квадратное, круглое…
«Это ключ, сэр!»
Пробст говорил не о звезде на стене туннеля, а о металлической фигурке в виде звезды, которую прислал Эксхему господин Брюмер в качестве новогоднего подарка. Джон захватил ее с собой в Гейерштайн, но не смог найти ее вчера — она исчезла загадочным образом.
— Очередная неудача, — недовольно пробормотал Джон. — Но я вернусь сюда снова, с ключом или без него — надеюсь, третий раз окажется для меня счастливым…
И он погрозил кулаком семилучевой звезде, которая, казалось, издевательски посмеивалась над ним.
Выбравшись из туннеля, он увидел, что погода резко изменилась — луну то и дело закрывали быстро несущиеся темные тучи, дул резкий холодный ветер. На шпилях башен замка мерцали зеленые огни святого Эльма, из близкой рощи доносился треск ломающихся веток.
Яркая вспышка молнии, за которой сразу же последовал оглушительный грохот, предупредила его о начале грозы.
— Подходящая ночь для приключений в жанре средневековых романов, — проворчал Джон, поспешно пересекая внутренний двор замка.
Небо все чаще озарялось вспышками молний, так что он без помощи фонаря добежал до боковой калитки, через которую впервые проник в замок.
Наверное, Леонар решил, что в такой поздний час все обитатели замка спят, и поэтому погасил все люстры, освещавшие коридоры. Только на пересечении двух галерей мерцал слабый огонек перед висевшим на стене распятием — капелька света в океане мрака.
Потоки воздуха энергично трепали пламя свечи, бросавшее на стены причудливые зловеще шевелившиеся тени. Внезапно жалкий огонек, упорно сопротивлявшийся сквознякам, сдался и погас.
В первый момент Джону показалось, что свеча снова загорелась; но он сразу же понял, что дело не в свече: кто-то шел по поперечному коридору с масляной лампой в руке.
Джон отступил в густую тень, потом осторожно приблизился к перекрестку.
Он разглядел коренастую фигуру, остановившуюся перед распятием.
Едва Джон подумал, что сейчас была бы очень кстати очередная вспышка молнии, как небо услышало его и яркий голубой свет вспыхнул за сводчатыми окнами, осветив галерею.
— Фрау Зорн! — воскликнул он.
Женщина быстро обернулась, и, поскольку небесный свет выдал не только ее, но и Джона, успела увидеть его.
— Тише, господин, тише… — прошептала она.
Похожая на привидение, она бесшумно скользнула к нему и, схватив за полу плаща, потянула в сторону от окна, из которого могла полыхнуть очередная вспышка молнии.
— Здесь нельзя оставаться, господин, это очень опасно.
Он не успел ничего спросить, так как женщина затащила его в глубокую нишу.
— Я молилась, чтобы она не нашла вас, — негромко сказала она. — Будьте осторожны, она охотится за вами!
— Кто ищет меня? Графиня?
— Нет, конечно, графиня не желает вам зла. Но другая…
— Что вы делаете здесь, фрау Зорн?
— Я всего лишь стараюсь, как могу, чтобы помочь вам, господин… Я молилась, и Господь внял моим мольбам…
— Кого вы имели в виду, когда упомянули «другую»? Я понял, что это не графиня?
— Тише! Она сейчас спускается по лестнице… Она не нашла вас в вашей комнате, и сейчас она в ярости… Она рассвирепела, словно тигрица… Впрочем, она именно тигрица… — Фрау Зорн говорила скорее для самой себя, чем для Джона. — Она видела вас возле Поющей башни и знает, что вы украли красную звезду!
— Но я… — начал Джон, но женщина остановила его, закрыв ему рот ладонью.
— Вы говорите слишком громко, вы не представляете, как далеко распространяется звук по этим предательским коридорам. Это настоящие акустические трубы, какие делали раньше в богатых домах… Вы слышите? Она сейчас вошла в оружейный зал.
Джон слышал доносившиеся издалека шаги; потом он услышал, как открылась дверь.
Женщина усмехнулась.
— В Гейерштайне уши гораздо полезнее, чем глаза — поговорите об этом с Леонаром. Ага… Сейчас она прошла библиотеку… Опасность отдалилась, и мы можем этим воспользоваться. Идите за мной, у меня здесь есть надежное убежище… Почему бы и нет? Ястребы и вороны тоже устраивают здесь гнезда…
Держитесь за полу моего плаща — нам придется пройти дорогой, где нет освещения, и только я смогу не заплутать в этом лабиринте.
Действительно, они шли очень узкими и темными коридорами, куда не проникал даже призрачный свет молний из-за отсутствия окон.
Вскоре они очутились в небольшой комнате с низким сводчатым потолком, беспорядочно загроможденной старой мебелью, вероятно, извлеченной из подвалов или чердаков замка.
— Здесь мы находимся в безопасности, здесь она не сможет найти нас, так как не знает о моем убежище. Для пущего комфорта я даже могу зажечь свет.
И фрау Зорн зажгла толстую желтую свечу.
Потом она поставила на стол пару не очень чистых стаканов и бутылку с необычной этикеткой.
— Где вы раздобыли эту редкость, фрау Зорн, — с удивлением спросил Джон, увидевший виски с Оркнейских островов.
Женщина довольно улыбнулась, но вместо ответа разлила по стаканам янтарный напиток.
— Я очутился среди загадок, — пробормотал Джон. — Я не смогу назвать больше двух или трех лондонских клубов, в которых на столе может оказаться виски с Оркнейских островов. К тому же, это будут клубы для военных, с очень ограниченным контингентом. Полагаю, что вы обнаружили эту бутылку в погребах графини?
Фрау Зорн отрицательно покачала головой.
— Я никогда ничего не крала, тем более у госпожи графини. Эту бутылку подарил мне один любезный джентльмен.
— Рофферти! — воскликнул, сам не зная почему, Джон.
— Вы имеете в виду джентльмена с бакенбардами? — спросила фрау Зорн. — Я слышала, как его так называли, когда пряталась в зарослях. Нет, это не он… К тому же, я ничего не стала бы брать из рук этого негодяя!
— Как, вы знакомы с ним? — удивился Джон.
— Нет, но она знает его!
Пожилая женщина в несколько глотков опорожнила свой стакан и тут же снова наполнила его. Она явно немного захмелела.
— Но сегодня она не сможет схватить вас, вы находитесь здесь в полной безопасности. Как бы она ни жаждала завладеть вами, я не коснусь даже волоска на вашей голове, и то же самое скажет вам и Корешок!
— Корешок! — воскликнул Эксхем. — Оказывается, в этих краях полно знакомых, которых я никак не ожидал встретить здесь!
Фрау Зорн отпила глоток из своего стакана, подмигнула Джону и продолжила объяснения:
— Корешок — уродец, но человек он неплохой, и он очень признателен господину. Именно потому, что она хотела навредить вам, — она подчеркнула голосом слово «она», — Корешок решил убить ее. Я принялась умолять его не делать этого, да и вы, господин, тоже не сможете убить ее, хотя она жестокая и злобная, словно тигрица.
Корешок не хочет возвращаться к аптекарю Цукербайну, разве лишь, чтобы прикончить его, и я не стану возражать. Думаю, что он скоро разбогатеет, потому что сейчас у него уже десять серебряных талеров, и он не собирается тратить их. Он нашел работу, гораздо лучше прежней, но просил меня ничего никому не рассказывать, так что я лучше промолчу.
— Работу у господина, который может достать виски с Оркнейских островов? — спросил Джон, улыбнувшись, и кивнул на бутылку.
— Вы или очень умный человек, господин, — вскричала фрау Зорн, — или вы просто умеете угадывать, но я все равно ничего не скажу вам, потому что умею держать язык за зубами.
И она похлопала Джона по плечу.
— Когда Корешок станет богачом, мы с ним поженимся. Конечно, красавцем его не назовешь, но у него доброе сердце, а это стоит дорогого. Посмотрите, что он мне подарил!
Она выдвинула ящик из шкафа и выгребла из него горсть камней.
Эксхем плохо разбирался в минералогии, но он не мог не узнать сердолики и опалы, очень красивые и, по-видимому, довольно дорогие.
— Корешок знает, где их нужно искать, — восторженно сообщила фрау Зорн, — их там много, целые груды, настоящие горы!
Послышался сильный удар грома, короткий и резкий, словно выстрел из большой пушки.
— Молния ударила где-то совсем близко, — сказал Джон.
За ударом грома последовал протяжный грохот, который Джон принял за эхо в гулких коридорах замка. Но грохот продолжался, усиливался и стал больше напоминать шум, производимый обваливающимися с высоты камнями.
Фрау Зорн вскочила, бледная и дрожащая.
— Шум доносится с этой стороны… От Поющей башни… Она давно постепенно разрушалась… А теперь в нее ударила молния…
Джону показалось, что весь замок содрогнулся и зашатался.
Неожиданно распахнулась дверь, и кто-то ворвался в комнату. Джон не сразу узнал Корешка в этом существе, похожем на обезьяну.
— Бегите, — закричал он, — бегите отсюда, если хотите уцелеть… Они собирались завтра устроить взрыв в туннеле, и притащили туда несколько бочек с порохом. От удара молнии начался пожар, и огонь сейчас подбирается к пороху.
Снова послышался взрыв, сопровождаемый отчаянными воплями.
Все трое выскочили из комнаты. Темный коридор был освещен багровым пламенем, бушевавшим в дальнем конце.
— Бегите к центру замка, — крикнул Корешок, — эта его часть взлетит на воздух с минуты на минуту!
— Показывайте дорогу! — скомандовал Джон.
Он услышал неясные голоса; прозвучали призывы о помощи.
— Нет, не надо, остановитесь! — дружно закричали фрау Зорн и Корешок, но Джон повернулся и бросился к пожару.
С потолка сыпались камни, и он едва не упал, когда под ногами у него оказались груды щебня.
Снова раздался грохот, и он увидел среди языков пламени остатки рухнувшей деревянной перегородки, развалившейся, словно карточный домик.
Его ударила в лицо волна горячего воздуха, и едкий запах серы едва не заставил его задохнуться.
Он не понимал, где находится. Несмотря на взрывы и на бушующий пожар, он не смог удержать возглас удивления.
Сквозь языки бушующего огня он увидел за полуоткрытой дверью роскошно убранную комнату, ковры, кресла, зеркала…
И тут же его заставило отшатнуться жуткое зрелище: из этой комнаты на него уставилось стеклянным взглядом змеи невероятно уродливое лицо.
Из всклокоченных волос на бледный лоб стекала струйка крови, и под кровью Джон увидел отпечатанный раскаленным железом зловещий знак: шрам в виде красной звезды с семью лучами!
Это была женщина с улицы Таранн!
— Hilfe um Gotteswillen[31]! — услышал Джон отчаянный крик, раздавшийся за закрытой дверью в глубине комнаты.
Собрав все силы, Джон набросился на дверь, словно боевой таран.
Дверь рухнула, и на руки Джону упали два полуголых человека.
— Господин, отпустите нас, — дружно закричали они.
Джон увидел, что руки у них были связаны за спиной тонкими ремешками. Выхватив нож, он разрезал ремни.
— Вы, наверное, братья Мюкке? — спросил он, осененный неожиданной догадкой.
— Да, да! — отозвались они.
— Бегите отсюда как можно быстрее, мы потом поговорим с вами!
Они выскочили из комнаты и помчались бесконечными коридорами.
Внезапно на комнату обрушился ревущий ураган, и чудовищный вихрь, подхвативший Джона, словно жалкую куклу, швырнул его в бездонную пропасть. Он уже не увидел рушащиеся стены, падающий потолок. Все мгновенно стихло, и вокруг него заклубилась слепая ночь.
«Я пленник в странном доме на улице Таранн… Интересно, кто такой этот загадочный майор Джей?.. Сейчас появится эта костлявая мегера, вооруженная пистолетом, и на тарелке у нее будет что-нибудь несъедобное…» Это были первые мысли, родившиеся в сумеречном сознании Эксхема, за которые он судорожно ухватился.
Но, когда он попытался открыть глаза, у него ничего не получилось; мрак вокруг него не собирался рассеиваться.
— Но я же видел эту женщину убитой!
Его сознание понемногу прояснялось. К нему возвращалась память, в которой странным образом перепутались реальные события и химерические образы.
Очевидно, он все еще находился в бреду, когда услышал, как кто-то рядом громко плачет, то и дело называя его по имени.
— Джон, ах, Джон… Вы не смеете умирать… Мы никогда больше не расстанемся!
Маргарет… Да, он узнал ее голос.
Потом голос рядом умолк и наступила нескончаемая тишина. Чья-то невидимая рука несколько раз вливала ему в рот приятно пахнущую прохладную жидкость.
Джон хотел бы заговорить с этой невидимой самаритянкой… Или самаритянином… Но он не мог произнести ни слова.
— Может быть, я все же умер, и моя душа блуждает в потемках, пока не определится адрес, по которому она должна отправиться…
Его сознание чудесным образом прояснялось, но он по-прежнему не мог пошевелиться.
— Или я еще не умер, но нахожусь на пороге смерти… Говорят же, что умирающие продолжают некоторое время слышать?
Это шептали ему мысли, ясные и четкие, единственное, что продолжало жить в нем.
Он не ощущал ни малейшей боли, никаких страданий; ему казалось, что его тело стало легким, как пух, и иногда он даже чувствовал, что парит высоко в небе.
Это приятное ощущение неизбежно завершалось возникновением потребности отдохнуть, и он с удовольствием погружался в так же легко приходившее чувство покоя.
Он спал без снов, долго и спокойно. Просыпался, когда чья-то рука нежно касалась его лица, и прохладное питье тонкой струей лилось в его приоткрытый рот.
Возле него никто больше не говорил, только время от времени рядом звучали легкие, быстро затихавшие шаги.
Он не имел представления о времени, хотя иногда думал, что лежит много дней, если не недель.
Может быть, гораздо дольше? Как знать, может быть прошли месяцы и годы, потому что между мелкими незначительными событиями, происходившими вокруг него, могли протекать бесконечно длинные отрезки времени. Наверное, бездна времени помещалась между первыми словами, которые произнесла Маргарет возле него и следующей ее фразой:
— Джонни, неужели я тебя никогда больше не увижу?
Потом он долго существовал в темном безмолвном мире, пока, наконец, возле него не раздался совершенно необычный шум.
Первым звуком, который он услышал, было жужжание мухи, бившейся о стекло.
Потом послышался шум дождя. Потом раздались голоса.
— Генерал Вашхольдер!
Ему сначала показалось, что он прокричал эти слова, но сразу же понял, что они были произнесены мозгом, а губы его оставались немыми.
Старый генерал старался говорить очень тихо и медленно, но больной чутко улавливал каждое слово.
В палате явно присутствовал кто-то еще.
— Послушайте, доктор Крулль, вы можете, наконец, ясно сказать мне, как себя чувствует мой юный друг? Но прежде чем ответить, вы должны удостовериться, что он не может слышать нас.
Джон услышал, как врач подошел к нему и почувствовал на лице его дыхание.
— Сейчас он спит, но я не уверен, может ли он слышать нас, когда бодрствует. В случае подобных травм слух иногда оказывается последним нормально функционирующим чувством, а у умирающих он даже обостряется.
— В случае подобных травм… Но что именно происходит с ним, доктор?
— Я простой врач, господин генерал, и мой диагноз был не слишком точным до приезда профессора Айзенготта.
— Личного врача Его Высочества?
— Да, именно его. Мой диагноз заключался в установлении сильного повреждения мозга, вызванного мощным взрывом в замке Гейерштайн. В первые часы его пребывания здесь, в больнице Мейсена, у меня почти не было надежды.
«Ага, — подумал Джон, — значит, я уже не в замке».
— Доктор Айзенготт, — продолжал Крулль, — уверен, что сейчас опасности для его жизни не существует, но отдельные нервные центры в его мозгу были так сильно повреждены, что наступил не только паралич мышц, но отключились и органы чувств. Правда, он не уверен, что был затронут и слух.
— Но надежды на выздоровление имеются?
— Да, конечно. Доктор Айзенготт уверен, что осязание, серьезно пострадавшее в момент катастрофы, медленно восстанавливается. Но есть чувства, которых бедный юноша лишился навсегда.
— Надеюсь, это не зрение? — воскликнул генерал.
— Увы, Эксхем полностью ослеп, и, скорее всего, навсегда.
Стукнула открывшаяся дверь и чей-то голос сообщил о приходе посетителя.
— Его превосходительство королевский прокурор Гепп из Дрездена спрашивает, могут ли его принять?
— Пусть войдет, — ответил доктор Крулль.
— Боюсь, что о допросе пока не может быть и речи, не так ли, доктор? — спросил служитель закона, войдя в палату.
— Он жив, и пока это все, — печально ответил старый врач. — А вы закончили разбираться с этой трагической историей, господин прокурор?
— Все прошло без особых сложностей. Сейчас я в основном знаю, как была организована преступная шайка. Господи, я никогда не подозревал, что существуют такие ловкие мошенники!
— Вы можете открыто говорить обо всем? У вас нет профессиональных секретов? — поинтересовался генерал.
— Никаких секретов, господин генерал. Дело должно закончиться публичным процессом, на котором должны быть вынесены суровые приговоры. Я решил не предъявлять обвинение фрау Зорн и Корешку, которые не стали ничего скрывать. Ведь только благодаря их показаниям был арестован главный преступник. Это аптекарь Цукербайн — он уже признался во всем.
— Ах, мерзавец, — воскликнул генерал.
— Два его главных сообщника погибли во время взрыва. Я имею в виду Рофферти и его свирепую помощницу Труду Зорн.
— Зорн? — переспросил доктор Крулль.
— Да, Труда Зорн — это сестра Хильды Зорн, которую мы хорошо знаем. И Хильда сообщила мне, что в вечер катастрофы Труда бродила по замку с целью встретить капитана Эксхема и убить его. Но Хильда пыталась, как могла, помешать их встрече, так как боялась, что Эксхем, защищаясь, может застрелить сестру. Такая ситуация представляется мне вполне возможной, и я не могу приписать преступные умыслы Хильде Зорн.
Прокурор повернулся к генералу.
— Я посетил развалины. Как ни странно, но уцелел только склеп. И я заметил там нечто для меня непонятное — в склепе находятся погребения только старого графа Карла-Фридриха, его сына, юного графа Ульриха, и слуги Ульриха Пробста. Где же похоронена графиня Мария фон Гейерштайн, мать Ульриха и Эрны?
Эксхем услышал, как заворчал генерал:
— Сначала расскажите нам все, что вы выяснили в этой истории, а потом я, пожалуй, найду, что добавить, господин прокурор Гепп.
— Я могу сказать вам, что один важный преступник, имя которого нам известно, ухитрился скрыться. Но я пока воздержусь сообщать его имя, потому что…
— Ну, тогда я сам назову его, — фыркнул генерал. — Его зовут лорд Лидаун.
— Да, именно так с прошлого года стали называть полковника Рофферти.
— Не надо увиливать, Гепп. В этом деле замешан один знатный англичанин, которого лет двадцать назад лондонский суд признал виновным в нескольких гнусных преступлениях. Это был Холи Уэлсли, барон Лидаун, дальний родственник герцога Веллингтона. Ему удалось избежать виселицы и ссылки на галеры, но он был изгнан по приказу Питта.
— Вы удивительно хорошо информированы, генерал, — сказал кислым тоном прокурор.
— Я узнал об этом совсем недавно, и, должен сказать вам, не от случайного лица.
— Хорошо. Продолжайте ваш рассказ.
— Так вот, я знаю, что первый из Лидаунов появился в Саксонии, где нашел убежище у… скажем, у одного приятеля.
— У графа Карла-Фридриха Гейерштайна, которого стоит называть его родственником.
— Да, конечно. В это время в Гейерштайне произошло нечто ужасное. Молодая жена Карла-Фридриха неожиданно сошла с ума и во время сильного припадка подняла руку на одну из своих служанок. Да, это была страшная трагедия, — еле слышно пробормотал генерал. — Об этом стало известно, но саксонский суд из сочувствия к графу Карлу-Фридриху замял дело. Правда, графу пришлось обещать, что его жена будет навсегда заточена в замке.
Он устроил в подвалах замка настоящий подземный дворец, где отныне должна была жить графиня. С тех пор о ней ничего не известно, тем более что постановлением суда было запрещено спрашивать о ней.
Эксхем услышал, как кто-то опять вошел в комнату, и генерал заговорил с вошедшим.
— Никто не мог появиться здесь более кстати, чем этот господин, руку которого я только что с уважением пожал, — сказал генерал. — Так вот, Гепп, теперь вы узнаете всю правду об этом деле.
— Я кое-что услышал, остановившись перед дверью, — произнес голос, показавшийся Эксхему знакомым, — это у меня дурная привычка, от которой я никак не могу избавиться, но в данном случае она позволит мне сберечь ваше время, избежав нудного повторения, сказанного ранее.
Итак, я продолжаю ваш рассказ, господин прокурор.
Лидаун номер один появился в Гейерштайне и был принят очень тепло.
Тем не менее, он продолжал скрываться, поскольку, с одной стороны, боялся мести родственников своих прежних жертв, а с другой — был уверен, что Питт обязательно постарается продолжить преследовать его.
Нет, английский министр не опасался новых преступлений со стороны Лидауна, но знал, что тот готов на все, чтобы отомстить за свой позор, а Англия в это время была окружена врагами. И Питт не напрасно проявлял предусмотрительность, потому что Лидаун неоднократно встречался с Фуше и Талейраном. Мы не знаем, о чем они говорили, но это, в общем, не имеет значения, так как проблемы высокой политики не относятся к нашему делу.
Целый год Лидаун провел в замке затворником, пока не совершил очередное преступление. В лесу в окрестностях Гейерштайна он убил какого-то несчастного браконьера.
Карл-Фридрих не сообщил об этом властям, но запретил Лидауну выходить из замка. По-видимому, он держал его, как пленника, в подземном дворце, где находилась его жена, но достоверно это не известно.
Однажды Лидаун узнал, что основание, на котором был воздвигнут замок, скрывает невероятно богатое месторождение драгоценных камней — опалов, сардоникса, авантюрина… Похожее месторождение известно в Ольденбурге, но здесь оно было гораздо богаче.
Что произошло потом? Он попытался убедить Карла-Фридриха начать добычу цветных камней, но старый упрямец отказался. После этого Лидаун много лет продолжал жить в Гейерштайне, лелея постоянно возрастающие чувства гнева и отчаяния. Он был беден, как Иов[32], и не переставал мечтать о близком, но недоступном богатстве.
Когда старый граф умер, владение замком перешло к его сыну и дочери. Я забыл сказать вам, что они не знали, что их мать находится в подземном дворце и считали ее умершей.
Лидаун решил, что теперь у него развязаны руки, но это оказалось роковой ошибкой. Наследники не только запретили ему превратить Гейерштайн в рудник, но и дали понять, что его нахождение в замке крайне нежелательно. Это был тяжелый удар для авантюриста, но он не счел себя побежденным.
В его колчане еще оставались стрелы: он решил шантажировать Ульриха и Эрну мрачной историей их матери, живой и спрятанной под землей.
К этому времени Лидаун взял в жены жительницу Холлендорфа Гертруду Зорн, женщину с сильным характером и крайне жестокую. Не стану много говорить о ней, но замечу, что она была беспредельно предана мужу, став по сути его рабыней, готовой на все, чтобы угодить ему.
Их жизнь до самого конца была непрерывной цепью заговоров и преступлений.
Трудно сказать, как сложились отношения хозяев Гейерштайна и Лидауна после разрыва; для меня многое остается неясным и, скорее всего, таковым и останется.
С целью запланированного шантажа, о котором я упоминал, преступники похитили безумную графиню.
Но их ожидал очередной удар — женщине удалось бежать, когда они находились в труднодоступной горной местности. Лидаун был готов перевернуть небо и землю, чтобы отыскать ее, но все его усилия оказались бесплодными.
Прокурор Гепп прервал рассказчика:
— Когда Карл-Фридрих женился, он уже был человеком в возрасте; если мне не изменяет память, его жена тоже была не слишком молодой. Возможно, она тоже покинула мир живых.
— Это весьма вероятно, — продолжил незнакомец. — Но Лидаун не был человеком, который легко сдается. У него оставалась главная цель — завладеть Гейерштайном, устранив все помехи.
Он исчез, так что Ульрих, Эрна и слуги потеряли его из виду. В действительности же он не покидал Гейерштайн, а обосновался в никем не посещаемой закрытой для всех части замка; с внешним миром он общался только через посредство Труды и, может быть, ее сестры Хильды. Чем он занимался? Возможно, он разрабатывал месторождение с помощью Труды, для которой в качестве стимула он не исключал и плетку. Но отдача оставалась более чем посредственной для его неутоленного стремления к богатству. Ему были нужны помощники.
Из Мейсена стали исчезать крепкие молодые люди, прежде всего рыбаки, проводившие на реке ночи напролет.
Юлиус Цукербайн, который из всего умел извлечь выгоду, удачно вошел в дело. Он отправлял к рыбакам своего слугу Корешка с питьем, в которое подмешивал сильное снотворное. Хлебнув этого напитка, бедняга приходил в себя в подземных туннелях Гейерштайна, где отныне ему приходилось трудиться денно и нощно под безжалостным надзором Труды, вооруженной плетью и пистолетом.
— Семеро несчастных молодых людей пропали, — пробормотал прокурор, — и только братьям Мюкке удалось спастись благодаря отважным действиям капитана Эксхема.
— Да, семь рабов Лидауна погибли от истощения, — согласился незнакомец, — хотя некоторые могли быть убиты Трудой при попытке к бегству.
— Цукербайн сознался во всем, — снова заговорил прокурор. — Конечно, нам пришлось применить весьма сильные средства, чтобы развязать ему язык. Так или иначе, но мы узнали правду.
— Лидаун получил немало звонких монет, — продолжал незнакомец, — продавая добытые под землей драгоценные камни, но этого ему показалось мало.
Теперь ему был нужен весь Гейерштайн! Он отправил Цукербайна к Эрне с предложением руки и сердца, но та решительно отказалась и выгнала аптекаря.
Тем временем вся Европа забурлила, и обстановка стала неудобной для реализации планов благородного негодяя.
Он покинул сначала Саксонию, потом и Германию, попытался затеять интриги в Бельгии и во Франции, при этом завязал контакты как с союзниками, так и с врагами и, в конце концов, познакомился с майором Рофферти, человеком готовым на все, лишь бы это обещало деньги. В это время у майора завязались, благодаря умелой лести, прекрасные отношения с герцогом Веллингтоном.
Я уверен, что Лидаун был безумцем, но даже в больном мозгу могут появиться гениальные идеи.
Именно так я могу, не колеблясь, оценить его новый план. Вот этот план в общих чертах, без деталей.
План основывался на поразительном сходстве между юной благородной англичанкой мисс Маргарет Грирсон и молодой графиней Эрной фон Гейерштайн.
Были задействованы все рычаги, чтобы заставить Маргарет выйти замуж за Рофферти. Если Ульрих и Эрна исчезнут, Маргарет с легкостью сможет занять место Эрны, после чего Лидаун станет законным хозяином Гейерштайна и его неисчерпаемых подземных богатств.
Джон Эксхем отдал бы все на свете, чтобы иметь возможность дать выход своему отчаянию — его мозг словно пронзил ослепительный луч света: неужели Маргарет приняла участие в этом отвратительном плане?
Но паралич не проходил… Он слышал все, но не мог ничего поделать, не мог даже пошевелить пальцем. Может ли даже в аду существовать более жестокая мука?
Но безжалостный рассказчик продолжал:
— Ему нужно было избавиться от Джона Эксхема и, конечно, от Пробста. Эксхем считался женихом Маргарет Грирсон. Это препятствие удалось преодолеть благодаря ослеплению Веллингтона во всем, что имело отношение к Рофферти, и отпрыск древнейшего британского рода добился замужества с Маргарет Грирсон.
Догадался ли верный Пробст о связанной с этим браком угрозе, или им руководило предчувствие, характерное для умных людей с тонкой нервной организацией? Я не смогу ответить на этот вопрос, потому что не умею читать чужие мысли.
Кое-что позволяет мне предположить, что у Пробста имелись обоснованные подозрения; поэтому он раздобыл миниатюрный портрет мисс Грирсон и, использовав небольшое количество краски, изменил на портрете цвет волос девушки — именно в этом заключалось основное различие между Маргарет и Эрной. Пришедший в гости к Ульриху Эксхем увидел этот портрет, который позже Пробст передал ему.
Вы спросите: почему? Пробст чувствовал приближение своей смерти и знал, что без него графиня Эрна и замок Гейерштайн останутся без защиты, так как Лидаун продолжал добиваться и руки девушки, и замка.
— И Пробст попытался сделать из Эксхема нового ангела-хранителя Эрны! — воскликнул прокурор. — Он надеялся, что поразительное сходство Эрны и Маргарет позволит Эксхему, потерявшему Маргарет, влюбиться в Эрну! Какой искусный ход!
— Возможно, вы правы, господин прокурор, — сухо согласился собеседник. — Но Лидаун тоже предвидел такой вариант событий, и начал действовать. Ульрих, записавшийся в армию, мог погибнуть в любой момент. Так как он остался жив в Дрездене и на поле Ватерлоо, потребовалась пуля наемного убийцы, чтобы вывести его из игры. Но на пути по-прежнему стоял Эксхем. Он пережил множество опасных приключений, в которых мог не раз лишиться жизни, но у него тоже имелся свой ангел-хранитель, помогавший ему выпутаться из самых опасных ситуаций.
— И я теперь знаю этого ангела-хранителя! — воскликнул прокурор. — Знаю того, кто оказал ему последнюю услугу, похитив из его вещей металлическую семилучевую звезду. Ведь с ее помощью Эксхем смог бы открыть вход в штольню под замком, где вполне мог погибнуть, так как Провидение немного запоздало, обрушив на замок молнию, взорвавшую склад пороха для горных работ.
— Генерал Вашхольдер, — сказал прокурор, — вы до сих пор не представили мне господина, которому я пожимаю руку с восхищением и благодарностью.
— Вероятно, я не должен далее хранить его имя в секрете, — ответил генерал. — Поэтому я представляю вам полковника Лисетта, шефа английской полиции, в настоящее время аккредитованного при королевском дворе Саксонии.
Это был Сайрус!
Эксхем почувствовал такой приступ отчаяния, что потерял сознание. Сначала его едва не убило известие о том, что Маргарет оказалась сообщницей банды преступников! Теперь же рядом с ним оказался Сайрус, а он продолжал лежать неподвижным бревном!
Это было слишком для его сердца и травмированного мозга.
Во второй половине дня два всадника спешились у ворот замка Гейерштайн. От гордого сооружения оставалось не так уж много, и уцелевшие сильно поврежденные стены грозили обрушиться в любой момент.
— Я хотел бы осмотреть рудник, полковник Лисетт, — сказал королевский прокурор.
— Тогда мы должны поторопиться, господин прокурор, потому что взрыв нарушил горизонт подземных вод, и вода сейчас поступает в штольню со всех сторон. Через несколько дней рудник будет затоплен, и его никогда не удастся восстановить. Впрочем, я хочу показать вам нечто другое. Жаль, что Эксхем потерял зрение, так как бедняга мог бы тоже увидеть нечто стоящее.
Он подвел прокурора к большой каменной глыбе, из-под которой торчал непонятный предмет, напоминавший груду грязного тряпья.
— Зеленый редингот с фалдами! — пробормотал прокурор.
— Все, что осталось от лорда Лидауна! — негромко произнес Сайрус Лисетт.
Прокурор с отвращением отвернулся.
— Глыба раздавила его голову в лепешку, — тихо сказал Сайрус, словно самому себе. — Поблагодарим Господа, что мы не увидим этого. Он выглядел страшно: смертельно бледное лицо, раздувшаяся, как пузырь, голова, похожая на голову чудовища из кошмарного сна… Англии не стоит жалеть, что он не был повешен.
— Или обезглавлен в Дрездене за убийство Ульриха фон Гейерштайна, — мрачно добавил прокурор.
На этом завершилась погребальная церемония над телом благородного человека, которого могла ожидать блистательная карьера, если бы он использовал свой ум для достойных целей, а не выбрал дьявола в качестве наставника.
— Подайте мне руку, Ларкинс, я хочу немного погулять в саду.
— Наверное, милорд не знает, что этой ночью шел сильный снег.
— Нет ничего удивительного в снегопаде в это время года. Но я немного запутался в календаре. Какое сегодня число?
— Десятое декабря, сэр. Сегодня милорда должен посетить известный французский профессор.
— Господин Дюпюйтрен?
— Да, у него действительно такая фамилия, сэр, но мне не удается правильно произнести ее.
— Это человек, которого можно назвать светочем науки, но совсем не обязательно, что он сможет вернуть мне свет!
— Милорд простит меня, если я осмелюсь возразить. Ученый господин с трудной фамилией сказал господину Макинтайру, что если операция пройдет успешно…
— Ладно, ладно, Ларкинс…
— …то милорд сможет увидеть горящие свечи на новогодней елке.
— У нас не будет новогодней елки, Ларкинс.
— Леди Дьюкен сказала мне, что пришлет нам…
— Если так, то пусть она сама и украшает ее!
— Нет сэр, украшением должна заняться другая дама…
Джон Эксхем возмущенно помотал головой.
— Сколько раз я говорил вам, Ларкинс, не упоминать при мне эту даму. Я говорю вам в последний раз, что я не хочу иметь никаких дел с леди Лидаун, даже в случае, если она вернула себе девичью фамилию.
— Да, ее сейчас зовут Маргарет Грирсон…
— Не упоминайте это имя, Ларкинс.
— Как будет угодно милорду, но…
— Никаких но, Ларкинс!
Нельзя было не заметить, что этот разговор крайне огорчил старого верного Ларкинса.
— Я всего лишь слуга, сэр, и человек простой, к тому же очень старый, но это не значит, что у меня нет сердца. Она ежедневно появляется здесь и обеспокоенно, со слезами на глазах, спрашивает о вашем состоянии.
Когда однажды я смог сказать ей, что к милорду вернулась способность говорить, она упала на колени и принялась пылко благодарить Господа.
— Ларкинс, — тихо спросил Эксхем, — она приходила сюда?
— Милорд в это время спал, — уклончиво ответил слуга.
— Но она была здесь?
Ларкинс, наконец, не выдержал и сказал все, что он думает.
— Да, она была здесь, сэр. Теперь вы можете уволить меня, если сочтете нужным. Она пришла и стала умолять меня позволить ей только взглянуть на вас, всего один раз. У меня есть сердце, и оно не каменное… Ах, милорд, она так горько плакала…
— Она была здесь… Возле меня?
— Возле вас, сэр, — заявил Ларкинс. — Она опустилась возле вас на колени и принялась взывать в молитвах уж не знаю, к каким святым… Более того…
Ларкинс прикусил губу и замолчал.
— Говорите!
— Она поцеловала милорда!
В дверь вошел, постучавшись, слуга.
— Господин профессор Дюпюйтрен из Парижа!
— Господа! — произнес великий французский хирург ровным холодным голосом, каким он обычно читал лекции. — Надеюсь, вы смогли убедиться, что этот случай совсем не такой сложный, каким его видели немецкие врачи. У пациента никогда не было паралича зрительного нерва, он просто был сдавлен сгустком крови. И мне удалось его убрать.
— Следовательно, его зрение должно восстановиться? — спросил один из присутствовавших офтальмологов.
— Безусловно. Пациент мужественно перенес операцию, хотя можно предположить, что введенное ему снотворное не могло полностью устранить болезненные ощущения. Теперь я готов передать больного вам без малейшего беспокойства за его судьбу. Через три дня вы, доктор Вильсон, можете снять повязку с его глаз. Но сделайте это вечером при умеренном освещении.
Вслед за этим мировая знаменитость покинула помещение.
— Через час Эксхема разбудят, — сказал доктор Вильсон Макинтайру, также собираясь уходить. — Мое присутствие более не необходимо. Но вы можете остаться возле пациента, чтобы убедить его в успехе.
Едва врач ушел, как дверь снова отворилась.
Макинтайр вскочил.
— Ваша светлость, — растерянно пробормотал он.
— Тише, тише, Макинтайр. Что сказала французская знаменитость?
— Профессор сказал, что через три дня к Эксхему вернется зрение. Он посоветовал мне успокоить Эксхема и убедить его не терять надежду.
— Благодарю, Макинтайр… Да… Скажите также Эксхему, что я… Гм… Что я сожалею… о многом, что случилось… Что я очень сожалею и постараюсь исправить все, что еще может быть исправлено!
Макинтайр заметил странно заблестевший взгляд посетителя.
— Подозреваю, что меня можно назвать тупым ослом, — пробормотал он, когда посетитель вышел из комнаты, — но мне показалось, что в глазах герцога Веллингтона блеснули слезы.
Ларкинс заглянул в комнату, слегка приоткрыв дверь.
— Полковник Макинтайр… Пришла дама…
— Тише, — шепнул полковник, — не нужно будить его раньше времени.
— Разрешите ей взглянуть на милорда через приоткрытую дверь, — взмолился Ларкинс.
— Тише! Он шевелится, сейчас проснется… Он что-то говорит!
Эксхем, как будто не совсем проснувшийся, негромко пробормотал несколько слов.
— Уходите, Маргарет… Ваше сходство с ней стало проклятьем для меня… Эрна… Моя дорогая, моя удивительная Эрна…
За дверью послышался шум. Раздался душераздирающий крик. Макинтайр вскочил и шагнул к двери.
— Боже, — закричал Ларкинс, — она упала в обморок!
— Осторожней со светом, — сказал доктор Вильсон. — Вы зажгли слишком много свечей, некоторые из них нужно погасить, леди Дьюкен. Так, теперь хорошо… Я снимаю повязку. Капитан Эксхем, не открывайте сразу глаза, подождите несколько секунд… Так, хорошо. А теперь приоткрывайте глаза, но очень и очень медленно, так медленно, как только можете.
Джон подчинился. Адская вспышка заставила его вскрикнуть от боли, и он снова закрыл глаза.
— Ничего страшного, — успокоил его доктор, — этого следовало ожидать. Приоткройте снова глаза, Эксхем, на этот раз у вас получится лучше.
Джон осторожно приподнял веки, казалось, ставшие свинцовыми. Он увидел светлые пятна, что-то темное… Потом увидел язычки огня и понял, что это свечи. Пламя свечей было невероятно, болезненно ярким.
— Все будет хорошо! — вскликнул доктор Вильсон. — Теперь откройте глаза шире, смелее! Посмотрите вокруг, капитан Эксхем! Вы ведь можете видеть меня?
Джон увидел стоявшего рядом Ларкинса, стиснувшего руки, словно для молитвы, затем Макинтайра, шумно сморкавшегося, и леди Дьюкен, радостно хлопавшую в ладоши.
— Вы узнаете меня, Джон? — воскликнула пожилая леди.
— Да, конечно, миледи… Я даже узнаю вашу изящную зеленую шляпку.
— Можно подумать, что после нескольких месяцев слепоты вы не способны ни на что иное, как только любоваться дамскими шляпками… Но у меня есть нечто более интересное для вас! Оглянитесь, Джон!
На лице больного появилось выражение гнева.
— Ларкинс, попросите эту даму немедленно уйти отсюда!
— Ни в коем случае! — сердито крикнула леди Дьюкен.
— Маргарет… — Джон замолчал, и его глаза широко раскрылись.
Она стояла перед ним, бледная и неподвижная, словно статуя. Блики света от новогодней елки падали на ее лицо, расцвечивая его тенями.
И ее волосы не были светлыми; темные пряди казались золотисто-каштановыми.
— Эрна!
— Ах, Джон! Дорогой мой! — воскликнула она и обняла его, не пытаясь сдержать слезы.
— Капитан Эксхем! — строго обратилась к Джону леди Дьюкен. — Я вижу, что ваше зрение восстановилось, но мне хотелось бы понять, восстановился ли ваш рассудок?
— Я очень надеюсь на это, миледи! — улыбнулся Джон.
— Рассудок вам пригодится. Эрна готова многое вам простить, противный повеса. Вы едва не выгнали ее, словно попрошайку, или какую-нибудь потаскушку. Фу, как не стыдно так вести себя с графиней Гейерштайн!
Но вы, разумеется, не могли знать, что Маргарет… Что леди Лидаун не смогла пережить позор своего мужа. Бог пожалел ее бедную слабую душу… Сейчас вам нужно правильно воспользоваться своими новыми глазами, чтобы внимательно посмотреть на Эрну и понять, как вы могли так долго и так жестоко заставлять ее страдать! Но сейчас постарайтесь воспользоваться своим слухом.
— Я весь внимание, миледи!
— Герцог Веллингтон не возражает, чтобы одна из его кузин вышла замуж за лавочника.
— Что это значит? — в голосе Джона прозвучало неподдельное изумление. — О какой кузине герцога вы говорите? Разве вы только что не сказали, что Маргарет покинула наш мир?
— С чего вы взяли, что речь идет о Маргарет? Жаль, что с нами нет этого педанта Сайруса, который мог бы рассказать вам, что в свое время старый граф Карл-Фридрих женился в Ганновере на англичанке, урожденной герцогине Уэлсли. А теперь, сэр Джон Эксхем — вас с полным правом можно так называть, — я спрашиваю вас, собираетесь ли вы жениться на моей дочери?
— Уэлсли… Ваша дочь… — Джон был ошеломлен услышанным. — Леди Дьюкен, вы в своем уме?
— Я всегда старалась не терять рассудок. А для вас я скажу, что я сестра скончавшегося Холи Уэлсли, лорда Лидауна, а также Мэри Уэлсли, графини фон Гейерштайн, матери Ульриха и Эрны!
В конце июня 1824 года перед таверной «У друзей бутылки» в Мейсене остановился дилижанс.
Выскочивший на улицу Лебеволь помог сойти на землю даме, мужчине и трем детям.
«Кажется, я где-то их видел?» — подумал он.
Раздавшееся в зале таверны рычание заставило всех вздрогнуть.
— Чего хочет господин генерал? — поинтересовался трактирщик.
Но старый Вашхольдер довольно грубо оттолкнул его и выскочил на улицу.
— Графиня Эрна… Сэр Эксхем… Три отпрыска, три мальчугана, браво… Ах, узнаю Карла-Фридриха, моего крестника, который, конечно, не носит мое имя, но так и должно быть, именно так… А этот, несомненно, Ульрих, но кто этот карапуз?
— Артур…
— Ну, готов поспорить на десять бутылок вина, что над купелью его держала рука железного герцога! Уверен, что не проиграю!
— Его милость герцога Веллингтона действительно зовут Артуром, — улыбнулась Эрна фон Гейерштайн. — Но, когда малыш начинает капризничать, мы называем его Корешком.
Старый генерал рассмеялся:
— Как же, вспомнили Корешка! У него дела идут прекрасно, ведь он сейчас владеет аптекой своего прежнего хозяина, мэтра Цукербайна, отдавшего Богу душу на виселице в Дрездене.
Он хорошо разбирается в травах, а его жена Хильда стала настоящей дамой! Они буквально поклоняются некоему капитану Эксхему и некоему полковнику Лисетту.
— А как поживают добрые мейсенские буржуа? — со смехом поинтересовался Эксхем.
— Они переименовали одну из улиц города в улицу капитана Эксхема. Состоялось торжественное собрание, на котором Рор, Веттерфане и Шпиесглас с утра до вечера изливали похвалы в вашу честь.
— А как поживает добряк Ганс Пиперман? — спросил Эксхем.
— Неважно! — пробурчал генерал.
— Что с ним? — удивилась Эрна. — Он мне очень нравился.
— Он узнал, что несколько лет назад полковник Лисетт украл у него двух фазанов; правда, Пиперман получил за них серебряный талер. Не знаю, как он разбирался с полковником, но вскоре Лисетт взял его под опеку. Сейчас господин Ганс Пиперман возглавляет королевскую полицию в Дрездене. Вот и не верьте мне, что у него плохо сложилась судьба!
На следующее утро дилижанс с теми же пассажирами двинулся дальше к замку Гейерштайн. Он был завален розами и тюльпанами.
Когда он остановился на внутреннем дворике, где среди руин стоял небольшое деревянное строение, к нему подошел, хромая, старик.
— Я ждал вас, господа, — произнес он глухим голосом.
— Мой добрый Леонар! — воскликнула Эрна, обнимая его.
— Я хорошо ухаживал за могилами, графиня, — сказал старик.
Дети завалили цветами три надгробных плиты.
Эрна, указав на могилу Пробста, шепнула мужу на ухо:
— Если наш четвертый ребенок будет мальчиком, мы назовем его Иоганн-Петер…
Загадочная птица — L’oiseau mystérieux
Серое «существо» — La «chose» grise
Золотистая жужелица — Le carabe doré
Синий плащ — Le manteau bleu
Черная бабочка — Papillon noir
Чудовище Мейнленда — Le monstre de Mainland
Темпест ужасный — Tempest le terrible
Странный Джимми — L’étrange Jimmy
Серая погибель — Le péril gris
Сказочный змей — La vouivre
Гуру — Le guru
Есть люди, уверенные, что они делают доброе дело, когда под предлогом борьбы за правду стараются развеять мистификацию, созданную Жаном Рэем / Джоном Фландерсом, сводя его легенду к набору выдумок. В последнее время создается впечатление, что они добились успеха. Тем не менее, их концепция разрушается самим Жаном Рэем.
Я не буду останавливаться здесь на историях, опубликованных под псевдонимом «Капитан Билл» и морских историях, подписанных Джоном Фландерсом, чтобы показать огромный объем его познаний, относящихся к судовождению и миру моря как на поверхности, так и под волнами. Ни один специалист, проведи он на море всю жизнь, не смог бы привести больше подробностей, причем исключительно точных. Мне, возможно, стоит напомнить посвящение автора на экземпляре «Последних Кентерберийских рассказов» с иллюстрациями Р. Де Рийка:
В данном контексте море не имеет особого значения. В этой книге мы постараемся познакомить читателя с рассказами, описывающими удивительные и нередко фантастические случаи из области зоологии. Те, кто любит животных, не забудут страницы этой книги, в которой существа, описанные гением Жана Рэя, относятся к вселенной как человеческой, так и, иногда, сверхчеловеческой.
Вот уже несколько лет, как у меня зародилась идея собрать истории Жана Рэя / Джона Фландерса, образующие подборку под названием «Фантастический бестиарий». Но, как и в случае с историями ужаса, в этих рассказах присутствует значительная доля реальности, и не всегда удается точно установить, где она кончается и начинается фантастика.
Некоторые из этих рассказов анекдотичны, другие просто забавны, а иногда по-настоящему жутки. Есть и такие, которые по стилю приближаются к волшебным сказкам, и в этом нет ничего удивительного для тех, кто знает, что значительная часть творчества Жана Рэя / Джона Фландерса относится именно к сказкам с иногда бредовым юмором, с бьющим через край воображением и стилем, приближающимся к лучшим образцам народных и классических сказок.
Некоторые из важных для нас текстов были опубликованы в «Бельгийском журнале» и выглядят как эссе — например, «Серая погибель» (с подзаголовком «Крыса»). Это эссе было опубликовано в марте 1929 года и имеет важное значение для общей характеристики творчества Жана Рэя / Джона Фландерса.
Собаки представлены в повести «Темпест ужасный». Эта повесть не может удивить всех, кто близко знал Жана Рэя. Однажды в Авербоди я видел, как он написал на открытке «Целую. Папа» и добавил адрес. Я спросил: «Ты пишешь дочери?» Вместо ответа он протянул мне открытку, и я прочитал под его адресом в Генте имя адресата: «Его светлости Киму».
Его друг и постоянный собеседник отец Даниэль де Кезель однажды сказал мне: «Джон (Джон Фландерс) любил собак и считал, что они после смерти должны находиться на небе, иначе святой Франциск Ассизский стал бы протестовать». Его пес Ким был наследником Клорри. Эти собаки были его друзьями, они ели в компании с ним, и он баловал их. Когда Клоппи состарился и стал болеть, почти потеряв способность передвигаться, кто-то посоветовал безболезненно усыпить его у ветеринара. И вы знаете, что сделал Джон? Он зажег свечу перед моей фотографией и стал молиться, обращаясь через меня к Господу, чтобы тот помог Клоппи умереть естественным образом, без вмешательства ветеринара. Не успела свеча догореть, как Клоппи тихо скончался. И Джон был уверен, что Господь откликнулся на мою просьбу».
Под этим углом зрения становится понятнее его письмо, отправленное отцу Даниэлю 17 июля 1962 года: «С Кимом все очень плохо. Мы все больше беспокоимся за него, и я не сомневаюсь, что именно в связи с этим мне самому тоже стало плохо».
К этому времени относится также полученное мной письмо с удивительными словами: «Мой пес состарился. Он подползает к моим ногам и смотрит в лицо своему хозяину. Я — божество для него. А к чьим ногам должны подползать мы?»
Смерть Кима вскоре после смерти друга Рэя Мишеля де Гельдероде явилась для него суровым ударом. Он прислал мне обычную белую открытку, в которой писал о своей глубокой печали в связи с уходом его лучшего друга. То, что он назвал своего последнего пса Кимом, было не случайно. Жан Рэй / Джон Фландерс любил Киплинга и его «Книгу джунглей», и многие его рассказы были, несомненно, навеяны произведениями великого английского писателя.
Когда я попросил дочь писателя Жана Рэя / Джона Фландерса, мадам Де Ланг де Кремер рассказать мне что-нибудь в связи с сюжетом сборника, она написала мне письмо в стиле, напомнившем мне стиль ее отца:
Все сказанное выше помогает нам познакомиться с несколькими сказочными и необычными животными, которые с огромным талантом описаны Жаном Рэем на страницах этого сборника.
В самом начале прошлого века в Глазго продолжал существовать прибрежный квартал, расположенный между верфями «Халетт & Халетт» и рекой Клайд. Это был грязный пятачок с древними домишками, доведенными до полуразрушенного состояния водами, как небесными, так и земными. Он был известен как поселок Сен-Брилл. Вы напрасно попытаетесь найти в справочниках имя этого святого, впрочем, существовавшего в качестве покровителя всех бедняков, обитающих на морских берегах. В поселке имелись подозрительные таверны, отпускавшие напитки в долг, и столь же подозрительные мелкие торговцы. На прилавках под открытым небом, перед фасадами, словно изъеденными проказой, они раскладывали свежую добычу, собранную во время морского отлива, а также птицу сомнительного качества и козье мясо. Местный портовый сброд охотно посещал поселок, где обычно находил надежное укрытие от речной полиции и королевских судебных исполнителей.
Забавно, но в самом сердце этого лабиринта уродства и нищеты находилось красивое богатое здание, которое обитатели Сен-Брилла с гордостью называли замком Масгрейва.
Все окна этого капитального строения из серого камня были закрыты дубовыми ставнями, а из его монументальных труб дым не поднимался уже много лет. Несмотря на это сенбриллийцы, как называли жителей поселка, утверждали, что последний хозяин Масгрейва продолжал жить в нем, одинокий и загадочный.
Действительно, дважды в месяц маленький тщедушный человечек с хитрой физиономией, в сопровождении сержанта королевской полиции, открывал тяжелую резную дверь и входил в дом, старательно закрывая дверь за собой. Оставался он в величественном и мрачном здании обычно не дольше часа.
Вокруг замка Масгрейва располагались скособоченные домишки с выбитыми стеклами и с выгоревшими при неоднократно повторявшихся пожарах деревянными частями строений, после чего они, как правило, оказывались окончательно заброшенными.
Уцелевший от огня подвал одной из хижин был арендован местным оригиналом Соломоном Беллом, он же просто Сол Белл, использовавшим подвал в качестве мастерской, лавочки и одновременно жилья, в котором он обитал вместе с внуком Дерриком, которого местная ребятня прозвала Черным Рикки, несмотря на то, что шевелюра у него была светлая, как пшеничные колосья.
Чтобы ознакомиться со странными сокровищами Сола Белла, в его святилище нужно было спуститься по лестнице в семь ступеней.
Вообще нужно сказать, что обитатели Сен-Брилла даже гордились заведением Сола, носившем звучное название «Кабинет естественной истории». Это престижное определение было написано на доске красными буквами; оно дополнялось коротким рекламным текстом:
«Соломон Белл, таксидермист. Изготовляет чучела собак, кошек и птиц, придавая им естественный облик. Продает и покупает редкие экземпляры. Специализируется на морских птицах».
Дождливым сентябрьским вечером 1802 года старый Сол зажег снабженную водяной линзой лампу, бросавшую холодный зеленоватый свет на верстак со странными инструментами, необходимыми для его не менее странной профессии.
Старый таксидермист выглядел озабоченным; он то и дело посматривал на большие часы из желтой меди, висевшие на стене.
— Что-то Рикки опаздывает, — пробормотал он, — наверное, парень снова отправился за добычей и шляется по берегам реки вместо того, чтобы сидеть на занятиях в школе. Подумать только, что я хотел, чтобы он стал ученым, профессором естественной истории, тогда как он отдает все время ловле рыбы, устройству ловушек на водоплавающих птиц и дракам с юнгами курсирующих по Клайду парусников.
Чья-то тень упала на ведущую в подвал лестницу, и Сол, решивший, что к нему наведался случайный клиент, обратился к вошедшему с приветствием.
— Вы действительно рады моему появлению, Соломон Белл? — пропищал тонкий голосок. — Следует ли из этого заключить, что вы просто не узнали меня, или что у вас появились деньги, чтобы рассчитаться за трехмесячную задержку с оплатой аренды?
— Боже мой, это же вы, мсье Лампрей, — воскликнул старик, разглядев костлявую физиономию посетителя особняка Масгрейв.
Зашеус Лампрей, адвокат, поверенный и вообще деловая личность, занимающаяся всем, что так или иначе имеет отношение к закону, обладал в Глазго и его окрестностях репутацией опасного человека. Он спустился мягкими шагами по ступенькам лестницы, выбрал наименее кривоногую табуретку, сел и уставился своими красными глазками на верстак.
— Увы, — бросил он, — если я попытаюсь продать весь этот хлам на рынке в Сен-Дунстане, то я не выручу и двух крон, тогда как вы, Соломон Белл, задолжали мне шесть. Шесть крон, и это не учитывая набежавшие проценты и судебные издержки. Мой дорогой, я уверен, что вы неизбежно окажетесь в долговой тюрьме, если наши отношения будут продолжаться таким образом.
Таксидермист печально понурил голову.
— Времена успешной торговли давно прошли, сэр, — промолвил он. — Когда я обосновался в этом квартале, а это было сорок лет назад, вскоре после пожара, уничтожившего соседние домишки, у меня быстро образовалась хорошая клиентура. Обитатели замка Масгрейв почтили меня своим доверием, и именно мне довелось сделать чучело орла с Грампианских гор, украшающее камин в голубом салоне замка. Ах! Почему это замечательное поколение настоящих джентльменов так печально оборвалось?
— Пустая болтовня! — буркнул законник. — Речь идет об оплате вами аренды помещения. Я являюсь сборщиком выплат за все имущество Масгрейва, и этот подвал принадлежит ему, как и все, что осталось от окружающих его строений. Белл, я не могу и не хочу учитывать сантименты!
— Это ваше право, мсье Лампрей, — сказал таксидермист, — и, возможно, даже ваша обязанность, но если бы сэр Дуглас Масгрейв еще был жив, я уверен, что он дал бы мне время, необходимое для погашения моей задолженности.
— Оставьте мертвых в покое, — проворчал Зашеус Лампрей.
Соломон Белл покачал красивой седой головой.
— Я никогда не слышал, что сэр Дуглас умер, — медленно произнес он. — Об этом молчат даже слухи, которые распространяют местные сплетницы…
— Слухи о том, что владелец особняка скрывается в здании, а я регулярно снабжаю его продовольствием, — ухмыльнулся адвокат. — Прекрасно, друг мой, вам остается только позвонить в его дверь или взять молоток и постучаться к нему, чтобы испросить аудиенцию. Ха-ха-ха!
Сол открыл небольшой застекленный шкаф и достал из него чучело великолепной птицы, оперение которой отливало серебром в свете лампы.
— Это поганка с белым хохолком, — сказал он. — Любой кабинет естественной истории в Лондоне обязательно купил бы это чучело за хорошие деньги. Но мне не хочется совершать такое длинное путешествие, и я не знаю никого, кто проделал бы его вместо меня.
Лампрей с отвращением посмотрел на чучело.
— Разумеется, я не собираюсь ехать в Лондон, но я готов взять чучело у вас в счет частичного погашения долга. Это даст вам передышку на месяц, а, может, и на полтора.
— Забирайте его, сэр, — пробормотал старик, — хотя мне и не нравится, что я отдаю его человеку, ничего не понимающему в естественной истории. Кстати, не забывайте, что это птица, приносящая несчастье, птица-призрак, как ее часто называют. И она изображена на гербе Масгрейвов, — добавил он почти шепотом.
Лампрей разразился сардоническим смехом.
— Я знаю, приятель, что эта птица присутствует там вместе с каким-то неизвестным животным весьма злобного вида. Я знаю также, что она играет важную роль в том, что называют «проклятьем Масгрейвов». Говорят также, что только после того, как приносящие несчастье птицы, изображенные на гербах этой семьи, будут собраны вместе, невезенье Масгрейвов закончится. Это предрассудки! Глупости! Старушечьи сказки, вот что это. Так считаю я, Зашеус Лампрей!
К несчастью для тех, кто верит в глупые сплетни, эта странная птица представлена несколькими разновидностями, и все они очень редко встречаются. Кроме того, на гербе изображено не существующее в природе животное!
— Это вюлк! — негромко пробормотал Сол Белл.
— Мне приходилось слышать название фантастической птицы, — ухмыльнулся мистер Лампрей. — Неужели вы, Белл, будете настаивать, что этот вюлк, как вы его называете, когда-либо существовал в действительности?
— Полагаю, что рассказы о нем правдивы. Но разве можно быть в чем-то полностью уверенным? — пожал плечами старик.
Адвокат тщательно завернул чучело поганки в кусок черной ткани.
— До свидания, Соломон Белл, — сказал он. — Полтора месяца вы можете ни о чем не волноваться. Но по истечении этого срока я больше не соглашусь взять у вас ни одно из ваших набитых паклей животных в счет оплаты вашего долга, пусть это будет даже сам вюлк!
Он удалился, громко смеясь, и даже на улице он некоторое время продолжал смеяться над своей не слишком уместной шуткой.
Через несколько минут в лавочке у Сола появился гораздо более симпатичный персонаж. Это был парень с такой светлой шевелюрой, что она, казалось, светилась в темноте. Все его существо излучало здоровье, силу и радость жизни.
— Дедушка! — воскликнул он. — Если бы я проследил этого мошенника до берега Клайда, мне представилась бы прекрасная возможность научить его плавать!
— Оставайся дома, Деррик, и не говори глупости. Мне почему-то кажется, что ты сегодня не был в школе.
— От вас, дедушка, ничего нельзя скрыть, — жизнерадостно отозвался юноша. — Впрочем, школа больше не может ничему научить меня, и мне просто стыдно протирать штаны на уроках господина Мэттьюза. Ведь мне уже больше пятнадцати лет, и я могу зарабатывать на жизнь, и не только себе, но и вам.
— Помолчи, внучек, я совсем не хочу, чтобы ты стал простым матросом. Достаточно того, что море забрало такого отважного человека, каким был твой отец. Нельзя допустить, чтобы море украло у меня еще и тебя, Рикки!
— Ну, а пока вот что я украл у него! — воскликнул юноша, разворачивая кусок ткани, в который было что-то завернуто.
На пол упали три серебристых мойвы и прекрасная камбала, круглая и жирная.
— Ты обеспечил нам отличный обед, — сказал старик, смягчившись, потому что он был большим любителем хорошо поесть.
— Это еще не все, — сказал Деррик. — Посмотрите, дедушка, это создание летело низко над водой, и я удачно попал в него камнем из моей пращи. Потом, правда, мне пришлось раздеться, чтобы подобрать добычу вплавь, пока ее не унесло течением.
И он протянул старику небольшой комок окровавленных перьев.
— Вот это да! — воскликнул Сол, у которого заблестели глаза. — Где только ты ухитрился добыть эту птицу?
— Я дошел до песчаных отмелей Друма, — ответил Деррик, — чтобы половить там камбалу. Не успел я выловить одну, как увидел, что ко мне летит эта птица, почти волочившая вытянутые лапы по воде. Сначала я подумал, что это лысуха, и ее можно будет съесть за неимением ничего лучшего. Ну, я и попал в нее из пращи. Только это не лысуха.
— Это веретенник[34], — с гордостью заявил старик. — Если я сделаю из него чучело, установленное на подставке, господин Мэттьюз обязательно даст мне за него целую крону.
— Вам стоит потребовать за эту птицу по крайней мере две кроны, — сказал Деррик.
— В старые добрые времена я так бы и поступил, малыш!
Кто-то постучал в слуховое окошко и тягучий голос спросил:
— Принес ли Черный Рикки какую-нибудь рыбешку?
— Это мамаша Скелмер, — засмеялся Рикки. — Она чувствует рыбу на большом расстоянии, словно тюлень. Заходите же, мамаша Скелмер!
Старуха Скелмер тоже жила в одном из подвалов сгоревших домов, чем вызывала гнев господина Лампрея, постоянно прогонявшего ее, но не имевшего возможности проследить, чтобы она не возвращалась, едва он уезжал из Сен-Брилла. Жена рыбака из Северного Минха, она все потеряла за одну бурную ночь: мужа, двух сыновей и лодку. С тех пор нищая, лишившаяся рассудка, она жила на редкие подачки жителей Сен-Брилла.
— Я поджарю ее так, как это делают рыбаки с острова Арран, — заявила она. — Это самый красивый остров архипелага Клайд-Ферт, где мне довелось прожить лет десять.
Сол и его внук всегда приглашали тетушку Скелмер, когда могли чем-нибудь угостить ее, потому что она была прекрасной поварихой, если у нее появлялся интерес к кухне. Она быстро разрезала рыбу на куски, потушила ее в кипящем масле, почистила лук и картошку, добавила немного сушеного майорана, тмин, лавровый лист и перец.
Удивительно аппетитный запах от ее стряпни вскоре распространился по подвалу; старина Сол решил, что этот день можно счесть праздничным, и добавил к столу пинту черного эля и небольшую бутылочку водки.
Когда рыба была уничтожена, кувшин опорожнен, а прекрасный напиток зазолотился в стаканах, Сол достал свою трубку и заслушался рассказом мамаши Скелмер, игравшей роль живого журнала поселка Сен-Брилл.
— Вернулась старая судейская сорока, — сказала она. — Скажите, Сол, когда, наконец, вы сделаете из этого приносящего несчастье Лампрея чучело, словно из обычной чайки с красными лапками?
— Никто не стал бы водружать его чучело на камин, — заявил со смехом Деррик.
— Ах, — пробормотал Сол Белл, дымя своей трубкой, — если бы сэр Дуглас Масгрейв был жив, у Лампрея не было бы оснований беспокоить бедняков поселка Сен-Брилл.
— А кто вам сказал, что он умер? — с возмущением возразила старуха.
Сол Белл вспомнил, о чем разговаривал этим вечером с адвокатом, и медленно покачал головой.
— Подождите, когда я смогу открыть дверь… — неожиданно сказала мамаша Скелмер.
— О какой двери вы говорите, Сарра, — спросил Деррик. — О большой дубовой двери, ключи от которой есть только у Лампрея?
Старуха засмеялась визгливым смехом.
— Нет, мой голубчик, нет! Старая Сарра совсем не такая безумная, как все считают, и она не боится проникнуть в глубокие черные подвалы, мрачные, словно сам ад.
— Ладно, Сарра, вы опять говорите загадками! — сказал Сол, пожав плечами.
— Эта дверь, — ядовитым тоном сообщила старуха, — находится в подвале последнего дома, она завалена камнями и обгоревшими балками. Но если ты не слишком большой и не слишком толстый, как все мы в этом поселке, ты можешь пробраться через эти завалы. Если я смогу открыть эту дверь, я окажусь в доме напротив, где повстречаюсь с сэром Дугласом Масгрейвом, которого Лампрей держит там в заключении. Я верну ему свободу, и тогда смогу жить в своем подвале, не думая о том, что за это жилье нужно платить!
— Покажите мне эту дверь, Сарра! Прямо сейчас! — воскликнул Деррик с загоревшимися глазами.
— Деррик, мой мальчик, не связывайся с этими глупостями! — взмолился его дед. — Эта история может закончиться тюрьмой, если узнает Лампрей.
— Он ничего не узнает, — возразил Черный Рикки. — Кроме того, меня давно интересует тайна большого дома.
Он принялся копаться в инструментах, разбросанных на рабочем столе деда, перебирая скальпели, приспособления для чистки черепов и деревянные молоточки, после чего отложил в сторону несколько самых серьезных инструментов из инвентаря таксидермиста.
— Возьмите потайную лампу, дедушка, — сказал он. — А Сарра покажет нам дорогу.
Старуха Скелмер не стала дожидаться повторного приглашения. Через несколько минут она привела Рикки и Сола к жуткому подвалу, находившемуся в последнем из сгоревших домов, где она обитала.
Этот подвал был глубже не только того, в котором жил Сол, но и глубже всех остальных, и он оказался настоящим лабиринтом узких туннелей.
— Когда-то он был частью замка Масгрейвов, — пояснила Сарра рассудительным тоном, несколько неожиданным для нее.
Пробравшись через путаницу коридоров, заваленных всяким мусором, они увидели в свете фонаря низкую дверь на ржавых железных петлях, на которую со всей энергией юности набросился Деррик.
Замки оказались совсем не такими надежными, как они выглядели вначале, потому что довольно скоро послышались сухие металлические щелчки, и дверь со скрипом повернулась на ржавых петлях. На авантюристов пахнул влажный, насыщенный плесенью воздух, и стая крыс с писком бросилась во все стороны.
— Это замок Масгрейвов… Мы уже под его крышей… — взволнованно пробормотал Сол Белл.
Одолеваемый любопытством, он решительно возглавил группу исследователей, старательно прикрывая рукой слишком яркий свет потайного фонаря.
В большом здании царило полнейшее запустение. Стенные панели обвалились, обои, превратившиеся в лохмотья, отстали от стен. Портреты предков владельцев замка в своих обесцветившихся рамах превратились в туманные пятна на мрачном фоне покрытых грязными потеками стен.
— Вот мы и добрались до голубого салона! — негромко сообщил Сол Белл.
Это был просторный, когда-то красивый зал, служивший для устройства пышных приемов.
На большом треугольном щите, висевшим над камином, помещался герб Масгрейвов. Сол немного приоткрыл шторку фонаря, и луч света осветил герб с поблекшими рисунками.
— Птицы! — пробормотал таксидермист. — Странные птицы, которым посвящена в высшей степени необычная легенда. Говорят, что Масгрейвы должны собрать все их разновидности, если они хотят вернуть древнее великолепие их рода.
— Вот поганка с белым хохолком, — взволнованным тоном продолжал таксидермист, указав на изображение птицы на краю щита. — Вот бурый крохаль с галунами, а за ним — голубой веретенник с оранжевым клювом. Действительно, это очень редкая птица, устраивающая гнезда на скалах, на которые обрушиваются сильнейшие бури.
— О, какое отвратительное существо, — воскликнул Деррик, указав на животное, изображенное в центре герба.
— Это вюлк… — пробормотал таксидермист, задрожав всем телом. — Будет невероятной удачей, если найдется охотник, который когда-нибудь сможет добыть его!
Это было изображение большой темной птицы с мощными крыльями. Она немного походила на орла с Грампианских гор, но у нее были сильные лапы и широкая грудь с широкими параллельными полосами. Самой необычной была голова этого существа — большая, круглая и совершенно лысая, с клювом, сплющенным у основания и странно изогнутым. Огромные круглые глаза казались жестокими и необычно разумными.
Их выражение было одновременно таким отталкивающим и таким человеческим, что три человека невольно отшатнулись от изображения.
— К счастью, такие животные в действительности не существуют, — сказал Деррик.
— Ну, в действительности… пожалуй… — пробормотал Сол. — Тем не менее, рыбаки с Фарерских островов утверждают, что… Нет, конечно, это невозможно.
Сарра Скелмер обернулась, осматриваясь, так как не утратила надежду обнаружить сэра Дугласа. Внезапно она удивленно вскрикнула:
— Смотрите, сколько птиц!
В углу зала помещалось странное устройство. Это было нечто вроде полки, украшенной гербом Масгрейвов. Но на ней вместо изображений птиц были помещены их чучела.
— Вот поганка с белым хохолком — воскликнул таксидермист, — да, я помню, что когда-то принес сэру Дугласу этот великолепный образец… В то время эти птицы еще не исчезли… А вот крохаль с галунами… Нет только голубого веретенника…
— И, конечно, вюлка, — добавил Деррик.
— Да, разумеется, — задумчиво произнес таксидермист.
— Можно подумать, — продолжил юноша, — что сэр Дуглас попытался собрать коллекцию птиц, изображенных на гербе.
— Как этого и требует легенда, — с дрожью в голосе произнес Сол Белл.
— Но сэра Дугласа нет в замке! — простонала Сарра. — Какое несчастье!
Деррик прошелся, осматриваясь, по голубому салону, сохранившемуся гораздо лучше по сравнению с другими помещениями замка.
— Похоже, что кто-то постоянно приходит сюда, — сказал он наконец. — И он приходит, чтобы читать книги из библиотеки. Вот этот том, судя по всему, открывали чуть ли не сегодня, если судить по совершенно свежим каплям воска на его страницах.
К нему подошел Сол.
— Это книга по естественной истории, — сказал он. — И открыть его мог только Лампрей. Хотел бы я понять, что искал этот законник в научном труде?
В это время Деррик, перелистывавший книгу, наткнулся на листок, служивший закладкой.
— Это же письмо! Дедушка, прочтите его!
Таксидермист вскрикнул и едва не уронил фонарь. На клочке грязной бумаги крупными буквами были написаны две короткие фразы:
«Прошу отправить необходимое через Арран. Вюлк находится на острове Братт».
Очевидно, письмо было написано совсем недавно, так как чернила еще не полностью высохли.
Эта ночь надолго запомнилась Деррику.
Когда наши исследователи вернулись, тщательно забаррикадировав потайную дверь в подвале, Сарра Скелмер неожиданно обратилась к своим спутникам.
— Остров Братт! — воскликнула она. — Остров смерти, на котором никто не живет, и рифы у берегов которого безжалостно разбивают неосторожно приблизившуюся к нему рыбацкую лодку! Я десять лет провела на острове Арран, расположенном поблизости от Братта. Конечно, если это дьявольское создание существует и где-то живет, то оно должно жить именно на острове Братт! Эту жуткую груду камней не иначе, как исторгнул из своих недр сам ад на беду всех бедных рыбаков. Рикки, ты должен отправиться туда за этой птицей и добыть ее для своего любимого деда!
А сейчас немного потерпите, — продолжала она, проделав какие-то загадочные пассы, — вы еще не все знаете о мамаше Скелмер!
Она принялась копаться в груде разного хлама и вскоре извлекла из нее небольшую сумочку из черной кожи.
— Я берегла много лет кое-какие деньги для своих торжественных похорон с лошадьми, цветами, священниками, поющими псалмы, и колокольным звоном. Я хочу одолжить их тебе, Рикки, и ты вернешь их мне вместе с добавкой из денег, полученных твоим дедом за проданную им дьявольскую птицу, о которой мы говорили. Возьми это!
В сумочке находились прекрасные золотые дублоны вместе с не менее прекрасными серебряными монетами.
— Когда ты окажешься на острове Арран, — продолжала она, — найди Майка Скелмера, это брат моего бедного мужа, он наверняка сможет доставить тебя на остров Братт и никому ничего не скажет, потому что это самый хороший человек на свете.
Таким образом, этой ночью было принято решение о великом путешествии.
Майк Скелмер оказался молчаливым стариком со светлыми внимательными глазами. Он выслушал рассказ Деррика Белла, ни разу не прервав его и не прекращая дымить своей короткой вересковой трубкой; при этом он поглаживал по голове великолепного огненно-рыжего с белым шотландского сеттера.
Когда Черный Рикки закончил свой рассказ, рыбак встал. Он внимательно ощупал мускулы рук юноши, несколько раз основательно похлопал его по груди и в итоге проворчал с удовлетворенным видом:
— У тебя здоровое крепкое тело, — заявил он, — чтобы выдержать неожиданные капризы острова Братт. Кстати, мой юный друг, достойная дама Сарра сделала какие-нибудь уточнения, рассказывая вам об этой земле несчастья?
— Она назвала этот остров скалой смерти, — ответил Деррик.
— Смерть — это не самое страшное из того, с чем можно встретиться на Братте, — проворчал Майк. — Самые отважные рыбаки Клайд-Ферта не стали бы высаживаться на него ради всех сокровищ мира; они стараются даже не забрасывать сети поблизости от острова. Я никогда ничего не слышал об этой дьявольской птичке, но от этого острова можно ожидать любой неожиданности, поэтому не стоит удивляться, что она находится там в компании с несколькими не очень обычными и довольно загадочными существами. Такими, к примеру, как человек Братта.
— Человек Братта? — переспросил Деррик. — А я думал, что остров необитаемый!
— Продолжайте считать его необитаемым, друг мой, потому что, по моему мнению, человек Братта — это в высшей степени зловредное создание, не столько человек, сколько призрак или сам дьявол. Разве существует человек, способный забраться на самые недоступные скалы этого острова и развлекаться танцами вокруг костра, который он разжигает в бурные ночи большого прилива?
Деррик пожал плечами, не очень озабоченный этими ужасами.
— Я обещал, что осмотрю остров, и я выполню свое обещание, — спокойно сказал он. — Конечно, при условии, что вы поможете мне попасть на этот остров.
— Любому другому человеку я отказал бы, не задумываясь, — ответил ему моряк. — Но вас прислала ко мне Сарра Скелмер, когда-то считавшаяся потрясающей женщиной. Нет, — продолжал он, заметив попытку юноши залезть в карман. — Приберегите свои денежки, вам нужно будет приобрести многое, что пригодится вам во время пребывания на Братте, хотя я дам вам две самых необходимых вещи!
Открыв большой дубовый шкаф, он достал великолепное охотничье ружье. Ласково погладив его, он передал ружье молодому человеку.
— Его можно заряжать как дробью, так и круглыми пулями, — пояснил он. — Когда-то я использовал его для охоты на тюленей и морских львов. Но это еще не все… Вам нужен надежный спутник. Харри!
Сеттер поднял голову и бросил умный взгляд на хозяина.
— Харри стоит даже не человека, а гораздо больше, — сказал Майк с гордостью. — Он окажется очень полезным для вас, и с ним не будет особых хлопот с кормежкой. Он ловит рыбу так же ловко, как это делает морской орел, а когда ему захочется поменять меню, он одним движением поймает утку, можете не сомневаться! Итак, мы выходим в море завтра на заре, молодой человек!
Майк принял гостя в соответствии с шотландскими законами гостеприимства. Он накормил его отварным лососем и жареной камбалой, маринованным в уксусе угрем и бараниной с пряностями. На десерт были поданы пироги из овсяной муки. Все лакомства сопровождались великолепным элем и отличным виски.
Во время ужина он дал юному путешественнику несколько полезных советов о жизни Робинзона на необитаемом острове в случае дождливой погоды и шторма на море.
— Остров Братт по праву следует считать самым неуютным из всех островов шотландского архипелага, — завил он. — Когда ты смотришь на него с моря, он напоминает природную крепость; оказавшись на острове, ты понимаешь, что стены этой крепости хорошо защищают находящуюся в центре острова впадину, нечто вроде глубокой долины. Там вы найдете ручей с пресной водой и весьма пышную растительность, хотя и невысокую. В стенах имеется много пещер; в одной из них вы сможете удобно устроиться. Впрочем, при выборе укрытия полностью полагайтесь на Харри — он выберет самое безопасное и самое сухое место. Сухого хвороста и плавника у вас будет достаточно; единственный на острове западный пляж завален принесенной волнами древесиной. Там держится множество морских птиц, и среди них немало съедобных. Что касается рыбы, то вы всегда добудете все необходимое, стоит только забросить сеть в любую бухту.
Опасайтесь морских дракончиков, укол их плавника бывает не только очень болезненным, но и опасным; сразу выбрасывайте в море мерлузу — рыбу несъедобную и вызывающую цингу. Опасайтесь небольших серых скатов, шип которых легко пробивает сапог и может вызвать гангрену. Смело используйте каменных крабов, внешне уродливых, но обладающих нежным мясом, не вызывающим жажду…
На следующий день погода оказалась неважной, и из туч временами сыпался дождь, но Майк и двое его сыновей, таких же крепких парней, молчаливых и спокойных, как их отец, вывели лодку из бухточки, где она дремала в безопасности, и направились к острову Братт, темная масса которого виднелась на горизонте.
Деррик, сидевший на носу, смотрел на медленно приближавшуюся незнакомую землю, унылую и враждебную, обрамленную белым барьером прибоя.
Лежавший у его ног сеттер время от времени поднимал на него умный взгляд, словно догадывался о том, что ему придется играть роль защитника.
Около полудня лодка обогнула северную оконечность острова и направилась к небольшому пляжу, о котором говорил Майк накануне. Благодаря ловкому маневру, лодка подошла так близко к берегу, что Деррику пришлось совсем немного пройти вброд по воде глубиной не больше фута, чтобы добраться до суши, перетащив заодно небольшой сверток с имуществом и ружье.
По команде хозяина, Харри выпрыгнул из лодки и присоединился к юноше.
Старый рыбак попрощался с Рикки и добавил, что если все пойдет не так, как планировалось, то ему нужно будет разжечь большой огонь на гребне северного мыса. Его будет хорошо видно с Аррана, и тогда он приплывет на помощь.
— Удачи, малыш, и да хранит вас Бог!
Деррик с волнением увидел, как западный ветер надул большой парус, и лодка легко устремилась к югу, воспользовавшись попутным ветром. Вскоре она скрылась за скалистым полуостровом.
Он остался один… Однако Харри дружелюбно завилял хвостом и показал, что Деррик должен следовать за ним.
Вскоре юный Белл смог убедиться в великолепном инстинкте собаки. Побегав по небольшому пляжу, пес бросился к выступу скалы и ловко, словно горная коза, вскарабкался наверх.
Деррик, не колеблясь, последовал за ним; после короткой борьбы с головокружением и сыпавшимися из-под ног камнями, он приспособился к передвижению по гористой местности и вскоре оказался на скальном гребне.
Как говорил Майк, перед ним простирался остров Братт. Шириной не больше мили, но вытянутый в длину, он походил на громадного ящера, уснувшего в водах Ферта. Под ногами юноши простиралась небольшая долина, заросшая зеленью. Он заметил матовый блеск центрального водоема, над которым кружились многочисленные утки.
Харри, которого не интересовали прелести пейзажа, внимательно присматривался к долине. Через пару минут он начал спускаться вниз; Деррик последовал за ним. Спустившись ниже, он разглядел, что долина резко сужается к югу, и над узким ущельем, куда убегал ручей, поднимается облако водяной пыли. Это место почему-то показалось ему враждебным, и он решил обязательно проверить его позднее.
Майк Скелмер не напрасно хвалил своего сеттера; оказавшись на дне долины, пес сначала удостоверился, что его новый хозяин последовал за ним, а потом принялся с деловым видом исследовать местность.
— Ищи нам укрытие на ночь, Харри! — скомандовал псу Деррик.
Пес коротко гавкнул в ответ, и не прошло и четверти часа, как он обнаружил небольшую пещеру с сухим песком и гравием на дне, хорошо защищенную от ветра, врывавшегося в долину через понижения в скальном барьере.
Быстро спустились сумерки; в долине сгустилась темнота, тогда как вершины скал все еще оставались освещенными лучами заходящего солнца.
Рикки проделал короткую вылазку к протекавшему поблизости ручью, по берегам которого протянулись душистые заросли вереска. Он с радостью обнаружил в ручье чистую питьевую воду.
Вечер был достаточно теплый, и Рикки не стал разводить костер; кроме того, еда, захваченная им с собой, не требовала приготовления.
Харри, снисходительно принявший угощение в виде бисквита, отправился к центральному водоему, откуда вскоре донеслось испуганное хлопанье крыльев.
Вернувшись к хозяину, он притащил большую утку-мандаринку, которую и принялся аккуратно очищать от перьев. Вскоре от птицы осталась лишь небольшая кучка костей.
Деррик улегся на сухой теплый песок, завернувшись в одеяло, пес уснул, прижавшись к нему. Рикки еще некоторое время слушал, как высоко в темнеющем небе с печальными криками проносились стаи журавлей, летящих на юг; потом послышался звонкий голос черного лебедя, путешествующего в одиночку. Вероятно, его интересовало убежище на ночь в уютной долинке.
Потом Рикки уснул, и ночь прошла так же спокойно, как если бы он спал дома, в поселке Сен-Брилл, в подвале Соломона Белла.
Перед самым рассветом на остров Братт набросилась северная буря, и, когда Деррик проснулся, то услышал завывание ветра и шум дождя.
Он принялся терпеливо ждать прекращения бури, обычно затихающей к середине дня, чтобы приступить к разведке земель, оказавшихся подвластными ему. Когда буря стихла, он выбрался из пещеры. На вершинах скал он заметил множество морских птиц, воспользовавшихся затишьем для поисков пропитания и выяснения отношений.
Исследуя долину, он узнал почти все разновидности птиц, за исключением небольших тупиков с клювом, как у попугая, забавно ковылявших по нависшим над пропастью карнизам, построившись в длинные процессии.
Он разглядел фламандскую чайку с синими лапами, существо драчливое и мстительное, большую черную крачку, трусливого и коварного поморника с мрачным взглядом, изящную крачку с красным хохолком, известную любительницу устриц, и даже зловещего баклана, дожидающегося подхода к берегу стаи сардин.
Но он нигде не увидел редких представителей птичьего племени, которыми он надеялся обогатить коллекцию Сола Белла.
Вскоре после полудня, во время кратковременного появления на небе солнца, он оказался возле узкой расселины в скальном барьере, по которой выбрался к небольшой бухточке, мелкие спокойные воды которой играли солнечными блестками. Забросив в воду сеть, он протащил ее по дну и вытянул на пляж, заполненную трепещущей серебряной массой.
Таким образом подтвердились слова Майка Скелмера, сказавшего, что на острове Братт умереть от голода невозможно. Его сеть была забита треской, мерлузой и триглой.
Он немедленно занялся пойманной рыбой, очистив ее от чешуи и выпотрошив, после чего отложил намеченные для сковородки куски.
Пройдя до южной оконечности долины, он вернулся назад немного другим путем. При этом он оказался поблизости от замеченного им раньше ущелья, в котором росли редкие корявые деревья, образовавшие небольшую рощу. Он хотел внимательнее исследовать это место, но Харри отчетливо показал ему, что предпочитает вернуться к месту ночлега.
Деррик послушался собаки и, как оказалось, поступил правильно, так как едва он вышел к центральному водоему, как возобновился сильный дождь. В итоге, когда он вернулся к пещере, с его куртки с капюшоном струилась вода.
Он разжег предусмотрительно затащенные им в пещеру сухие дрова и зажарил почищенную им рыбу.
Вскоре наступила ночь, заполненная шумом дождя и стенаниями бури, но эти звуки только убаюкивали нашего юного островитянина.
Так прошли без каких-либо происшествий три дня.
Ежедневно с утра погода портилась, и дождь прекращался только на короткие промежутки времени. Деррик, как местный житель, знал, что такое ненастье обычно продолжается дней девять, и поэтому спокойно ждал окончания дождливого периода.
Пользуясь короткими прояснениями, он несколько раз посетил небольшую бухту, откуда всегда возвращался с хорошим уловом трески, мелкой камбалы и другой рыбы. Хотя он всегда брал с собой ружье, ему еще ни разу не приходилось стрелять. Гораздо более удачливым охотником оказался Харри, добывший красноголового нырка для себя и жирную утку, потянувшую более трех фунтов, для хозяина.
Вечером третьего дня Деррик впервые столкнулся с тем, что можно было назвать тайной острова.
Он заметил, что тупики перебрались на более доступный скальный карниз и решил подстрелить парочку птиц. Потом он собирался засолить их тушки, чтобы сохранить для деда.
Перерыв в ненастье заканчивался, тучи опускались все ниже, и над морем сгущались сумерки. Волны захлестывали прибрежные камни, и Деррик с трудом пробирался по скользким глыбам. Харри трусил рядом с ним, не думая об охоте, и время от времени с тревогой посматривал на хозяина. Внезапно он заворчал и шарахнулся назад.
— Харри, ко мне! — скомандовал Деррик.
Сеттер лег на землю, но не сдвинулся с места. Он пристально всматривался в туман, поднимавшийся над морем.
Деррик почувствовал, как напряглись его нервы; с открытого моря над волнами летело крылатое существо; оно то и дело почти касалось пенных гребней и тут же взмывало выше. Птица постепенно приближалась к берегу.
Юноша следил за птицей с сильно бьющимся сердцем; меркнущий дневной свет позволил ему разглядеть темно-синие крылья, длинную вытянутую вперед, словно корабельный бушприт, шею, заканчивавшуюся треугольной головой. Две тонких ноги висели под телом, время от времени касаясь поверхности воды. Животное издавало пронзительные крики.
Это был голубой веретенник!
Да, это был представитель очень редко встречающихся северных птиц, вероятно, принесенный к острову Братт бурей.
Внезапно птица выполнила нечто вроде мертвой петли и оказалась над побережьем.
Деррик вскинул ружье и выстрелил.
Птица резко спикировала к земле, и большой валун скрыл ее от охотника.
— Харри! Принеси ее! — крикнул Деррик.
Вместо того чтобы выполнить приказ хозяина, пес заскулил и прижался к земле.
Деррик был вынужден скатиться с камня и броситься к глыбе, за которой скрылась подстреленная птица. Обогнув глыбу, он увидел лежавшего на песке примерно в тридцати шагах от него веретенника. Радостно закричав, юноша бросился к добыче.
На крик Деррика ответил другой крик, крик бешенства и в то же время триумфа.
— Это моя добыча!
Потрясенный, Деррик остановился и увидел, как странная фигура, на плечах которой развевался черный плащ, похожий на крылья, бросилась к подбитой птице, схватила ее и быстро исчезла в тумане.
В этот момент буря, словно получившая приказ, с яростью накинулась на остров. Деррику пришлось поспешно возвращаться в пещеру; растерянный и встревоженный, он не спал почти всю ночь, сидя возле огня с заряженным ружьем в руках.
Как долго Деррик находился без сознания этой ночью, погруженный в непробудный сон?
За входом в пещеру вставал серый день. Костер давно угас, и ветер разбросал угли. Огромная лужа расползалась перед юношей, и вода уже лизала ему ноги.
Голова казалась тяжелой, в ней словно пылал огонь, в то время как зубы у него стучали, а руки казались ледяными, что свидетельствовало о начале болезни.
— Лихорадка, — пробормотал он. — У меня начинается злокачественная лихорадка…
Теряя сознание, он не увидел, как гибкая фигура скользнула в пещеру, и Харри, завизжав от радости, принялся облизывать гостю лицо и руки.
В голове Деррика проносилась нескончаемая вереница ночных кошмаров. Он снова увидел стаи зловещих птиц над мрачным морем; потом ему почудилось, что он видит странный силуэт, пристально наблюдающий за ним горящим взором.
Он с трудом поднялся на ноги и глаза у него расширились от удивления, когда он увидел стоявший рядом с ним сосуд из красной глины. Когда он откупорил его, по пещере распространился приятный горьковатый запах целебного питья.
Этот запах показался ему знакомым; он вспомнил, что уже ощущал его ночью, когда с легким отвращением заставлял себя пить горький эликсир.
Дрожащей рукой он поднес сосуд к губам и сделал глоток. Сразу же приятное тепло распространилось по всему телу, и он почувствовал себя значительно лучше.
Харри с одобрением наблюдал за его действиями.
— Хороший ты пес, — пробормотал Деррик. — Вот, если бы ты еще мог говорить…
Казалось, пес понимает его. Он дружески ткнулся в руку хозяина своей изящной мордой, потом выбежал наружу и вскоре вернулся с птицей в зубах.
Но Деррик ограничился еще одним глотком целебного эликсира, загадочным образом оказавшегося в пещере, и вышел, пошатываясь, наружу.
Воздух, насыщенный йодом и солью, благотворно подействовал на него, и он почувствовал в себе достаточно сил, чтобы двинуться следом за Харри, неторопливо поднимавшимся по крутой тропе на ближайший склон.
«Харри хочет показать мне что-то», — подумал наш авантюрист.
Пес двигался необычным образом, словно стараясь соблюдать непонятные предосторожности. Время от времени он останавливался, настораживал уши и испускал угрожающее ворчание.
Наконец, Деррик добрался до уступа, с которого мог видеть панораму всего острова. Зрелище оказалось таким неожиданным, что он сразу же отступил и спрятался за грудой камней.
Большая лодка с палубой стояла на якоре не дальше, чем в кабельтове от пляжа, на который он высадился, когда Майк доставил его на остров.
На борту лодки он не заметил никакого движения; парус был убран. Харри, вытянувший морду в сторону лодки, продолжал ворчать с подозрительным и недовольным видом. Потом он спустился по уступам к тому месту, с которого Деррик подстрелил голубого веретенника. Подойдя к нему, он остановился, повернулся к хозяину и заскулил. Подойдя ближе, Деррик увидел что-то темное, частично скрывавшееся за глыбой, покрытой зелеными водорослями — это оказалась часть большого черного плаща.
— Это обрывок плаща человека, похитившего подстреленного мной голубого веретенника! — прошептал Деррик, схватив кусок ткани.
В тот же миг он с отвращением отбросил ее, почувствовав под рукой что-то неприятно липкое.
— Это кровь! — воскликнул юноша. — Очевидно, бедняга был ранен!
Он снова поднял кусок материи и внимательно осмотрел его.
Не нужно было владеть мастерством следователя, чтобы понять все, что мог рассказать ему кусок ткани. Три небольших круглых отверстия в запачканной кровью материи, три отверстия, соответствующие по размеру картечи. И он подумал о лодке без команды.
— Кто-то выстрелил из ружья, заряженного картечью, в человека в черном плаще!
На этот раз снова поведение Харри позволило прояснить ситуацию. Пес осторожно взял в зубы кусок ткани, оттащил его в сторону и опустил на землю, после чего принялся обнюхивать его, виляя хвостом и негромко повизгивая.
Деррик внимательно следил за собакой.
— Если Бог не наградил тебя даром речи, мой добрый пес, он научил тебя разговору сердца. Если бы раненый человек был врагом, ты бы в бешенстве разорвал на клочки эту ткань, ты же показываешь, что она чем-то дорога тебе. Значит, человек, носивший эту одежду, был твоим другом, несмотря на то, что он так неожиданно завладел подстреленным мной голубым веретенником.
Еще одна догадка осенила его.
— И кто еще мог напоить меня целебным питьем, когда я лежал без сознания, кто мог оставить возле меня кувшин из красной глины? А теперь, Харри, мой благодетель ранен и, возможно может сам умереть, если не оказать ему помощь.
Он не решился предположить возможный трагический финал этой истории.
— Ищи, Харри! — приказал он сеттеру.
Пес понял его и сразу же устремился в ущелье. Едва пробежав по нему небольшое расстояние, он вернулся назад, явно проявляя неудовольствие.
— Ищи! — повторил Деррик, указав собаке на ущелье, куда он еще ни разу так и не собрался заглянуть.
Тем не менее, Харри не послушался его. Он скользнул под низко расположенные ветки бересклета, словно хотел показать хозяину, что тот должен спрятаться.
Деррик решил, что ему стоит послушаться умного пса и проявить осторожность. Когда Харри отошел от незнакомого ущелья, он, оглядевшись, направился к центру долины.
«Он направляется к нашей пещере!» — подумал Деррик, несколько растерянный поведением собаки.
Но Харри передвигался все быстрее и быстрее, иногда коротко и негромко взлаивая. Вечерело, так как Деррик пришел в себя после полудня. Наконец показался вход в пещеру.
Харри остановился, принюхался и вдруг бросился вперед, громко тявкая.
— Послушай, Харри, что означает твое поведение? — спросил Деррик.
Услышав повизгивание пса в пещере, он тоже заторопился.
На полу пещеры лежал мужчина, и Харри, жалобно повизгивая, лизал его бледное лицо.
Деррик торопился. Он с радостью обнаружил, что сердце незнакомца продолжает биться, хотя и довольно слабо. С невероятной осторожностью он снял разорванный хорошо ему знакомый черный плащ и расстегнул рубашку из грубой шерстяной ткани.
Открыв широкую рану на груди, он осторожно очистил ее.
К счастью, он прошел хорошую школу у своего деда, не только научившего его работать с пинцетами и скальпелями, но и преподавшего внуку элементарные приемы хирургии. Очистив рану, он аккуратно перевязал ее. Затем, вооружившись красным кувшином, он использовал целебный эликсир, налив несколько капель в приоткрытый рот лежавшего без сознания человека.
Эффект не заставил себя ждать; на бледные щеки неизвестного вернулся слабый румянец, он задышал глубже, а через несколько минут открыл глаза.
Сначала Деррику показалось, что во взгляде раненого не было ничего, кроме гнева и страха, но едва незнакомец увидел юношу и собаку, как его измученное страданием лицо осветила улыбка.
— Спасибо, друзья, — сказал он, дав понять таким образом, что считает своим другом не только Деррика, но и Харри.
Внезапно в его глазах вспыхнула тревога.
— Где они? — спросил он. — Они не нашли вас?
— О ком вы говорите, сэр? — удивился Деррик.
Незнакомец приподнялся на локте и махнул рукой в сторону моря.
— Я имею в виду людей с лодки… Это настоящие бандиты! Я сначала подумал, что они хотят помочь мне, но они собирались меня убить! Они стреляли, и им удалось ранить меня.
Харри неожиданно зарычал, и шерсть у него на загривке ощетинилась, что свидетельствовало о его ярости.
Раненый с трудом встал на ноги и подошел к выходу из пещеры.
— Сложите стенку из камней перед выходом из пещеры; у вас есть ружье, и вы сможете отстреливаться, находясь в безопасности. Мое ружье пропало. Некоторое время мы сможем защищаться, и если Бог решил, что мы должны пасть в этой неравной схватке с преступниками, то это еще не означает, что мы погибнем трусами, не попытавшись защитить себя!
Он говорил с такой страстью, и в его голосе прозвучала такая сила, что Деррик немедленно принялся исполнять его приказания.
Очень быстро перед входом в пещеру была возведена стенка из каменных глыб и небольших валунов — настоящее укрепление, способное защитить от пуль противника.
Незнакомец, несмотря на свою слабость, внимательно исследовал пещеру и обнаружил расселину, восходящую к вершине скалы и способную играть роль естественного дымохода. После того как расселина были очищена от обвалившихся камней, в пещере стало возможно разводить костер, не боясь задохнуться от дыма.
С наступлением темноты Деррик и раненый устроились возле огня. Странно, но незнакомец не задал юноше ни одного вопроса, и Деррик, в свою очередь, также не решился расспрашивать раненого, человека явно благородного происхождения.
Внезапно Харри вскочил с рычанием и бросился к каменной стенке. Послышался грохот осыпавшихся камней и раздались голоса.
— Похоже, они совсем близко, — прозвучал хриплый голос.
Через несколько минут группа из нескольких человек остановилась перед входом в пещеру.
— Вот его следы! Он наверняка спрятался в какой-нибудь норе… Эй, дьявольское отродье, сдавайтесь, или мы прикончим вас в два счета!
Человек в плаще схватил ружье Деррика и просунул его ствол в щель между двумя глыбами.
— Он наверняка прячется за этими камнями! — продолжали переговариваться пришельцы. — Кто возьмет на себя труд по извлечению кролика из норы?
Раненый внимательно всмотрелся через щель, игравшую роль бойницы, прицелился и выстрелил.
Послышался крик боли, за которым последовали ругательства и угрозы.
— Черт возьми! А нам сказали, что у сумасшедшего нет оружия!
Последовал немедленный ответ на выстрел раненого; над долиной прогремел грохот залпа из нескольких стволов. Пули рикошетировали от камней, и защищавшимся угрожали только отбитые пулями осколки, залетавшие в пещеру.
— Вам лучше лечь на землю, друг мой, — посоветовал Деррику незнакомец. — Осколок камня может нанести не менее серьезную рану, чем свинцовая пуля.
Он просунул ствол ружья в другую бойницу и выстрелил еще раз.
Послышавшийся после выстрела вопль и жалобные стоны свидетельствовали, что вторая пуля тоже была выпущена не напрасно.
— Нас перестреляют здесь, как зайцев! — яростно закричал кто-то из нападавших. Затем наступила тишина. Очевидно, противник отступил, чтобы в безопасности обсудить ситуацию.
Осажденным не пришлось долго ждать результатов. Не прошло и нескольких минут, как через щели в стене пробился красный свет — длинные языки пламени заставили отступить темноту; в нескольких метрах от входа в пещеру разгорелся огромный костер.
Лицо незнакомца выглядело озабоченным.
— Я понимаю их маневр, — пробормотал он. — Они придвинут огонь к нашей защитной стенке и дым пожара вторгнется в пещеру. Конечно, естественный дымоход позволит нам получить немного чистого воздуха, но вряд ли его будет достаточно. А вот еще один сюрприз! — воскликнул он.
Послышался глухой взрыв, и часть защитной стенки обвалилась.
— Они применяют кустарные пороховые гранаты, а это очень плохо для нас…
Снаружи послышались радостные крики.
— Мы получим копченую ветчину из этого безумца, когда проникнем в пещеру! — крикнул кто-то из бандитов.
Взорвалась вторая граната; на этот раз стенка уцелела, но в пещеру стало поступать большое количество дыма, и обороняющимся пришлось отступить в дальний конец грота, где через дымоход снаружи продолжал поступать свежий воздух.
Снова прогремели выстрелы, и на этот раз одна из пуль со свистом влетела в пещеру и расплющилась о выступ скалы. Очевидно, защитная стенка утратила часть своей эффективности.
Харри принялся бегать по пещере с сердитым лаем, вопросительно поглядывая на людей.
— Сэр! — воскликнул Деррик. — Если я хорошо запомнил местность, я могу сказать, что этот естественный дымоход заканчивается на вершине скалы, на площадке, заросшей дроком и папоротником. Как давно здесь прошел последний дождь?
— Он был в тот день, когда вы заболели, то есть пять дней назад, друг мой, — ответил незнакомец.
— Прекрасно! — воскликнул юноша. — Наверняка за это время сильный ветер высушил всю растительность на площадке!
— Очевидно, это так, — ответил незнакомец, не понимая причины радости Деррика.
Деррик подозвал Харри и показал ему на крутую поднимавшуюся кверху расселину. Пес понял хозяина и весело замахал хвостом.
— Но тебе придется взять с собой вот это! — сказал юноша. Он быстро сделал небольшой факел из тряпки и горящих палок, извлеченных из костра.
Сначала Харри проявил неудовольствие, но, когда Деррик строго приказал ему, он схватил зубами горящий факел и стал удивительно быстро карабкаться по дымоходу.
Деррик видел, как пламя быстро ослабело, поднимаясь вверх, потом превратилось в далекий отблеск и исчезло. Харри поднялся на площадку.
— Как жаль, что мы гораздо крупнее, чем это животное, и не такие ловкие, чтобы воспользоваться этим выходом! — сказал незнакомец.
И Деррик с сожалением согласился с ним.
В это время град горящих обломков продолжал сыпаться через защитную стенку. Внутри пещеры становилось все более жарко, и ее заполнил густой дым, делавший атмосферу в ней совершенно непригодной для дыхания.
Глаза у Деррика слезились, и он начал надрывно кашлять.
— Мой дорогой, — обратился к нему незнакомец, — вы можете рискнуть, выйти из пещеры и сдаться нападающим. Возможно, что они оставят вас в живых, так как стремятся расправиться только со мной.
— Нет, — коротко ответил юноша. — Я останусь с вами. Кстати, я еще не поблагодарил вас за заботу обо мне, когда я был болен и лежал без сознания.
Незнакомец засмеялся.
— Если мне придется умереть, — сказал он, — я буду счастлив, что в свой последний час впервые встретил благородного человека. Да благословит вас Господь, юноша!
— Осторожно! — негромко произнес Деррик.
Быстрая тень скользнула между костром снаружи и стенкой; задержавшись на мгновение, человек вытащил из стены большой блок. Этот поступок оказался фатальным для него.
Деррик прицелился и выстрелил в образовавшийся проем.
Отчаянный крик разорвал тишину, сменившись звуком падения тяжелого тела на землю.
— Еще одним бандитом стало меньше, — проворчал незнакомец.
Деррик вздрогнул и перекрестился.
— Я этого не хотел, — пробормотал он. — Пусть Господь сжалится над душой этого несчастного и простит мне то, что я сделал!
— Бог не только прощает, но и наказывает злых людей, — задумчиво произнес незнакомец.
Из-за стены послышались сердитые голоса.
— Похоже, что мы все до одного оставим здесь свою шкуру!
— Этот сумасшедший живуч, как кошка!
— Подождем, пока рассветет, тогда мы сможем рассчитаться с ним… По крайней мере, мы будем видеть, с кем имеем дело!
«Не дай Бог, если они смогут реализовать свои надежды!» — подумал Деррик.
Он только что заметил, что верхний конец естественного дымохода окрасился в красный цвет.
Банда снаружи тоже заметила огонь; послышались крики, сначала удивленные, потом испуганные.
— Остров загорелся!
— Не стоит рисковать напрасно, подождем рассвета!
Деррик радостно рассмеялся, а незнакомец достал из кармана своей куртки трубку и закурил.
— Полагаю, друг мой, что скоро у нас будет больше оснований для радости.
Очевидно, Деррик задремал, и его разбудила легкая, но твердая рука, которая потрясла его за плечо.
— Смотрите! — сказал незнакомец.
Сквозь щели в защитной стенке пробился молочный свет; сразу же послышались крики.
Раздался выстрел, потом еще один, а потом завязалась интенсивная перестрелка.
— Но они стреляют не в нас! — закричал Деррик.
Незнакомец приобнял Деррика за плечи.
— Вы отважный и находчивый юноша, я сразу понял, что Харри, отправленный вами наверх с горящим факелом, должен был подать сигнал, но я боялся надеяться. Так вот, ваши друзья, кем бы они ни были, явились по вашему зову!
— Сдавайтесь, канальи! — прогремел снаружи знакомый Деррику голос.
— Майк Скелмер! — закричал он.
— Мы сдаемся, Майк! — раздалось несколько умоляющих голосов. — Нас обманули! Не стреляйте в нас!
— Деррик Белл, где вы? — крикнул Майк.
— Я здесь!
Камни защитной стенки были энергично разбросаны и поток свежего воздуха ворвался в задымленный грот. Стоявшие в десятке шагов от входа в пещеру Майк Скелмер, двое его сыновей и три местных моряка с грозным видом держали под прицелом группу жалких перепуганных бандитов.
Незнакомец подошел к ним, раздвинул группу сильной рукой и схватил за шею маленького человечка, пытавшегося спрятаться за более высокими спинами.
Он поднял его над землей, словно подстреленного кролика, и тут же с отвращением отшвырнул в сторону.
— Каков мерзавец! — проворчал он, отвернувшись.
— Силы небесные! — воскликнул Деррик. — Ведь это Зашеус Лампрей!
— И я добавлю, что это человек, которому я полностью доверял всего несколько дней назад! Я сэр Дуглас Масгрейв!
Когда Деррик рассказал о своих приключениях, сэр Масгрейв одобрительно кивнул, выслушав его.
— Все верно, традиция требовала, чтобы на род Масгрейвов было наложено тайное проклятие на время, которое потребуется, чтобы геральдические птицы, изображенные на их гербе, были заменены настоящими птицами.
Лампрей, наше доверенное лицо, всегда поддерживал эту идею, и поэтому однажды я отправился на этот остров, чтобы попытаться найти голубого веретенника и вюлка. С помощью группы контрабандистов он доставлял мне на остров пищу и снаряжение.
В последнее появление на острове бандиты передали мне приказ Лампрея подписать обязательство выплатить огромную сумму. Я так и поступил, но попросил оставить мне необходимое снаряжение, так как был уверен, что напал на след вюлка. Они пообещали мне всего лишь передать письмо Лампрею; это именно то письмо, которое вы нашли, когда посетили замок.
Лампрей, хорошо понимавший, что за поимкой вюлка неизбежно последует мое возвращение в Глазго, постарался помешать мне любым способом. В итоге, он пришел к выводу, что единственным надежным вариантом будет убийство, что позволило бы ему завладеть моими деньгами и всем моим имуществом.
Я действительно нашел голубого веретенника, хотя он на самом деле принадлежит вам, Деррик. И теперь, в соответствии с данным мной обетом, я должен оставаться здесь, на острове Братт, пока не добуду вюлка.
Внимательно выслушавший сэра Масгрейва Майк Селмер сказал:
— Я полагаю, сэр Дуглас, что для этого вам нужно находиться не на Братте, а на Арране.
— Вюлк на острове Арран? — удивленно воскликнул сэр Дуглас.
— Существо, которое вы называете вюлком, если учесть все, что вы уже сказали по этому поводу, является редкой полярной птицей, которую называют «безумицей Бассана». Среди них встречаются очень странные разновидности, отличающиеся обликом от обычных особей; в особенности это относится к тем, которые живут на самых близких к полюсу островах. Иногда сильные северные бури приносят эту странную птицу к берегам Шотландии.
— Ах, если бы так было на самом деле! — пробормотал сэр Дуглас.
— Так оно и есть, — заявил Майк Скелмер, — потому что один экземпляр вюлка вы найдете в виде чучела на моем камине.
В этот момент появилось еще одно существо, бросившееся без предупреждения на мистера Лампрея и принявшееся рвать его зубами.
— Прекрати, Харри! — закричал Майк Скелмер. — Ты не можешь конкурировать с палачом из Глазго, мечтающим повесить эту команду пиратов, включая господина Лампрея!
Сэр Дуглас ненадолго посетил свой замок в квартале Сен-Брилл. Он построил прекрасный дом на острове Братт, в котором поселились Соломон Белл, Сарра Скелмер и Деррик.
Старина Сол занимается там добычей самых редких птиц, из которых он делает замечательные чучела.
Сарра занимается кухней, широко используя великолепную рыбу, добываемую Майком, и разную водоплавающую дичь, на которую с большим искусством охотится Деррик.
Тем не менее, Черный Рикки вскоре собирается покинуть Братт, так как ему нужно вернуться в школу.
Сэр Дуглас Масгрейв решил реализовать самую большую мечту старого Сола и сделать его внука если не большим ученым, то, по крайней мере, образованным человеком.
И на этот раз Деррик не стал возражать.
Около полудня Барридж и Кристофер добрались до большой каменистой равнины на западе Исландии, в том месте, где она спускается к морю. Они нашли заброшенную ферму Сьорре и овец, разбежавшихся по холмам. Как и соседняя ферма, то есть ферма Форстера, строение оказалось пустым, и в комнатах не было ничего, кроме песка и высохших водорослей.
— Не понимаю, в чем тут дело, — сказал Барридж. — Я знаю, что на этих фермах жило очень мало людей, но как могло случиться, что все они исчезли, словно мускатные орехи в руках фокусника? Повторяю, что это выше моего понимания. Вы видите, сколько здесь пыли и всякого мусора? Похоже, что эта грязь скопилась здесь по меньшей мере недели за три.
Кристофер согласно кивнул. Ему стало жарко, и он снял тяжелую кожаную куртку.
— Давай подойдем к воде, — предложил он. — Там будет посвежее.
Они подошли к уступу, крутой стеной спускавшемуся к небольшому пляжу из красного песка.
Море было на максимуме отлива, и вода отошла от берега на довольно большое расстояние.
— Смотри-ка, маленькая красная лиса! — сказал Барридж, махнув рукой в сторону небольшого изящного зверька, бродившего по пляжу. Он был почти незаметным на фоне красного песка.
— В это время года не имеет смысла тратить патрон на лису, — пожал плечами Кристофер. — Она сейчас линяет, и мех у нее никуда не годится. Но что она там делает?
— Она нашла какую-то рыбешку, наполовину съеденную крабами, и теперь доедает ее, — ухмыльнулся Барридж.
Он зевнул и пробормотал:
— Я готов отдать пару датских крон, чтобы узнать, что случилось со Сьорре и Фостером.
Кристофер перегнулся через край уступа.
— Интересно, что это лежит внизу, у подножья скалы, наполовину засыпанное песком? Похоже на обрывок паруса.
— Ты имеешь в виду этот серый предмет? — спросил Барридж. — Действительно, он больше всего похож на большую тряпку.
В это время лиса приблизилась к серому предмету и принялась крутиться поблизости от него.
— Слушай, Барр! — воскликнул Кристофер. — Дай-ка мне бинокль! Там происходит что-то странное… Похоже, что эта дрянь ползет к лисе.
— На пляже полно всякого хлама, — ответил Барридж. — Вода и ветер иногда заставляют его двигаться.
Кристофер закричал.
Серый предмет внезапно взвился над пляжем, две огромных лопасти подняли тучу песка. Мужчины увидели, как серая масса одним рывком преодолела несколько метров, отделявших ее от лисы и обрушилась на ничего не подозревавшее животное.
— Господи, — крикнул Барридж. — Это же крылатый скат, один из самых жутких обитателей моря! Восемь онов в длину и пять в ширину. Но, похоже, это чудовище чувствует себя на суше так же хорошо, как и в воде! Нам нужно добыть его! Думаю, за него можно получить хорошие деньги.
Он выхватил у Кристофера ружье и скатился вниз по крутому склону.
— Осторожней! — закричал Кристофер. — Здесь под скалой их собралось несколько десятков!
И он стал спускаться вниз за товарищем.
Барридж начал стрельбу из тяжелого охотничьего ружья, плевавшегося огнем и свинцом.
Это не помогло приятелям, и через несколько секунд они узнали, что случилось со Сьорре и Фостером.
Разумеется, вы знаете историю про золотого жука. И вам приходилось видеть красивую золотую жужелицу, это великолепное насекомое, надкрылья у которого так ярко блестят на солнце; когда этот жук пробирается по песку, вы издалека замечаете золотые и огненные блики. Но знаете ли вы легенду об этом насекомом, или, точнее, легенды, так как их довольно много?
Жил-был когда-то обычный жук, не красивее и не уродливее, чем любое другое насекомое. Его надкрылья были окрашены в темно-серый слегка голубоватый цвет, что нельзя считать нарядом для больших торжеств.
И вот однажды наш жук, увлекшись охотой на земляных червей, его любимое блюдо, проник глубоко под землю и провалился в черную дыру. Он долго блуждал в полной темноте, пока не заметил слабый свет. Направившись на свет, он очутился в подвале, заполненном золотыми монетами и слитками золота. Его не заинтересовало это богатство, тем более что оно ему было ни к чему. Он не знал, что оказался в сокровищнице одного из принцев этой страны; к тому же, он ничего не знал о принцах и не представлял разницы между принцем в дорогих сапогах и простым крестьянином в сабо.
Единственно, к чему он стремился — вернуться в свое укромное жилье между стебельками мать-и-мачехи и наслаждаться солнечным светом. Он немедленно принялся за работу и стал пробивать себе выход на поверхность между золотыми слитками и монетами. В конце концов, он выбрался на свет, но как сильно он изменился! Пробираясь сквозь груды золота, он так терся о драгоценный металл, что его прежний скромный наряд тоже стал драгоценным.
Он не столько обрадовался этим изменениям, сколько удивился. К тому же, его новый наряд так не понравился старым друзьям, что они прогнали его.
С тех пор золотой жук, превратившийся в знатного господина, живет в одиночестве. И, так как при этом его характер сильно ухудшился, он придирается ко всем, кто оказывается доступным ему, как насекомому.
А вот еще одна легенда, более короткая, но и более красивая.
В то время когда у жука еще не было его красивого золотого наряда, и он носил невзрачное серое одеяние, он жил в саду у бедного человека, с трудом сводившего концы с концами.
Во время охоты на земляных червей жук часто спускался глубоко под землю; когда он поднимался на поверхность, на его надкрыльях оставались налипшие на них блестящие чешуйки золота. Постепенно они полностью покрыли тело жука, образовав сплошной золотой панцирь. Бедняк обратил на это внимание и стал следить за жуком. Догадавшись, откуда взялось золото для панциря жука, он стал копать землю и обнаружил богатое месторождение золота, после чего навсегда забыл о своей бедности.
Жил когда-то бедняк, у которого имелась одна-единственная ценная вещь — синий бархатный плащ.
Он очень гордился своим плащом и старался надевать его как можно реже, так как боялся запачкать и истрепать его. Поэтому он держал плащ в сундуке и только изредка доставал его, чтобы полюбоваться своим сокровищем.
Однажды зимой, когда стояли сильные морозы, у него закончились дрова, и в доме не нашлось ни одной щепки, чтобы разжечь огонь. Внезапно дрожавший от холода бедняк услышал, как кто-то плачет у его дверей. Открыв дверь, он увидел на пороге хижины наголо постриженного барашка, съежившегося на пронизывающем ледяном ветру.
— В чем дело, барашек, что с тобой? — спросил бедняк.
— Увы, — простонало несчастное животное, — мой хозяин постриг меня и забрал всю мою шерсть, несмотря на сильный мороз! Пусти меня погреться у твоего огня, добрый человек!
Бедняк печально покачал головой.
— В моей печке нет огня, потому что у меня кончились дрова, — вздохнул он.
— Значит, придется мне замерзнуть, а я ведь такой молодой, и только начал жить! — пожаловался барашек.
— Нет, я не допущу твоей смерти! — воскликнул бедняк. — Послушай, у меня есть замечательный бархатный плащ, который слишком велик для меня. Я дам тебе часть плаща!
И он разрезал плащ на два куска и отдал половину барашку, который радостно поскакал прочь, даже не попрощавшись и не поблагодарив бедняка.
«Мне хватит и половины плаща, чтобы любоваться таким насыщенным синим цветом», — подумал бедняк. И, хотя холод щипал его тело, он ощущал необычное тепло на сердце, согретом добрым поступком.
Не прошло и часа, как он услышал сильный шум снаружи. Выглянув, чтобы разобраться в происходящем, он увидел стаю опустившихся на землю возле его хижины ворон, чем-то явно сильно расстроенных.
— Что это вы так расшумелись? — спросил бедняк.
— А что еще нам остается? — загалдели птицы. — Только представьте, нас пригласили на праздник к птичьему королю, но у нас нет торжественных нарядов! Не можем же мы отправляться на праздник в нашей повседневной серой одежде! Нам придется оставаться дома, и это нас сильно огорчает!
— Не волнуйтесь, — сказал бедняк, — у меня найдется кое-что, способное выручить вас!
Он взял оставшуюся у него половину синего плаща и разрезал ее на несколько кусков по числу собравшихся ворон.
— Замечательно! — вскричали вороны. — Теперь мы сможем отправиться на прием к королю в наряде из синего бархата!
И они понеслись во весь дух к королевскому замку.
Теперь у бедняка не осталось даже кусочка синего бархата, чтобы любоваться им, но он не переживал по этому поводу, так как у него было очень доброе сердце, и он был рад, что спас от холода барашка и доставил радость целой стае ворон.
Через некоторое время злые люди обвинили бедняка в преступлении, которого он не совершал, так как не был способен даже на самое ничтожное нарушение закона.
Неправедные судьи приговорили его к сожжению на костре.
В день казни несчастного привязали к столбу, навалили вокруг него хворост, и палач разжег огонь.
Когда пламя с треском поднялось вокруг несчастного, небо внезапно потемнело, и вокруг разгорающегося костра собралось множество ворон. Они принесли большое покрывало, сшитое из множества небольших кусочков; набросив это покрывало на костер, они загасили пламя.
Судьи и палач попытались снова разжечь огонь, но в этот момент появился спасенный от холода барашек, превратившийся в большого барана с великолепными рогами. Он набросился на палача и на судей, сбив их с ног и при этом порядком попортив им внешность.
Эти события дошли до короля, который приказал привести к нему бедняка. Когда тот рассказал историю с синим плащом и признательными за помощь животными, король немедленно помиловал его. Благородный монарх был рад, что среди его подданных есть такие добрые люди. Он приказал бросить в тюрьму негодяев, обвинивших бедняка, а его осыпал милостями.
Прежде всего, он предоставил бедняку высокую должность при дворе, а потом в знак своего уважения подарил ему синий бархатный плащ, расшитый золотом и драгоценными камнями.
Наверное, вам знакомо выражение «avoir des papillons noirs[35]» — так говорят о человеке, задумавшем плохое, у которого в голове роятся мрачные, черные мысли. Согласно французскому фольклористу Ж. Мазюру, источником этого выражения может быть забавная легенда, известная в Пуатье.
После завоевания Пуатье Карлом V в 1369 году, в этой прекрасной стране жил судья по имени Папийон[36], которого не любили за его строгость, переходящую в жестокость.
С особым удовольствием этот судья выносил приговор, по которому обвиняемого отправляли на пытки или даже на виселицу.
Он одевался во все черное, был брюнетом с черными глазами и, как шептались местные жители, у него было черное сердце и нечистая совесть.
Поэтому за глаза его называли не иначе, как «Черный Папийон», то есть «Черная Бабочка».
Несмотря на это, он любил хорошо поесть и выпить хорошего вина, хотя в то время в стране царила нищета, и у простых людей не всегда имелся даже хлеб.
Однажды, когда он находился в особенно плохом настроении, ему не понравился приготовленный для него обильный обед, так как великолепный олений окорок показался капризному судье неправильно нашпигованным.
Он позвал повара и сказал ему:
— Подать такое никуда не годное жаркое судейскому работнику моего уровня — это настоящее оскорбление, и за это преступление ты должен понести соответствующее наказание.
Некоторое время он размышлял, придумывая кару бедному повару, потом, наконец, радостно потер руки.
Он вызвал палача и приказал ему:
— Виновный должен быть проткнут шпиговальной иглой.
Палач попытался выполнить приказ, но игла сломалась.
Палач взял другую иглу, более длинную и более прочную, но она тоже сломалась.
И это повторилось еще три раза.
Судья, разозлившись, закричал:
— Разумеется, в этом наверняка замешан сам дьявол!
— Разумеется… наверняка… дьявол! — эхом повторил эти слова загадочный голос.
В это мгновение судья исчез, а над его креслом взлетела черная бабочка.
С тех пор, когда в Пуатье встречают черную бабочку, за которой гоняются все коллекционеры, так как она встречается очень редко, люди вспоминают злого судью.
В середине прошлого века два ловца водорослей с Шетландских островов работали на восточном пляже острова Майнленд.
Один из них, занимавшийся переноской водоросли, взвалил большую их охапку себе на плечи, но не успел сделать и нескольких шагов, как его остановил призыв о помощи. Оглянувшись, он увидел своего товарища сражающимся с чудовищным созданием, более всего похожим, по его словам, на громадную птицу. Он бросился на помощь товарищу, но не успел подбежать к нему, когда с ужасом увидел, как чудовище схватило несчастного и скрылось в волнах. На помощь прибежали другие рыбаки, но они ничего не смогли сделать: ни чудовище, ни море так и не отдали свою добычу.
Было высказано предположение, что жуткое существо было акулой, но известно, что акулы никогда не нападают на свои жертвы на суше. Более правдоподобным было предположение о гигантском осьминоге, но рыбак, видевший чудовище, заявил, что загадочное существо больше походило на птицу, чем на головоногого моллюска.
Через несколько дней загадочное существо снова заставило говорить о себе. Еще один охотник за водорослями, использовавший шотландского пони в качестве помощника для перевозки большого груза водорослей, находился у самого уреза воды, когда море забурлило, и на поверхности появилось жуткое существо.
— Оно больше всего напоминало гигантскую летучую мышь с огромными, размером с парус, крыльями, — рассказывал позднее рыбак. Чудовище бросилось на небольшую лошадку и, схватив ее, сразу же скрылось под водой.
Еще через три дня волны выбросили на берег останки несчастного пони, раздробленные так, словно они оказались между жерновами. Среди островитян поднялась паника, и никто не решился продолжать работу в таком опасном месте, как этот пляж.
Молодой местный писатель Шарль Мюррей Белл, услышавший рассказы местных рыбаков, решил узнать правду о «чудовище Майнленда». Он был человеком, интересующимся естественной историей, и одновременно — страстным охотником.
Он побеседовал с учеными и, прежде всего, с местными рыбаками. Потом он нанял небольшой катер с паровым двигателем и, вооружившись серьезным рыболовецким снаряжением, отправился на Шетландские острова.
Его встретили там, как спасителя.
Он построил большой плот, снабженный надежными поплавками, приобрел целую свинью и наживил большие куски мяса на мощные стальные крючки.
Затем он взял плот на буксир и отправился к месту событий.
В течение трех дней Шарль Мюррей Белл безрезультатно курсировал вдоль злосчастного пляжа, но события начались только на четвертый день. Катер получил мощный удар снизу, едва не опрокинувший небольшое судно, и Белл увидел, что плот исчез, утянутый с поверхности моря в глубину. Он понял, что чудовище схватило наживку.
Белл приказал рулевому подойти к берегу, но находившееся под водой чудовище сопротивлялось с такой силой, что катер с большим трудом продвигался вперед. Белл опасался, что тросы, соединявшие катер с плотом, могли в любой момент лопнуть, но, к счастью, тросы, натянувшиеся, как струна, выдержали.
Беллу приходилось постоянно обливать тросы водой, так как они разогрелись от натяжения и могли загореться, настолько сильным было таинственное животное, скрывавшееся под водой. После двух часов яростной борьбы катер вышел на мелководье, и плот появился на поверхности. В этот момент из-под воды появилось и само чудовище.
Увидевшие его зрители невольно закричали от ужаса; никогда еще моряки не видели более жуткое создание, вряд ли способное посетить чей-нибудь кошмарный сон.
Шарль и его спутники увидели прежде всего два огромных плавника, яростно вспенивавших воду; потом в воздух взвился хвост дракона, заканчивавшийся большим усеянным шипами крючком, со свистом разрезавшим воздух; наконец, появилась голова чудовища.
Увидев морду демона с огромной пастью, полной зубов, достойных крупного хищника, зрителя снова не удержались от возгласов ужаса.
Мюррей Белл выпустил в отвратительную голову две пули большого калибра. Они заставили чудовище забиться от боли и испустить бешеное рычание, больше всего напоминавшее рев паровой сирены. Тяжелые раны вскоре заставили чудовище утихнуть, и рычание сменилось жалобными стонами.
— Скат-дракон! — закричал Белл, узнавший самое редкое и самое свирепое океанское чудовище.
Было тяжело наблюдать судороги смертельно раненого существа, так сильно страдавшего от боли, что Белл потом говорил, что ему стало жаль страшное существо, тем более что в его стонах проскальзывало нечто человеческое.
Беллу пришлось выстрелить еще пять раз, прежде чем скат-дракон не скончался от огромной потери крови.
К своему большому сожалению, Шарль Белл не смог сберечь свою уникальную добычу, потому что труп животного распался с невероятной скоростью. Ему удалось сохранить только костистый крючок хвоста, весивший около семи фунтов, который сейчас можно увидеть в музее естественной истории в Копенгагене.
Замок Грейвтона опустел. В начале прошлого века в Англии мало кто проявлял снисхождение к должникам.
Юный владелец замка Роберт Хевли Грейвтон печально смотрел на большие повозки, удаляющиеся под конвоем судебных исполнителей и солдат Ее Величества. Они скрылись за поворотом старой римской дороги, ведущей от побережья Ирландского моря через вековые леса к далеким крупным городам.
Повозки были нагружены мебелью и прочим имуществом, арестованным ростовщиками. За повозками вели чистокровных лошадей, потом коров и овец, а также серых коз, злобно кидавшихся на своих случайных пастухов. Завершала колонну свора замечательных охотничьих псов.
— Вперед! Быстрее! — орали солдаты.
Жестоко избиваемые, перепуганные животные почти не сопротивлялись.
Рыцарский зал превратился в пустое и холодное помещение. Из него исчезли роскошные ковры, с окон были сорваны шторы, не горел огонь в камине, из которого на мраморные плиты высыпалась сажа.
Роберт Грейвтон слышал, как в соседней комнате скрипит перо; он знал, что его судьба сейчас зависит от нескольких слов, появившихся на листе гербовой бумаги. Через несколько минут королевский офицер войдет в его комнату и произнесет строгим голосом: «Роберт Грейвтон, именем королевы я арестую вас как неплатежеспособное лицо».
Он уже видел, как его доставляют на убогой телеге в тюрьму Дарема, где он будет некоторое время находиться под стражей, обвиненный в бродяжничестве. Потом его переведут в Йорк, после чего начнется бесконечная голгофа его перевода в Лондон. Перед ним откроются и тут же закроются за ним железные двери тюрьмы Маршал-Си, куда помещают неплательщиков долгов. И кто знает, если не вся жизнь, то по крайней мере его юность может пройти без глотка свободы.
— Господь дал мне все… — пробормотал юноша.
Он вспомнил годы беззаботной мирной жизни, прошедшей в великолепном замке, охоты в бескрайних лесах, плавание на лодках по таким же бесконечным болотам среди что-то невнятно бормочущих камышей.
— И Господь забрал у меня все!
Его родители умерли, оставив сына в неведении о висящем над его головой дамокловом мече.
Потому что его отец попал в лапы хищных ростовщиков, не ведающих ни веры, ни жалости, ни закона; и теперь они забрали все — все, до последней мелочи.
— Да святится имя господне!
Он гордо выпрямился и бросил на небо взгляд, полный надежды. Западный ветер продолжал торопливо гнать по небу облака, очевидно, стремившиеся как можно скорее покинуть этот бренный мир, мир земной юдоли.
Внезапно он услышал, как кто-то царапается в небольшую дверь, выходящую на служебную лестницу, и громко скулит за ней. Роберт открыл дверь, и в зал с радостным лаем ворвалась большая рыжая овчарка.
— Успокойся, Темпест! — приказал хозяин.
Понятливое животное перестало лаять, улеглось на пол и застыло, словно каменная статуя.
— Тебе удалось убежать, мой храбрый пес?
— Гав! — негромко ответила собака.
Это была большая беарнская овчарка с мощными лапами, с короткой рыжей шерстью, удлиненной головой и блестящими глазами. Она была верным стражем замка и отогнала от него множество бродяг и подозрительных типов; хотя эта порода и не считалась сторожевой, Темпест мог вцепиться в горло даже большому хищнику.
Роберт погладил собаку по голове, и когда его рука коснулась серебряного ошейника, на его глаза навернулись слезы.
Эти слова были выгравированы на металле ошейника в тот день, когда хозяин замка подарил Темпеста сыну.
— Я ничем не владею, — сказал Роберт, печально улыбнувшись. — Твой ошейник делает тебя собственностью английского государства…
В соседней комнате, где закончили писать, послышались шаги. Через несколько мгновений Роберт перестанет быть свободным гражданином, а Темпесту придется присоединиться к своре.
— Ты будешь плохим рабом, Темпест, — пробормотал Роберт, всматриваясь в горящие глаза животного. — Твои предки наверняка были волками, и в прежние времена они наводили ужас на всю страну.
Помолчав, он продолжил:
— Я никогда не считал тебя рабом, мой добрый Тем, скорее, ты был верным слугой. Я не стану упоминать серебряный ошейник… Ты был вожаком стаи, и ты нередко сурово наказывал своих подчиненных, потому что в твоих жилах все еще течет дикая кровь. А теперь…
— Где сейчас Грейвтон? Он в рыцарском зале? — прозвучал тонкий голосок судебного исполнителя.
Ему ответил громкий бас:
— Неужели слова «его благородство Грейвтон» или «лорд Грейвтон» способны ранить ваши губы? Я не отношусь к имуществу, на которое наложен арест, господин судебный исполнитель, и я не обязан отвечать на ваши вопросы!
Роберт улыбнулся. Это был Моррисон, лесничий. С сегодняшнего дня он остался без работы, и ему придется перебираться на юг в поисках занятия.
Эта стычка дала «сэру Грейвтону» пару лишних минут. Он обратился к Темпесту и сказал:
— По крайней мере, ты будешь свободен! Беги! Беги в лес! Стань снова диким животным, как твои предки, и да хранит тебя Господь, мой верный друг!
Смогло ли умное животное понять его?
Во всяком случае, пес сразу же бросился к служебной двери, предусмотрительно открытой для него Робертом. На пороге он остановился и оглянулся на хозяина.
— Беги, Тем, беги!
Темпест ответил коротким рычаньем и исчез, бесшумно спустившись вниз по лестнице.
Дверь в зал распахнулась.
— Лорд Грейвтон! Именем Ее Величества…
— Прекрасно! Я ждал вас. И я готов следовать за вами!
Через несколько минут черная почтовая карета уже катилась по плитам широкого шоссе к унылому горизонту.
В это же время большое рыжее животное скользнуло между грядками огорода, промелькнуло мимо потерявших листву деревьев парка, принюхалось к диким запахам соседнего леса и помчалось дальше.
Ветки кустарника сомкнулись за ним, словно тяжелый зеленый занавес.
Когда начало темнеть, Темпест оказался возле группы поваленных бурей деревьев. Пробившись через груду ветвей, он нашел убежище, показавшееся ему достаточно теплым и безопасным; здесь он улегся, положив голову на лапы и заснул. Его сон был заполнен грабителями, браконьерами, солдатами, хватавшими все, на что падал их взгляд; видел он во сне и своего хозяина, и серебряный ошейник. Вы скажете, что это всего лишь антропоморфные фантазии, но животное на самом деле ворчало и скулило во сне, реагируя на происходящее. В его собачьем сердце все еще оставались люди, и он вольно или невольно продолжал разделять с ними их жизнь.
Рано утром Темпеста разбудил солнечный луч, упавший псу на морду.
«Вот снова эта замечательная яркая вещь, — подумал пес, имея в виду солнце. — Злые люди не смогли схватить его, и оно сбежало вместе со мной. Здравствуй, солнце!»
Негромким лаем он приветствовал солнце, как это делают ранним утром птицы, издающие веселые трели, как радуются ему кролики, покидающие свои норы, чтобы заняться поисками съедобных трав.
Выбравшись на прогалину, Темпест остановился. В его памяти возникали образы прошлого. Он снова видел кухарку Рут, видел большую глиняную миску, в которой лежали куски хлеба и бараньи косточки, и был налит суп. Он почувствовал сильный голод и поспешно направился к опушке леса.
Как и всегда, огород оказался на прежнем месте возле знакомого большого дома. Но почему-то над трубами не поднимался клубами дым; почему-то его чуткий нос не улавливал запахи жареной рыбы и взбитых яиц, а из окна почему-то не выглядывала Рут…
Он подошел ближе и принялся лаять под окном кухни. Окно было открыто, и из него несло неприятным холодным запахом.
На земле валялись разбитые миски, Темпест обнюхал черепки и печально заскулил.
Какой-то неизвестный пес ответил ему, и тогда Темпест рассердился. Он прыгнул на ступеньки, чтобы призвать нахала к порядку, и громко окликнул его. Пес ответил, но его по-прежнему не было видно, и сколько бы Темпест не звал его, он оставался в своем убежище.
— Подлый трус, — прорычал Темпест, не узнавший эхо своего собственного голоса.
И он прекратил бессмысленную игру.
В холле он наткнулся на растоптанный кем-то табак, понюхал его и принялся чихать. Всюду было пусто и холодно, ничто не напоминало прошлую жизнь людей.
Он долго бегал по рыцарскому залу, где еще сохранился слабый запах хозяина, единственная память о нем. Но этот запах казался ему холодным, далеким и безразличным. Он заскулил, но так тихо, что пес-призрак не услышал его и не ответил.
Он снова выбежал в сад, где уловил запах сапог Моррисона. Но он был таким слабым, что он не смог взять след. Более сильными оказались запахи соседнего леса, и он направился к нему. На опушке он остановился и обернулся. Но замок не подал ему ни одного знака, заставляющего вернуться.
В его голове что-то сместилось и распалось. Это было чувство привязанности к человеческому жилью, к его друзьям и хозяевам. После этого он перестал оборачиваться.
Замок больше не существовал для Темпеста. Зов леса все громче звучал в его крови, в крови его расы, возвращаясь к нему из глубины веков. Он устремился в лес, и лес принял его шумом листвы и привлекательными запахами живых существ.
Вечером к лесному пруду прилетела стайка уток-мандаринок. Здесь, на краю чистого водного пространства, стеной стояли камыши, прекрасное убежище для водоплавающих птиц. В прибрежном иле к тому же в изобилии водились жирные красные черви, и возле любой травинки суетилось множество насекомых.
Утки-мандаринки воспользовались этим изобилием пищи, и старая утка по имени Сарса, их вожак, не торопилась с сигналом отлета. Стая могла задержаться здесь на несколько дней, может быть, даже недель, не опасаясь истощения запасов корма.
Фульк, черный селезень, проводивший здесь сезон со своим многочисленным семейством, без особого удовольствия смотрел на вновь прибывших. Но так как он не был ни жадным, ни сварливым, он спокойно перебрался с семьей на другой берег пруда, чтобы избежать возможных конфликтов.
— Смотри Сарса, — крякали утки, — большая золотая птица, согревающая воду и землю, скоро сядет за лесом. Поэтому мы будем кормиться утром, а сейчас нам пора устроить в камышах место для ночлега.
Сарса не заметила, как молодая утка выбралась на травяной газон, окружавший пруд, и направилась сквозь густую траву к близко расположенным кустарникам.
Множество жуков, больших и маленьких, суетилось между комьев земли, и молодая утка склевала одного из них, оказавшегося очень вкусным. Потом она с энтузиазмом принялась охотиться на других жуков.
— Вот меню, которое нам прекрасно подходит! — крякнула молодая утка. — Какая глупая Сарса, которая заставляет нас кормиться у самой воды!
Ковыляя на своих малопригодных для передвижения по земле лапках, она двинулась еще дальше по следу, протоптанному крупным животным.
И тут ее увидел Темпест.
Этот большой пес никогда еще не охотился на лесную дичь. Но от молодой утки-мандаринки исходил приятный запах свежего мяса, да и голод давно уже давал себя знать…
Правда, однажды ему довелось схватить убегавшую от него курицу, но тогда ему порядком влетело от хозяина за это преступление. Он вспомнил этот случай, и не стал нападать на утку.
В то же время, он вспомнил вкус сладкой куриной крови, такой необычный, такой соблазнительный…
Некоторое время пес внимательно следил за уткой, опасаясь, что лесник или сама Рут немедленно накажут его, стоит только прикоснуться к ней.
Но этот голод! И эта память о вкусе крови!
Его предки были великолепными охотниками, в далеком прошлом им приходилось добывать не только лесную дичь, но и домашнюю птицу и даже овец; зов прошлого сейчас сочетался с острым чувством голода.
Утка была совсем рядом; Темпест напряг мышцы и прыгнул.
Раздался отчаянный крик птицы; овчарка почувствовала вкус горячей крови; тонкие косточки захрустели под крепкими зубами; во все стороны полетели перья. И никто не бросился наказывать Темпеста, чего он больше всего опасался. Утка исчезла в несколько секунд.
Этим же вечером он наткнулся на стайку уснувших уток; он наверняка сожрал бы их всех, если бы предводительница не подняла тревогу. В челюстях Темпеста погибли только четыре утки из стаи Сарсы.
Теперь жизнь казалась Темпесту прекрасной.
Он вернулся к жизни дикаря!
За несколько недель рыжая овчарка полностью приспособилась к новой жизни. Тем не менее, ее новые привычки все еще заметно отличались от поведения других лесных животных.
У Темпеста не было постоянного убежища, как у лис и барсуков. Его вылазки на охоту происходили в соответствии с его прихотью или по воле случая. От первой его добычи у него сохранился вкус к пернатой дичи, мясо которой отдавало рыбой, и поэтому он чаще всего нападал на водоплавающих птиц.
Для ночлега он обычно выбирал укрытие под упавшими деревьями; иногда он ночевал забившись в кусты, хотя подобный выбор делал лишь при необходимости, так как в этом случае сильно страдал от комаров.
С рассветом он приступал к охоте, устраивая засаду возле пруда или прячась в камышах на ближайшем болоте.
Болотную дичь легче всего добыть или на рассвете, или с наступлением вечерних сумерек; днем все животные крайне пугливы и очень осторожны; как правило, они кормятся под наблюдением вожака стаи.
Темпест быстро усвоил привычки своих жертв.
Едва над прудом поднимались остатки ночного тумана, как Темпест уже караулил добычу, часто забравшись в воду на мелком месте.
Постепенно обитатели камышей просыпались и выбирались на кормежку; чибисы начинали мяукать, словно котята, барахтаясь в воде и совершая утренний туалет; утки громко крякали, приветствуя первые лучи встающего солнца, а бакланы судорожно встряхивали крылья, раскрытые для просушки.
После утренних упражнений на стражу становились зоркие часовые, и Темпест знал, что в эти часы охотиться не имеет смысла.
Его сильно раздражал бдительный селезень Фульк, обладавший пронзительным голосом и выбиравшийся из укрытия со всем своим семейством с первыми лучами солнца. Поэтому он обычно избегал охотиться на прудах, населенных утиным племенем.
Когда он подбирался к просыпающимся и еще не полностью проснувшимся птицам, его бросок почти всегда заканчивался удачно. Птицы галдели, хлопали крыльями, кружились на воде и, как правило, не успевали взлететь. Привыкшие реагировать на сигналы вожака, они не всегда решались взлететь без команды, и Темпест успевал свернуть двум-трем птицам шею или сломать крыло прежде, чем поднималась паника и перепуганная стая разлеталась. Но у Темпеста уже было достаточно еды, чтобы дотянуть, не голодая, до вечера.
Пару раз Темпесту удавалось добыть молодого кролика, но его мясо, безвкусное и дряблое, ложилось тяжелым камнем в желудок, и каждый раз пес испытывал позывы к рвоте.
Главной чертой поведения Темпеста стал охотничий инстинкт, но не стремление к убийству. Если он не голодал, любая утка могла без опаски разгуливать у него под носом. Он вполне мог бы поиграть с маленькими зайчатами, но те, разумеется, вряд ли согласились бы на такую игру.
О том, что можно охотиться на зверей, он и не подумал.
Однажды он столкнулся носом к носу с большим зайцем. Тот только что вырвался из зубов лисицы, отделавшись раненой лапкой.
Темпест не был голоден, так как этим утром он съел большую выпь. Он поворчал на зайца и хлопнул его лапой по носу.
Бедняга отчаянно отпрыгнул в сторону и бросился бежать, но недостаточно быстро, потому что пес тут же догнал его. Затем Темпест перевернул зайца на спину и принялся лаять на него. Заяц закричал от боли и попытался кувыркнуться в траву. Темпест бережно ухватил его за шиворот и немного потряс. Заяц был настолько перепуган, что почти потерял сознание. Пес снова немного потряс его, но, так как бедняга больше не решался пошевелиться, перестал интересоваться игрой и оставил зайца в покое, отправившись к ближайшему водоему.
На следующий день, после солидного завтрака из двух бакланов, Темпест вспомнил о незаконченной накануне игре и бросился на поиски компаньона.
Вернувшись на лужайку, он обнаружил следы зайца.
Вся трава на поляне была пропитана его запахом, и Темпесту показалось странным, что он не обнаружил самого зайца. Продолжая поиски, он внезапно уловил запах крови. По этому запаху он углубился в лес и остановился перед грудой хвороста, заросшей крапивой. Пес принюхался к следам и зарычал с гневом и ненавистью. Здесь пахло не только кровью; он уловил запах смерти, доносившийся из норы между камнями и полусгнившими деревьями.
Он смутно осознал, что здесь совершилась какая-то несправедливость. Как будто у него что-то украли. Нечто похожее случалось с ним в Грейвтоне, когда дворняжки похищали кость, отложенную им на черный день, или опустошали его миску. В таких случаях он без колебаний бросался на виновника. Сейчас он почувствовал, что его зайца похитило какое-то неизвестное существо. Он хрипло зарычал перед входом в нору и принялся яростно раскапывать черную дыру. Вход оказался слишком узким, и его старания ни к чему не привели. Пришлось ему вернуться к пруду.
Охота на зверей даже не приходила ему в голову. Тяжелые мысли угнетали его, и он завыл. Прошедшее время оживило в нем ощущение одиночества. На протяжении нескольких минут он снова был домашним псом, которому нужно было постоянно чувствовать ласку руки хозяина, как и запах обязательной еды. В его памяти промелькнули беглые образы: камин, от которого исходило мягкое тепло, дружелюбный голос кухарки Рут, чувство защищенности, связанное с его хозяином, запах сапог Моррисона, повизгивание играющих щенков…
Эти далекие картины быстро исчезли, уступив место образу вчерашнего зайца. Темпест заволновался; дикий огонь сверкнул в его глазах. Он не обратил внимания на своего постоянного недруга Фулька, внимательно следившего за ним с большой кочки, и даже не подумал, что мог бы добраться до него одним прыжком, как и до беспечно копавшегося в иле зуйка.
Он повернулся к легкой добыче спиной и помчался к норе среди заросшего крапивой хвороста. Приближались сумерки, но долина еще была освещена ярким голубоватым светом. Запах зайца ослабел, но он оставался еще достаточно заметным, чтобы его уловило чутье большого пса, заставив пробежать трепет раздражения по позвоночнику.
Он недоверчиво всмотрелся в темную нору и внезапно уловил запах, подействовавший на него как сильнейший раздражитель. В этом запахе, остром и тревожном, чувствовались кровь и смерть.
Темпест прижался к земле, став совершенно незаметным среди валунов, и уткнулся носом в мягкий и душистый мох.
Жизнь в лесу и качества, полученные им в наследство от предков, еще не развили у него ночное зрение, тем не менее, полная темнота для него не существовала. Наступившая ночь казалась ему сумерками даже при свете одних только звезд. Он не сводил глаз с темной дыры.
Прошло довольно много времени без каких-либо изменений.
Потом в узкой норе что-то шевельнулось. Темпест почувствовал, что какое-то робкое существо старается бесшумно выбраться наружу. Это был лис Глаппи, собиравшийся подышать свежим воздухом.
Этим вечером он не планировал охотиться, потому что его желудок еще не переварил мясо зайца. Глаппи не был таким прирожденным охотником, как Темпест, он скорее был мелким злодеем, трусливым убийцей, наслаждавшимся кровью жертв и их предсмертными судорогами. В этот момент его чутье притупилось из-за обжорства, и он не уловил присутствие Темпеста. Он быстро скользнул мимо пса.
Темпест не стал останавливать его. Он вспомнил, что нередко помогал своему хозяину охотиться на таких рыжих разбойников, и это воспоминание придало ему храбрости. Когда лис оказался рядом с ним, он почувствовал запах убитого зайца и понял, что имеет дело с преступником, убившем его компаньона по играм.
Он рассвирепел.
Достаточно было шороха нескольких травинок под его лапами, как трусливый Глаппи прижался к земле, увидев перед собой тень, показавшуюся ему огромной. И он молнией кинулся к своему убежищу. Но Темпест оказался быстрее. Он схватил лиса за шиворот и сильно встряхнул его.
Лис напрасно щелкал челюстями, кусая пустоту, и пытался вцепиться в противника когтями; тем не менее, ему удалось задеть одно ухо пса и разорвать его. Темпест взвыл от боли, но не ослабил хватку. Его челюсти сжимали, словно тисками, загривок лиса, и постепенно сдвигались к его черепу.
Судьба убийцы была решена: его череп треснул, словно спелый орех, и его лапы, судорожно дергаясь, исполнили погребальный танец.
Темпест некоторое время продолжал терзать неподвижное тело, пока оно не превратилось в окровавленную массу, полностью утратившую запах зайца.
После этого Темпест отправился на поиски убежища, а крысы и насекомые принялись уничтожать останки разбойника, уничтоженного отважным псом.
Все случившееся показало, что Темпеста начало тяготить одиночество; он пытался найти среди обитателей леса участников совместных игр, а, может быть, и друзей. В течение нескольких последующих дней он постоянно посещал лисью нору и некоторое время сидел перед ней, гневно рыча. Потом воспоминания ослабели, и он навсегда ушел от норы.
Его ожидало новое приключение. Добыча становилась более редкой, население прудов заметно уменьшилось, утки-мандаринки и другие водоплавающие птицы постарались найти менее опасные убежища на болотах, на недоступных для собаки островках, поросших камышами.
Темпесту нередко доводилось засыпать с беспокоившим его пустым желудком; именно на такую голодную ночь и пришлось его очередное приключение.
Он лежал на груде сухого камыша, приятно пахнувшего сеном, и во сне пытался поймать жирных уток. Уже на протяжении двух дней ему не удавалось добыть ничего съедобного, и псу казалось, что живот у него набит сухими колючками.
Внезапно хлопанье крыльев раздалось совсем рядом с ним, так что он даже почувствовал движение воздуха. Он вскочил и приготовился прыгнуть в сумрак на невидимую птицу.
Возможно, что это была добыча из сна, которую постоянно пытаешься схватить, и которая все время остается недостижимой? Нет, крылья на самом деле хлопали рядом с ним, в двух шагах от логова Темпеста.
Луна ярко освещала спящий лес серебристым светом, пробивавшимся сквозь ветви деревьев и пятнами ложившимся на заросшую папоротниками землю.
Темпест некоторое время всматривался в пейзаж, залитый светом луны. Внезапно он увидел, как какое-то большое животное появилось на груде сухих камышей и принялось копаться в них, словно пытаясь найти что-то.
Темпест негромко заворчал.
Существо остановилось и посмотрело на собаку. Каким странным было это создание! С лицом, напоминающим человеческое, с коротким кривым клювом на месте носа и с большими темными глазами.
Темпест заворчал немного громче.
Он предлагал неизвестному существу пообщаться, но чувствовал себя неуверенно, толком не представляя, как реагировать на появление незнакомца.
— Оох! Ооооох! — жутко простонало существо.
Вапу, большая лесная сова, неприятно заскрипела клювом, так как видела в собаке потенциального противника и рассчитывала немного припугнуть его. Возможно, она пыталась утвердить свое право на добычу, небольшого серого кота, захваченного в тот момент, когда он охотился на мышей.
Кот неосмотрительно мяукнул, забравшись в груду сухих камышей, и Вапу принялась с остервенением разбрасывать сено, захлопав крыльями, что и решило ее судьбу.
Темпест понял, что это была птица. Конечно, большая и очень необычная, но ему приходилось нападать на разных представителей семейства водоплавающих, и все они были вполне съедобными, начиная с гусей, больших, обладавших мелодичными голосами птиц, и кончая болтливыми утками с плоским клювом, снабженным мелкими зубчиками, как у пилы.
Одним прыжком он набросился на ночного гостя и вцепился в него зубами.
Ощущение оказалось неожиданно отвратительным. Его пасть оказалась забитой перьями, и он захрипел от отвращения.
Вапу по своим размерам был достойным противником; боль от вырванных перьев заставила его громко вскричать; в то же время он принялся долбить своим клювом противника по голове. Темпест не сразу понял, что на этот раз он имеет дело не с безобидными утками, а с настоящим бойцом. Кровь с разбитой клювом головы уже заливала ему глаза; теперь ему приходилось не столько сражаться за еду, сколько спасать свою шкуру. Он нанес противнику такой сильный укус, что его зубы лязгнули. Одна нога совы оказалась перекушенной. Вапу закричал почти человеческим голосом и сорвал клювом кусок кожи с головы пса, после чего они упали и покатились по земле. Темпест яростно сражался вслепую, так как сова, хлеставшая его крыльями по морде, закрывала ему глаза, и он ничего не видел.
Судя по всему, сова сообразила, что не сможет победить врага; она теряла кровь из раны на груди и с трудом держалась на одной ноге. Закричав от боли, она вырвалась из зубов Темпеста и взлетела, чтобы умереть от смертельных ран на ветке соседнего деревца.
Темпест некоторое время с лаем кидался на дерево, но, разумеется, был не в силах добраться до противника.
Вапу, с трудом переводивший дух, смотрел сверху на старания пса большими зеленоватыми глазами, когда в лесу раздались новые звуки.
— Мяу! — пискнул котенок из укрытия.
— Мяу! — ответил более громкий голос.
Темпест увидел, как быстрая серая тень промелькнула мимо него и быстро вскарабкалась на дерево; Вапу, приводивший в порядок оперение, был сброшен на землю, где на него тут же накинулся Темпест.
Но ему тут же пришлось отступить, потому что в игру вступил новый игрок, схвативший сову.
На собаку сверкнули два глаза, в которых он без труда прочитал свирепую ненависть. Это была большая дикая кошка.
Темпест был прекрасным бойцом, справедливо полагавшимся на силу своих мышц и своих челюстей. Но сейчас он должен был вступить в сражение с совершенно новым для него противником, боевые качества которого были ему неизвестны. И схватка показалось ему такой необычной, что он отскочил назад, словно пытаясь избежать столкновения.
Дикая кошка сражается молча, ее когти — это смертельно опасное оружие, а когда ее зубы рвут плоть врага, ни один звук не вырывается из ее горла. Темпест видел в лунном свете перед собой мощное гибкое тело, и ему совсем не хотелось вступать в борьбу с таким серьезным противником.
В это время крылья совы шевелились все тише; большинство крупных перьев из них было уже выдрано; кривой клюв все еще открывался, но из раны на груди продолжила сочиться темная кровь. Наконец, сова замерла. Ее победитель отпустил добычу и замурлыкал.
Темпест в это время вел себя весьма странно. Он кружился вокруг кошки, негромко поскуливая; кошка с удивлением посмотрела на него, и злоба в ее глазах исчезла. Она продолжала громко мурлыкать.
— Митци! Митци!
Разумеется, Темпест не произносил эту кличку, но кошка, похоже, поняла его ворчанье, подошла к собаке и принялась тереться о ее голову.
Это была Митци, большая кошка, обитавшая на кухне Грейвтона. Она тоже сбежала из замка и последние месяцы жила в лесу.
Митци и Темпест давно были друзьями, и даже ели из одной миски, никогда не ссорясь. Темпесту нередко приходилось защищать Митци от нападений других собак.
А теперь? Вернулись ли к ним, в их небольшие головы животных, воспоминания о былой дружбе? Кто знает? Поняла ли Митци, что Темпест первым напал на сову и таким образом спас ее котят от верной смерти?
Большая кошка с благодарностью потерлась о высокий бок своего старого друга, и Темпест почувствовал, что его сердце перестало быть таким одиноким.
Потом он вернулся вместе с Митци к трупу совы, и они разделили ночную трапезу.
Котята тоже выбрались из укрытия и принялись карабкаться на спину овчарки, показывая громким мяуканьем удовольствие от общения.
Осень высыпала на лес свое золото. Утки-мандаринки, другие утки и зимородки громко перекликались на разных языках. Над болотами звучал призыв к великому путешествию. Водоплавающие птицы собирались в большие стаи, поворачиваясь клювами к югу, к теплым странам, призывающим их к отлету.
В октябре в небе стали появляться большие косяки птиц, улетающих на юг.
В тумане то и дело раздавалось курлыканье журавлей:
— Куда мы летим? Мы летим туда, где нас ждет солнце!
После полудня все обитатели болот поднялись высоко в небо, сделали несколько кругов над покинутыми гнездами и с громкими криками умчались на юг.
Темпесту показалось, что без птичьих криков и без шума крыльев болото стало пустым и мертвым. Ему, конечно, пришлось бы сесть на диету, не появись у него такой замечательный напарник, как Митци.
Митци не любила водоплавающих птиц, и она дала понять своему товарищу, что лесная столовая полна других вкусных блюд.
Она привела Темпеста на заросшую высокой травой прогалину, где расположились на отдых куропатки. Ночью они дружно напали на уснувших птиц.
Кошка наловчилась выискивать в зарослях тетеревов и фазанов; она вспугивала их, и челюсти Темпеста ловко хватали птиц на лету, а кошка отлавливала растерявшихся и отставших от стаи птиц своими когтистыми лапами.
Они никогда не спорили из-за добычи, помня о том, как ели в замке из одной миски.
Темпест объявил войну племени диких кроликов, которых он добывал для своей напарницы и ее малышей.
Однажды утром Темпест почувствовал в воздухе нечто неприятное: сухое и колючее. Он вспомнил огонь в камине замка и понял, что скоро станет холодно, и что против нового коварного врага невозможно использовать ни зубы, ни когти.
Митци устроила логово под стволом упавшего дерева, в щели, слишком узкой для такого большого животного, как Темпест, и тому приходилось устраиваться на ночлег снаружи.
Скоро холод усилился, и по утрам иней покрывал ветви, а земля становилось твердой, словно камень. Камыш по берегам водоемов высох, побурел и стал таким хрупким, что ломался при самом небольшом порыве ветра. Появлявшийся на лужах слой льда хрустел под ногами. Фульк, не относившийся к числу птиц-мигрантов, перестал подплывать к берегу и не покидал недосягаемый для хищников островок, ставший зимней квартирой для его семейства.
Темпест отощал, в его глазах светился лихорадочный огонь. Митци редко выбиралась из логова, в основном, в середине дня; она ела мало и почти не охотилась, довольствуясь случайной мышью или раненой птичкой. Хотя она не относилась к грызунам, засыпающим на всю зиму, великодушная природа позволила ей воспользоваться преимуществами, созданными для грызунов. Она целыми днями не выбиралась из логова, а когда все же покидала его, то оставалась сонной, не интересующейся ни охотой, ни играми.
Темпест с приходом ночи старался отыскать поваленное дерево, под которым мог найти укрытие от холодного дождя и града. Но ветер проникал к нему через дыры и щели, трепал его за уши и забирался холодными струйками под шерсть.
Ему еще удавалось время от времени поймать крысу, пропахшую мускусом, вызывавшим отвращение. Но голод, не переставая, терзал его, и он съедал мускусную крысу целиком, со шкурой и костями. Куропатки встречались очень редко, постоянная охота на них способствовала выработке у птиц осторожности, и бедной овчарке очень редко удавалось подкрасться к ним на расстояние, необходимое для успешного броска. Во время охоты ему не хватало сотрудничества с ловкой Митци.
Из таинственных глубин леса до него иногда доносился трубный зов оленя, но, когда он увидел это животное вблизи, он постарался исчезнуть как можно незаметнее, чтобы избежать знакомства с великолепными рогами. Однажды, когда он попытался подобраться к олененку, мать-олениха атаковала его с такой яростью, что он решил больше никогда не попадаться на пути этих могучих животных.
В другой раз, когда он, сильно страдая от голода, попал в совершенно незнакомую ему часть леса, он внезапно учуял сильный запах крови. Он осторожно выбрался на прогалину и остановился в удивлении: перед ним лежал громадный убитый олень с разорванным горлом, из которого все еще вытекала кровь.
Рядом с телом убитого оленя находились два сравнительно небольших животных. У них были заостренные морды и налитые кровью глаза; согнутые дугой спины показывали готовность к прыжку, сильные узловатые лапы могли бросить вперед их тела, словно мощные пружины. Они злобно смотрели на пса.
В то же время их силуэты и их поведение странным образом внушали Темпесту доверие, хотя он никогда еще не встречал подобных животных. Он не знал, что в нем пробуждался голос крови его предков.
Неужели это были такие же собаки, как он?
Прежде Темпест не задумываясь принял бы участие в пиршестве над трупом оленя. Он и сейчас полагал, что вполне может присоединиться к хозяевам добычи. Подойдя к трупу, он лизнул кровь и оторвал кусок мяса.
Через мгновение он уже катился по земле, атакованный парой хищников.
Подобные схватки никогда не пугали его. Он даже считал их своего рода забавой. Весело залаяв, он вскочил и кинулся на одного из противников.
Но тот повел себя совсем не так, как любой пес на его месте. Он укусил Темпеста с такой яростью, что бедняге пришлось бы совсем плохо, придись укус в уязвимое место. Темпест был хорошим бойцом, но он понял, что ситуация сложилась слишком серьезная, и он отскочил в сторону. Напавшие на него животные некоторое время бросали злобные взгляды и потом снова стали медленно и угрожающе надвигаться на него.
Темпесту не нравилась такая методика сражений, но он знал, что не оставил своим противникам другого выхода. Он напряг все мышцы и молнией кинулся на врагов. Первый из них, сбитый с ног, покатился на землю, второго Темпест схватил за горло и стиснул изо всех сил челюсти. Противник вывернулся и, в свою очередь, вцепился Темпесту в глотку.
Рана причинила ему сильную боль, и привела его в бешенство. Он снова кинулся на врага, рванул его за шею и вцепился в хребет. Позвоночник хрустнул под его зубами, и противник испустил жалобный вопль, оказавшийся для него последним. Его лапы беспорядочно задергались; из глотки вырвался хрип, и он рухнул на землю.
Второй противник, увидев победу Темпеста, обратился в бегство.
Темпест принюхался к трупу врага, нашел его запах неприятным и с презрением отвернулся. Потом он подошел к оленю и впервые за много дней плотно пообедал.
Этот случай многое изменил в его привычках. Он перестал вспоминать нежную плоть уток, жирное мясо куропаток и тем более крыс с неприятным мускусным запахом. Теперь для него главной целью стало мясо крупных травоядных животных.
В течение двух последующих месяцев он убил двух оленей и одного козла, а после двухчасовой схватки справился с молодым, но очень опасным кабаном. Лесная дичь, независимо от размера, отныне должна была учитывать присутствие в лесу такого угрожающего фактора, как Темпест. Усиленное питание укрепило его мышцы, а выпитая им кровь сделала его жестоким убийцей.
Население леса склонилось перед ним, признав его доминирование. Несмотря на умение развивать большую скорость, олени начинали реветь, едва до них доносился запах собаки, кабаны ворчали от негодования, но старались поскорее как можно дальше перебраться с опасной территории. Тем не менее, Темпест не знал, что он убил волка и обратил второго хищника в бегство. Время от времени он замечал мелькнувшую среди зарослей тень, как правило, быстро исчезавшую.
Его стали опасаться даже волки.
Граф Армитаж Дедлок, племянник английского короля, был замечательным молодым человеком, хотя и несколько упрямым.
В возрасте шестнадцати лет он был отнесен к числу лучших наездников королевства и признан одним из наиболее опытных охотников.
Когда он узнал, что владения лорда Грейвтона выставлены на распродажу, а к ним относились лучшие охотничьи угодья Англии, он не успокоился, пока его отец, герцог Дурхемский, не приобрел их для него.
Едва эта сделка совершилась, как молодой господин отправился в свои новые владения с небольшой группой слуг. В заброшенном замке для него подготовили две комнаты под временное жилье.
На следующий день он приказал принести к нему ружья и охотничий нож и заявил, что отправляется в лес. Парсер, его старый мажордом, в отчаянии воздел руки к небу.
— Ваша милость, это будет большой неосторожностью с вашей стороны, — заявил он. — Вам стоит подождать прибытия из Лондона хотя бы нескольких хороших охотников вместе со сворой охотничьих собак. На это уйдет не больше одной недели.
— Что? Сидеть разинув рот в замке перед таким великолепным лесом? — со смехом ответил молодой граф. — Парсер, вы, наверное, больны! Я же просто умру за эту неделю! Нет, я должен немедленно подстрелить косулю, потому что я ничего не смогу есть, пока окорок этого животного не окажется на моем столе. И я должен сам застрелить косулю!
Парсер укоризненно покачал седой головой. Он знал, что отговорить молодого хозяина невозможно, особенно, если речь идет об охоте.
— Вы не боитесь встретиться с волками? — спросил он задрожавшим голосом.
— О волках не может быть и речи, — ответил граф Армитаж. — Волки живут гораздо севернее, вблизи от Шотландских гор. Обо мне можете не волноваться, я отправляюсь на короткую прогулку и вернусь, самое позднее, с началом темноты. Я не хочу, чтобы меня сопровождали или начали искать. Я давно не ребенок!
Вскоре после полудня юный граф отправился в лес.
Вечерело, когда он впервые заметил следы косули. Цепочка следов проходила через поросшую кустарником долину, окруженную скалами и заканчивавшуюся глубоким оврагом. Граф собирался спуститься в него, когда заметил в тридцати шагах от себя вышедшего из-за кустов оленя.
Охотник прицелился и негромко свистнул. Олень поднял голову и насторожился. Армитаж уже готов был спустить курок, но в этот момент камень под его ногой покачнулся, он зашатался, упал и скатился в овраг.
Олень мгновенно исчез.
Граф хотел встать, но вскрикнул от боли, поняв, что у него на это просто не хватит сил. У него оказалась вывихнутой нога, острая боль отзывалась во всем теле. Из глубокой раны на лбу текла кровь, заливавшая глаза.
Когда он через некоторое время пришел в себя, он все же попытался выбраться из оврага.
Тем не менее, его усилия оказались тщетны. Вышедшая из строя нога отказывалась слушаться хозяина, а серьезные раны и ушибы вызывали при малейшем движении сильнейшую боль.
Ему все же удалось сесть. В голове у него теснились сумбурные мысли, его терзал сильный холод, начавшие воспаляться раны вызвали лихорадку. Армитаж с беспокойством вспомнил, что он сам запретил слугам искать его.
Темнело. На небе появилась луна, и ее бледная издевательская улыбка проглядывала сквозь ветви.
Внезапно граф заметил, что вокруг него начинают мелькать неясные тени. Красные угольки парами светились в темноте. Он заметил, что они постепенно окружают его.
Разбитое при падении ружье валялось в стороне в русле ручья. Его покалеченная рука с трудом стиснула рукоятку кинжала.
А вокруг него постепенно собиралась стая страшных ночных хищников — лесных волков.
При всем мужестве, юному охотнику было всего шестнадцать лет; ужас сжал ему сердце. Он громко заплакал и стал звать на помощь.
По воле Провидения случилось так, что Темпест не смог до наступления темноты добраться до своего логова под поваленными деревьями. Он устроился на ночлег возле ручья с таким быстрым течением, что даже сильный мороз не смог остановить его. Поэтому к нему обычно приходили на водопой олени.
Темпест знал это, и устроил засаду между двумя каменными глыбами.
Внезапно он вскочил. От ручья до него долетел странный призыв. Это не был тревожный крик косули или жалоба молодого оленя. Кричал человек! Темпест не подумал ни о солдатах, на которых он когда-то скалил зубы, ни о судебных исполнителях, на которых он рычал, но сразу вспомнил дружелюбных людей, рядом с которыми он не знал ни голода, ни холода, ни болезненных ран, вспомнил Роберта Грейвтона, своего хозяина, лесника Моррисона в так приятно пахнувших сапогах, и кухарку Рут с полными мисками вкусной еды.
И он помчался на зов вдоль русла ручья.
Вскоре он уловил запах, заставивший ощетиниться шерсть у него на загривке — это был запах зверей, с которыми он когда-то сражался. Он познакомился в лесу с разными животными — трусливым селезнем Фульком, жуликоватым лисом Глаппи, совой Вапу — и, что было важнее всего, с серыми убийцами, с которыми он дрался возле трупа растерзанного ими оленя.
В этот момент кольцо волков вокруг раненого графа шевельнулось — глаза всех волков были направлены на большого волка, вожака стаи.
Это был зверь с красноватой шерстью и длинным хвостом. На его шкуре виднелись многочисленные шрамы, поскольку за прошедшие годы ему частенько приходилось отстаивать свое главенство.
Волки, особенно в стае, нападают на любое животное, даже самое крупное, но перед человеком они всегда испытывают неуверенность.
Сегодня же волки были голодны. Несколько дней им не удавалось добыть пищу, и вожак чувствовал, что его авторитет пошатнулся.
Он приблизился к раненому человеку, чувствуя запах его крови.
Хрипло зарычав, он пригнулся, готовясь кинуться на казавшуюся беззащитной жертву.
В это время ужасное рычание разорвало ночную тишину. Волки встревоженно огляделись. Огромное животное появилось на краю леса. Оно было крупнее вожака волчьей стаи, и его клыки так сверкали в лунном свете, что один их блеск вызывал ужас. Его шею обхватывало металлическое кольцо.
Волки часто сражаются за место предводителя стаи, и окружившие беспомощного человека звери поняли, что именно такая схватка должна сейчас состояться на их глазах. Забыв про голод, они уселись, ожидая начала представления.
Темпест видел скорчившегося человека, возле которого стоял вожак стаи, оскалив клыки. Он громко зарычал и бросился на внезапно появившегося соперника. Но его стальные челюсти лязгнули в пустоте. В то же время, атака Темпеста была атакой скорее тигра, чем собаки; не зная этого, он перенял атакующий прием у Митци, и это давало ему преимущество перед соперником. Вожак получил мощный удар в бок, заставивший его отскочить на склон оврага, и он заскользил вниз, пытаясь сохранить равновесие. При этом он почти опрокинулся на бок, открыв незащищенный живот. Этого мгновения хватило для такого опытного бойца, как Темпест. Он нанес удар в живот непосредственно под грудной клеткой, и распорол его. Внутренности волка вывалились на землю, и его лапы запутались в них.
Волк взвыл и попытался прыгнуть на врага; Темпест схватил его за горло. Извернувшись, вожак вонзил клыки в шею собаки, нанеся глубокую рану.
Темпест вырвался из волчьих зубов; у него в пасти оставался большой кусок волчьей шкуры.
Раненый волк был лишен подвижности; защищаясь от атакующего Темпеста, он был вынужден прижаться к земле. Темпест кружил вокруг него, повернувшись мордой в сторону противника. Он представлял, что атака может ему дорого обойтись. Мощные волчьи челюсти могли мгновенно раздробить ему лапу, а тогда… Кроме того, начали волноваться члены стаи. Возможно, они поняли, что претендент на место вожака был не совсем их крови; дружное нападение всей стаи могло разом решить судьбу поединка.
В этот момент какой-то блестящий предмет, похожий на кусочек лунного луча, промелькнул в воздухе и вонзился в горло вожака.
Это граф Армитаж, собравший оставшиеся у него силы, метнул свой кинжал в раненого вожака и удачно попал ему в сонную артерию.
Вожак захрипел, упал на бок, потом перевернулся лапами кверху, и в этот момент Темпест бросился на него и сломал хищнику хребет.
Члены стаи продолжали держаться на расстоянии. Странное животное, победившее их вожака, в любой момент могло взяться за них… Но они уже были готовы признать его главенство.
Потерявший голову от бешенства Темпест неожиданно бросился на них, и они разлетелись в разные стороны, словно мертвые листья под порывом ветра. Они снова собрались в стаю только через несколько миль; образовав круг и, подняв головы к луне, они принялись дружно оплакивать гибель своего вожака.
Юный граф, дрожавший от напряжения и все еще не до конца поверивший в свое спасение, увидел приближающегося к нему громадного зверя, зверя-победителя. У него не оставалось никакого оружия… Но огромный зверь принялся тереться о него, повизгивая от радости и вылизывая мокрое от пота лицо раненого.
— Боже! — вскричал граф. — Ведь это же собака!
И он обхватил за шею своего спасителя, прижавшись к нему всем телом.
Их нашла на следующее утро спасательная экспедиция, организованная верным Парсером. Граф Армитаж крепко спал, положив голову на теплый бок Темпеста, а тот, чутко шевеля ушами, охранял его сон.
Богатая карета катилась по римскому шоссе, направляясь к замку Грейвтонов. Кучер был наряжен в богато расшитую ливрею слуги графа Дурхема. В карете сидел старый граф, а рядом с ним на вышитых бархатных подушках сидел Роберт Грейвтон, которому никак не удавалось поверить, что все, что происходило с ним на протяжении нескольких последних часов, не было сном.
Следом за каретой катились повозки с мебелью из замка; не исключено, что возвращалось мебели даже несколько больше, чем было вывезено.
Дружным строем возвращались также прежние слуги, которых граф Дурхем приказал разыскать во всем королевстве — Моррисон, Рут и все остальные.
— Я хотел бы сохранить только один предмет, лорд Грейвтон, — обратился граф к своему спутнику. — Это серебряный ошейник отважного пса, спасшего жизнь моему любимому сыну, на котором выгравированы слова:
Роберт с трудом нашел слова, чтобы поблагодарить своего благородного благодетеля.
— Нет, я тут ни при чем, — пробормотал граф. — Благодарите Темпеста, только Темпеста…
— Господь вернул мне все, — задумчиво сказал Роберт Грейвтон.
В замке Грейвтонов Темпест отдыхал перед снова запылавшим в очаге огнем. Он только что опустошил большую миску, поставленную перед ним кухаркой, но до этого старательно облизал сапоги Моррисона — они напомнили ему вкус уток-мандаринок. Рядом с ним сидел хозяин, время от времени ласкавший его грубую шерсть.
Темпест наслаждался почти забытым чувством безопасности; воспоминания о дикой жизни постепенно отступали в прошлое. Иногда во сне к нему возвращались, словно призраки, неприятные знакомцы, но с наступлением утра они исчезали, не причинив ему ничего плохого. Возможно, Глаппи, Вапу, волк-вожак и прочие были всего лишь ночными призраками, которые переставали существовать при дневном свете…
Эту историю рассказал мне монумент из голубого гранита, на котором была высечена голова громадной овчарки. Плита с барельефом находится у стены семейной часовни Грейвтонов, в которой хранятся останки предков Роберта Грейвтона.
Темпест похоронен перед входом в часовню, словно он по-прежнему охраняет покой своих любимых хозяев, которых он и спас от тяжелого испытания.
Лил проливной дождь, и осенний ветер больше походил на бурю.
Охотники, собравшиеся в большом зале замка Лэндсдаун в ожидании ужина, коротали время, рассказывая охотничьи байки.
— Я расскажу вам одну историю, в которой не пойдет речь о массовом убийстве уток, бекасов или фазанов, — сказал лорд Лэндсдаун. — Это совершенно уникальная в своем роде история, случившаяся со мной, и которую я никогда не забуду.
Он дал знак стоявшему за спиной слуге:
— Наполните бокалы, Джимми!
Джимми, высокий парень с темными глазами, шагнул к столу и выполнил приказ.
— Прекрасно, Джимми, мой мальчик, — сказал толстяк сэр Бульвер, — мне нравится виночерпий, надевающий замшевые перчатки во время работы. Я буду требовать того же от своих слуг.
Лорд Лэндсдаун с неудовольствием посмотрел на веселого толстяка, потому что он не любил, когда кто-то фамильярно общался с его слугами.
— Когда-то я охотился на краю Фенна, — начал он. — Это большое болото, и осенью через него пролетает множество крякв, шилохвостей и уток-мандаринок.
Мой пойнтер Темпест хорошо поработал, принося подстреленных птиц, падавших в воду.
К вечеру мой ягдташ был переполнен, и я решил устроить засаду на бекасов, собравшихся переночевать в соседнем кустарнике.
Я выбрал хорошее место за небольшим песчаным бугром между кустов, о которых я упоминал, и болотом, после чего стал дожидаться появления бекасов, этой прекрасной дичи, когда услышал странный крик.
Он доносился с болота, и в нем было столько отчаяния, что сомневаться было невозможно: это был крик о помощи.
В нем не было ничего человеческого, и я никак не мог определить, кто кричит — то ли хищник, затравивший добычу, то ли затравленное животное.
Я выбрался из укрытия и подошел к воде. Крик повторился. В нем с такой силой отражались страдание и отчаяние, что я не мог не испытать сочувствия к страдавшему существу.
Смеркалось, но над покрытыми зеленой ряской водами болота было еще достаточно светло.
В этот момент я услышал плеск, словно в мою сторону с трудом продвигался выбившийся из сил пловец. И я действительно увидел плывущего человека, лицо которого, частью погруженное в воду, разглядеть было невозможно. За ним тянулась красная полоса — похоже, что он был сильно ранен и истекал кровью.
Внезапно он заметил меня, но вместо того, чтобы устремиться в мою сторону, он остановился и поплыл в противоположном направлении.
— Эй, плывите сюда! — крикнул я. — Вы ранены?
Он не ответил мне, но я понял, что он был измотан до предела. И тогда возле него появилось чудовище.
Вы знаете, что Фенн таит множество неожиданностей; я и раньше знал, что в его водах встречаются гигантские выдры.
Животное, направившееся к раненому пловцу, было именно большой выдрой, но я никогда до этого не встречал такого громадного и такого свирепого зверя — это был настоящий водяной тигр.
Снова раздался крик; хищник очутился совсем рядом с несчастным.
Мне некогда было колебаться.
Я быстро зарядил ружье патронами с картечью и два раза выстрелил в гигантскую выдру.
Животное, вероятно, убитое, ушло под воду и больше не появлялось. Что касается раненого, он отплыл в сторону и исчез в зарослях камыша, протянувшихся вдоль берега. Тем не менее, я услышал его очередной крик, но сейчас он был не трагическим, а, скорее, радостным.
На следующий день я расспросил своих смотрителей, и один из них, старый Панкхерст, хорошо знакомый с болотами Фенна, сказал:
— Это был водяной человек!
Я попросил его рассказать подробнее все, что ему известно об этом существе.
— Это наполовину человек, наполовину амфибия, нечто вроде огромного тритона… Я несколько раз встречал его, но он очень быстро прячется от человеческого взгляда. Мне хорошо знаком его крик. Он никому не причиняет вреда, наверное, в том случае, если ему тоже не делают ничего плохого.
На этот раз мне больше ничего не удалось узнать о водяном человеке.
Через несколько дней на берегу нашли труп громадной выдры с головой, пробитой картечью. Вокруг шеи у нее было ожерелье их раковин жемчужницы.
— Это невероятно! — воскликнули гости лорда Лэндсдауна.
В это же время сэр Бульвер с удивлением заметил:
— Господи, посмотрите на его руки! Они же с перепонками между пальцами, словно у утки!
И толстяк, очевидно немного перебравший спиртного, рывком стащил замшевую перчатку с руки Джимми.
— Человек-утка! — пробормотал сэр Бульвер. — Не может быть, не может быть…
Звон разбитого стекла прервал его бормотанье; Джимми, выбив стекло, выпрыгнул в окно и исчез в темноте.
— Джимми, подожди! — крикнул лорд Лэндсдаун.
Издали долетел стон, полный печали.
— Боже, он не вернется! — простонал лорд.
— Значит, это он, водяной человек! — воскликнул кто-то из присутствующих.
— Да, это так, — печально ответил лорд. — Он сам пришел ко мне после того случая с гигантской выдрой. Он вел себя очень спокойно и был предан мне, словно верный слуга. Он сам не мог говорить, но прекрасно понимал все, что ему говорили. Теперь он не вернется, я знаю это, знаю…
Так все и случилось. Странный Джимми больше не появился.
Шарль Нодье говорил в своих фантастических сказках, что муравей Терм жив.
Творчество писателей с могучим воображением богато дурными предчувствиями; их завораживает смерть Земли.
Рони — великий Рони — рассказывает, как умирает Земля, захваченная минеральной жизнью, жизнью медленной и безжалостной; Морис Ренар верит в ужас прозрачных джунглей на большой высоте, в которых нас подкарауливают чудовища; Уэллс позволяет марсианам высадиться в сельской местности в Англии; Мэтью Шил[37] насылает на размножившееся человечество фиолетовое облако; Конан Дойль помещает Землю в зону отравленного эфира и приводит записи профессора Челленджера об этом событии…
Нет смысла говорить о бесчисленных катастрофах и межпланетных войнах в произведениях современных авторов, обычно лишенных оригинальности. Достаточно того, что сто лет тому назад Шарль Нодье описал нам угрозу, воплощенную в муравье Терме[38].
Однако до сих пор — за исключением высадки в Ла Рошели — и несерьезной попытки колонизации в нескольких местах Ландов термиты ограничивают свои завоевания пустынными пространствами Конго и Австралии, и, похоже, не собираются распространяться за их пределы. Но, по-видимому, именно о них думал Уэллс, когда описывал бразильский кошмар в замечательной новелле «Царство муравьев» лет двадцать тому назад.
Так или иначе, но подобная опасность стоит у наших дверей или даже, по мнению некоторых авторов, окружает нас.
Эта опасность поднимается повсюду черной волной из трюмов, затопляет морские ангары и склады, и эта волна, набирающая силу во мраке подземных сточных туннелей, представляется более опасной и более отвратительной, чем все, о чем писалось прежде.
Эта волна, пока скрывающаяся во мраке подземелий, волна, полная страшных опасностей, скоро хлынет на нас — если уже не начала свое наступление.
Это крысы…
Состоялась международная конференция по проблеме крыс.
Во Франции ежегодный ущерб, причиняемый этими грызунами, оценивается во много миллиардов. К чисто материальному ущербу необходимо добавить вред, наносимый разными эпидемиями, легко перемещающимися от страны к стране, такими, как чума, тиф и многие другие.
Сигнал об опасности был подан Данией; именно в этой стране началось интенсивное наступление на опасное животное. Миллионы грызунов были уничтожены ядом, ловушками, электротоком. Но крысы искусно защищаются: они сначала оставляют территорию, на которой им угрожает опасность, а затем применяют метод, который использовали британские судостроители против немецкой подводной войны.
— Вы потопили за прошлую неделю наши суда водоизмещением 100 000 тонн? Прекрасно. Мы на этой неделе спустим со стапелей корабли водоизмещением 200 000 тонн.
Невероятно плодовитые крысы примерно таким же образом отвечают на устроенные для них гекатомбы:
— Вы сегодня уничтожили миллион наших соотечественников? Завтра в наши ряды встанет два миллиона только что родившихся крысят.
Этот способ борьбы свидетельствует об удивительной разумности крыс.
Отдельный человек — это существо, способное проявить невероятную мощь интеллекта. Однако, когда человек собирается в толпу, его разум оказывается крайне слабым, способным на невероятные глупости.
Одиночная крыса легко попадает в ловушку, гибнет в зубах пса-крысолова или под сапогом прохожего. Стая крыс легко преодолевает множество ловушек. Мысленная энергия стаи резко усиливается, словно накапливаясь в каких-то аккумуляторах.
Их групповой разум никогда не имел отношения к глупому бараньему разуму, ставшему знаменитым после рассказа Панурга, который относится не только к белым стадам наших блеющих друзей, но и к стадам диких буйволов, для которых достаточно простого шараханья, испуга или растерянности одного из членов, чтобы спровоцировать ужасную всеобщую панику. Результат — слепое бегство сотни тысяч глыб плоти, оставляющее после себя разрушение и смерть там, где промчался этот ураган безумия.
Стадный инстинкт овец, буйволов, диких лошадей — это инстинкт паники; инстинкт крыс, напротив, это проявление холодного ума, подчиненного одному или нескольким вожакам, редко становящихся заметными и нередко сменяющих друг друга, подобно предводителям треугольных стай диких гусей или журавлей.
Ученые сейчас уже начинают с тревогой обсуждать наличие мозговых волн, потенциально способных давать неожиданные результаты.
Одиночная крыса. Наблюдение в лаборатории за одиночным грызуном позволило получить лишь исключительно ложные представления о психологии крысы.
Это небольшое суетливое животное, злобное, постоянно испуганное. Я встречался с одиночной особью много лет назад, — в саду во Фландрии, где имел дело с тревожными эмоциями, характерными для тропических стран. Охотники в джунглях или лесостепи знают это неприятное чувство, когда тебе кажется, что за тобой наблюдает кто-то невидимый и враждебный.
Латем, летчик со стальными нервами, погибший от рогов буйвола, рассказывал, что однажды он почувствовал, что за ним наблюдают. Внимательно осмотревшись, он обнаружил находившуюся в засаде анаконду.
Я сам в средиземноморской обстановке однажды почувствовал со страхом, что за мной следит с любопытством и злобой чей-то взгляд. Оказалось, что за мной наблюдал из небольшой лужи, оставшейся после прилива, осьминог приличных размеров.
В другой раз в саду, примитивном, как монастырь бегинок, я много дней подряд ощущал этот непонятный злобный взгляд. Однажды утром, на ярком солнце, мне почудилась среди привычной неподвижности травинок и цветов ромашки пульсирующая жизнь, похожая на колебание листа на ветру. Я уловил злобный угрожающий взгляд крысы, с бешенством во взгляде следившей за мной.
Я чувствовал, что был для нее врагом; при первом же резком движении моей руки животное мгновенно исчезло в бесконечных ходах, соединяющихся с трубами для стока нечистот.
Испуганная мышь забивается в укромный уголок и замирает; испуганная крыса, логово которой обычно соединяется с подземным лабиринтом ходов и туннелей, бросается в бегство, нередко уводящие ее за километры от того места, где она почувствовала первый укол страха.
Я знал, что она вернется; я расставил повсюду пружинные капканы и рассыпал отравленное зерно. Она не обратила внимание ни на первое, ни на второе. Мне пришлось пожалеть, что я неосторожно использовал отраву, которая привлекла доверчивых воробьев.
Однажды я сидел с соседским котом на коленях, лаская это большое мурлыкающее животное.
Он заметил крысу и широко открыл глаза, но тут же, словно застеснявшись, отвел взгляд, сделав вид, что его заинтересовали кружившиеся над нами ласточки. Потом он ушел, даже не принюхавшись к логову крысы.
Чуть ли не каждое утро я видел выглядывавшую из норы усатую крысиную морду, и ее демонический взгляд обливал меня проклятьями.
В нескольких шагах от норы я положил кусочек сала и ароматную корку сыра, но крыса, заметив меня, тут же скрывалась в грязной темноте своей норы, выражая писком свой гнев и разочарование.
У меня имелся карабин Флобер калибра 9 мм, стрелявший тяжелыми круглыми пулями.
На третий или четвертый день крыса вышла из норы. Это оказалось большое серое животное с рыжими пятнами. Она не выдержала и бросилась к приманке. Свинцовая пуля перебила ей хребет.
Я оказался свидетелем страшной агонии, оказавшейся необычной даже для меня, охотника и рыбака с многолетним стажем.
Задняя часть крысы была превращена в кровавую тряпку, но уцелевшая голова, охваченная бешеной активностью, принялась яростно грызть рану, раздирая уцелевшую плоть.
Грызун подполз к входу в нору, заколебался и вернулся на открытое место, на солнце. Здесь вторая пуля разбила его злобную головку.
Я не знаю ни одного дикого животного, которое, получив смертельную рану, не попыталось бы забраться в свою нору. Я подумал, что эта крыса вспомнила, что ее собратья, возвращающиеся ранеными в логово, сталкиваются с самыми безжалостными врагами в виде своих постоянно голодных собратьев. Поэтому она предпочла умереть под открытым небом.
Мне не сложно дополнить эти заметки цифрами, статистикой, ссылками, рассказами лабораторных исследователей, выписками из книг и журналов. Сегодня существует обширная литература, посвященная крысам. Она содержит описания драм, трагедий и массовых голодовок, начиная со случая в Толедо, описанного Эдгаром По, вплоть до текстов Латюда[39].
Существуют не только легенды, связанные с крысами, как, например, истории Гамлета и Бинген, но и более недавние истории, как та, которую мадам Рашильда рекламирует в своей квартире на улице Конде.
Я не стараюсь собрать библиотеку литературных произведений, посвященных крысам, поскольку о них чаще всего говорят, а не пишут; тем не менее, читателям можно посоветовать, что с практической точки зрения прежде всего стоит обратиться к научному французскому журналу «Я знаю все», публикующему хорошо документированные материалы о действиях, предпринятых человеком против этого опасного животного, а также к многочисленным брошюрам, публикуемым в Дании.
В этой обширной проблеме появился момент, завороживший меня и способный заполнить вам душу тяжелым предчувствием.
Это стадный разум, возрастающий пропорционально увеличению количества участников.
Этот факт не попадает в зону внимания лабораторных исследователей. Мне приходилось обращаться к свидетелям, которых жизнь постоянно заставляет соприкасаться с бесчисленными серыми полчищами: морякам, лодочникам, канализационным работникам и служащим портов, и мне удалось собрать информацию, граничащую с фантастикой, с невероятным.
Однажды вечером в Германии зашла речь о крысах. Кто-то сказал:
Какую угрозу содержат эти слова!
Из этой информации следует прежде всего отметить, что в крысином войске имелся своего рода дежурный. Это была крыса, давшая сигнал к отступлению.
Можно возразить, что у большинства животных, живущих стаями, таких как яки, буйволы, куланы, пекари, кенгуру и многие другие, обычно имеется особь, стоящая на страже. Поэтому случай с полицейским представляется ничем особенно не выдающимся, если бы не многочисленные другие факты не заставили говорить о разумном поведении крысиных армий.
Вот уже сорок лет, как старые строения дока города Гента, уничтоженные пожаром, а затем перестроенные, превратились в громадное крысиное логово.
Крысы ведут себя настолько нахально, что докеры во время обеденного перерыва должны выходить на набережную, если не хотят обедать в окружении отвратительных грызунов, бросающихся на любую упавшую на землю крошку. Вред, причиняемый крысами, особенно значителен в складских помещениях, где хранятся тюки тканей и шкур.
Один старый ночной сторож обратился к владельцам хранящихся на складах товаров и предложил им свою помощь за весьма небольшие деньги. В результате все, что помещалось в складские помещения, стало табу для грызунов.
Секрет ночного сторожа был раскрыт только через несколько лет; к тому же, сначала он был воспринят с крайним недоверием. Сторож оставлял каждый вечер в одном из закоулков склада металлическую тарелку с несколькими каплями льняного масла. Потом он рассказывал, что видел две или три крупных крысы, а иногда даже только одну, которые приходили полизать масло. Потом они уходили, и за всю ночь ни одна новая крыса не появлялась не только возле тарелки, но и вообще в этом складском помещении, тогда как все прочие помещения были заполнены дерущимися и пищащими животными.
Старый сторож был убежден, что таким образом он заключал своего рода соглашение с предводителями крыс — он называл их королями.
Эта история напоминает мне чудесную сказку Гофмана о нюрнбергском щелкунчике, украшавшей наше детство.
С тех пор я узнал, что заключение договора с животными — весьма древний прием, и что во многих портах Англии, как торговых, так и рыбацких, этот таинственный рецепт был секретом Полишинеля. Никто не сомневался в его эффективности, но никто, как правило, и не пытался его объяснить. Практически все свидетели утверждали, что только две или три наиболее крупных особи приходили за подношением, и после их визита ни одна крыса более не появлялась в этом помещении.
Существует не менее важное свидетельство Моншмейера, короля безбилетников Германии, если не всей северной Европы.
Безбилетник или «заяц» — это своего рода призрак; это тайный пассажир, совершенно незаметный и, как правило, неуловимый.
Это проклятье капитанов и морских страховщиков, но они пользуются уважением и даже помощью со стороны кочегаров и завсегдатаев трюмов.
«Заяц» — это путешественник «на длинную дистанцию», знающий тысячу приемов, позволяющих ему проникнуть в трюм уходящего в рейс судна и проплыть на нем столько миль, сколько ему захочется. Он легко расстается со своим судном в промежуточном порту или в порту назначения.
Его жизнь, способы его питания могут быть сюжетом самого занимательного морского романа.
Но к числу врагов «зайца» относятся не только официальные лица, готовые рвать на себе волосы при одном упоминании о его существовании; в недрах трюма он сталкивается с более опасным противником, соперничающим с ним за место и пищу. Это крысы.
И вот что представляется самым ужасным: в этой схватке в искусственных джунглях корабельного трюма, в двух шагах от множества моряков и пассажиров, проигравшей стороной нередко оказывается человек!
Ни один судовой журнал никогда не сообщит вам о находке скелета, обглоданного до состояния учебного макета и поднятого на палубу при свете корабельных прожекторов из мрачных глубин трюма. Никогда! Капитан, проявивший себя плохим охотником на «зайцев», будет немедленно внесен в черные списки морскими страховщиками, которые могут отказать ему в продлении страховки судна, как находящегося под командованием плохого руководителя. Дело в том, что «зайцы» представляют собой крайне высокую степень пожарной опасности, потому что они обычно курят в своем убежище! Потому что они, даже не имея в своей котомке ни кусочка галеты, обычно обладают солидными запасами спиртного… Они напиваются, они курят, потом засыпают пьяными… И непогашенный окурок обеспечивает очень серьезные неприятности.
Кто опишет смертельный ужас бедолаги, живущего во мраке, который давит на него свинцовым грузом, сражающегося с напавшей на него стаей, сначала бесшумной, но потом визжащей и пищащей…
Сначала крысы осторожно подбираются как можно ближе. Первыми идут разведчики из числа самых сильных особей. Человек уже уловил их запах, теплый, хищный, зловонный… Запах крыс! Нужно провести хотя бы несколько минут в трюме, люки которого закрылись за вами, чтобы представить, какой ужас может вызвать долетевший до вас порыв ядовитого, жуткого запаха, более отвратительного, чем если бы он исходил от падали.
Потом он получает удар отвратительно скользкого холодного хвоста по руке или по лицу, потому что первая приблизившаяся к нему вплотную крыса резко разворачивается, наткнувшись на человека, и при этом хлещет его своим хвостом. Затем она возвращается и словно ощупывает человека, иногда нанося при этом первый укус, часто болезненный, обычно напоминающий сильный безжалостный щипок.
Если человек обладает хотя бы слабой способностью к ночному видению, или же он просто привыкает к темноте, в которой долго находится, то он в этот момент различает вокруг себя слабые красноватые двойные огоньки — глаза крыс.
Он может — если крысы дадут ему на это время — заняться арифметикой отчаяния. Потому что, если стая охвачена инстинктом нападения, стремлением атаковать, его часы сочтены. На него внезапно набросится вся стая, он захлебнется в живой волне, будет закусан, обескровлен и сожран в невероятно короткое время.
Насколько бы это не казалось неправдоподобным, именно инстинкт нападения позволяет «зайцу» отвлечь крыс от непосредственных действий. Если верить Моншмейеру, он может спастись, если владеет секретом того, что немцы называют Gesellschaft[41].
Я знал нескольких океанских бродяг; все они настаивали, что дело обстоит именно так, и что только несведущие или аутсайдеры, не знающие «пароль», жестоко расплачивались за отсутствие билета.
Признаюсь, что я не знаком с удачей в этой ситуации. По сути, она не должна сильно отличаться от приема, использованного старым сторожем из Гента или английскими докерами.
Моншмейер (не знаю, это его настоящее имя, или ему в шутку присвоили имя одного из главных владельцев сегодняшней Ганзы?), по его словам, заключил договор с крысами гамбургского порта, то есть, на деле, с крысами всего мира.
Странные доказательства подтверждают подлинное могущество этого человека. Капитан большого клипера, курсировавшего между Германией, Чили и Соломоновыми островами, как-то пожаловался Моншмейеру на засилье крыс на его судне, заполонивших не только трюм, но и все прочие помещения парусника.
Моншмейер посетил парусник, облазив его от трюма до верхушки мачт. Он долго оставался в трюме, и капитан с удивлением увидел, как три крысы, одна из которых была альбиносом, остановились у ног короля безбилетников и некоторое время сидели, как будто внимательно прислушиваясь. Моншмейер шепотом не позволил капитану прогонять этих крыс, и некоторое время он и крысы молча смотрели друг на друга.
— Капитан, — наконец, сказал Моншмайер, — не имеет смысла прогонять эту стаю — сразу же на ее место придет другая, столь же неприятная. Но я обещаю вам, что отныне ваши постоянные крысы будут находиться исключительно в трюме и не станут портить товары. Вы только должны предупредить меня, когда погрузка будет заканчиваться. И, в особенности, не начинайте борьбу с крысами!
В этот день случилось происшествие, настолько обескураживающее, что только присутствие многочисленных свидетелей не позволяет считать его выдумкой.
Уже в сумерки, когда последние люки были закрыты, с набережной на палубу устремились стаи голубых крыс, этих жутких голландских крыс, ближайших родственников лондонских грызунов, нашествие которых около ста лет тому назад вынудило бежать население целого квартала.
Капитан решил, что он должен предъявить претензии Моншмайеру, и срочно пригласил его, но тот ответил, что нужно всего лишь подождать возвращения судна из рейса.
Как ни странно, но он сдержал свое обещание. Во время рейса ни одна крыса не появилась из трюма.
Один из офицеров команды рассказал, что во время плавания в трюме с промежутком в восемь-десять дней происходили настоящие сражения между крысами, сопровождавшиеся сильным шумом. Через короткое время гвалт сменялся полной тишиной.
— По-моему, — сказал моряк, человек с юмором, — это были настоящие продовольственные войны; схватка прекращалась, когда количество жертв оказывалось достаточным, чтобы служить некоторое время пищей для победителей. Война возобновлялась, когда оставшиеся в живых крысы снова начинали голодать.
Джордж Ж. Тудуз написал «Круг ужаса», драматическую историю, на которую обратили внимание составители антологии «Властелины страха» Андре де Лорд и Альбер Дюбекс. Одинокий маяк у берегов французской Гвианы стал сценой, на которой разыгралась жуткая драма.
Голландский бриг разбился о скалы мыса, на котором стоял маяк. И из его остова на берег устремилась огромная армия крыс чудовищных размеров. Крысы напали на трех смотрителей маяка, и те погибли ужасной смертью. В этом рассказе прекрасный французский писатель рассказал кошмарную историю, едва ли способную соперничать с действительностью. Документы сообщают, что в конце XVIII века небольшой рыбацкий городок подвергся нападению свирепых крыс, «пришедших с моря».
Легенда гласит, что голландская шхуна была обманным путем выведена на рифы, и что крысы, выбравшиеся на берег, наказали предателей. В случившемся люди увидели руку Господа.
Все, рассказанное выше, ведет меня по пути, который может продолжаться бесконечно: истории про крыс, атакующих рыбацкие склады Драммена в Норвегии; внезапное появление легионов голубых крыс на Фарерских островах, уничтоживших запасы сушеной рыбы, единственное богатство этого архипелага. Скалистые Гебридские острова, захваченные полчищами крыс, появившихся, вероятно, в результате кораблекрушения и нападавших на приближавшиеся к побережью суда…
Чтобы достойно завершить эту тему, вот еще одна история о крысах, ставших мерзкими сообщниками человека. Это случилось в Лондоне, лет пятьдесят назад. Представьте обстановку, в которой не могло не совершиться преступление. Находящийся в опасности склад, почти затопленный водами реки. Довольно подозрительный склад. Ночью к нему причаливают люгеры без сигнальных огней, а рано утром они исчезают в речном тумане.
Тем не менее, однажды днем из желтого тумана появляется патрульный корвет.
Короткая, но ожесточенная схватка. Экипаж пиратского люгера вооружен не хуже, чем моряки правительственного судна; люди падают с обеих сторон, но люгер, совершивший в пылу сражения неправильный маневр, садится на мель, после чего его берут штурмом, как и склад.
После боя на складе обнаруживают скелеты. По меньшей мере штук двадцать скелетов, прекрасно очищенных, как те, о которых я говорил раньше, извлекают из свет божий.
Сначала думают о древних погребениях, но после вмешательства науки выясняется, что скелеты весьма свежие. И тогда становится ясно, что власти имеют дело с преступлением. С масштабным преступлением, которое выявляется не чаще двух — трех раз за столетие, таким, как преступления Джека-потрошителя или мясника из Ганновера… Эти скелеты ожидали покупателей, студентов, врачей, некромантов, психически больных, любителей зловещих развлечений.
Один дантист приобрел даже несколько отличных коренных зубов!
Сначала мрачные торговцы рассказывают басни о профанации могил; потом признаются в серийных убийствах. Они получали труп, а потом
В жутких материалах, относящихся к этому преступлению, упоминается использование насекомых, вроде муравьев или тараканов, доводивших очистку скелетов до идеального состояния.
По приказу властей, зловещий склад был залит керосином и смолой и сожжен. Крысы и насекомые погибли в огне за несколько дней до того, как трупы преступников, снятые с виселицы, на которой они висели
Это легендарное существо, наполовину женщина, наполовину змея с диадемой на голове; в диадему вставлен бриллиант удивительно чистой воды и огромной стоимости. Когда она купается, что делает, согласно легенде, ежедневно в тихом укромном месте, она оставляет драгоценную диадему на берегу. Только в этом случае появляется возможность похитить ее. Но горе смельчаку, который не проделает эту операцию как можно быстрее. Оказавшись в руках у волшебницы, он в одно мгновение превратится в окровавленный труп.
Это типично французская легенда, но похожее существо известно и во Фландрии, где оно называется «slodder[42]», и в Англии, где легенды рассказывают о «snake-wife[43]» или «snake-witch[44]».
К этим сказочным историям странным образом примыкает история, представляющаяся реальной, которая относится к концу XVIII века. В это время в устье реки Эден жил пятнадцатилетний юноша по имени Жоне, и у него был отец, оптовый торговец морепродуктами.
Юный Жоне был типичным бездельником, прогуливавшим уроки в школе и днями болтавшимся с подозрительными приятелями. Большинство его занятий вполне подходило к определению «уголовно наказуемые».
Накануне «великого дня» он забрался в хижину лесника Биллингса и «позаимствовал» у него охотничье ружье и банку с порохом в надежде поохотиться на фазанов и кроликов.
Застигнутый темнотой, он устроился на ночлег возле костра для получения древесного угля, погасшего, но еще достаточно теплого, и на рассвете отправился к реке, где рассчитывал подстрелить пару лысух или уток.
Мы предоставим теперь слово нашему герою, чтобы он изложил историю в том виде, в каком она была записана школьным учителем Корном, заверившим рассказ Жоне печатью коммуны.
Затем приводился отчет лесника Биллингса.
Владельца этого перстня установить не удалось, хотя местный муниципалитет выполнил все требующиеся по закону действия.
По словам школьного учителя Корна и местных ювелиров, перстень происходил, скорее всего, из Индии.
Позже он был продан одному дельцу из Карлисля; отец Жоне получил долю в сто десять гиней, а Биллингс — двенадцать фунтов.
В этой местности жители продолжают верить, что юный Жоне повстречал «snake-witch», обладавшую способностью превращаться в змею, когда ей хотелось выкупаться.
Это необычное происшествие нашло свое отражение в гранитном барельефе, где изображен юноша, сражающийся со змеей, у которой голова украшена диадемой.
Эта плита долгие годы украшала фасад школы, где учился Жоне. Лет сто назад школа была закрыта, и барельеф пропал. Сохранились только приведенные выше записи.
Школьники Карлисля продолжают вспоминать об удивительном приключении юного Жоне, надеясь когда-нибудь повторить его.
И обнаружить удивительные сокровища!
Тропическая ночь была отвратительно душной. Большой пропеллер вентилятора всего лишь перемешивал жгучий воздух, не давая ни малейшей прохлады. Четверка игроков в бридж бросила карты на стол и тупо следила унылым взглядом за медленно поднимавшимся к потолку дымом их сигар.
— Похоже, этой ночью нам заснуть не удастся! — проворчал капитан Хардгроув. — Потому что воздух превратился в жидкий огонь.
— Ничего не понимаю, — сказал юный лейтенант Ривз. — В это время должен дуть муссон, приносящий дождь, но его нет, а мы с вами превратились в печенье, находящееся в духовке.
— Какой-то колдун пригрозил населению жарой и сушью за грехи, — вмешался в разговор Мершан, начальник округа.
Второй лейтенант, малыш Бренд Терси, рассмеялся.
— Не смейтесь, мой мальчик, — сказал Мершан. — Наш друг Хардгроув, который больше двух десятков лет торчит в Индии, может многое рассказать вам об этих чертовых колдунах.
Хардгроув кивнул.
— Существует много явлений, которые наука не может объяснить, и в Индии их больше, чем в любом другом месте, — негромко сказал он.
Вошел огромный сикх, высокий, как каланча, поклонился и сказал:
— Сахибы, у наших дверей стоит старик. Похоже, что он очень устал и голоден, но он просит всего лишь глоток воды и немного табака. Он надеется, что сахибы не откажут ему.
Хардгроув сгреб со стола несколько сигарет.
— Отдайте их ему, Раффуд.
Сикх поблагодарил так пылко, словно сигареты предназначалось ему.
— Сахибы, мне кажется, что это йог!
— В таком случае он не будет курить, — сказал Терси. — Эти странные люди ненавидят курение.
— Это не относится к лесным йогам, — заявил Мершан. Потом он повернулся к слуге. — Спросите, не хочет ли он закурить в компании с нами.
Через несколько минут сикх ввел в комнату небольшого тощего человечка, поклонившегося на индийский манер, поднося руку к своему тюрбану.
Хардгроув посмотрел на него с симпатией.
— Отец, — сказал он, — вы пришли из леса, темного и мрачного горного леса, если я не ошибаюсь.
Индус кивнул и принялся увлеченно курить.
— Ведь вы гуру, не так ли? — поинтересовался Мершан.
Старик улыбнулся.
— Ваши глаза так же светлы, как ваш дух, сахиб. Я действительно гуру. Я друг англичан, и я живу в согласии со священниками великой западной религии.
— Но… Скажите, вас зовут не Раффа? — внезапно уважительно спросил Хардгроув.
— Иногда меня звали именно так, — медленно сказал старик. Потом он повернулся к обоим лейтенантам. — Эти сахибы еще очень молоды, и мне кажется, что они не отказались бы узнать кое-что интересное.
— Несомненно, — с признательностью ответил Хардгроув, — и урок Раффы, властелина диких существ горных лесов, будет для них весьма полезен.
Индус поклонился.
— Но ведь все уроки не ограничиваются простым изложением фактов, — сказал он.
— Можете ли вы пригласить «его» сюда, отец? — спросил Хардгроув.
— Да, могу, сахиб.
Старик протянул руку к окну, широко распахнутому в ночь, и заговорил быстро и очень тихо.
В саду хрустнула ветка.
— «Он» идет, — сказал старик. Потом он обратился к капитану: — Скажите юным сахибам, чтобы они не пугались и не хватались за оружие.
— Вы слышали, Ривз и Терси? — строго обратился Хардгроув к лейтенантам.
— Через пару минут он придет и посмотрит в окно, — негромко произнес йог.
В саду снова затрещали ветки, словно под чьими-то тяжелыми ногами, затем англичане услышали звук мягкого прыжка, и огромная змея возникла за окном веранды.
Ривз инстинктивно схватился за револьвер, но Хардгроув удержал его.
— Не имеет смысла стрелять, ваши пули будут бесполезны. И, кроме того, вы обидите йога, — сказал он.
Йог взмахнул рукой, и змея исчезла.
— Каким образом… — начал Ривз, но капитан остановил его.
— Раффа ничего вам не скажет, и вы только обидите его своими вопросами.
Индус встал, поклонился и вышел.
— Это внушение? — спросил Терси, когда индус удалился.
— Нет, конечно, — ответил ему Мершан.
Он поднял взгляд к потолку; казалось, что кто-то энергично постукивает пальцами по черепице.
— Дождь! Наконец-то, дождь! Мы не задохнемся от жары этой ночью! — радостно воскликнул он. — Возможно, это связано с посещением йога.
— Значит, этот старик может вызвать дождь? — с иронией поинтересовался Терси.
— Я ничего не знаю об этом, — сердито ответил ему Хардгроув. — И, вообще, в Индии не принято задавать такие бесполезные вопросы.
На борту «Маргарет Пейн» — A bord de la Margaret Payne
Паук на потолке — Une araignée au plafond
Родственник Кинг-Конга — Le cousin de King-Kong
Черный лебедь — Le cygne noir
Водяной демон — Le démon des eaux
Дьявол на шхуне «Синяя гора» — Le diable du Blue Mountain
Пятьдесят на пятьдесят — Fifty-fifty
На глубине 11 000 метров — Le fond à 11 000 mètres
Ученые устрицы — Les huîtres savantes
«Партюмон» — «Partumon»
Красные пираты — Les pirates rouges
Загадочная птица рам — «Ram» le mystérieux
Желтая акула — Le requin jaune
Страшная мадам Сю — La terrible Madame Sue
Безжалостный мститель — Le terrible vengeur
Три тюленя — Trois phoques
Пароход в джунглях — Le vapeur dans la forêt
Загадочная Вивиан — Vivian-la-mystérieuse
Ватерс, рулевой, бросил взгляд на барометр, и жемчужные капельки пота заблестели на его висках.
— Что это с ним? — проворчал он.
Ватерс был опытным моряком, но в его жилах текла слишком жидкая кровь, и никто не считал его храбрецом.
— Барометр просто рухнул вниз, — нервно добавил он, обращаясь к капитану Крампу.
Капитан задумчиво покачал массивной головой.
— Это очень надежный барометр, — сообщил он.
— Я в этом не сомневаюсь, — пробормотал рулевой, — и именно поэтому он меня сильно встревожил. Не хотите на всякий случай подойти сюда?
Капитан согласился, пожав плечами. С тех пор как парусник снабдили мощным вспомогательным двигателем, «Маргарет Пейн» с честью выходила из любой бури; можно было не сомневаться, что она справится и сейчас.
Небольшое судно шло вдоль опасных берегов Нижней Калифорнии, направляясь в Авалон, где капитан собирался закупить тунца. Опасаясь встречи с американской береговой охраной, он держался на солидном расстоянии от берега, так как у него на борту хватало всякого дешевого и, к тому же, контрабандного товара.
Вся команда была в сборе на палубе: француз Хейг, черный малыш с беспокойной хитрой физиономией, два фламандца — Виссерс и Гоорис, молчаливые гиганты, красавцы, похожие на нордических богов, и китаец Хунг, кок.
Они наблюдали за морем, с каждой минутой становившемся все более и более необычным; поверхность воды сплошь покрывали пологие волны, почти лишенные пенных гребней и выглядевшие уставшими; вода казалась тяжелой, словно свинец, и была такой же черной, как дешевое испанское вино. В то же время, небо оставалось голубым, без единой тучки или облачка.
Крамп заметил, что команда убрала паруса, и подтвердил это действие медленным кивком головы.
— Мертвый штиль, — скупо констатировал он.
— Это очень редко случается в здешних широтах, — нервно воскликнул Ватерс.
— Это так, — согласился с ним капитан.
В разговор вмешался Хейг; загадочный тип, явно обладавший более обширными знаниями, чем любой другой член команды на борту «Маргарет Пейн». Его, полумертвого от голода, капитан подобрал в Ла Пасе.
Он указал на нактоуз, на котором была укреплена роза ветров, вращавшаяся с ровным гудением, словно свихнувшийся волчок.
— Надеюсь, вы представляете, что это значит?
Крамп судорожно напряг мозговые извилины и с трудом вспомнил, что ему преподавали много лет назад.
— Циклон?
Ватерс пожал плечами.
— На первый взгляд, может, и так, но циклоны всегда приходят оттуда! — И он поднял руку к небу. — А на этот раз что-то пришло снизу. — И он опустил руку, указав на поверхность моря.
— Ватерс прав, — поддержал рулевого Хейг.
Фламандцы невозмутимо смотрели вдаль, не переставая жевать табак. Физиономию Хунга исказила гримаса страха.
— Будет совсем плохо, ты, капитан, хорошо смотреть корабль, — пробормотал он и скрылся на камбузе, откуда тут же пахнуло пригоревшим жиром.
Появилась большая волна, двигавшаяся к судну; не достигнув его, она умерла в серой пене в нескольких кабельтовых от него.
Крамп закурил трубку, воспользовавшись угольком.
— Мертвый штиль, — повторил он.
Внезапно оба фламандца разом подняли руки и вытянули их вправо, указывая на темный предмет, появившийся с правого борта.
— Смотрите, там пловец! — закричал Хейг. — А вот второй… И третий!
Крамп что-то проворчал, потом широко открыл глаза и замолчал. Вытащив трубку изо рта, он остолбенел с открытым ртом.
Три странных существа, поднимая брызги над неподвижной поверхностью воды, пытались плыть, нелепо размахивая длинными конечностями.
— Если это люди, то они очень необычно выглядят, — пробормотал капитан.
Не успел он закончить фразу, как послышались три громких хлопка, похожих на выстрелы из карабина, и пловцы исчезли. Но в них с судна никто не стрелял!
— Они что, нырнули? — спросил капитан.
Хейг заорал:
— Нет, нет!.. Я видел… Они взорвались!
Немного подумав, он добавил:
— Они лопнули, как мыльные пузыри! Или как воздушные шарики!
Оба фламандца скорчили недоумевающие физиономии и дружно свесились с правого борта.
Там появился еще один пловец, оказавшийся на этот раз гораздо ближе к судну, и моряки смогли некоторое время наблюдать за ним. Существо походило на человека с выпученными и совершенно невыразительными глазами на непропорционально большой голове. Пучки тонких зеленых волокон, то ли волос, то ли антенн, выполняли роль его шевелюры, блестевшей, словно ее смазали жиром.
Послышался громкий хлопок.
Существо лопнуло, подняв фонтан разлетевшихся во все стороны брызг.
Хейг заорал:
— Тьфу, ну и несет же от него!
Выскочивший из своего ароматного камбуза Хунг закричал:
— Эй, смотрите! Там большой дракон! Он совсем злой!
Крамп споткнулся, едва не упав, и привалился спиной к пристройке. Хейг в ужасе закрыл лицо руками, Ватерс принялся перечислять жалобным скрипучим голосом имена всех святых, которые ему удалось вспомнить, и только фламандцы остались невозмутимыми и отправили в рот очередные порции табака.
Чудовищное создание, появившееся из морских глубин, неподвижно распростерлось на гладкой поверхности черной воды.
Оно походило на пустой продолговатый мешок, из которого вытекала вязкая масса лилового цвета; его сотрясали сильные неравномерные толчки. Через пару минут из бесформенной массы появилась голова размером с большую бочку.
Два громадных круглых глаза пылали свирепым огнем, словно сера и фосфор вместе взятые. Через мгновение над телом взвились щупальцы.
Фламандцы принялись спокойно пересчитывать их: шесть, семь, восемь… Отвратительные конечности извивались, словно разъяренные змеи, и хлестали по воде со зловещим плеском, поднимая фонтаны брызг.
— Это кальмар! — взвыл Хейг. — Да еще размером с судно!
Рев нескольких паровых сирен разорвал пространство, и на поверхности моря появились другие чудовища, яростно размахивавшие щупальцами, вспенивавшими воду. Они беспорядочно метались, натыкаясь друг на друга, их слизистые тела лопались, разрывались на куски, и они снова исчезали под водой. Неожиданно мерзкая фантасмагория прекратилась, словно чья-то гигантская рука разом стерла с поверхности моря все проявления нелепой жизни.
Хейг перевел дух.
— Существа с большой глубины, — выдохнул он. — Их разрывает на части резко понизившееся атмосферное давление.
— Но что могло вызвать этот кошмар? — промямлил пораженный увиденным жутким зрелищем Крамп, с трудом собиравший разбежавшиеся мысли.
Хейг, прибодрившийся при виде успокоившегося моря, ответил:
— По-видимому, это было связано с каким-то происшествием в глубинах моря, может быть, извержением подводного вулкана, выгнавшего монстров из их убежищ.
— Вы заметили, как похожи глаза этих кальмаров на человеческие? — сказал капитан, не отводя взгляда от моря.
— К счастью, это не разумные существа, — сказал француз. — Но было бы интересно изучить их как следует.
В этот момент море словно закипело, несмотря на полное отсутствие ветра. Гигантские водяные горы взлетели к небу, завыл ветер, какой может случиться только при конце света, и на палубу посыпались дымящиеся камни.
«Маргарет Пейн» уцелела, несомненно, не благодаря искусству и отваге экипажа, а оказавшись под покровительством неба и всех его святых.
Через несколько часов странная буря улеглась, и матросы подобрали оказавшиеся на палубе камни, выброшенные с морского дна.
Хейг внимательно рассмотрел их и неожиданно принялся кричать, как безумный:
— Черные алмазы! Черные алмазы!
Через две недели Крамп показал чудесную находку представителю ювелирной фирмы «Гугельхаймер» во Фриско.
— Конечно, это весьма дорогие камни, — сказал старый ювелир. — Скажите честно, откуда они у вас?
У Крампа не было оснований скрывать правду. Он подробно рассказал о происшествии, подарившем морякам черные алмазы.
— Да, такое вполне возможно, — признал ювелир, — но я боюсь, что вам, господин Крамп, никто не поверит, и у вас могут возникнуть трудности. Например, вас могут обвинить в воровстве… И, конечно, большие претензии к вам будут у таможенников.
— Оставьте, хватит пугать меня! — вспылил капитан.
— Вы знаете не хуже меня, — невозмутимо продолжал знаток драгоценных камней и человеческих душ, — что как парни с таможни, так и все другие, носящие форму, не очень любят таких типов, как вы. Не буду упрекать их за это, ведь вы не станете отпираться, что за вами числится немало проступков, достойных виселицы. Что касается членов вашей команды…
Крамп потупился и пробормотал, что его нельзя считать ответственным за недостойное поведение матросов…
— К примеру, — продолжал не знающий жалости собеседник, — ваш помощник Ватерс зарекомендовал себя как мелкий воришка.
Крамп пробурчал в ответ что-то невнятное.
— Хейг сбежал из тюрьмы в Гвиане.
Крампу оставалось только возмущенно фыркнуть.
— Ваши двое фламандцев хорошо известны, как профессиональные пираты… Остается только ваш кок Хунг, о котором я мало что знаю, но он китаец, и этого более чем достаточно.
— К чему вы ведете? — проворчал сильно встревоженный Крамп.
Ювелир что-то подсчитал на пальцах и сообщил капитану результат вычислений:
— Пять человек команды по сто долларов на нос и триста долларов капитану. Это составит восемьсот долларов за ваши чертовы камешки. Согласны?
Конечно, Крамп согласился. В конце концов эти черные алмазы обошлись ему не слишком дорого!
Несмотря на всю фантастичность этой истории, она основывается на реальных событиях.
Вот два свидетельства, подтверждающих, что в глубинах моря обитают чудовища, о которых мы совершенно ничего не знаем.
В 1861 году в море возле Зондского архипелага, поблизости от Соэмбы, мощное подводное извержение выбросило на поверхность многочисленные образцы загадочной глубинной фауны. По словам свидетелей, животные, оказавшиеся на поверхности, лопались, словно слишком сильно надутые воздушные шарики. На побережье обнаружили множество умирающих гигантских цефалопод, среди которых оказался гигантский кальмар Haplopteutis ferox. Все они погибли через несколько часов и так быстро разложились, что ученые не смогли сохранить их для исследования.
Аналогичное происшествие имело место в 1864 году в море у Харафоэры. Оно описано в бортовом журнале американского брига «Ann Heaven». Капитан P. М. Шин утверждает, что на протяжении целого часа мерзкое морское животное неопределенных очертаний плыло рядом с судном, распространяя отвратительный запах. После нескольких попавших в цель пуль оно нырнуло. Моряк считает, что животное, судя по размерам, должно было весить четыре или пять тонн. На протяжении этого часа окраска животного изменилась от матово-белой до темно-красной.
— Что значит увидеть паука на пололке?
— Это значит свихнуться!
— Может быть, человек, придумавший это выражение, бывал в Австралии, в опасной местности, омываемой рекой Параматтой?
— Странный вопрос!
— Не такой уж странный, особенно, если вы знакомы со случаем Энди Снуда.
Сначала я должен выступить в роли школьного учителя, чтобы рассказать вам про эвкалипт. Это высокое смолистое дерево, по высоте нередко превышающее сотню метров и обладающее свойствами, нехарактерными для большинства деревьев.
Ветви эвкалипта немногочисленны и образуют небольшие редкие пучки на гладком стволе. Они покрыты скудной листвой, так что этот гигант австралийских лесов дает крайне мало тени. Если вы, находясь у подножья эвкалипта, поднимете вверх взгляд, то увидите больше голубого неба, чем зеленой листвы.
В марте — апреле это растительное чудовище освобождается от коры, отстающей кучками и пластинами; в итоге дерево превращается в жутковатый пятнистый призрак.
Ученые говорят, что существует не меньше сотни разновидностей эвкалипта и осыпают похвалами сказочное «сумасшедшее» дерево, характерное прежде всего для Тасмании.
Это связано с тем, что ученые головы предпочитают оставаться в домашнем уюте, с трубкой в зубах и уткнувшись носом в книгу, вместо того, чтобы подниматься вверх по течению Параматты или пересекать лес Бенделла.
Впрочем, я никому не советую увлекаться этими опасными занятиями, если только вас не вынуждает неудачное стечение обстоятельств.
В этих краях смолистые эвкалипты достигают невероятных размеров и выглядят крайне отвратительно, даже если они покрыты белыми цветами, к тому же тошнотворно пахнущими кошкой.
Но в Австралии встречается множество других деревьев, и лес Бенделла не считался бы запретной территорией, если бы не катипо…
Однажды, очнувшись от ночного кошмара, дьявол создал паука. Существо черного цвета с челюстями-крючьями, покрытое колючими волосками, наполненное ядом и злобой, размером почти в ладонь человека.
К счастью, небесные создания, сопротивляющиеся силам мрака, ограничили распространение чудовища несколькими десятками квадратных миль леса Бенделла.
Бушмены называют этого паука «катипо», что означает «деревянный зверь»; действительно, он похож на причудливый древесный корень, хотя иногда больше напоминает руку больного артритом.
Туземцы, давшие название пауку, стараются не заходить в лес Бенделла, и точно так же ведут себя дикие животные.
Только нехорошие парни, оказавшиеся не в ладах с законом, за которыми гоняется конная полиция, решаются от отчаяния искать убежище в этом лесу.
Так случилось и с Энди Снудом.
Убивает ли катипо свою жертву мгновенно, как это бывает в случае с флоридской черной вдовой или колумбийской тинтиной?
Неужели вы подумаете, что сатана, создатель катипо, будет копировать достижения природы?
Катипо прячется в нижних ветвях эвкалипта и питается точно так же, как его братья во всем мире. Насытившись, он сидит, затаившись, в терпеливом ожидании момента своего великого свершения, момента размножения.
И вот в лесу Бенделла появляется человек.
Катипо сразу же узнает об этом или из-за своего невероятного чутья, или благодаря какому-то неизвестному излучению человеческого мозга.
Он засекает местоположение человека и начинает преследовать его гораздо быстрее, чем самая ловкая белка.
Быстро догнав человека, паук бросается сверху на него, почти всегда нацеливаясь на затылок.
Бывает, что жертва совершенно не замечает нападения, настолько осторожен легкий паук; если же человек замечает его, то смахивает с головы одним движением руки, после чего паук исчезает, словно растворяясь в воздухе.
Ужасного прикосновения, длившегося меньше секунды, оказывается достаточно для того, чтобы в кровь неосторожного путника попала сотня микроскопических яиц.
Странных, дьявольских яиц, словно наделенных самостоятельной жизнью, поскольку они немедленно направляются в мозг человека, где начинают выполнять заданную природой программу.
Все это я узнал от доктора Грэхема Трента из Брисбена, и когда я спросил его, что ждет потом человека, укушенного пауком, доктор пожал плечами и сказал:
— Я никогда не встречал человека, на которого напал катипо, или который слышал бы о подобном случае.
Судьба решила, чтобы я оказался в числе последних, и чтобы мне повстречался Энди Снуд.
В результате этой встречи моя жизнь превратилась в сплошной кошмар.
Мое преступление нельзя было отнести к числу выдающихся.
В Сиднее, на Круговой набережной, я всего лишь подарил одну пулю констеблю, оказавшемуся излишне любопытным.
Пуля всего лишь пробила полицейскому руку, но я, чтобы избежать весьма реальных неприятностей, поспешил взять курс на Порт Джексон.
К сожалению, в это время уже неплохо работал телеграф, и я, предупрежденный приятелем, немедленно двинулся дальше на запад.
Я поднялся вверх по Параматте, реке, которую уважают беглые каторжники, так как ее берега сложены плывунами и трясинами, которые полицейским нравятся еще меньше, чем пули плохих парней.
Я знал, что в одном местечке, называемом Раубресс, я буду надежно защищен от любопытства конных бобби.
Лес Бенделл вырисовался на горизонте. Я приблизился к нему и пошел вдоль опушки, стараясь ни в коем случае не заходить даже на пару шагов в лесную тень.
На западе этот чертов лес заканчивается небольшим оазисом из кустов банксии, покрытых восхитительными желтыми и красными цветами. Они представляют определенный интерес, когда на них созревают насыщенные жиром орехи или шишки; кроме того, их заросли кишат мелкими песчаными кроликами.
Я как раз заканчивал очищать один из этих орехов, когда увидел в сотне шагов от себя выходящего из леса Энди Снуда.
Я немедленно проверил свой крупнокалиберный револьвер марки «Смит и Вессон», так как подобная встреча не могла не встревожить меня.
От Ботани Бей до залива Карпентария Энди Снуда разыскивали полицейские, мечтавшие повесить его без долгих разговоров. Но мне показалось, что он рад встрече со мной.
— Джонни, — сказал он, — дайте мне перекусить что-нибудь. Я три дня пересекал лес Бенделл, и мне за это время не попалось ничего съедобного, даже жалкой крысы.
— Ничего удивительного, — проворчал я, — с этими катипо…
Энди провел рукой по затылку и ухмыльнулся.
— Ну, они совсем не такие злобные, как рассказывают. Мне один из них свалился на шею и мгновенно удрал; единственной неприятностью для меня была необходимость видеть в течение нескольких секунд самое отвратительное существо животного мира.
Он лихо расправился с моей ветчиной, пачкой бисквитов и половиной бутылки бренди, после чего предложил мне вместе двигаться к Раубрессу.
Нам нужно было пересечь несколько покрытых лесом участков и, самое главное — несколько болот, довольно опасных из-за присутствия скрывающихся в камышах желтых змей.
Мы шли с максимально возможной осторожностью, что, естественно, сильно замедляло наше продвижение. Я прикинул, что нам потребуется не меньше десяти дней, чтобы достичь земли обетованной — разумеется, обетованной для таких изгоев, как мы.
Энди Снуда нельзя назвать приятным спутником — он слишком молчалив, и в его глазах то и дело поблескивают подозрительные, вызывающие настороженность огоньки.
Тем не менее, только на третий день, когда мы тащились по равнине, поросшей колючими кустарниками, я заметил в его поведении нечто странное.
Накануне он отказался отведать жареного кролика, весьма на мой вкус съедобного; более того, он с отвращением оттолкнул протянутую ему фляжку с бренди.
Потом я увидел нечто еще более странное: он с невероятной скоростью шарил в кустарниках, извлекая из зарослей какую-то мелочь, и с аппетитом поедал свою добычу.
Я с ужасом разглядел, что он охотился на мух, гусениц, жуков и других насекомых, которых тут же с жадностью проглатывал.
Вечером этого же дня он обогнал меня на добрую сотню шагов, так что я, потеряв его из виду, торопился догнать своего спутника, не думая об осторожности. Неожиданно я оказался в странной сети из толстых, вымазанных клейкой массой нитей, неприятно пристававших к рукам и лицу. Эта паутина оказалась такой прочной, что прорваться сквозь нее мне удалось только ценой напряжения всех сил.
Остановившись, я принялся звать Энди, но он почему-то не откликался.
Я решил устроить привал и разжег костер. Потом открыл банку с говядиной, чтобы подкрепиться.
Энди так и не появился.
Прошло еще три дня. Постоянно поглядывая на компас, я шагал по дикой пустынной местности, пробиваясь сквозь коварно хватавшие меня за ноги колючие кустарники.
К вечеру я почувствовал такую усталость, что устроился спать прямо на земле, даже не разводя огня. Вместо ужина я ограничился несколькими глотками бренди.
Я проснулся ночью, почувствовав, что у меня связаны руки и ноги — могу заверить вас, что это крайне неприятное ощущение. Я попытался пошевелиться, но из этого ничего не получилось.
Светившая с неба полная луна позволила мне хорошо видеть происходящее вокруг.
Некоторое время я лежал, тупо осматриваясь, пока не поверил в то, что меня окружает не кошмар, а ужасная, фантастическая реальность. Я был замотан в сеть, в чудовищную паутину, толстые нити которой блестели в лунном свете, словно стальная проволока.
Когда-то я читал рассказ одного американского писателя, герой которого был брошен мистическими силами в бездонный колодец, где он пытался найти в себе силы, чтобы закричать…
Силы, чтобы закричать…
Но из моих губ вырывался только невнятный стон.
Потом я услышал в окружавших меня кустах шорох, сменившийся осторожными шагами… Мне показалось, что ко мне приближается сразу несколько человек… Внезапно появилось нечто чудовищное. Это был Энди Снуд.
Должен пояснить, что я не знал, а только догадывался, только чувствовал, что это был он, потому что облик моего компаньона испытал невероятно жуткие изменения.
Его голова еще походила на человеческую, хотя была нелепо перекручена, изрыта глубокими морщинами и покрыта жесткой щетиной.
Его бесформенное тело сотрясали конвульсии, и из него то и дело вылезали длинные щупальцы, беспорядочно хлеставшие по воздуху.
Это был гигантский паук… Чудовищный, огромный, как…
Со свистом, напомнившим мне паровую сирену, чудовище бросилось ко мне.
Я почувствовал, что одна моя рука — к счастью, правая — освободилась из паутины, и мне удалось извлечь из кобуры револьвер.
Отвратительное существо остановилось, присев перед прыжком, и я почувствовал мерзкий запах гниения и чего-то невероятно едкого…
Мой револьвер выплюнул сразу все пули, находившиеся в барабане.
Существо скорчилось, шарахнулось в сторону и внезапно ринулось в кусты. В треске ломающихся веток я услышал — или мне показалось, что я услышал? — как нечеловеческий голос окликнул меня:
— Джон! Эй, Джон! Джонни!
Только на заре мне удалось выпутаться из паутины, да и то исключительно потому, что утренняя роса почти полностью растворила клейкие нити. Поднявшись, наконец, на ноги, я не увидел никаких остатков паутины.
Перезарядив револьвер, я осторожно осмотрел близлежащие заросли. Отойдя от места ночлега на несколько десятков шагов, я наткнулся на тело Энди Снуда с головой, пробитой пулями. Он выглядел обычным человеком, и от его кошмарного ночного облика не осталось ни следа. Но…
Вы можете представить человеческий мозг, служащий инкубатором для сотни маленьких паучков, да еще таких мерзких, которых только могла породить природа?
Разве при этом не появляется возможность для самых невероятных предположений?
Недавно мне сказали, что желтые цветы банксии ночами испускают необычный ядовитый аромат, вызывающий кошмары. Поэтому ботаники называют это растение «Dream-herb[46]», то есть растение, способное вызывать галлюцинации.
Действительно, вокруг места, где я спал, было много этих колдовских растений… Но у меня имеются свои соображения по поводу этого жуткого приключения… Если вы думаете иначе, это ваше дело.
Те, кто видел фильм про Кинг-Конга знают, что это чудовище было придумано сценаристами и на самом деле никогда не существовало. Но несколько месяцев назад в газетах появилось сообщение о том, что в лесах Бразилии живут громадные обезьяны, столь же опасные, как львы или тигры.
Когда несколько лет назад путешественник Герберт Холмс вернулся из своего путешествия по безжалостное сельве, никто не поверил рассказу о его приключениях. Но сегодня общественное мнение заметно изменилось.
Вот один из рассказов этого исследователя, в котором идет речь о его встрече с ужасным лесным человеком. Предоставим слово Холмсу.
Я покинул небольшую лесную деревушку Сан Кристобаль всего с одним проводником, индейцем из загадочного племени ботокудос по имени Ухак. Ни один другой индеец этого племени не согласился сопровождать меня.
Я собирался осмотреть одно лесное озеро, о котором индейцы рассказывали всякие ужасы, а также небольшой вулкан, считавшийся активным и весьма опасным.
Ухак, высокий индеец, оказавшийся мрачным и неразговорчивым, начал разговаривать со мной только через несколько дней.
Я спросил его:
— Действительно ли существует Дазжо, лесной демон?
— Именно потому, что он существует, я и решил сопровождать вас, — ответил Ухак.
— Но почему?
— Он сожрал моего брата, а у меня нет оружия, с помощью которого я смогу отомстить ему.
— А ваши отравленные стрелы?
— Они не причинят ему вреда. Чтобы убить его, нужны ваши пули, которые делают «хлоп-хлоп».
Индейцы называют таким образом разрывные пули, которые я использовал, чтобы убивать многочисленных в этих краях кайманов.
Мы больше недели пробирались через джунгли, используя тропы, проделанные крупными животными. Потом эти тропы пропали, и дальше нам пришлось пустить в дело наши мачете, чтобы пробиваться через густые заросли. Одновременно нам пришлось перейти со свежего мяса на консервы.
Через несколько дней мой проводник сильно втянул носом воздух и сообщил, что мы скоро выйдем на берег интересовавшего меня озера.
— Вам уже приходилось бывать раньше в этих краях? — поинтересовался я.
— Конечно. Я искал здесь зеленые камни (так местные индейцы называют изумруды), и недалеко отсюда Дазжо схватил моего брата и убил его. Вы ведь убьете Дазжо, господин?
Нам потребовались еще два дня, чтобы достичь озера. Я никогда еще не видел такой дикий и зловещий пейзаж.
Озеро больше походило на болото, над которым клубился ядовитый пар. Вода почти везде скрывалась под толстым слоем водной растительности. На противоположном берегу я увидел столб желтого дыма — это курился вулкан.
— Если ветер переменится и подует в нашу сторону, — сказал Ухак, — он принесет сюда дым, и он убьет нас, потому что этот дым ядовитый. Но в это время года ветер очень редко меняет направление, а если такое случается, то ветер обычно бывает очень слабым, и он не сможет пригнать дым к этому берегу.
Он срубил несколько молодых деревьев и соорудил для нас шалаш, способный дать убежище от дождя и солнца.
Болото кишело крокодилами и огромными жирными угрями, которых Ухак ловил в большом количестве.
Ухак очень много времени проводил на берегу, и когда я спросил, почему он так пристально наблюдает за озером, он ответил:
— Я жду, когда появится Дазжо, чтобы вы убили его.
— Неужели он живет в озере?
— Да. Вероятно, его логово находится на одном из небольших островков, до которого невозможно добраться никаким способом. Он питается рыбой и крокодилами, но иногда ему требуется настоящая красная кровь, и тогда он выбирается в джунгли и бродит в поисках добычи. Но он никогда не уходит далеко от озера, потому что не может жить без воды.
Однажды вечером мы услышали шум борьбы, и я в бинокль увидел поднимавшиеся вдали фонтаны брызг.
— Это Дазжо схватил крокодила, — прошептал Ухак. — Похоже, он появился неподалеку от нас.
В бинокль я разглядел только неясные мечущиеся тени.
— Мне нужно побродить по джунглям, — сказал Ухак. — Надо добыть оленя, желательно, живого. Пока меня не будет, вы можете не опасаться Дазжо, так как крокодила ему хватит на несколько дней.
Ухак вернулся через два дня со связанной антилопой на плечах. Он привязал животное к дереву и спрятался метрах в пятидесяти от приманки.
Когда из воды выбрались крокодилы, почуявшие антилопу, Ухак попросил меня не стрелять, чтобы не потревожить Дазжо; он сам прогнал крокодилов ударами дубины, убив самых нахальных, слишком близко подобравшихся к антилопе.
На следующий день, когда я, разморенный жарой, дремал в шалаше, Ухак заглянул в шалаш.
— Дазжо приближается, господин, — прошептал он. — Возьмите свое ружье и зарядите его пулями, которые делают «хлоп-хлоп».
Я зарядил разрывными пулями мощное ружье для охоты на слонов и вышел из шалаша.
— Сейчас он подходит к берегу, — негромко сообщил мне проводник.
Меня охватил необъяснимый ужас.
К берегу приближалось громадное чудовище, плывшее со скоростью чемпиона по плаванию, не обращая внимания на толстый слой водорослей. Некоторое время я видел только выступающую из воды голову размером с большую кипу хлопка; голову поддерживали плечи шириной не менее двух онов[47]. Поросшая шерстью физиономия немного походила на морду обычной обезьяны, но имела сходство и с лицом негра. В полуоткрытой пасти монстра виднелись огромные желтые клыки.
Почувствовав под собой землю, чудовище встало на ноги, выбралось на сушу и направилось к привязанной антилопе. В двух шагах от приманки чудовище остановилось и начало оглядываться, шумно принюхиваясь.
Теперь я смог разглядеть стоявшее во весь рост существо.
Его рост превышал шесть метров, туловище было массивным и толстым, размером в мюи[48], мощные руки и ноги, похожие на стволы деревьев, показались мне непропорционально короткими. Тело покрывала редкая бурая шерсть; местами были видны участки голой кожи неприятного розового цвета. Чудовище зашипело на антилопу, но не стало приближаться к ней. Оно широко разинуло уродливую пасть; небольшие глазки сверкали.
— Стреляйте, господин, — прошептал Ухак. — Он почуял нас!
Несколько секунд я колебался; если пуля не попадет в кость, она не разорвется, и разъяренное раненое чудовище кинется на нас.
Я прицелился в солнечное сплетение и выстрелил.
Прогремел выстрел, и эхом ему ответило громовое рычанье.
Потом я услышал торжествующий крик Ухака. Чудовище, упавшее возле самого берега, корчилось в неглубокой воде, окрашивая ее кровью. Его морда, искаженная злобой и болью, была повернута в нашу сторону и оглушала нас страшным ревом. Через мгновение монстр оказался на ногах.
Я выстрелил второй раз, целясь в голову, и монстр снова рухнул в воду. Еще минуту он бился, поднимая брызги и вспенивая воду, но скоро затих. Мы увидели подбиравшихся к телу крокодилов.
К сожалению, нам не удалось отбить у крокодилов трофей этой невероятной охоты, но я никогда не забуду выражение счастья на лице индейца, которому я помог отомстить за смерть брата.
Один маленький мальчик жил когда-то в огромном замке. Он был один у своей матери, и та окружила его нежностью и заботой. Слуги постоянно следили за мальчиком, но больше всего внимания ему уделяла гувернантка, особенно в случаях, когда мать ребенка была занята другими делами. Мальчику не разрешали одному гулять даже в парке, окружавшем замок, и особенно строго ему запрещали подходить к пруду.
Пруд, просторное зеркало прозрачной воды, населяли гордые лебеди, сверкавшие белизной своего оперения.
Один лебедь, который особенно выделялся величиной и красотой, был самым белоснежным, самым гордым и самым величественным, а также самым самолюбивым и хвастливым.
Он был таким гордым и таким завистливым, что злился на все, что вокруг него могло отвлечь взгляды от его особы, так как привык, что все восхищались его великолепием.
Поэтому он возненавидел мальчика, которого друзья и подруги матери, посещавшие замок, постоянно осыпали похвалами и восторгались его умом и красотой.
Однажды жарким летним днем, когда гувернантка забыла о своем подопечном, увлекшись интересным романом, мальчик вышел в парк и направился к пруду.
Прекрасный лебедь тут же поплыл к нему, сверкая всем своим великолепием и стараясь привлечь его внимание. Он высоко держал горделивую голову, грациозно изгибал длинную шею, кокетливо разглаживал клювом белоснежное оперение и искусно выписывал на поверхности пруда изящные пируэты.
Когда мальчик остановился у пруда и стал с восхищением наблюдать за красавцем-лебедем, тот сказал ему:
— Не хочешь ли ты поплавать вместе со мной? Я покажу тебе чудесный остров, где растут огромные деревья и цветут фантастически яркие цветы, каких ты никогда не видел, на ветвях деревьев зреют чудесные плоды, каких ты никогда не пробовал, а под деревьями играют животные, которых ты никогда не встречал. Так как, ты хочешь поплыть туда со мной?
Мальчик заколебался.
— Но что скажет мама? Ведь она не разрешает мне далеко отходить от замка. Скажи, он далеко, твой остров?
— Не очень, — ответил лебедь. — Забирайся ко мне на спину и держись обеими руками за мою шею. Я быстро отвезу тебя на этот волшебный остров.
Лебедь подплыл к самому берегу, мальчик забрался к нему на спину, и его путешествие в неизвестность началось.
Лебедь энергично рассекал воду, двигаясь вперед быстрее любой лодки.
Скоро путешественники оставили пруд позади и очутились в небольшой речке с живописными берегами. Большие деревья склонялись над водой и опускали в нее ветки, чтобы освежить листву. Цветы с удовольствием смотрели на свои отражения в воде. Нашим путешественникам то и дело встречались другие лебеди, которых наш гордый путник не считал достойными приветствия. Самые разные рыбки высовывали из воды свои небольшие очаровательные головки и желали мальчику счастливого пути.
Наконец, речка расширилась и впереди показался остров, к которому и причалил лебедь.
— Вот и чудесный остров, — сказал он мальчику.
Мальчик сошел на землю и направился вглубь острова.
С первых же шагов его охватил восторг. Он никогда не видел ничего похожего; мелкий золотой песок под ногами, громадные деревья с красивыми резными листьями, кустарники с огромными цветами, сверкавшими, словно разноцветные огоньки, волны разных ароматов… И цветы, повсюду цветы, ярко окрашенные и удивительно ароматные.
Охваченный восторгом мальчик был ослеплен окружавшим его великолепием. Он часто нагибался, чтобы подобрать замечательные камешки, то разноцветные, как кусочки радуги, то молочно-белые, как жемчужины, то желтые, как золото.
Скоро он очутился в сказочном саду. Ему достаточно было протянуть руку, чтобы сорвать с ветки огромный сочный апельсин или нежный душистый банан, ароматное яблоко, кокосовый орех, мандарин, гранат. Плодовые деревья, согретые солнцем, испускали восхитительный пьянящий запах.
Потом мальчик увидел великолепных птиц, прыгавших по веткам и звонким щебетанием приветствовавших его. Они были удивительно ярко окрашены, а на голове у них торчали изящные хохолки. И они непрерывно распевали звонкие песенки.
Мальчик был потрясен окружавшим его великолепием. Он был очарован ярким солнцем, душистым воздухом, ослепительными красками и, не в последнюю очередь, удивительно вкусными фруктами.
Внезапно он вспомнил о доставившем его сюда лебеде. Он хотел высказать ему свое восхищение и поблагодарить его. Но как он ни осматривался, лебедя нигде не было. Он исчез.
И тогда мальчик почувствовал себя одиноким в этом волшебном мире, таком далеком от его замка, от всего, к чему он привык. Вечерело, воздух становился прохладным, птицы перестали петь. Скоро наступила ночь.
Мальчику неудержимо захотелось вернуться домой, и он принялся громко звать лебедя. Но никто не откликался на его зов.
Неожиданно в траве рядом с ним послышался неприятный шорох, словно тело какого-то большого существа раздвигало кусты и траву. Потом раздалось зловещее шипение.
Мальчик чувствовал, что возле него находятся враждебные существа, но ничего не видел в ночной тьме. Его охватил леденящий ужас.
Потом что-то скользкое обвилось вокруг его ног, а совсем рядом с ним послышалось громкое рычание.
В этот момент из-за туч выглянула луна, и мальчик увидел возле себя огромное существо, уставившееся на него свирепым взглядом и широко разинувшее пасть, из которой вырывались язычки пламени.
«Это дракон», — в ужасе подумал мальчик. Он закричал и упал, потеряв сознание.
В это время несчастная мать маленького мальчика, десять раз безрезультатно обыскавшая все закоулки парка и поднявшая на ноги все окрестное население, в слезах бросилась умолять добрую фею, согласившуюся после рождения ребенка стать его крестной матерью:
— Ах, добрая фея! Скорее спасите моего ребенка, своего крестника! Я чувствую, что он в страшной опасности!
И тогда фея, одна из самых умелых и опытных волшебниц страны, специализировавшаяся на поисках пропавших детей, села в свою крылатую колесницу и устремилась к острову.
Она очутилась там в тот самый момент, когда чудовище готовилось броситься на ребенка и сожрать его. Она взмахнула своей волшебной палочкой, и дракон взвыл и обратился в бегство, а змеи, собравшиеся вокруг ребенка, бросились в кусты.
Когда мальчик очнулся и открыл глаза, он увидел свою крестную мать и с криком радости бросился к ней.
Фея посадила мальчика в свою крылатую колесницу и снова взмахнула волшебной палочкой.
— Самолюбивый и коварный лебедь, — воскликнула она, — немедленно выйди из своего убежища и явись передо мной!
Перед феей возник лебедь, согнувший повинную голову и мелкими шажками ступавший на своих перепончатых лапах.
— Ради своего честолюбия и гордости, — сказала фея, — ты завлек этого ребенка на волшебный остров, где бросил его мерзким и свирепым зверям на растерзание. Ты будешь наказан за это преступление. Отныне твоя сияющая белизна, которой ты так гордишься, исчезнет, и ты станешь черным, как ночь.
Она коснулась лебедя своей волшебной палочкой, и тот мгновенно почернел.
Потом она поднялась в свою крылатую колесницу и улетела вместе с мальчиком.
Вот почему с тех пор встречаются черные лебеди.
Вначале прошлого столетия население болотистого региона Англии от долины реки Уз и до залива Уош охватила тревога.
Моряки Кембриджа стали оставлять на берегу своих пассажиров и их грузы, так как не решались предпринять опасный рейс к заливу Уош.
Все были напуганы рассказами о появлении чудовища, нападавшего на суда и получившего название «водяной демон».
И там, где потерпели неудачу лучшие стрелки королевства и даже приглашенные из Франции знаменитые охотники на волков, успеха добился юноша пятнадцати лет.
Посреди обширного болотистого пространства лежал небольшой островок, связанный с сушей посредством узкого песчаного перешейка. На островке находилась хижина Майка Даунера, зарабатывавшего на жизнь рыбной ловлей и охотой на болотную дичь. Он был вдовцом и жил с сыном Ником, крепким парнем, не умевшим ни читать, ни писать, но знавшим болота как свои пять пальцев. Когда до них дошла странная история о водяном демоне, отец и сын Даунеры не один вечер смеялись над ней.
Водяной демон? Да кто когда-либо слышал про такое чудовище? Если бы он действительно существовал, кто, как не они, давно живущие среди болот, должны были первыми узнать о нем! Можно было не сомневаться, что эту историю придумал кто-нибудь из подвыпивших матросов, плававших по Узу.
Но однажды небольшой люгер, застигнутый бурей в то время, когда он поднимался вверх по реке, был выброшен на песчаную отмель.
Команда трудилась всю ночь, чтобы снять судно с мели, но им пришлось прекратить работу после того, как матросы были забросаны большими камнями, которые кто-то швырял от реки. Два человека были серьезно ранены.
Когда на следующий день отец и сын Даунеры появились в Гринхилле, чтобы продать пойманную рыбу, Майк Даунер основательно заправившийся спиртным, принялся ругать муниципалитет и речную полицию. В итоге подвыпивший рыбак оказался в карцере.
Им заинтересовалось правосудие, и Майк Даунер был обвинен в соучастии в преступлении, в котором, как было признано судом, предполагалось участие демона вод.
Майк энергично протестовал, заявляя о своей невиновности, но он был бедным человеком, слишком простым с точки зрения окружающих и не имевшим влиятельных друзей. Никто не выступил в его защиту за исключением сына, но тот напрасно умолял судью. Суровый судья выставил его из зала заседаний и добился, чтобы его прогнали из деревни.
Сын рыбака понял, что должен рассчитывать только на самого себя, если хочет доказать невиновность отца. А для этого ему нужно было разобраться в истории с водяным демоном.
Три недели он плавал на небольшой плоскодонке по огромной территории, занятой болотами и озерами. Он бродил по зарослям ивняка и густым камышам, но ему долго не удавалось обнаружить ничего подозрительного.
Наконец, когда он добрался до глухого места, которое почти никогда не посещали ни его отец, ни он сам, ему улыбнулась удача.
Он высадился на небольшом островке, покрытом сухим песком. Здесь он собирался подкрепиться, поджарив немного рыбы, и часок-другой отдохнуть. Но его сразу же поразил царивший на острове отвратительный запах.
Островок с редкими зарослями вереска был окружен каймой камышей. Осторожно проникнув в самую гущу камышей, он натолкнулся на груду разлагающихся остатков — рыбьих голов и костей, птичьих перьев и даже шкур и костей каких-то небольших животных.
У Ника не было никаких сомнений, что эти отбросы остались после того, как здесь неоднократно устраивал пиршество тот, кого он искал, то есть водяной демон.
Он поспешно вернулся в свою хижину, надел свою праздничную одежду и отправился в Гринхилл.
Но он напрасно уговаривал членов муниципалитета помочь ему и организовать охоту на чудовище. Ему никто не поверил, а когда он стал настаивать, его просто прогнали.
Но один старый, давно ушедший на пенсию моряк, многое повидавший на своем веку, посочувствовал юноше и одолжил ему двуствольное охотничье ружье, порох и пули. Кроме того, он подарил ему поросенка.
Через пару дней Ник вернулся на остров и увидел, что к остаткам обеда чудовища добавились клочья шкуры какого-то зверька.
Он отогнал лодку подальше в камыши, привязал под небольшим кустом поросенка и спрятался в кустах поблизости от приманки.
До вечера все было спокойно, но как только начало смеркаться, поросенок принялся тревожно верещать и дергать веревку. Ник услышал плеск воды, как будто к берегу приближалось большое животное.
Он с большим трудом удержался от бегства, когда увидел выбравшееся из воды жуткое существо. Это был огромный мохнатый зверь ростом с человека. Он медленно подошел к поросенку, ворча и щелкая зубами.
Ник с ужасом увидел глаза, светившиеся, словно раскаленные угли, и чудовищные клыки в широко открытой пасти.
Одним прыжком зверь кинулся на дико завизжавшего поросенка; послышался жуткий треск ломающихся под зубами костей.
Ник вскинул ружье и нажал на курок. Раздался сухой щелчок… Выстрела не последовало.
Водяной демон вскинул голову, страшно зарычал и повернулся к сидевшему в засаде Нику.
Чувствуя, что ему осталось жить совсем немного, Ник снова нажал на курок.
На этот раз прозвучал оглушительный выстрел; раненое чудовище взвилось в воздух, потом рухнуло на землю и принялось кататься по песку с диким рычанием.
Ник снова нажал на курок; пуля, вылетевшая из второго ствола, заставила чудовище затихнуть.
Ник долго ждал, прежде чем решился приблизиться к убитому существу.
Демон оказался таким тяжелым, что Ник не мог забрать его с собой. Поэтому он достал нож и отрезал когтистую лапу чудовища. Это доказательство своей победы он принес в деревню.
На следующее утро была организована экспедиция за трупом чудовища.
Когда водяного демона привезли в деревню, началось всеобщее веселье; Майк был немедленно освобожден, а некоторые энтузиасты побили стекла в домах судьи и местного начальства, чтобы отомстить за невинно наказанного рыбака.
Труп чудовища был осмотрен учеными, терявшимися в предположениях о его происхождении.
Через несколько месяцев выяснилось, что это была громадная обезьяна, привезенная для эдинбургского зоологического сада, и сбежавшая с доставившего ее судна.
Ее великолепное чучело, оформленное по всем правилам таксидермии, в настоящее время можно увидеть в коллекции лорда Эшфорда.
У чучела не хватает одной лапы, которую застреливший обезьяну Ник потребовал оставить ему.
Добавим, что отец и сын Даунеры были внесены в наградные списки и получили круглую сумму в сто фунтов стерлингов. Кроме того, они получили в свое распоряжение двадцать акров плодородных земель и столько же акров лесных угодий на территории округа Гринхилл.
Мандерсон скрутил несколько стофунтовых банкнот в трубочку, после чего задумался, держа деньги в руке.
— Послушай, Мандерсон, — обратился к нему секретарь правления, — к тебе пришел господин Холснеф из «Мельбурн Геральд». Он хочет услышать эту историю из твоих уст. Постарайся проявить любезность, господин Холснеф уже не первый год является нашим другом…
Мандерсон молча кивнул, но на его лице сохранилось меланхоличное выражение, подчеркнутое опущенными к подбородку уголками рта; его глаза тревожно поблескивали.
— Ах, если бы только меня не мучили кошмары, — вздохнул он. — Я слышу и вижу их каждую ночь… Я вижу, как они кидаются к борту… А сколько там было акул! Боже, сколько их было! Они как будто знали, что у нас на борту появилось что-то жуткое, и мы обязательно постараемся убежать от него…
Он смял свернутые в рулончик деньги и сунул комок в карман брюк. Затем заговорил без какого-либо вступления:
— Судно появилось с левого борта, с наветренной стороны, если так можно выразиться при почти полном отсутствии ветра в полуденном пекле.
Метис-канак, стоявший у руля и первым заметивший его, ухмыльнулся:
— Mad! Plenty mad![49]
Дассенд, капитан, машинально выругался, не выходя из послеобеденной дремоты.
Я со стоном вырвался из лихорадочного сна и выскочил на раскаленную палубу.
— Если ты, черное животное, — буркнул я, имея в виду канака, — напрасно заставил меня проснуться, я поглажу тебя ее акульей шкурой и сдеру с твоей спины все мясо до костей!
По морю катились пологие валы, подгоняемые горячим дыханием едва заметного бриза; мимо судна, лениво шевеля ластами, проплыл дюгонь.
— Не понимаю, что происходит с этим судном? — пробормотал я. — Может быть, вся его команда действительно сошла с ума? Или судно заколдовано? Но, может быть, я пьян? Хотелось бы, чтобы оправдалось последнее предположение!
— Капитан! — заорал я. — Вам стоит проснуться, чтобы не пропустить нечто интересное!
Потом я окликнул матроса:
— Эй, Тонга! Сбегай за подзорной трубой!
Таким образом мы, то есть вся команда трехмачтового судна «Минотавр», невероятно жарким майским днем, находясь посреди примечательных своим коварством вод Тихого океана примерно в тысяче восьмистах милях от Австралии, повстречалась со шхуной «Синяя гора» из Сиднея, выполнявшей на наших глазах какие-то нелепые маневры.
Мы окликали их, орали в рупор громкоговорителя, поднимали на мачте сигнальные флажки и, в конце концов, даже выпалили из сигнальной пушки, сопроводив пальбу ракетами, но на палубу шхуны так никто и не поднялся.
Мы едва не побили Тонгу, заявившего, что на странной шхуне появился «дювель-дювель»[50], что вызвало крики ужаса у туземцев, которых хватало в составе нашей команды.
— Нет, — задумчиво сказал капитан, — просто вся команда шхуны свалилась от чумы. Сейчас они лежат в кубрике с головами, набитыми смятой бумагой и тупо смотрят в пространство… Ты не хочешь сплавать к ним, Мандерсон?
— Конечно, не хочу, — ответил я. — Нет ничего легче, как подхватить там чуму. Нет, я не поплыву к ним.
— Хорошо, — спокойно согласился капитан. — Тогда я приказываю тебе отправиться туда. Возьми с собой Тонгу и еще двух канаков. Не забудь и свой маузер, — ухмыльнулся он. — Это самое надежное средство против любой болезни.
Когда я через пять минут вернулся на судно, я сразу же засунул пылающую голову под струю воды из медного насоса на палубе. Вид у меня был такой, как потом сказал капитан, что он немедленно влил мне в глотку хорошую дозу своего лучшего виски, и только после этого потребовал, чтобы я доложил о том, что увидел на австралийской шхуне.
— Вы читали Шекспира, капитан? — спросил я.
— Разумеется, — нетерпеливо бросил он. — Но какое это имеет отношение к австралийцу?
— Шекспир где-то сказал, что есть многое на земле и небе…
— Я знаю, Мандерон!
— Так вот, именно это происходит сейчас с той шхуной, которая крутится, словно волчок. Я переложил по ветру фок и малую бизань; теперь она идет в кильватере за нами… Я ничего не понимаю! Что я увидел на борту? Ни одной души! Вы слышите, капитан? Ни од-ной ду-ши! На борту все было в порядке, как на прогулочной яхте. Трюм, под завязку набитый копрой, два ялика на шлюпбалке, и никаких признаков жизни!
Тонга и оба канака стояли возле штурвала и рыдали. Они твердили, что в этой истории замешан морской дьявол, и что всем нам придется умереть.
— А ты нашел бортовой журнал, Мандерсон?
— Конечно. Он лежал открытым на складном столике в большой кабине, с ним все в порядке. Капитана шхуны звали Якобс, он хорошо знал свое дело. Он давно работал на «Тасманийскую компанию». Но на последней странице журнала есть странная запись, сделанная не капитаном… Вот, смотрите.
И я протянул бортжурнал капитану Дассенду.
Журнал вели регулярно. В нем отмечались остановки у островов Гамбьер, у Помоату, на Соломоновых островах и на Подветренных островах. Спокойное плавание через весь Тихий океан. В журнале также отмечались высота солнца, встречные корабли… И потом он внезапно оборвался, примерно дней десять назад, закончившись несколькими корявыми строчками:
— Все это очень странно, Мандерсон, — сказал капитан. — Но ты сказал, что трюмы шхуны забиты копрой. Отсюда до Сиднея две тысячи миль, и я, разумеется, не могу повернуть судно и плыть туда. Но я могу какое-то время обходиться без моего главного рулевого и трех или четырех канаков, которые смогут довести шхуну «Синяя гора» до Австралии.
— Как, — закричал я, — вы хотите отправить меня на эту плавучую неизвестность? Об этом не может быть и речи, слышите!
— Постойте, постойте… — Капитан явно старался успокоить меня. — Речь идет, прежде всего, о третьей части стоимости судна и груза, которая выплачивается в виде приза команде, спасшей судно. Ты же сам сказал, что его трюмы забиты копрой, а сама шхуна, как я вижу, совсем недавно сошла со стапелей.
— Да, конечно… Но как я справлюсь с судном, имея команду из нескольких канаков, больше похожих на девушек, чем на мужчин? Они станут плакать и завывать от страха, пока не свихнутся, или не загонят себя в могилу…
— Ну, — улыбнулся капитан, — ты хорошо знаешь, как справиться с канаками: кусок веревки, мокрая швабра и, изредка, револьвер или шашка динамита под нос. Разумеется, самая большая доля предназначается офицеру, на которого возлагается командование судном. Лично я готов удовольствоваться весьма умеренным вознаграждением. Послушай, Мандерсон, не исключено, что торговая палата учтет твои заслуги и предоставит тебе первое место в очереди кандидатов на капитанский мостик, что часто бывает в таких случаях… А у тебя, как-никак, есть диплом капитана дальнего плавания! Ты еще кинешься благодарить меня, мой мальчик! Так что хлебни немного виски и начинай подбирать свою команду.
Кстати, я человек великодушный, и не собираюсь оставить тебя, белого человека, одного с оравой мускатных рож. Я отдаю тебе в качестве спутника Сандерса. Что скажешь на это?
В общем, этим же вечером я приступил к командованию «Синей горой» с Сандерсом у штурвала. Четырех канаков нам удалось загнать на проклятое судно только с помощью плетки. Ну, а сбежать они вряд ли осмелятся, так как поверхность воды украшало множество черных акульих плавников.
«Минотавр» поднял на мачте флаг в виде прощального привета, команда трижды грянула «Ура!», и мы начали свое долгое плавание.
— Может быть, — сказал я Сандерсу, — все случившееся — дело рук какого-нибудь stowezvay[51], свихнувшегося и превратившегося в жестокого и беспощадного убийцу? Он ухитрился спрятаться на судне и выбирался из укрытия только для очередного черного дела. Завтра с раннего утра мы тщательно осмотрим все судно от клотика до самых укромных уголков трюма. Встретив первую же подозрительную тень, сразу же стреляй — разумеется, не в воздух.
Мой совет пришелся Сандерсу по вкусу, но как он ни мечтал пристрелить безбилетника, мы напрасно потеряли на следующий день время, старательно обшарив все судно.
— Меня не слишком интересует тайна этой шхуны, — сказал мне Сандерс, когда в обед мы сидели над тарелками с чечевичной похлебкой. — Как вы думаете, сколько мне достанется из общего вознаграждения? Хотелось бы получить не меньше сотни фунтов…
В этот момент на палубе раздался пронзительный вопль, сопровождавшийся топотом ног. Три канака ввалились к нам в кубрик.
— Что за дурацкие манеры, — закричал я, но лица матросов были так искажены гримасой дикого ужаса, что я замолчал и выскочил на палубу.
Тонга, с вытаращенными глазами стоявший у основания фок-мачты, смотрел вверх на паруса; он поднял руку, словно призывал меня к молчанию, одновременно указывая на таившуюся наверху опасность.
Потом он неожиданно схватился за голову, дико закричал и принялся метаться по палубе. Натолкнувшись на Сандерса, двухметрового гиганта, он сбил его с ног, словно легкую деревянную кеглю.
— Тонга! — крикнул я. — Остановись, не сходи с ума!
Он бросил на меня взгляд, полный ужаса и отчаяния, и одним прыжком перемахнул через ограждение.
— Круги за борт, скорее! — закричал Сандерс.
Но мы могли не торопиться — в воде уже расплывалось красно-бурое пятно, словно кто-то вылил за борт банку масляной краски. Акула оказалась быстрее, чем мы.
— Миво! — скомандовал я. — Поднимись на мачту! Не забудь взять в зубы нож!
Слегка поколебавшись, канак подчинился.
Медленно, преодолевая страх, он добрался до нижней реи. Дул свежий ветер, наполнявший паруса. Мы то и дело теряли из виду карабкавшуюся по вантам сухощавую фигурку.
Добравшись до брамселя, он внезапно дико завопил, точно так же, как несчастный Тонга.
Мы увидели, как канак несколько мгновений судорожно цеплялся за снасти, раскачиваясь на фоне синего неба, потом он сорвался и с пронзительным воплем упал в море футах в шестидесяти от левого борта.
Я машинально закрыл лицо руками, когда несколько черных плавников устремились к месту падения несчастного.
Из водоворота чудовищных тел и вспенивающих воду хвостов до нас долетел отвратительный хруст костей.
— Я сейчас же сам заберусь на мачту, — сказал Сандерс. — Мы больше не можем терять матросов. Если там находится существо из плоти и костей, я найду его и подвешу как селедку на рее, чтобы он болтался на ней до конца нашего путешествия.
На мачте никого не оказалось; несмотря на сильный ветер, мы подняли все паруса, так что судно наше начало раскачиваться, словно сухое дерево в осеннюю бурю.
— Это дювель-дювель! — рыдали оба оставшихся канака. Потом они затянули унылую погребальную песню.
На море опустилась ночь. Под небосводом, усеянным большими звездами, сиял Южный Крест, похожий на скопище маленьких лун.
Охваченные тревогой, мы с Сандерсом сидели в кубрике и пили виски, словно чистую воду, ничуть не хмелея; ужас поглядывал на нас из темноты багровыми от крови глазами.
— Нам осталось пройти полторы тысячи миль, пока мы не увидим землю, — пробормотал Сандерс. — Мы сейчас пересекаем часть Тихого океана, которую вполне можно назвать водной пустыней, лейтенант Мандерсон. Здесь никогда не встретишь ни одного судна! Мы можем рассчитывать увидеть только один или два атолла или коралловых рифа, не больше…
С палубы доносились стенания канаков, нарушавшие безмолвие ночи.
— Ты пугаешь меня, приятель, — пробормотал я.
Но Сандерс не слышал меня; он продолжал негромко говорить, словно беседовал с самим собой:
— Темное море, на которое опустилась еще более темная ночь. И в этой тьме жалкий, всеми покинутый корабль, над которым тяготеет роковая тайна… Да смилуется над нами Всевышний!
Мы шли без происшествий три дня, подгоняемые так редко радующим моряков попутным ветром, подняв все паруса.
Потеряв двух человек из нашей маленькой команды, мы с Сандерсом были вынуждены трудиться, не покладая рук, как простые матросы. Но этому можно было только радоваться, так как во время работы мы переставали думать о поджидающей нас жуткой судьбе.
Но в четыре часа пополудни мы потеряли Асси, который сначала закричал, как кричали Тонга и Миво, а потом прыгнул за борт.
Ночью оставшийся в живых канак должен был нести вахту у штурвала.
Утром палуба оказалась пустынной. Ни я, ни Сандерс ничего не слышали, хотя спали очень чутко, вполглаза.
— Думаю, — спокойно сообщил мне Сандерс, — что нам нужно готовиться к смерти. Может быть, эти часы ужаса избавят нас от столетий адского пламени, — добавил он с кривой усмешкой.
Теперь я расскажу, что случилось с Сандерсом.
Мы решили продолжать плавание под одним небольшим парусом. Все остальные паруса были убраны. Нам облегчал жизнь не очень сильный попутный ветер.
Так прошла целая неделя.
В тот день незадолго до полудня я открыл на обед пару банок лосося. Внезапно силуэт Сандерса появился в дверном проеме. Он был спокоен и молчалив, как всегда; но, увидев его лицо, я не смог сдержать крик ужаса, таким он показался мне свирепым.
— Отвратительное… — простонал он, — жуткое чудовище… Нет, Мандерсон…
Не договорив, он рванулся с места, чтобы бежать, как это делали бросившиеся в воду канаки, но уцепился за дверь и остановился.
— Мандерсон, — прорыдал он, — удержи меня… Или я…
Он выскочил на палубу, где опять попытался остановиться, с отчаянием ухватившись за лебедку.
Мне показалось, что его руки, конвульсивно схватившиеся за подвернувшийся предмет, были кем-то спокойно, одна за другой, оторваны от лебедки. В два громадных прыжка он оказался на полубаке.
Здесь он снова остановился, вскинув руки к небу.
— Убей меня, Мандерсон! Лучше умереть от пули, чем…
Не договорив, он прыгнул в воду.
Я остался один на борту.
Один!
Если бы не вера в Бога, я не задумываясь пустил бы себе пулю в висок…
Следующая неделя оказалась удивительно спокойной. Я машинально то убирал парус, то поворачивал рею, чтобы поймать слабый ветер. Время от времени я немного подправлял штурвал.
Все остальное время я лежал в кубрике, то в пьяном дурмане, то в трезвой прострации.
Меня непрерывно мучили кошмары. Я часто видел смутную тень жуткого существа, державшего у меня перед глазами часы. Кривым когтем чудовище указывало на часах время моей смерти.
Я услышал во сне тиканье часов и внезапно проснулся; голова моя была удивительно ясной, мысль работала с невероятной скоростью. Я почувствовал, что опасность находится рядом со мной.
В этот момент я опять услышал тиканье часов, которое только что слышал во сне; рядом со мной раздавались четкие торопливые металлические звуки.
Я был неестественно спокоен; в полной темноте моя рука нащупала большой фонарь и коробку спичек.
Оставаясь совершенно хладнокровным, я чиркнул спичку и поднес огонек к фитилю; кубрик осветился яркой вспышкой.
В полутора метрах от моего лица находилось чудовище.
Да, это было настоящее чудовище: громадный черный паук с когтистыми лапами и кривыми жвалами, с покрытым жесткими волосами телом и двумя рядами красных глаз, блестевших в свете фонаря.
Он быстро перебирал лапами, ритмично постукивая, и эти звуки были очень похожи на тиканье часов.
Мне приходилось скитаться в австралийском буше, и слышать рассказы об этом пауке, загадочном и свирепом катипо, настоящем чудовище, живущем на эвкалиптах и прыгающем сверху на свою ни о чем не догадывающуюся жертву.
Охотники рассказывали, что человек, укушенный катипо, сходит с ума и бросается в безумное бегство, не останавливаясь, пока не упадет мертвым. Я тогда вспомнил легенду про тарантула, живущего в песке небольшого итальянского паука, увеличенного рассказчиками страшных историй до невероятных размеров.
Именно катипо и находился передо мной.
Почему же он не нападал на меня?
Думаю, что его ослепил свет зажженного мной фонаря.
Он внезапно прекратил свое тиканье и одним прыжком выскочил наружу, в ночную темень.
Я выстрелил вслед ему два раза, но не понял, попал ли в него, или нет.
Не стану долго рассказывать о дальнейшем путешествии.
В течение следующей недели что-то непонятное дважды падало на палубу за моей спиной со знакомым пощелкиванием и тут же исчезало. Однажды я все же успел разглядеть чудовищного паука с поврежденными моими пулями лапами. Очевидно, только это и спасало меня от смертельной атаки.
Я могу изложить вам мое психологическое состояние, рассказать, что происходило в душе у меня, у жертвы, на которую кто-то постоянно охотится. Можете представить себе мои тревожные взгляды по сторонам, когда я судорожно осматривал палубу или снасти над головой. Дрожь, охватывавшую меня, когда я был вынужден поворачиваться спиной к подозрительным темным закоулкам.
Много раз я открывал стрельбу по ни в чем не виноватым теням.
Однажды наступило спасительное мгновение.
Громадный, чертовски громадный глупыш[52] некоторое время летел над судном.
Внезапно он взмахнул крыльями, устремился на одну из рей и тут же взмыл в небо.
Я увидел странное существо, корчившееся в его смертоносном клюве.
Дьявол с «Синей горы» стал закуской для отважного глупыша!
Этим же днем я увидел дым на горизонте, и через несколько часов шхуна «Леди Дрисколл» из Брисбена взяла на буксир проклятое судно.
Большая река Коронго пересохла. Необычная жара последних недель выпила из нее воду до последней капли, и влага, спускавшаяся с гор, не доходила до сухих равнин.
Ганс Дриггер мог благодарить небо за невероятную удачу — он наткнулся на небольшую лужу, где сохранилось немного дождевой воды. Она оказалась солоноватой и плохо пахла, но он смог выпить несколько глотков и смочить лицо.
Вот уже несколько дней, как он шел по следам стаи из десяти или двенадцати львов, опустошавших пасущиеся на границе вельда стада. Вокруг обнаруженного им водоема он увидел множество следов диких животных — буйволов, носорогов и, главное, львов. Сильно стертые отпечатки следов небольших антилоп и зебр явно были оставлены не позже, чем месяц назад, что говорило об осторожности травоядных, не решавшихся приблизиться к опасному водопою.
Взгляд Ганса обежал безжалостное пространство; примерно в половине мили от него находились густые заросли «haak en steek»[53]. Немного дальше громадная акация возвышалась над группой засохших кустов, а за ней простиралась волнистая равнина, поросшая высохшей травой.
Ганс вздохнул. Он был бедным охотником на львов, и владельцы больших стад часто обращались к нему за помощью, скупо оплачивая его тяжелую и опасную работу.
Он охотился без собак, стоимость которых превышала его финансовые возможности; кроме того, он не смог бы перенести их потерю от львиных когтей и клыков. Поэтому ему помогали только двое жалких кафров. Сейчас кафры отправились вверх по течению Коронго в надежде добыть дикую козу на ужин. Они задерживались, и Ганс достаточно хорошо знал их привычки, чтобы оставить надежду снова увидеть их.
— Конечно, — проворчал он, — вместе с ними я лишусь пары дешевых древних ружей, но сейчас они были бы весьма кстати.
Если бы ему удалось застрелить льва и получить вознаграждение в размере восьми фунтов стерлингов, не считая стоимости шкуры в том случае, если она окажется не очень поврежденной.
Приближались сумерки; издалека долетели слабые раскаты львиного рыка; он не был уверен, что животные подойдут к воде. Если хищники все же решатся посетить водопой, возле Коронго трудно было бы найти удобное для засады место.
Ганс проверил ружье и зашагал к акации.
Внезапно он остановился; появившиеся из зарослей колючих кустов два темных силуэта направились к той же одинокой акации.
Он разглядел львицу с львенком и очень удивился — что могло заставить мать с детенышем покинуть прайд, членом которого они являлись?
Впрочем, он почти сразу же получил ответ на свой вопрос: львица то и дело останавливалась, чтобы с жалобным рычаньем полизать лапу.
Ганс был профессиональным охотником, и добытая львица означала для него прежде всего сумму в шесть фунтов стерлингов. Но, убив львицу, он оставлял сиротой львенка!
Будь с ним кафры, он попытался бы поймать львенка живым, что могло принести ему небольшую прибыль, но, оставшись без помощников, он был не в состоянии справиться с этой задачей.
— Маленький разбойник, ты обойдешься мне в потерю приличной суммы, — проворчал он, опуская ружье.
Львы приблизились к акации, но в ее тени скрывался другой их враг, не имевший столь добрых намерений, как Ганс Дриггер.
Ганс увидел, как заколебались заросли высокой сухой травы, и услышал жалобный вопль львенка. Его мать, несмотря на рану, присела и прыгнула в заросли.
Львенок оказался зажатым в кольцах громадного питона, высоко поднявшего небольшую голову с раскрытой пастью.
Судя по всему, львица не могла надеяться на победу над чудовищной змеей: она с жалобным рычаньем кружила вокруг питона, медленно душившего беспомощного львенка.
Львенок еще продолжал пищать, но все тише и тише: через несколько мгновений удав наверняка раздробил бы ему кости.
Два раза прогремело ружье — Ганс выстрелил едва ли не машинально. Питон мгновенно развернулся, бешено забив хвостом и тут же затих; две тяжелых пули раздробили ему голову.
Львица кинулась на поверженного врага и ей хватило пары минут, чтобы разорвать тело гигантской змеи в клочья. Чудом уцелевший малыш из осторожности держался немного в стороне от кровавой расправы.
На эту драму потребовалось меньше времени, чем ушло бы у Ганса на рассказ о произошедшем; когда удав превратился в груду окровавленных лохмотьев, львица осознала присутствие новой опасности в лице человека, хотя и оказавшего ей неожиданную помощь.
Человек… Постоянный враг, распоряжавшийся страшными невидимыми пчелами, прилетавшими издалека и несущими смерть львам.
Некоторое время человек и лев молча смотрели друг на друга: потом львенок подбежал к Гансу, принялся ласкаться к нему и даже стал кувыркаться, словно приглашая человека поиграть с ним.
Львица заворчала, и ее хвост принялся хлестать зверя по бокам. Очевидно, она была ошеломлена зрелищем игры человека с ее детенышем и растерялась, не зная, как ей поступить.
Наконец Ганс шлепнул в последний раз львенка и подтолкнул его к матери.
Львица схватил детеныша зубами за шиворот и мгновенно исчезла с ним в кустах.
— Я где-то читал, — засмеялся Ганс, — что львы понимают, что человек оказал им услугу и проявляют признательность. Конечно, эта болтовня не имеет смысла, и я напрасно вспомнил эту чепуху.
Кафры так и не вернулись, и Ганс провел почти бессонную ночь возле небольшого костра.
Утром, едва рассвело, Ганс приготовил себе скудный завтрак. Не успел он взяться за бисквиты с копченым мясом, как послышалось рычание, и из кустов показалась львица. Остановившись в нескольких шагах от застывшего, словно статуя, охотника, она пристально смотрела на него, не проявляя при этом ни малейшей агрессивности.
Через минуту львица вернулась в кусты, тут же опять вышла к человеку, затем несколько раз повторила этот маневр, сопровождая свои действия едва ли не дружелюбным рычанием.
Потом она перестала обращать внимание на человека, позвала львенка и скрылась с ним в прибрежных зарослях.
«Как интересно, — подумал Ганс, — охотники, хорошо знающие львов, рассказывали, что это очень умные животные, пожалуй, превосходящие интеллектом некоторых людей. Мне сдается, что свирепая мамаша старалась дать мне понять, что в кустах скрывается нечто, способное заинтересовать меня».
Львы и носороги без особого труда способны проникнуть в перепутанную массу колючих ветвей, тогда как для человека подобное поведение можно считать настоящим подвигом.
У Ганса ушло не менее двух часов на то, чтобы пробраться в самое сердце колючего ада, и все это время он не переставал подсмеиваться над собой, пока не понял, что у львицы были основания приглашать его в заросли.
В самом центре безумной мешанины крючьев и иголок он увидел скелет, возле которого лежали ржавое ружье и кожаная сумка с несколькими десятками громадных необработанных алмазов.
Немного позже он узнал, что это были останки Пита Хоупа, легендарного похитителя алмазов, за которым полиция Наталя безуспешно гонялась несколько лет.
Благодаря закону «fifty-fifty»[54] Ганс Дриггер получил причитающуюся ему половину стоимости подарка, сделанного львицей.
Остров появился около полудня справа по борту с подветренной стороны.
После того, как на горизонте показались пальмы, помощник капитана, стоявший за штурвалом, выругался и сообщил присутствующим, что эта чертова скала и окружавший ее атолл не показаны на карте.
— Как было когда-то с Соломоновыми островами, — проворчал он.
— Неизвестный остров, неизвестная глубина, — глубокомысленно высказался капитан. — Пойду-ка я, предупрежу господина доктора.
Дело в том, что у нас на борту находился господин доктор Леман из Гамбурга, человек необыкновенный, придумавший трал для ловли рыбы на большой глубине. Конечно, такой талантливый человек, как доктор Леман, был не в состоянии отличить пароход от шхуны и называл реи вешалками для парусов, но он знал все о морской живности, от гигантского кальмара до самой жалкой морской блохи.
Мы сбросили в воду лот и обнаружили просто потрясающую глубину — одиннадцать тысяч метров.
Леман принялся отплясывать на палубе джигу, после чего стал угощать всю команду сигарами и отборным ромом. Он хотел немедленно спустить в воду свои сети, но капитан остановил его, объяснив, что на эту процедуру уйдет весь день.
Вечером мы устроили праздник, и я могу с уверенностью сказать, что наступившая ночь была самой замечательной из всех, проведенных мной в открытом море на этих широтах. Звезды Южного Креста сверкали, словно драгоценные камни на груди самого Бога, образуя фантастическое украшение из света и перламутра.
В то же время, у меня на сердце лежала непонятная тяжесть, и в душе моей рождалась смутная тревога, как будто нашему судну угрожало чье-то враждебное присутствие.
С первыми лучами зари мы сбросили в воду трал, и трос начал сматываться с лебедки с сердитым ворчанием попавшего в ловушку животного.
В самую жару в середине дня, когда я собирался малость вздремнуть между двумя стаканчиками виски, меня заставили вскочить раздавшиеся над моей головой крики и ругательства.
Я бросился на палубу и был поражен зрелищем нашей шхуны, сильно наклонившейся на левый борт, так что мне пришлось, как и другим матросам на палубе, цепляться за леера, чтобы не скатиться за борт прямо к акулам.
— Клянусь ночным колпаком моей бабушки! — заорал помощник капитана. — Что-то заставляет нас стоять на клотике на одной ноге! Рубите скорее этот проклятый трос!
Эта команда не устроила доктора Лемана, который принялся спорить, ругаться и обещать награду, но судно оказалось в слишком угрожающем положении, так как большая рея принялась чиркать по гребням волн.
— Вы не видите, что «это» хочет нас утопить! — закричали матросы.
— Моя шхуна — достаточно надежная калоша, способная выдержать любой тайфун, — спокойно сказал капитан, — но оно не может сопротивляться «этому». Господин Леман! Нам придется расстаться с вашим тралом.
— Через две минуты я смогу включить автоматику, и свинцовый груз будет сброшен! — простонал ученый.
Трос глубинного трала натянулся, словно струна гигантской арфы, испустив протяжный стонущий звук, повисший в раскаленном воздухе.
— Еще половину минуты!
На наклонившуюся палубу набежала волна, и все матросы бросились спасаться на мачты.
— Еще десять секунд, не больше!
Послышался грохот сорвавшихся с места незакрепленных предметов, покатившихся по наклонной плоскости.
— Пять секунд! Три! Одна!
Шхуна подпрыгнула, словно пробка, и выпрямилась.
— Мы спасены! — заорал господин доктор.
Когда лебедка принялась наматывать трос с приятным для наших ушей урчанием, все, наконец, вздохнули с облегчением.
Подъем трала продолжался шесть часов; мы скоро поняли, что нас ожидает весьма солидная посылка с глубины.
— Знаете, в чем дело? — спросил помощник капитана. — Я думаю, что мы поднимаем со дна огромный слиток золота! Рассказывают, что такие слитки усеивают дно океана на больших глубинах. Если это правда, то мы за какой-нибудь месяц достанем со дна с помощью устройства этого проклятого немца уйму золота! А его самого мы бросим в подарок акулам — я не собираюсь делить с ним мое золото!
Наконец трал появился на поверхности.
Мне показалось, что все мы дружно взвыли от ужаса, потому что в стальной сетке оказалась лапа!
И еще какая лапа! Шириной в два столика кабаре, с невероятно длинными изогнутыми когтями, острыми, как бритва!
Когда автомат закрыл на глубине стальные челюсти трала, они перерубили лапу на уровне запястья.
— Выбросьте эту дрянь за борт! — рявкнул капитан. — Быстрее! Пока демон, хозяин этой лапы, не вынырнул за своим имуществом!
Взбесившийся доктор Леман выхватил револьвер и принялся палить в капитана, который рухнул на палубу, обливаясь кровью.
Кто-то перерубил трос, и жуткая добыча с громким плеском рухнула в воду, подняв фонтан брызг и кровавую пену, долетевшую до нижних парусов.
Доктора Лемана доставили в связанном виде в Сидней. Он продолжал дергаться, кричал, что видит у нас огромные лапы, и рвался отрубить их.
— Вот и вся моя история, мсье, и я утверждаю, что она правдива на все сто процентов. С тех пор я стараюсь не подниматься на палубу судов, отправляющихся в южные моря; чудовище с отрубленной лапой может в любой момент подняться на поверхность, чтобы рассчитаться с искалечившими его мерзавцами.
Об этой истории все еще вспоминают от Бодуэна до Фальмута, хотя с тех пор прошло немало лет.
Это были счастливые времена, когда в Англии нельзя было найти что-нибудь съедобное дешевле, чем устрицы.
Тележки, заполненные этими замечательными моллюсками, с утра до вечера сновали по бедным кварталам и всего за два пенса можно было наесться досыта.
Нужно добавить, что в эти времена устричные отмели у полуострова Корнуолл между Сорлингом и Пензано еще не охранялись сторожевиками из Плимута, и никто не мешал рыбакам наполнять устрицами свои шаланды.
Именно ловлей устриц занимался Боб Крофт, но эта работа не позволяла ему разбогатеть.
Его парусник был жалким тихоходным корытом, и когда он появлялся на рынке в Фальмуте с грузом устриц, то с грустью понимал, что опоздал, и никого его устрицы больше не интересуют.
Однажды, когда он заглянул в один из портовых кабаков, решив промотать последние гроши, ему пришлось после первой кружки пива серьезно задуматься, как исхитриться и наскрести медяков на вторую пинту портера. В этот момент к нему подошел бойкий малый, известный как ярмарочный фокусник.
Они дружно опрокинули несколько кружек старого эля, после чего Боб отправился к себе, и настроение у него было несравненно лучше, чем до таверны.
Через два дня на двери таверны появилась большая черная доска, на которой мелом было написано:
Новость распространилась с удивительной быстротой, и в тот же вечер большой зал таверны был заполнен любопытными, решившими пожертвовать целым шиллингом.
На невысоких козлах стоял большой ящик из оцинкованной жести, на поверхности которого было разложено около десятка устриц.
Боб Крофт стоял возле ящика. Когда зал заполнился под завязку, он заговорил:
— Леди и джентльмены, представление будет продолжаться недолго, но от этого оно не станет менее поразительным, и никто не пожалуется, что плата за это зрелище оказалась слишком высокой. Вы когда-нибудь слышали, что устрицы могут выполнять команды? Так вот, мои устрицы слушаются меня! Кроме того, я предлагаю всем желающим до начала представления осмотреть их, чтобы убедиться, что это совершенно обычные устрицы.
Зрители тут же кинулись осматривать устриц, после чего все присутствующие, среди которых преобладали ловцы устриц и торговцы рыбой, признали, что это настоящие честные устрицы Корнуолла.
— Мы начинаем! — провозгласил Боб Крофт и достал из кармана небольшую жестяную дудочку, на которой исполнил короткую мелодию.
— Это для того, чтобы создать у устриц соответствующий настрой! — сообщил он.
Потом он громко воскликнул:
— Устрицы, мои дорогие друзья, я прошу вас раскрыть ваши раковины! Я не собираюсь дотрагиваться до вас ни пальцем, ни, тем более, ножом. Ну, давайте же, раскрывайтесь!
И произошло чудо из чудес! Сначала открылась одна устрица, а за ней тут же последовали и все остальные.
— Молодцы! — похвалил их Боб. — А теперь подышите немного свежим воздухом! Отдышались? Теперь я приказываю вам закрыть свои клювики! Поняли меня?
И устрицы послушно закрылись.
— Зрители кричат «бис», — сказал Крофт, — но нам придется прекратить выступление, потому что устрицы слишком утомляются, выполняя непривычные для них упражнения.
На протяжении двух недель таверну заполняли любопытные, а когда Боб Крофт заявил, что отныне его приказам будут подчиняться любые устрицы, интерес публики заметно возрос.
Новость о невероятном достижении простого рыбака быстро распространилась по стране. О Крофте заговорили в Лондоне, и множество любопытных пошло на то, чтобы потратить восемь шиллингов на дорогу до Фальмута и обратно, плюс шиллинг за билет на представление.
Действительно, Боб Крофт совершил нечто фантастическое. Никто никогда не мог заставить устриц выполнять какие-либо команды!
К тому моменту, когда интерес публики начал затухать, и число зрителей стало уменьшаться, а у Боба Крофта уже имелся целый мешок, набитый блестящими шиллингами, к нему подошел известный ученый, доктор, обладатель высоких степеней, и предложил ему продать секрет дрессировки устриц за хорошие деньги.
— Двадцать фунтов. Выплатить авансом, — потребовал Боб и немедленно получил желаемое.
— Теперь секрет. Скажите, сэр, вы никогда не пробовали положить устрицу на горячую плиту?
— Нет, не пробовал. И с чего бы?
— Дело в том, что вы увидели бы, что устрицы немедленно раскрываются, и к ним не нужно прикасаться ни рукой, ни ножом.
— Так, так, так, — пробормотал ученый.
— В металлическом ящике, на котором лежали устрицы, — продолжал Боб, — сидел мальчуган с небольшой спиртовой лампой. Как только я начинал играть на дудочке, он подносил огонек к поверхности ящика и нагревал ее. Устрицы раскрывались. По моей команде «Закройте пасти» парнишка убирал лампу, и устрицы немедленно закрывались.
— Яйцо Колумба, — вздохнул профессор. — Невероятно изобретательно, но все же двадцать фунтов за этот фокус — пожалуй, многовато.
В конце концов, это был хороший урок для ученого, считавшего, что знает все секреты природы. А каждый урок должен оплачиваться.
Мы услышали это слово из уст одного старика-испанца, игравшего в молодости видную роль на островах Лакрон. Разумеется, мы ничего не поняли, разве только то, что это слово относилось к чему-то не очень хорошему. Каллиган, несколько лет ходивший в школу и, по словам наших общих знакомых, хорошо знавших его, получивший степень доктора философии по литературе и ставший моряком после того, как у него возникли серьезные проблемы с законом, решил, что это латынь. Роксмит, которого тоже нельзя было назвать идиотом, записал слова испанца.
Вот что у него получилось: «Parturiunt montes: nascetur ridiculus mus». Это можно было перевести примерно так: «Рожают горы, а родится жалкая мышь». По его словам, это изречение принадлежало Горацию.
Соответственно, как сказал Каллаган, «партюмон» может означать: «горы рожают» или «горы трудятся». Эти слова были сказаны на языке школьного учителя, и их смысл остается для нас неясным; если учесть все обстоятельства, можно полагать, что они относятся к чему-то конкретному.
Наше судно в это время бороздило Карибское море. Мы шли к Ооро с каким-то явно подозрительным грузом, так как Конвей, наш капитан, и Рипли, первый помощник, постоянно бросали тревожные взгляды на окружавшее нас пространство.
— У этих черномазых тресковых рож, — ворчал Рипли, указывая на видневшуюся на горизонте унылую сушу, — есть канонерка «Мансанилья», которая с радостью всадит нам в корпус пару снарядов, как только ей представится такая возможность.
Он что-то прошептал на ухо старому капитану, руль немедленно был переложен вправо, и мы на черепашьей скорости направились к Парагуане, где на побережье имеется множество укромных бухт.
И мы стали на якорь в такой бухточке, чтобы жариться на жгучем солнце и умирать от жажды и скуки, с утра до вечера пялясь на гладкое, как покрытое маслом, море, в котором мелькали акулы, стремившиеся сожрать кого-нибудь из нас так же сильно, как мы мечтали о виски со льдом.
Испанец, древний, как Мафусаил, кормивший команду «fejanos», то есть самыми отвратительными, какие только существуют, бобами, поднимался время от времени на палубу и смотрел на сушу, на раскалившиеся на солнце холмы и бурчал «партюмон». Повторив это загадочное слово еще раз, он ухмылялся и возвращался на камбуз.
В один из таких моментов Каллаган — да будет его имя проклято до седьмого колена — вмешался со свойственным ему педантизмом.
— Это значит, что горы заняты каким-то делом, — сказал он, — но я скорее превращусь в кокосовый орех, чем пойму что-нибудь сверх сказанного.
После этой фразы он надолго задумался, посасывая трубку, и любой из нас, взглянув на него, понимал, что его мозги усиленно работают, хотя он и мало походил на гору.
Неожиданно он встрепенулся и хрипло пробормотал:
— Кажется я понял: если гора должна разродиться, значит, в ней есть золото.
И он тут же вцепился в испанца.
Испанец выслушал его, покачал головой, ухмыльнулся и пробормотал на своем жаргоне:
— Madre de Dios! Да, конечно, поднять золото! Ха-ха-ха!
Каллаган хлопнул его по спине мокрой шваброй, и на этом все закончилось, по крайней мере, на данный момент. Мы услышали слово «золото» и этого было достаточно, чтобы наши сердца забились сильнее, словно свихнувшиеся паровые двигатели.
Рипли, хорошо знавший эти края, замотал головой, словно статуэтка Будды:
— Точно, здесь, в этих адских местах, полно желтой дряни!
Они сошли на берег вчетвером: Рипли, Каллаган, Бэнкс и Экхаусер.
Рипли сообщил спутникам, что холм, к которому они направлялись, назывался «morne»[55], что мало повлияло на уровень их учености.
Ближе к вечеру, когда солнце перестало обжигать любого неосторожного, они уселись отдохнуть на холме, в скудной тени кактусов. Им нужно было решить, каким образом быстрее добиться нужного результата.
Земля высохла и стала твердой, как кирпич; к тому же в ней было полно острых обломков горных пород, и вся эта масса была сплетена в настоящий монолит множеством толстых корней. Бэнкс попытался копать ее лопатой.
Неожиданно он закричал, скривившись от отвращения.
— Посмотрите, на какое чудовище я наткнулся!
— Тьфу, до чего же отвратительное существо! — воскликнул Рипли, увидев огромного земляного краба, побеспокоенного лопатой Бэнкса.
Краб щелкнул несколько раз своими мощными клешнями, и этот звук напомнил нашим золотоискателям удары кузнечного молота по наковальне.
Каллаган размахнулся и ударил краба подобранной по дороге палкой.
Краб снова щелкнул клешней, но на этот раз послышался треск, так как чудовище перекусило палку, словно соломинку.
— Вот это настоящее дружеское рукопожатие! — ухмыльнулся Бэнкс. Потом он размахнулся и изо всех сил ударил краба лопатой.
На этот раз толстый панцирь краба не выдержал и раскололся. Этого оказалось достаточно, чтобы он расстался с жизнью. Одержавшие верх над отвратительным животным моряки некоторое время сидели, приходя в себя после схватки и рассматривая свою жертву. Они все еще не решались прикоснуться к крабу, настолько грозным выглядел он даже после смерти.
Потом Каллаган неожиданно воскликнул:
— Посмотрите, как блестит на солнце это мерзкое создание!
Экхаусер, толстый молчаливый немец, приподнял краба и прикинул его вес; животное весило не меньше пятнадцати фунтов. Каллаган поцарапал панцирь краба карманным ножом и воскликнул:
— Это же золото! У дьявольского создания имеется золотой панцирь, и золота в нем не меньше, чем в золотой корабельной цепи!
Рипли поддержал Каллагана:
— Значит, краб под землей просто купался в золоте! За работу, парни!
Они принялись лихорадочно копать, разбрасывая в стороны землю и камни. Когда солнце спустилось к горизонту, и на землю упали темно-синие тени, Бэнкс наткнулся на карман, из которого они извлекли десяток небольших самородков.
— Мы не уйдем отсюда, пока не набьем карманы золотом! — воскликнул помощник капитана.
Опустилась быстрая тропическая ночь, и золотоискатели зажгли фонари. Вскоре они нашли еще несколько самородков и наткнулись на пласт песка, обогащенного золотом.
Полные энтузиазма, они отпраздновали успех, распив пару бутылок виски.
Ночью странный шум разбудил Каллагана, заставив его вскочить на ноги. Он увидел, как один из горевших ночью фонарей зашевелился, подпрыгнул, совершил несколько удивительных пируэтов и покатился вниз по склону, где и разлетелся вдребезги. Страшная боль, обрушившаяся в этот момент на Каллагана, заставила его дико заорать. Он увидел в свете стоявшего рядом с ним второго фонаря, что два пальца его левой руки исчезли, и из зияющих ран струйками вытекает кровь.
Прежде чем он осознал происходящее, послышались вопли Бэнкса и Экхаусера.
Впрочем, Бэнкс кричал очень недолго; его крик сразу же перешел в жуткий хрип, после чего он замолчал. Его тело с разорванным горлом осталось лежать на отвалах выброшенной при раскопках земли.
— Рипли! — в отчаянии закричал Каллаган.
Непонятная сила отбросила в сторону второй фонарь; продолжая гореть, он покатился с холма, копируя падающую звезду.
В неверном свете уцелевшего фонаря Каллаган увидел, как Рипли метался между поднятыми кверху клешнями гигантских крабов, отбиваясь от них ногами и руками.
Вокруг слышался непрерывный стук щелкающих клешней; сотни, если не тысячи чудовищных крабов выбирались из-под земли, кидались друг на друга и свирепо нападали на беззащитных людей.
Каллаган, обезумевший от боли и от ужаса, бросился бежать. Он чувствовал, как острые клешни впиваются в ноги, пробивая толстую кожу морских сапог, рвут его бедра, превращая в клочья штаны.
Несколько мгновений он еще слышал жалобные крики за спиной, но они быстро ослабели и затихли. К судну он прибежал один.
Когда капитан попытался оказать помощь обессиленному и окровавленному моряку, к ним подошел старик-испанец и воскликнул:
— Да, да, золото! Партюмон! Партюмон!
Капитан отшвырнул его в сторону ударом кулака.
Команда спасателей, добравшаяся на рассвете до места трагедии, обнаружила три скелета, до блеска очищенные от плоти.
Когда пришедший в себя Каллаган рассказал о разыгравшейся на холме драме, рассвирепевший капитан отправил к холму карательную команду с ящиками динамита. Холм был взорван, и среди разбросанных в стороны каменных глыб и рыхлой земли было обнаружено множество останков свирепых крабов, хотя очень сомнительно, что их армию удалось полностью уничтожить.
Никого больше не интересовало золото, а испанца с его непонятным словечком «партюмон» пинками прогнали с судна.
«Партюмон»… Что бы не означало на самом деле это слово, но мы навсегда запомнили жуткую историю «разродившегося» холма с крабами.
Эту правдивую историю рассказал нам рулевой Вершрагген, заслуженный моряк, жизнь которого давно угасла под тропиком Козерога.
Я перескажу ее вам в том виде, в котором она была рассказана нам несколько лет назад в одной из таверн Роттердама. Передаю слово Вершраггену.
— Это случилось в 1908 году на борту убогого торгового судна «Сьюдад Реал» водоизмещением в шестьсот тонн, без особого успеха занимавшегося коммерческими перевозками на Малых Антильских островах.
Я уступил уговорам капитана судна, Чарли Рубука, согласившись занять место помощника капитана. Чарли я знал, как хорошего парня, к которому судьба не всегда была благосклонна. Тогда мы шли от Барбадоса в Сен-Джонс на острове Антигуа, где нас дожидался груз для Тампико.
Погода стояла прекрасная, и море было гладким, как масло. Тем не менее, плавание проходило с постоянными проблемами, так как двигатель судна был в неважном состоянии, да и команда в машинном отделении была набрана с бору по сосенке и плохо знала свое дело.
Через день после Кодрингтона судно неожиданно остановилось, хотя машинный телеграф такой команды не передавал. Главный механик, здоровенный негр, сообщил нам, что перекосился вал силовой передачи. На самом деле вскоре выяснилось, что вал переломился, как стеклянный.
Нужно было сделать и надеть на место излома прочный хомут, и негр с помощью пары специалистов по погрузке угля принялся без особого энтузиазма за работу.
Авария случилась утром, часов в десять, и поднявшийся на палубу негр сообщил нам, что ремонт вала будет закончен не раньше вечера. Одним из условий успешной работы ремонтной команды он назвал удвоенную порцию рома для всех членов команды. Капитану пришлось пообещать ему ром, и он уже собрался спуститься вниз, когда неожиданно вскинул руки к небу и закричал:
— Красный!.. Красный!..
Дрожащей рукой он указывал на какое-то красное существо, медленно ползущее возле рубки.
— Как эта дрянь забралась на борт? — удивился капитан. — Впрочем, мы скорее всего подхватили ее в Кодрингтоне!
Он шагнул вперед, и мы услышали неприятный хруст. Капитан раздавил небольшого краба грязно-красного цвета с тонкими ножками, покрытыми жесткими волосками. Краб почему-то показался мне очень несимпатичным.
Но негр продолжал кричать, и мы увидели еще несколько крабов, ползавших по палубе.
В этот момент из камбуза выскочил Чанг, наш кок, и заорал:
— Уходите с палубы! Запирайтесь в каюте! Море вокруг нас кишит этой гадостью!
Мы увидели, что на корабль надвигалась красно-бурая масса, закрывавшая, как нам показалось, поверхность моря до самого горизонта.
— Они сейчас атакуют нас! — крикнул негр. — Я знаю, что красные часто нападают на суда и убивают всю команду!
Он мгновенно нырнул в открытый люк и захлопнул за собой крышку. Чанг задержался на секунду, затем кинулся в камбуз, откуда тут же выскочил с каким-то мешком. Затем он энергично затолкал нас в рубку и захлопнул за нами дверь.
Мы едва успели спрятаться; два находившихся поблизости матроса кинулись вслед за нами, но последнего один из крабов, уже появившихся на палубе, успел ухватить клешней за ногу, вырвав кусок плоти.
То, что случилось потом, продолжалось недолго, но было ужасно.
Через иллюминаторы мы видели, как сотни или тысячи мерзких существ взяли судно на абордаж. Они за несколько минут заполнили палубу с отвратительным шумом ножек, щелкающих клешней и сталкивающихся панцирей.
Некоторое время мы слышали крики матросов, укрывшихся в кабине на баке, но скоро адский шум захвативших корабль чудовищ заглушил все остальные звуки.
Чанг похлопал по принесенному им с собой мешку:
— Я захватил кое-что съедобное.
— Зачем? — поинтересовался капитан.
— Может пройти много дней, прежде чем они покинут судно. А как у нас с водой?
Мы обнаружили только одну бутылку с сельтерской.
— Значит, нам нужно будет выйти наружу и уничтожить эту дрянь, — пожал плечами капитан.
— Вы не сделаете и двух шагов, как они разорвут вас в клочья, капитан, — холодным тоном сообщил Чанг.
Один из матросов, смотревший в иллюминатор, внезапно закричал:
— Вы только посмотрите, что они делают! Они режут на куски ванты и расчалки!
Действительно, жуткие существа принялись систематически разрушать корабль. В один момент были порезаны на куски тросы, бухты которых лежали на палубе, а потом они принялись за рангоут, от которого во все стороны полетели щепки.
— А вот, если они догадаются заняться дверьми и перегородками… — пробормотал Чанг.
В кабине было невероятно жарко, и мы быстро опорожнили бутылку с водой.
К середине дня палуба судна представляла собой невероятное, фантастическое зрелище: все предметы и постройки были покрыты красной пеленой и стали неузнаваемы; шум стал настолько невыносимым, что капитан раздал всем клочки ваты, чтобы заткнуть уши. Мы жестоко страдали от жары и жажды, и страх мертвой хваткой сжимал нам горло. Мы уже не раз слышали, как агрессоры царапаются в деревянные перегородки; судя по всему, они намеревались добраться до нас.
Это предположение подтвердил Чанг. Он сказал:
— Это мы интересуем красных пиратов. Не сомневаюсь, что они давно ничего не ели, а мы для них — желанное блюдо!
Один из матросов, имя которого я не помню, закричал, что он не позволит сожрать себя крабам — в конце концов, это крабы созданы, чтобы быть пищей для человека, а не наоборот!
По-видимому, жара, жажда и страх повредили ему рассудок, и мне пришлось повалить его на пол, когда он попытался открыть дверь и наброситься на красных пиратов.
В этот момент один любознательный краб появился за стеклом иллюминатора. Его далеко выдвинутые вперед глаза, черные и блестящие, уставились на нас с непередаваемой свирепостью. Краб внимательно рассматривал нас и, вероятно, обдумывал возможность добраться до нас.
В пять часов по моему хронометру, когда мы уже теряли сознание, произошло нечто удивительное.
Внезапно красные волны, затопившие палубу, хлынули к бортам, словно охваченные паникой. Мы услышали непрерывный плеск множества тел, падающих в воду, словно с палубы сгребали какой-то сыпучий груз.
Через четверть часа на судне не осталось ни одного краба. Чанг закричал:
— Они ушли! Это чудо!
Мы вышли на палубу. Палуба выглядела так, словно на ней долгое время трудилась бригада свихнувшихся плотников.
Мы освободили матросов, скрывавшихся в кабине на баке; они уцелели, так как дверь и перегородки кабины были усилены металлическими листами.
Меньше повезло мотористам; крабам удалось проникнуть в машинное отделение, и с ними началось настоящее сражение с применением лопат, ломов и даже раскаленных углей из топки. К счастью, на судне не начался пожар. Машинное отделение удалось отстоять, но двое парней были сильно изранены клешнями.
Неподалеку от судна можно было видеть бурые пятна, образованные миллионами крабов, массы которых медленно удалялись к горизонту; их то и дело рассекали черные плавники акул, которых мы посчитали мстителями и принялись бурно аплодировать им.
Бросив якорь у Сен-Джонса, мы обратились к местному профессору, с интересом выслушавшему нас. Потом он сказал, что красные крабы — это животные, которыми время от времени овладевает тяга к миграции. Обычно они живут на большой глубине в Саргассовом море, откуда отправляются в продолжительные экспедиции, иногда даже выбираясь на сушу. Он привел их название на греческом или латинском, но я его не запомнил.
Теперь вы знаете о красных пиратах все, что когда-то пришлось узнать мне.
На этом рулевой Вершрагген закончил свой рассказ.
Знаете ли вы, что фламандское побережье однажды удостоилось визита загадочной птицы?
Свирепый шторм, трое суток бушевавший над Северным морем, стал утихать 26 октября 1922 года, хотя сильный ветер все еще продолжал срывать пену с гребней огромных валов, набегавших на берег.
Мы с нетерпением ожидали затишья и возможности открыть сезон охоты, занимаясь от нечего делать чисткой давно начищенных до блеска ружей фирмы «Браунинг» и перебирая раскрашенные в яркие цвета охотничьи патроны марки «Копаль».
Мы надеялись, что разбушевавшееся море скоро должно успокоиться; уляжется буря, выгнавшая из привычных укрытий птиц, обессиленных борьбой с упорным ветром и теперь забившихся в первые подвернувшиеся им заросли…
А пока мы скучали в «Зеебрюгге-паласе»…
Хозяин закрыл как большие залы для праздничных церемоний, так и все комнаты, выходящие на море, чтобы уберечь их от налетающих с севера яростных шквалов.
Мы сидели в небольшом пустынном зале, и под нашими столами дремали три пойнтера, скучавших вместе с нами.
Обстановку оценил господин Б., произнесший своим спокойным, слегка усталым голосом:
— Сильный северный ветер. Никакой надежды на возвращение с запада птичьих стай, пока не подует ветер с суши. До тех пор мы не увидим ничего — разве что высоко в небе промелькнет шотландский орлан…
Он указал на горизонт, где сгрудились мрачные тучи.
— Все дело портит туман над морем — вы только посмотрите, что там происходит! Делать нечего, ты, Фландерс, возьми в руки книжку Джека Лондона, да разожги свою знаменитую трубку! Остальные могут выйти в поле и погонять там кроликов.
Несмотря на большой соблазн задать ему хорошую трепку, мы знали, что во всем, что относится к охоте, его можно считать пророком. Он никогда не ошибался, когда оценивал обстановку.
И мы занялись чаем.
Неожиданно он насторожился; мы с удивлением следили за его указательным пальцем, направленным в небо, где только его пронзительный взгляд смог уловить какую-то черную точку.
— Боже мой, это же невозможно!
— Ради бога, Б., что происходит? Не заставляйте нас мучиться; учтите, что наше неудовлетворенное любопытство может угрожать вашей жизни!
— В этом случае приходится вспомнить дьявола…
— И что из этого?
— Слишком далеко, и слишком высоко, — пробормотал он, словно говоря с самим собой, и тут же повернулся к зевающему от скуки официанту: — Мой ремингтон и патроны! Быстро!
Потом снова обратился к нам:
— Вчера вечером я рассказал вам про «рама». Именно так его называют, как мне довелось слышать. И вот появился он сам — это загадочное существо…
Высоко в небе над полосой тумана проплывала черная точка; мы угадали в ней существо, яростно сражавшееся с последними конвульсиями урагана.
Я никогда — даже в цирке — не встречал стрелка, способного сравниться с господином Б. в точности и ловкости движений. Мы выскочили наружу, и ветер швырнул нам в лицо холодную водяную пыль. Чья-то шляпа улетела в пустынное поле.
Плотно прижав приклад ремингтона к плечу, он поднял ствол почти вертикально.
— Оставьте, это же бесполезно, — пробормотал кто-то из нас. — Птица летит слишком высоко…
Ружье громыхнуло два раза подряд. Стрелок бесшумно засмеялся, словно вождь краснокожих; высоко в небе черная точка начала описывать виражи смертельного падения. Через минуту послышался глухой удар о пропитанную влагой землю.
Так среди нас появился рам. Мертвый. И страшный.
Представьте массивное до нелепости тело без какого-либо изящества в грубо сколоченном скелете; жалкие небольшие крылья цвета вулканического шлака; грудь покрыта клочьями жестких, словно деревянных перьев; огромные перепончатые лапы… И на этом нелепом теле — грозная голова со слишком широким кровожадным клювом, немного напоминающим клюв козодоя. В двух желтых глазах постепенно угасал взгляд, полный злобы и отчаяния.
Кто-то из нас негромко сказал:
— Таких птиц в природе не бывает.
Мы молчали, потрясенные обликом этого чудовища, о котором не упоминал ни один справочник по естественным наукам.
— Пошлите его в…
— Об этом не может быть и речи, — оборвал заговорившего господин Б. — Я не работаю поставщиком образцов для музеев естественной истории. Сказать вам, что я сделаю? Я не хочу повторить судьбу одного исследователя, добывшего чудовище… Я всего лишь второй раз столкнулся с рамом… Я подстрелил его, и я оставлю его себе.
И что же вы, господин Б., сделали с этим таинственным рамом, обитателем пустынных морей и диких берегов, которого вы — может быть напрасно — отказались отдать любопытным ученым? Я до сих пор ломаю голову, не находя ответа…
Продолжает ли он, искусно превращенный в чучело вами, путешественником, давно привыкшим к удивительным открытиям, пугать детей посещающих вас друзей? Ожидает ли его судьба, общая для любых форм жизни?
Я потерял из виду господина Б., возобновившего свои странствия по миру, когда я тоже отправился дальше по тем же дорогам, которые, впрочем, до сих пор так и не пересеклись еще раз с его дорогами. Что же касается рама, то я напрасно пытался найти его в суровых полярных краях, где он, вероятно, обитает. Я никогда больше не встретил его.
Чтобы забрать на борт господина Абдона, «Фульмару» пришлось два дня курсировать на широте мыса Катош, самой опасной оконечности Юкатана. Мы опасались встречи с «Меридой», небольшим мексиканским крейсером с командой отвратительных мускатных рож, готовых угостить кого угодно снарядом весом в шестьдесят фунтов.
Господин Абдон опасался мексиканцев ничуть не меньше, чем мы, судя по тому, что он оплатил плавание толстой пачкой долларов.
Парни с «Фульмара» не спрашивали пассажира о причинах его тревог; они не были любопытны как по своей природе, так и по требованиям профессии. Кроме того, пассажиры с деньгами не так часто встречаются на островах Карибского моря.
Абдон, маленький человечек с овечьей физиономией, поднялся на борт в ту минуту, когда барометр принялся падать с ужасающей скоростью.
Наш рулевой Джарвис сверился с контрольным анероидом и установил, что черная стрелка одного прибора находилась в согласии со столбиком ртути в другом приборе, после чего выругался и принялся трясти Арнольда, нашего капитана.
— Циклон! — коротко сообщил Джарвис.
— Как ветер? — пробурчал не совсем проснувшийся старик.
— Пока он поднимется, у нас еще есть время оставить как можно большее расстояние между судном и берегом. Но мы никогда не дойдем до Сан-Антонио, сколько бы мы не сожгли угля из нашего трюма.
— Ну, — проворчал капитан, — мы не в первый раз выходим из подобного положения.
Он пригласил Абдона, Джарвиса и второго рулевого, фламандца Меестерса, к столу и разлил по стаканам белый ром, к которому посоветовал добавить сок небольших зеленых лимончиков, чтобы получился отличный пунш.
У нашего пассажира на запястье находился необычный браслет с часами, к которому были подвешены на цепочке небольшие золотые самородки, заставлявшие постоянно коситься на них Меестерса, знатока и любителя хороших вещей.
Шторм не заставил себя ждать, и заявил о своем появлении самым классическим образом: короткими беспорядочными волнами без пенных гребней, внезапно потемневшим морем, желтыми полосами облаков в небе и короткими беспорядочными порывами ветра.
— Что на барометре? — поинтересовался Арнольд.
— Быстро падает. Ему может позавидовать свинцовый грузик, — проворчал Джарвис.
После этого на нас и на Карибы обрушился настоящий ад, и «Фульмар» десять часов был вынужден бороться с демонами, принявшими облик волн, ураганных шквалов и разрядов молний.
Когда шторм утих, вдоволь порезвившись, море успокоилось и ласковый бриз загладил волны, вечерний горизонт окрасился в нежные акварельные тона.
«Фульмар» пострадал от шторма сравнительно сносно — волны повредили несколько листов обшивки и унесли плохо закрепленную шлюпку.
— Ущерб оплатит клиент! — решил Арнольд. — В конце концов, именно из-за него мы не смогли своевременно укрыться в заливе Катоши!
— Нужно взглянуть, как он перенес шторм, — ухмыльнулся Джарвис. — Думаю, что для него шторм оказался не легче порки за пропущенные уроки, которой награждал меня школьный учитель.
Не обнаружив пассажира в каюте, мы обыскали все судно вплоть до угольного трюма, но безуспешно.
Рулевой бросил мрачный взгляд на Меестерса.
— Слушай, надеюсь, что это не один из твоих фирменных трюков?
— Нет, я тут ни при чем, — ответил фламандец, который, несмотря ни на что, никогда не лгал.
Арнольд пожал плечами.
— Что ж тут сказать, такое случается, — пробурчал он и перекрестился, так как был добрым христианином и верил в Бога.
В Гаване «Фульмар» взял груз для Нового Орлеана, откуда направился в Гальвестон; затем он пошел курсом на восток в Кингстон, где, как нам удалось узнать, заметно понизились цены на ром.
В двадцати милях от Катоша мы увидели, как в волнах мелькнуло что-то желтое. Это оказалась акула необычного желтого цвета, пристроившаяся в кильватер «Фульмара».
Такого цвета обычно бывают чудовища длиной в семь метров, свирепые и дьявольски хитрые, атакующие все живое, что встречают в воде, включая тигровую акулу. Матросы, главным образом негры и туземцы, боятся ее, так как желтые акулы, по их мнению, обладают дурным глазом.
Джарвис принес из кубрика свой штуцер и всадил в акулу четыре пули, причем две из них в голову.
Чудовище несколько раз ударило хвостом, вспенив воду, но не отстало от нас. Мы по-прежнему видели за кормой острый спинной плавник акулы, разрезавший волны.
Джарвис и Меестерс долго наблюдали за ней. При этом, у Меестерса посерело лицо, и на лбу выступил обильный пот. Заметив это, рулевой сказал фламандцу:
— Не понимаю, что это с тобой? Не может быть, чтобы ее вид так сильно влиял на тебя! Ведь ты не первый раз видишь, как желтый хищник держится у нас за кормой.
— Акула уже часа три следует за «Фульмаром», — пробормотал Меестерс дрожащим голосом, — и все это время я думаю про Абдона, вернее, я чувствую, что должен думать о нем.
Джарвис всмотрелся в акулу и его лицо побледнело.
— Черт возьми, — проворчал он, — ведь это…
Не закончив фразу, он бросился в штурманскую рубку. Через минуту он снова появился на палубе в сопровождении капитана.
— Послушайте, капитан, — сказал он, указав на акулу, — может быть, я просто перегрелся на солнце, но вы все же посмотрите на эту дрянь и скажите мне, о чем вы при этом подумали.
Капитан удивился, но все же последовал совету.
— Странно, — пробормотал он, — не понимаю, почему, но я непрерывно думаю о нашем пропавшем пассажире.
Меестерс повернул к капитану лицо, искаженное страхом.
— Я могу закрыть глаза, — прошептал он, — но ничего не меняется, и, пока этот кошмар плывет за нами, я вижу браслет с золотыми самородками.
— А мне кажется, — неуверенно пробормотал Джарвис, — что это желтое чудовище чем-то похоже на Абдона.
Капитан дунул в свисток и сказал мгновенно появившимся на палубе матросам:
— Принесите надежный пеньковый канат, крюк и кусок сала. Подготовьте лебедку и топоры. Поймайте мне эту чертову тварь.
К счастью, среди матросов нашелся парень, какое-то время плававший на китобойце, и он догадался заменить пеньковый канат тонким, но очень прочным стальным тросом, иначе мы никогда не вытянули бы акулу из воды.
Потребовалось два часа отчаянной борьбы, прежде чем акула оказалась на палубе, убитая несколькими выстрелами и с разрубленной топорами головой.
Она выглядела жутко; ее белые выпученные глаза со злобой неотрывно следили за палачами, а из разинутой пасти, полной страшных зубов, сочилась густая кровь с отвратительным запахом.
Опасаясь невероятной живучести этих гигантских акул, мы больше часа не решались приблизиться к ней, дожидаясь, когда ее глаза затянет серая пленка.
— Распотрошите ее, — приказал Арнольд.
Из широкого разреза на палубу вывалилась зеленоватая печень, после чего матрос, выступавший в роли главного хирурга, извлек из брюха большой пузырь желудка.
— Бывает, что в желудке у акул находят драгоценности, — ухмыльнулся он, разрезая желудок точным ударом ножа.
На палубу из разреза со зловещим стуком вывалилась кисть руки с торчащей костью и надетым на нее браслетом с небольшими золотыми самородками.
В Кингстоне Джарвис купил небольшой кожаный чемоданчик с подкладкой из розового шелка, в который положил зловещие останки и браслет с золотом. Следующей ночью он зарыл чемоданчик на кладбище.
Конечно, драгоценность стоила большие деньги, но даже Меестерс смирился с их потерей и не стал возражать против мрачной погребальной церемонии.
Этой зимой я покинул Фальмут на яхте старины Сизера, взявшего курс на Нант. Его скорлупка зашла в Хью-Таун с целью, которую я не стремился выяснить, поскольку я человек не любопытный. Но можно не сомневаться, что дело было связано с контрабандой — это не стало бы загадкой для самого отстающего ученика первого класса.
Я сошел на берег и в первом же попавшемся мне на глаза кабаке познакомился с «rye»[56]. Эффект, оказанный на меня этим напитком, оказался весьма печальным. Когда я через несколько дней смог принять вертикальное положение, то выяснил, что Сизер исчез вместе со своей посудиной.
Таким образом я оказался в Хью-Тауне. На следующий день поднялась одна из этих ужасных осенних бурь, которые делают острова Сорлинги[57] недоступными и отклоняют на несколько месяцев от островных портов все, что перемещается по морю с помощью парусов или пара.
Как всегда, у меня были деньги в количестве, достаточном для привольной жизни любой царственной особы на протяжении года в любом месте, забытом Богом и людьми.
Старик, отзывавшийся на свистящее имя Коулси и в молодости имевший некоторое отношение к военному флоту, поселил меня в уютной комнате. Его служанка, некрасивая женщина с лицом старой карги, приносила мне обильную, хорошо приготовленную еду.
Однажды утром, когда я сидел с трубкой, держа в руке стаканчик с хлебной водкой, к которой успел привыкнуть, в комнату вошел Коулси.
— Пришел Коупленд, и он хочет видеть вас, — сказал он. — Когда он вам надоест, можете выбросить его в окно. Вас только поблагодарят за это — его у нас никто не любит.
— Я знавал одного Коупленда, — сказал я. — Он работал библиотекарем в Британском музее, в отделе Египта, и все время у него уходило на полировку саркофагов.
— Это явно не тот Коупленд, — ответил мой хозяин. — Тот, о котором я говорю, остался на суше после того, как его выгнали с какого-то американского судна. Прошло два года с тех пор, как он обосновался в Хью-Тауне, непонятно, с какой целью. Короче, все считают его ненормальным.
— Пусть войдет! — махнул я рукой. — Надеюсь, он развлечет меня.
— Думаю, так оно и будет! — пробурчал Коулси и вышел.
Когда появился Коупленд, я сразу же понял, что это мерзкий тип, и на Карибах наверняка не найдется острова, на котором местные туземцы не мечтают о встрече с ним, чтобы перерезать ему глотку.
— Мартинес! — обратился он ко мне. — Вы должны одолжить мне фунт стерлингов!
На моем столе валялось несколько бумажек. Я взял две банкноты по шесть шиллингов, скатал их в шарик и бросил к его ногам.
— Забирайте деньги и уматывайте отсюда!
— Сю будет благодарна вам! — сказал негодяй. — Я смогу купить для нее цыплят, так как последнее время она стала очень разборчивой в еде. Представляете, мне никак не удается уговорить ее съесть рыбу!
— Что это за Сю?
— Это дама, благородная дама… Но у нее неважный характер, и она старается ни на минуту расставаться со мной.
— Но вы же пришли ко мне без нее! — воскликнул я. — Если, конечно, дама не ждет вас за дверью, устроившись на коврике!
— Если бы я оставил ее внизу, она наверняка уже отправила Коулси и его элегантную служанку в лучший мир! Но, позвольте мне представить ее вам!
У него на коленях лежал деревянный ящичек из древесины кедра, и он поставил его на стол. Я услышал, что в ящике кто-то скребется.
Коупленд быстро нажал кнопку. Крышка откинулась, и я увидел самое мерзкое чудовище, которое только можно представить.
— Боже, это же торн-спайдер[58], — с ужасом воскликнул я.
Действительно, это был один из тех жутких гигантских пауков с множеством шипов на теле, что все еще встречаются на Малых Антильских островах, где терроризируют местное население.
Паук был размером с ладонь взрослого мужчины, и на его теле темно-красного цвета топорщились несколько десятков шипов, острых, как иглы. В его многочисленных глазах, похожих на черные бусинки, светилось бешенство, и я почувствовал, что он готовится прыгнуть на меня. Я знал, что эти пауки способны одним прыжком легко преодолеть пару ярдов.
— Мой паук ядовит, словно кобра, — пояснил Коупленд, — но он гораздо более злобный, чем змея, и не боится никого и ничего! Я нередко наблюдал, как перед ним отступает гремучая змея! Послушай, Сю, — обратился он к пауку, — покажи, какой милой ты можешь быть по отношению к джентльмену, который одолжил нам денег! Теперь я смогу купить тебе целый выводок цыплят! Сделай, пожалуйста, реверанс!
Неужели паук понял, что ему сказал хозяин? Во всяком случае, он поднялся на лапках, как это делают земляные крабы-солдатики, и сделал приветственный жест своими жуткими передними конечностями.
— Смотрите, Сю прижала к телу свои шипы, чтобы показать, что не собирается нападать на вас!
Действительно, паук уложил свои колючки таким образом, что они показались мне мягкими, едва ли не шелковистыми.
Когда Коупленд погладил паука, тот замурлыкал! Да, замурлыкал, как котенок, которому нравится ласка.
— Что вы делаете на Сорлингах, Коупленд? — спросил я, чтобы сменить тему беседы.
— Сю нравится жизнь на островах, — уклончиво сказал он, — и, кроме того… — Он косо посмотрел на меня. — Кроме того, я знал, что вы, Мартинес, рано или поздно появитесь здесь.
— Вы знали, что я…
— Оставьте, не стоит хитрить! Я знаю, что вы вот уже четыре года, как живете в Фальмуте и ездите на поклон к старику Коулси.
Я раздраженно дернулся, но Коупленд предостерегающе поднял руку.
— Осторожней, Мартинес! Сю не сводит с вас глаз, а у нее их восемь… Стоит вам неосторожно пошевелиться — так, чтобы это движение показалось ей подозрительным — и я не успею помешать ей расправиться с вами. Давайте лучше побеседуем!
— Ладно, побеседуем, — пожал я плечами. Я понял, что проиграл по всем статьям этому человеку.
— Будем играть, выложив все козыри на стол, — добавил он. — В этой ситуации решаю я… Стоит мне сказать одно слово, и Сю убьет вас надежней, чем револьверная пуля. Я работаю на Сизера. Он ухитрился провезти перед носом у французских таможенников немного зелья, весьма популярного в этих краях. За четыре прошедших года вы завоевали его доверие, что позволило вам оказаться на яхте старика с целью выдать его властям. Я узнал вас, как только вы сошли на берег, Мартинес, и Сизер приказал мне разобраться с вами.
Он замолчал и уставился на меня, ехидно посмеиваясь.
— И что теперь? — холодно поинтересовался я.
— Сто фунтов, и Сю вернется в свою коробку, иначе…
— Добрую сотню лет в Хью-Тауне не устанавливали виселицу, — ответил я, — но она вполне может понадобиться снова.
— Нет, — ухмыльнулся он, — никто здесь не шевельнет и пальцем, если неожиданно от укуса паука скончается шпион таможенников.
Помолчав, он добавил:
— Сю начинает нервничать. Она не любит долго ждать. К тому же, я немного ошибся… С вас сто пятьдесят фунтов, Мартинес!
Громыхнул выстрел. Сю взвилась в воздух и рухнула на пол, сбитая на лету пулей большого калибра.
Коулси никак не мог избавиться от старой привычки подслушивать под дверью…
Не знаю, каким образом Коупленд исчез с островов, но уверен, что он не вернулся ни во Францию, ни в Англию. Что касается Сизера, то его задержали через несколько недель, сказал Мартинес, главный инспектор криминальных расследований Скотленд-Ярда, прикомандированный к таможенной службе Южной Англии.
Можете поверить мне, что в этой истории нет ни грана вымысла. Все, о чем она рассказывает, произошло в действительности в последней четверти прошлого века. В 1880 году «Еженедельный обзор» все еще продолжал говорить о ней.
На протяжении нескольких месяцев в квартале Стоктон совершались нападения, объектом которых становились горожане, рискнувшие в слишком поздний час появиться на улице. Первое время они всего лишь подвергались избиению, но затем начались убийства.
Жертвы никогда не лишались своих кошельков или драгоценностей, а поэтому можно было предположить, что преступником является садист или психически больной человек. Эти загадочные преступления поставили на ноги всю городскую полицию. Когда в конце концов люди перестали появляться на улицах в темное время суток, это явно не понравилось преступнику, так как с тех пор он принялся взламывать двери у одиноких, чаще всего пожилых людей. Имели место два покушения на убийство, но жертвы, люди в возрасте, не смогли описать преступника, так как он вторгался в их жилье в полной темноте.
Юная вдова, миссис Евгения Винн, жила в очаровательном деревенском домике неподалеку от Стоктона. Она обладала большим состоянием и занимала достаточно высокое положение в обществе. Ее хорошо знали в артистических кругах Ливерпуля и Лондона как талантливую художницу.
В этот вечер она вернулась домой довольно поздно, задержавшись в семье друзей. Она никогда не думала о ночном злодее, наводившем ужас на весь район, но испытала некоторое беспокойство, вспомнив, что этим вечером у нее дома отсутствовала служанка, которую она отпустила на целые сутки.
Она без каких-либо происшествий добралась до дома, вошла в гостиную и включила свет. Ее насторожил непонятный звук, доносившийся от окна, закрытого тяжелыми шторами. Не успела она испугаться, как послышался холодный голос:
— Стойте на месте, уважаемая дама, так как любое движение может стать последним в вашей жизни.
И она увидела выглядывающее из-за шторы дуло револьвера, направленное на нее.
— Конечно, я предпочел бы перерезать вам горло, — продолжал незнакомец, — чтобы написать кровью что-нибудь вроде ваших пейзажей или портретов…
Преступник злобно рассмеялся.
— Кстати, можете кричать, моя красавица, если вам хочется. Все равно вас никто не услышит!
Внезапно револьвер отлетел в сторону, и за шторами раздались отчаянные вопли боли и ужаса.
Парализованная страхом, миссис Винн была не в состоянии пошевелить даже пальцем. Она могла только смотреть, как дергаются, словно под сильным сквозняком, шторы, за которыми, как она поняла, разыгрывалось нечто ужасное. Послышались стоны, глухой треск ломающихся костей; через минуту прозвучал душераздирающий крик агонизирующего существа, и все стихло.
Шторы раздвинулись, и миссис Винн увидела голову громадного пса.
Собака уставилась на девушку сверкающими глазами и глухо зарычала; миссис Винн почудилось, что в рычании огромного животного прозвучали дружелюбные нотки.
После этого собака исчезла так же бесшумно, как и появилась.
Миссис Винн вспомнила, что несколькими днями раньше видела громадного черного дога в парке возле ее виллы. Она любила собак, а поэтому попыталась привлечь красивое животное, но безрезультатно. Поэтому она ограничилась тем, что оставила собаке в доступном для нее месте немного еды.
Тем не менее, дог не поддался на приманку и не подошел к ней.
Когда юная вдова с большим трудом пришла в себя, она бросилась за помощью к соседям, не решившись заглянуть за шторы.
Приехавшая вскоре полиция обнаружила в гостиной миссис Винн изуродованный труп человека, который после пребывания в заведении для психически больных около года назад поселился на заброшенной ферме неподалеку от виллы художницы.
Дог, напав на преступника, разорвал ему горло и сломал шейные позвонки. Больше черного пса никто не видел.
Молва решила, что злоумышленник убил или хозяина собаки, или кого-то из его друзей, и пес долго выслеживал негодяя, решив отомстить. Разумеется, доказать это предположение было невозможно.
На фасаде своей виллы миссис Винн поместила вырезанную из гипса большую голову собаки с надписью:
Из кокпита донеслась фраза, произнесенная плаксивым голоском:
— Хольмер, нам нужно определить наши координаты. В конце концов, ты же офицер.
Немец с отвращением посмотрел на приборы, оптические инструменты и таблицы с цифрами, в которых ничего не понимал.
Он был не офицером, а всего лишь доктором каких-то наук, даже не моряком, и не имел никакого отношения к координатам и прочим морским заморочкам.
Он давно слонялся без работы, да и правосудие начало проявлять к нему интерес; поэтому он решил рискнуть и с помощью фальшивых документов, приобретенных в порту, нанялся в Тронхейме на тюленебойное судно. Капитан раскусил его в первый же день плавания, но отнеся к нему с сочувствием, так как это был тихий грустный человек, с неудачно сложившейся судьбой, несмотря на университетское образование. Поэтому капитан оставил Хольмера на судне, тем более что он мог оказаться полезным благодаря своей огромной физической силе.
Но сейчас капитан погиб, а судно…
Больше месяца назад шхуна была затерта льдами, а сейчас ее, оставшуюся намертво впаянной в лед, несло вместе с ледяным полем сквозь туман в неизвестном направлении. Матрос возобновил свои жалобы:
— Нам нужно знать, где мы находимся, и ты, Хольмер, как офицер, должен…
Матрос замолчал.
Немец тяжело вздохнул, но не двинулся с места. Он хорошо представлял, что это внезапное молчание означало очередную смерть; еще одним членом команды на судне стало меньше.
Всю последнюю неделю матросы умирали один за другим таким образом: внезапно, с горлом, перехваченным огромными нарывами.
Хольмер слышал рассказы о полярной чуме, от которой или умираешь, или становишься буйным сумасшедшим, но этим и ограничивались его сведения.
За иллюминатором он видел большой участок воды, свободной от льда, на который опускалась угрюмая полярная ночь.
Забытый всеми фок полоскался на ветру, словно развешанное на веревке белье, мачта рывками клонилась в разные стороны, отражая лихорадочную качку судна. Хольмер представлял, что нужно что-то делать с парусом.
Он спустился в кают-компанию, где увидел трех матросов — все, что осталось от команды.
— Нужно убрать фок, — сказал он, — и взять рифы…
Он знал, что говорит глупости, не имеющие никакого смысла в глазах моряков, но это не имело значения, потому что его все равно никто не слушал. Матросы продолжали сидеть, словно оцепенев, и только погасшие трубки во рту свидетельствовали, что они еще живы.
— Ни крошки жратвы, — буркнул Ларсен. — Ни одного тюленя в окрестностях.
Хольмер, несколько подзабывший о терзавшем его остром голоде, почувствовал резкую боль в животе и бросил жадный взгляд на лежавшие перед матросами обглоданные рыбьи кости.
Он взял со стойки короткий гарпун и подобрал валявшийся на полу перепутанный линь.
В глазах у Ларсена мелькнул проблеск надежды, и он поднялся вслед за Хольмером на палубу.
Парусник тихо покачивался на удивительно красивой перламутровой поверхности успокоившегося моря.
Ларсен свесился с поручней левого борта и протянул вперед дрожащую руку, указывая нечто то ли в море, то ли на небе.
— Там тюлень, — пробормотал он.
Хольмер ничего не увидел, но услышал всплеск, и изо всех сил метнул гарпун в центр расходящихся на поверхности кругов.
Гарпун вонзился в невидимую цель; раздался вопль агонизирующего существа, и Хольмер потянул за шнур. На другом конце чувствовалась большая тяжесть.
Они жадно глотали спасительную плоть при тусклом свете догоравших в миске останков глупыша. Они сидели за столом втроем, и никто не спрашивал, куда делся Ларсен.
Два дня они с утра до вечера не вставали из-за стола, жадно поглощая большими кусками сырое розовое мясо. На четвертый день Маерлант, матрос-фламандец, грохнул кулаком по столу и потребовал еще одного тюленя.
На охоту снова отправился Хольмер. Ему удалось обнаружить тюленя, который на этот раз ползал по палубе. Он убил его ударом топора. Фламандец потребовал свою долю свежей горячей крови.
Через восемь дней они сидели на палубе, всматриваясь блуждающим взглядом в недавно чистое от льда пространство, куда снова вернулись льды.
Хольмер, Маерлант… Когда-то их было трое, и третий матрос делил с ними скудную пищу. Но теперь они ничего не помнили о нем, поскольку в их головах не было даже намека на мысли.
— Маерлант… — пробормотал Хольмер, — появился третий тюлень… Он только что забрался на палубу и скрылся в штурманской рубке…
Фламандец ничего не ответил, и Хольмер быстро забыл о нем.
Когда Хольмер убил третьего тюленя, разбившего в штурманской рубке секстан, он не стал звать матроса, чтобы разделить с ним добычу. Он один съел третьего тюленя.
Когда со шхуны «Бьернсон» из Копенгагена окликнули тюленебойца, встреченного на широте острова Ян Майен, им никто не ответил, и на брошенное судно высадилась группа спасателей.
Моряки нашли в кубрике Хольмера, довольного и сытого, расправлявшегося с большим куском темно-красного мяса.
— Это тюлень, — сообщил им Хольмер. — Отныне я буду есть только тюленей! — И он указал на разбросанные по полу кости, разразившись безумным смехом.
— Какие странные у этих тюленей черепа — вам не кажется? Смотрите — три совершенно круглых черепа…
И охваченные ужасом моряки с «Бьернсона» увидели, что пол вокруг них был усеян человеческими костями.
Я скажу про эти воды, что они показались мне странными. Пожалуй, ничего другого о них я сказать не смогу.
Меня разбудил матрос, который потряс меня за плечо. Я с трудом вынырнул из жуткого кошмарного бреда, который принял за ужасный сон.
— Вставайте лейтенант, вставайте скорее! Наш штурман свихнулся!
— Предупреди капитана! — пробормотал я.
Сквозь крики, перемежавшиеся со стонами, я с трудом расслышал чей-то голос:
— Капитан мертв!
— Что за ерунда, — буркнул я и, как мне показалось, поднялся с постели.
— Неужели Оуэнс загнулся? Что за глупости — я только что вернулся из ада, и там его не было!
Мои простыни промокли от пота, а из небольшого зеркальца, висевшего на стене, на меня смотрел, гримасничая, отвратительный зеленый призрак.
— Скажи, приятель, — обратился я к матросу, — что это за ужасный тип? Наверное, это пастор… Вышвырни его за борт, сделай милость!
Матрос сообщил мне:
— Это вы, помощник!
— Надеюсь, что ты не врешь, но я не понимаю, почему не узнаю себя. Говори, что со мной произошло, чертов матрос!
— Вы лежали пластом три недели и были на грани… — услышал я слова, произнесенные шепотом, похожим на вечерний бриз, долетевший из зловещей лесной чащи.
Вокруг меня все внезапно заколебалось; кушетка резко наклонилась на правый борт. На палубе раздался дикий топот и адский грохот падающих и разбивающихся предметов.
— На помощь! — послышался безумный вопль. — Помогите, мы гибнем!
Я скатился на пол, с такой силой ударившись о стену, словно получил оглушительную затрещину.
— Вытащи меня на палубу, матрос!
Я увидел жуткую катастрофу — все вокруг было перевернуто, разломано, разбито… Самым невероятным было то, что наше судно неподвижно лежало на боку в густых зарослях. Мы находились в джунглях!
Пароход «Эльза», направлявшийся из Дар-эс-Салама в Дарем, неподвижно лежал, сильно накренившись, в мелкой желтой воде; вокруг бледным зеленым туманом клубились мангровые заросли. Их корни, похожие на змей, уходили в илистую толщу; высокие уродливые стволы с наростами ядовитых грибов, изъеденные морской солью, тянулись к небу, закрытому густой листвой и вьющимися растениями. Чаща кишела обезьянами.
— В этом нет никакого смысла, — решил я. — Ясно, что это продолжается сон. Но это самый кошмарный сон, какой только могла обеспечить мне лихорадка.
Вчера — или пару недель назад? — «Эльза» очутилась в пивной Сен-Поля, и официанты, карабкавшиеся на мачты, наполняли нам кружки замечательным пивом. Потом к нам приехал на форде вице-адмирал, угостивший нас шнапсом. Сейчас же мы находились вместе с нашим пароходом в дебрях, и мне не оставалось ничего другого, как снова завалиться спать.
— Ты видишь, матрос, что я все еще болен, и мне продолжают мерещиться кошмары.
— Нет, — ответил матрос, — мы действительно находимся в мангровом лесу.
— Тогда ты должен рассказать мне, как мы попали в этот лес. Я давно не слышал забавных историй.
Увы, услышанное мной оказалось суровой правдой. Я предпочел бы страдать от лихорадки, чтобы тихо и мирно закончить жизнь в ее кошмарах.
После того, как мы вышли из Дар-эс-Салама, на корабле разразилась страшная болотная лихорадка. Матросы умирали один за другим, и остававшиеся в живых сбрасывали их тела в море. Очень скоро на судне остались три человека — матрос Линке, черный штурман и я.
Вчера рано утром негр направил пароход к берегу, в заболоченное мелководье, поросшее манграми, а потом бросился в море.
— Не знаю, кому он достался на обед, — вздохнул Линке, — но его точно кто-то сожрал. Это единственная утешительная новость для нас.
Таким образом, мы с Линке оказались единственными выжившими на пароходе, застрявшем в манграх.
Мы с Линке заперлись в каюте, потому что вокруг нас происходило что-то непонятное и очень нехорошее.
Мы слышали доносившийся снаружи шум, звуки странных шагов, больше похожих на ползанье.
Вчера кто-то попытался открыть дверь в каюту, но она, к счастью, была снабжена надежными запорами.
Я спросил у Линке, кто бы это мог быть.
Матрос пожал плечами и ничего не ответил. Лицо у него было бледным, как у призрака. Ночью я слышал, как он плакал от страха.
— Это омерзительные создания, — сказал он утром. — Но мне наплевать, я сам давно почти что мертвец.
На следующее утро, когда через иллюминатор в каюту сочился зеленоватый рассвет, меня разбудил сильный грохот.
Я увидел Линке, лежавшего на полу с головой, пробитой пулей; в руке у него был зажат принадлежащий мне большой револьвер.
Я осторожно открыл дверь — на твиндеке не было ни души. Отвратительно пахло илом. Я протащил тело несколько метров, задохнулся и оставил его — у меня не было сил.
…Ночью они пришли за трупом.
Они… Не представляю, что это за чудовища… Я слышал хруст костей, чавканье и скользящие шаги…
…Они пытаются выломать дверь! Дерево скрипит и глухо потрескивает…
…Это морские пауки!
Чудовища с двухметровыми лапами! И каждый паук весит, как большая собака!..
Иллюминатор разбит. Кошмарная лапа просовывается внутрь и пытается на ощупь схватить что-нибудь… Боже, спаси меня!
Паровое судно «Эльза» из Альтоны было обнаружено в сильно поврежденном состоянии в одной из бухт Руфиджи, на восточном побережье Африки.
Вероятно, одно из крыльев тайфуна выбросило его на берег. Никаких следов команды обнаружить не удалось. В кабине помощника капитана лежала эта рукопись, выпачканная в крови.
Улица Гейт-стрит находилась в Камбервелле.
Особняк можно было узнать сразу, прежде всего потому, что улица очень короткая, и на ней всего несколько зданий, а также потому, что на фасаде был изображен герб Суинроков — лебедь на вершине скалы.
В этом аристократическом особняке жила Вивиан, считавшаяся последним потомком в роду, когда-то диктовавшем свою волю герцогам и принцам королевства. Ей прислуживала всего одна служанка, мисс Грейс Грин, совершенно незаметная скромная девушка.
Что можно было сказать о Вивиан? О ней не стоило спрашивать соседей, которые все равно ничего не смогли бы сказать, так как никогда ее не видели; ничего не сказала бы вам и мисс Грин, никогда не отвечавшая на вопросы любопытных.
Но про Вивиан говорили, что она была богата, и богатство ее исчислялось миллионами; в Камбервелле, впрочем, как и в других местах, про подобных особ люди любят рассказывать все, что только могут придумать, даже если эта особа живет крайне замкнуто, подобно раку-отшельнику в его раковине.
Больше, чем кому-либо другому, о Вивиан довелось узнать Дональду Грассу.
Судя по рассказам, Вивиан была юной и красивой, как солнечный день. Кожа ее была белоснежной, а в глазах ласково сияла утренняя заря.
Дональд нарисовал у себя в голове этот образ, основываясь на словах одного завсегдатая таверны «Длинная змея», поэта в определенные часы, в особенности, когда он бодро двигался к алкоголизму.
Эти сведения обошлись Дональду в большое количество кружек пунша с имбирем, и ему эти сумасшедшие расходы обеспечили волшебные сны, в которых Вивиан отказывалась ради него от своей неприятной невидимости.
Несмотря на свои двадцать пять лет, Дональд остался наивным юношей, в душе немного поэтом, хотя он никогда не смог бы написать несколько стихотворных строчек. Его душевным мукам способствовало прочтение печальной истории о бедном юноше, влюбленном в далекую принцессу, которую ему никогда не доводилось видеть, да и надежды увидеть ее у него тоже не было.
— Это повесть обо мне, — тихо шептал он.
Ежедневно он три-четыре раза проходил по Гейт-стрит.
Скоро он запомнил на ней каждую дверь, каждое окно, каждый камень мостовой. Дождавшись сумерек, он прятался под низкой аркой и часами наблюдал за зданием напротив. Но ему никогда не удавалось увидеть не только богиню своих мечтаний, но и мисс Грин, которая выходила из дома только по утрам, направляясь за продуктами.
Дональд Грасс не был богачом. Он работал, получая скромный доход, а также понемногу поигрывал на бирже, постоянно проигрывая.
Поэт, которому он был частично обязан своими мечтами, однажды сказал ему за столом «Длинной змеи»:
— Почему ты, парень отнюдь не уродливый, не возьмешь в жены Вивиан со всеми ее миллионами?
Дональда немного покоробило это откровенное предложение, но дурное зерно нередко падает на хорошую почву, и он вспомнил чудесные сказки детства, в которых бедные пастухи рано или поздно добивались руки принцессы.
Именно «dog-nose» таверны «Длинная змея» оказался спусковым устройством, как говорят механики. Вы знаете, что такое «dog-nose»? Это алкогольный напиток, в состав которого входят джин, ром, горячая вода, сахар и мускатный орех. Дональд время от времени заказывал это питье без особого эффекта; однажды вечером бармен по рассеянности плеснул в его стакан слишком много джина и рома, но забыл добавить воду.
Опрокинув стакан, Дональд потребовал бумагу и чернила и принялся писать. Потом он положил листок, заполненный судорожным почерком, в конверт, вышел на улицу и бросил конверт в почтовый ящик дома на Гейт-стрит.
Проснувшись на следующее утро, протрезвевший Дональд проклял свое опьянение и свое безумие.
Да, он рассказал Вивиан, этой невидимке, историю далекой принцессы и бедного влюбленного. Но при этом он малость приврал: он сообщил, что однажды увидел ее за отодвинутой шторой ее гостиной. Волшебное видение продолжалось, увы, слишком недолго, но этого времени оказалось достаточно для Дональда, чтобы он отчаянно влюбился в девушку.
Что касается ее богатства… господи, да ему наплевать на деньги — она может раздать их бедным; для него имеет значение только безграничная любовь.
Он испытал сильнейший шок, когда почтальон принес ему записку, в которой ему назначали свидание в особняке на Гейт-стрит.
Служанка, невысокая девушка с нежным меланхоличным лицом, открыла ему дверь.
— Вы, очевидно, господин Дональд Грасс? — спросила она. — Мне кажется, я узнаю вас… Ведь вы часто проходите по нашей улице, не так ли?
— Господи, конечно, это так, — взволнованно ответил юноша.
— И вы хотите увидеть мисс Вивиан?
— Ах, это главная цель моей жизни, — воскликнул Дональд. — С того момента, когда я увидел ее в окне гостиной…
— Она очень редко подходит к окну — если вообще подходит к нему, — сообщила мисс Грин. — Сейчас она в саду. Идите за мной…
В саду она остановилась возле небольшого пруда, заросшего водяными лилиями.
— Вот она…
— Но я никого не вижу, — потрясенно воскликнул Дональд.
— Неужели? Но вы ведь не слепой… Минутку, сейчас она подойдет к вам. Осторожней, она не всегда бывает в духе!
И Дональд увидел приближающегося к нему рассерженного лебедя.
— Познакомьтесь с Вивиан, — сказала служанка. — Сэр Хьюг Суинрок, чьей гувернанткой я была, завещал мне все свое состояние с одним условием: я должна была заботиться о великолепной лебедке, которую он называл Вивиан и даже Вивиан Суинрок. Он считал ее живым символом благородного рода Суинроков.
— Господин Грасс, — продолжала служанка, — я позволила себе распечатать ваше письмо, адресованное мисс Вивиан. Я полагаю, что мисс Вивиан не станет сердиться на меня за эту нескромность. Не сомневаюсь, что именно меня вы увидели в окне салона, когда я старалась увидеть вас.
Ваше письмо сделало меня счастливой, потому что я давно люблю вас, и пусть я не принцесса, а вы не бедный пастух, я с радостью соглашусь стать вашей женой. Если хотите, можете в некоторые моменты называть меня Вивиан. Лебедь не станет ревновать, тем более, если вы не будете отбирать у него любимых золотых рыбок. И, еще… Грасс и Грин[59] просто созданы друг для друга, мой дорогой.
Дональд и Грейс — это замечательная супружеская пара. Миллионы, унаследованные служанкой, ничуть не мешают счастью юного романтика-мечтателя, что бы ни говорила об этом пословица.
Как часто авторам везет с находкой древних манускриптов! Их удается обнаружить то в старой завалявшейся в шкафу шляпе, то на пустынном острове; их находят в выловленной из океана бутылке, в грязном номере убогой гостиницы и даже в такси…
Эту рукопись, летевшую над водой подобно казарке, схватил на лету мальчуган, сын рыбака. Рукопись не развалилась, так как была скреплена тонкой латунной проволокой. Тем не менее, листы, находившиеся в самом конце повествования, оказались утерянными.
В этот день поднялся сильный ветер, и мальчишка заметил пролетавшую над ним рукопись, подхваченную ветром вместе с опавшими листьями и прочим мусором.
Все сказанное выше об этой рукописи отнюдь не проясняет ее происхождение. Она была написана на хорошей, но не слишком дорогой бумаге твердым четким почерком, ничего не говорившим об авторе рукописи. Только несколько последних страниц явно были написаны сильно взволнованным человеком.
Кажется, что таинственный автор хотел что-то закончить, или достичь возможных пределов отображения.
Добавим, что поспешное скручивание нити Ариадны позволяет предположить, что читатель видит перед собой не законченный текст, а страницы, оказавшиеся во власти неизвестных сил…
В этой рукописи смущает то, что в ней — внутри ее — находится другая, встроенная в нее рукопись.
Это краткие воспоминания старика по имени Эркенслах; они представлены несколькими страницами, исписанными таким плотным, таким мелким почерком, что для их прочтения приходится прибегать к помощи лупы.
Встроенные в последнюю главу, они не способны пролить свет на что-либо. В принципе, какой свет можно ожидать от этих мрачных страниц?
Можно предположить, что автор в последнюю минуту лихорадочно свалил в кучу все, что представляло для него какую-нибудь ценность.
История Эркенслаха, которую мы приводим после настоящей, лишь осложняет туманную атмосферу, создаваемую ужасом и неопределенностью, довлеющими над небольшим провинциальным городком.
Добавим ее…
Вечером 8 октября, когда я в четыре часа вышел из школы, все странное и невероятное, все, от чего страх заставляет стучать ваши зубы, бросилось мне в лицо, словно разъяренная кошка.
Было четыре часа — это время можно назвать нейтральным. Оно приятно пахнет свежим кофе и тартинками с маслом, оно никогда никому не причинило ни малейшей неприятности. Уборщицы оставляют залитые водой тротуары, блестящие от отражающегося в воде солнца, а старушки, израсходовавшие все запасы сплетен, покидают свои наблюдательные посты, чтобы вернуться на кухни, заполненные ароматным туманом хорошего чая.
Я оставил позади себя школу, утомленный своими пятнадцатью годами известного лодыря; мои мозги продолжали усердно обрабатывать информацию, относящуюся к неприятной задаче про почтовых курьеров.
— Не понимаю, зачем мне нужна алгебра, — обратился я к приятелю. — Я остался один на этом свете, у меня хорошая рента. Я ежедневно посещаю питейное заведение и честно расплачиваюсь за выпитое в баре Тремана возле пристани.
— Голуби шорника клюют что-то на небольшой городской площади, — ответил мне мой спутник. — Я сейчас стану швырять в них камни. Мне хочется подбить голубого.
Я заметил, что мой приятель хромает, и только теперь понял, что иду вместе с Дэвидом Боском.
— Постой, — удивился я. — Это же ты, Боск! А я думал, что разговариваю с Жеромом Майером.
— Ты что, не заметил, что он спрятался в сточной канаве? — сказал Боск.
Я заискивающе улыбнулся; мне почему-то хотелось подольститься к Боску.
Почему я хотел доставить удовольствие этому мерзкому типу, которого всегда сажали на заднюю парту, так как он вонял, словно козел, и у которого воспаленные сальные железы на коже вздувались гнойничками, словно бородавки у жабы?
Желтые солнечные лучи заливали совершенно безлюдные улицы; стояла сильная жара, характерная для бабьего лета. Голуби к этому времени улетели с площади и принялись ворковать на дальней крыше.
— Посмотри, — сказал Боск, — у булочника остался только один хлебец.
Действительно, корзины булочника, сплетенные из светлых ивовых прутьев, опустели, и даже в стоявших на полках банках и коробках виднелись только какие-то комки грязи.
Я увидел единственную буханку хлеба, лежавшую на мраморной полке, серую, выглядевшую так, словно ее слепили из глины. Она показалась мне жалким одиноким островком в безбрежном океане.
— Боск, — сказал я, — все это мне совсем не нравится.
— Еще бы, ты никогда не сможешь решить задачу про курьеров! — с презрением отозвался Боск.
Я уныло потупился. Я не сомневался, что со мной не может случиться ничего более страшного, чем неспособность решить эту проклятую задачу.
— Если мы разломаем этот хлеб, то увидим, что внутри он заполнен живыми существами. Булочник и его семья очень боятся этой гадости. Сейчас все они спрятались в помещении пекарни, вооружившись ножами.
— Наша кухарка собиралась отнести булочнику сосиски, чтобы он их приготовил. Завтра я принесу это блюдо в школу и дам тебе попробовать. Это очень вкусно, Дэвид.
— Не стоит утруждать себя, — ответил мой спутник. — Этой ночью булочная должна сгореть, и все, кто находится внутри пекарни, тоже сгорят. Сгорят и живые существа в хлебе.
Я не нашелся, что ответить ему. В то же время мне было жаль, что пропадет хлеб с сосисками.
— Ты все равно не стал бы его есть, — заявил мой товарищ. И я нашел его высказывание справедливым. Не могу объяснить, но почему-то в этот момент мне стало мучительно трудно видеть подробности происходящего вокруг нас, и даже мои отрывочные мысли начали причинять мне боль.
— Дэвид, — сказал я, — у меня болят глаза. И твои слова отзываются в моей голове странным металлическим скрежетом. Хорошо еще, что ветер не доносит до нас запахи конюшни, а то я взвыл бы от этой вони. И если мне на голову опустится муха, я уверен, что у нее окажутся железные лапки, и она легко процарапает мне черепную коробку.
Он что-то ответил мне, но вместо понятных слов я услышал странную фразу среди сплошного шума.
— У тебя поменялась сфера восприятия, и твои чувства взбунтовались.
— Послушай, Дэвид, — продолжал я, — почему так получается, что я вижу старика Эркенслаха, лежащего у подножья лестницы в его библиотеке? У него разбита голова. Что с ним случилось? И почему я вообще вижу все это?
Боск с презрением оглянулся на меня.
— Разумеется, с твоим стариком ничего не случилось. Ты просто видишь то, что происходит в другом времени.
— Я плохо понимаю тебя, — еле слышно пробормотал я.
— Как ты можешь понимать меня! Для тебя даже задача с почтовыми курьерами кажется невероятно сложной, — ответил он мне с непонятной злобой.
— Мне кажется, что мы очень давно ушли из школы. Гертруда, наша кухарка, и горничная Берта будут очень беспокоиться.
— Ничего подобного, жалкий цыпленок. Лучше посмотри, разве тени вокруг нас сместились?
Действительно, тени на небольшой площади оставались на прежних местах — как тень большого забавного насоса, так и тень двуколки булочника, взывавшей к небу своими задранными кверху оглоблями.
— Вот, — бросил я, — наконец хоть кто-то появился…
Площадь, о которой я говорил, называлась Малая Песчаная. Она была треугольной формы, и от каждого ее угла отходили улицы, словно трубы для оттока воды, приделанные к треугольному бассейну. Я заметил в глубине длинной улицы Голубого Кедра чью-то неясную фигуру.
— Это старуха Буллю, — заметил Боск. — Противная тетка!
— Ты что! — воскликнул я. — Мадам Буллю — это же почтенная пожилая дама из большого магазина Блана, расположенного на привокзальной эспланаде! Это одна из самых достойных дам не только нашего города, но и всего мира!
— Понимаю, понимаю, — ответил он с еще более презрительной снисходительностью, — ты все еще плохо воспринимаешь то, на что смотришь. Но все придет к тебе, малыш, придет в свое время.
Я печально понурил голову. Никогда еще я не чувствовал себя таким жалким, таким невежественным.
— Ты меня презираешь, Боск, — пробормотал я, — но ведь я стараюсь делать все, что могу, чтобы научиться…
— Ладно, — бросил он, — это решение тебе зачтется… Ну, смотри теперь.
Пожилая дама приблизилась к нам. Она оказалась толстой, обвешанной блестящими камушками, золотыми побрякушками и другими драгоценностями. В ее обнаженной руке со сверкавшими на пальцах перстнями болтался небольшой пакет.
— Боск! — воскликнул я. — Она похожа на злую фею! Почему она осыпает своими грязными поцелуями молодых продавцов в салоне, где стоит кожаный шезлонг? И что у нее в этом пакете? Боже, да это же пижама, вышитая серебром и червонным золотом!
Мадам Буллю прошла мимо с таким видом, словно никого из нас не заметила. Неожиданно она остановилась, уронила свой пакет на землю и принялась испускать оглушившие нас пронзительные вопли.
Я испуганно шарахнулся в сторону, но Дэвид успокоил меня.
— Не беспокойся, это не имеет значения, так как происходит в другом времени. Там в настоящий момент ее просто убивают, вот и все.
— Вот и все, — прозвучал погребальным эхом мой голос.
Теперь я заметил, что тени на площади сместились, и солнце своим краем прикоснулось к крыше высокого дома слева от нас. Сейчас оно походило на незначительный обломок чего-то светящегося, заброшенный в небо сумасшедшим художником.
Мы потащились нога за ногу по длиннющей улице Голубого Кедра.
Время от времени я оборачивался, чтобы посмотреть на Малую Песчаную площадь. Она казалась мне похожей на потроха с бойни, висящие на крюке. Я поделился своей мыслью с Боском, который снисходительно одобрил мое мнение.
— А сейчас давай зайдем в этот кабачок, выпьем по стаканчику лимонада, — неожиданно предложил он.
Я увидел небольшой забавный домик, похожий на ночной колпак; он сверкал свежей побелкой и выглядел только что построенным. Его украшали вычурные окна, стекла которых иризировали, словно перламутровые пластинки.
— Какой красивый домик! И как только я до сих пор не замечал его! — восхитился я. — Мне помнится, что особняк барона Писекера всегда стоял вплотную к зданию, принадлежащему господину Минюсу, но теперь я вижу, что между ними вклинился этот симпатичный домик… Постой, мне кажется, что дом барона стал короче на несколько окон!
Дэвид Боск оборвал мою восторженную болтовню, пожав плечами и сердито фыркнув.
Он толкнул дверь, показавшуюся мне громадным художественным изделием из бронзы. Я успел прочитать надпись большими красивыми буквами на стекле, словно покрытом инеем: «Бар Альфа». Мы очутились в уютном зале, настоящем райском уголке с множеством блестящих металлических украшений на залитых ярким светом стенах, переливавшихся так, словно мы находились внутри громадного драгоценного камня.
Стены были облицованы стеклянными панелями с невнятными узорами; за ними оживленно перемигивались вспышки света.
Низкие диванчики были отделаны тканями, похожими на парчу ослепительно-яркого, словно пылающего красного цвета. Маленький божок с удивительно злобным взглядом отражался в зеркале; его чудовищный пупок представлял собой плошку для благовоний, вырезанную из зеленоватого камня с тонкими прожилками. В плошке еще тускло светился красный уголек какого-то снадобья, испускавшего ароматный дымок.
— Ты только взгляни, Боск, до чего же этот идол похож на тебя! — воскликнул я.
— Ерунда, это всего лишь реклама шампанского! — буркнул мой спутник.
К нам никто не подошел.
Я заметил, что снаружи за полированными стеклами окон потемнело; зодиакальные огоньки за стенными витражами принялись метаться, словно напуганные насекомые.
В комнате наверху послышался шум текущей из рукомойника воды.
Перед нами появилась непонятно откуда взявшаяся женщина. Суета огоньков в витраже за ее спиной внезапно прекратилась, и во мне вспыхнуло разочарование, так как эта женщина выглядела слишком вульгарной для этого удивительно гармоничного уголка, и поэтому все вокруг нас стало походить на обыкновенные театральные декорации, а радужная игра света показалась мне обычным фокусом, который легко может показать любой ученик парикмахера или мясника с помощью разлагающей свет призмы.
— Смотри-ка, — бросил Боск, — я вижу, что тебе здесь кое-что начинает не нравиться. Какой прогресс! Но ты только посмотри, до чего же эффектно выглядит грудь у Ромеоны!
Мне только что исполнилось пятнадцать лет, и у меня не было кузины, способной принимать участие в моих одиноких играх. За все годы мне довелось лишь несколько раз созерцать блеклые формы нашей горничной Берты.
— Она у меня иногда болит так сильно, что… — прошептала Ромеона.
Ее дыхание показалось мне пощечиной, струей мочи, ударившей в лицо.
— Ах, какая грудь! — ухмыльнулся Дэвид.
Грудь женщины туго натягивала блузку из китайского шелка.
— Малыш, — обратилась женщина ко мне, — протяни ко мне руки, чтобы поддержать ее; вот уже много лет, как мои уставшие конечности ни на что не способны.
Я почувствовал страшную тяжесть живого пульсирующего груза, беспокойного, словно попавшее в ловушку животное. Мне показалось, что у меня от этой тяжести сейчас сломаются руки.
— Да, теперь мне гораздо легче! — выдохнула она. — Только не отнимай руки, малыш!
Ее вульгарное лицо осветилось радостью, и она показалась мне почти красивой.
Внезапно Боск резким рывком сорвал с нее блузку, лопнувшую, словно надутый шарик. Ужасная масса, пористая и пупырчатая, покрытая густой сетью набухших вен, вывалилась мне на руку.
Ромеона опустила голову, словно услышала оскорбление.
— Это саркома, — едва слышно прошептала она.
Ее губы приоткрылись в кривом подобии улыбки, и я увидел зубы, похожие на омерзительных бледных личинок.
Она подняла на меня глаза. Огромные, красные, с расширившимися зрачками под торчащими во все стороны ресницами. Мне показалось, что внутри зрачков слабо поблескивали злобные красные огоньки.
— Ну, ты, — крикнул я. — Эй, ты что?..
Огоньки за витражами отчаянно заметались, словно я напугал их.
— Послушай, — буркнул Боск, грубо выталкивая меня на улицу. — С помощью микроскопа, гораздо более чувствительного, чем те, что имеются у нас сегодня, ты смог бы разглядеть, что именно так выглядят глаза пауков.
— Я хочу домой, — жалобно произнес я. — Боск, скажи мне, пожалуйста, что со мной происходит?
Вместо ответа он изобразил вибрирующую тирольскую трель.
— Слава Богу! — закричал я. — Вот, наконец, мой друг Жером Майер!
Мой приятель мирно устроился на верхней ступеньке крыльца дома Гризерда, торговца зерном.
Я кинулся к нему, протянув вперед руки.
— До чего же ты глуп, — хмыкнул Боск, останавливая меня. — Он же укусит тебя! Разве ты не видишь, что это не Жером, а крыса из сточной канавы?
И я действительно увидел, почувствовав невыносимую боль, что крыса, то есть Жером, жадно пожирал горстями желтое зерно. И еще я с ужасом увидел, как толстая жирная веревка, похожая на злобную розовую змею, хлестала его по ногам.
Я с трудом остановил поднимавшееся по горлу рыдание.
— Я же предупреждал тебя, — проворчал Боск. — Твой приятель, как только вышел из школы, так и кинулся в сточную канаву. Похоже, ты никогда не научишься видеть мир таким, каким он является на самом деле?
Потом он добавил:
— Впрочем, ты мне порядком надоел. Возвращайся к своей Гертруде, создательнице чудовищ.
Я чувствовал себя жалким подлым существом, продолжая покорно плестись рядом с Боском, но я не смог вынести, как он оскорбляет Гертруду, мою верную Гертруду, которая с раннего младенчества находилась рядом со мной и оберегала меня на каждом шагу.
— Грязный вонючий козел! — выкрикнул я. — Дохлая жаба, завтра в школе я постараюсь, чтобы ты получил по заслугам!
И я кинулся на него с кулаками. Но он встретил меня сильным ударом в нос, и теплая красная жидкость, хлынувшая из него, сразу же залила подбородок.
Вдали на темной улице промелькнул странный силуэт, передвигавшийся рывками, словно сделанная из палочек марионетка.
Я сначала подумал, что мы по-прежнему находимся все на той же длинной улице Голубого Кедра, но тут же с екнувшим от радости сердцем увидел, что очутился на своей улице прямо перед дверью нашего дома.
Дверь распахнулась, и в дверном проеме показались встревоженные лица Гертруды и Берты.
— Слава Богу, ты пришел, мсье Жак, — воскликнула Гертруда, — но ты же весь в крови, наш бедный мальчик! У тебя разбито лицо!
Гертруда обняла меня своими худыми, но сильными, как лианы, руками.
— Боже, этот ребенок пылает от жара! У него щеки горячие, словно сковородка, снятая с огня!
Сквозь опустившийся на меня туман я увидел Берту в накинутой на плечи шали.
— Скорее беги за доктором Санториксом, — крикнула Гертруда. — Скорее, скорее!
Она подняла меня на руки, словно младенца, отнесла в дом и принялась раздевать ласковыми материнскими движениями.
— У тебя лихорадка, мой малыш, сильная лихорадка!
— Я не смог решить задачу с курьерами, Гертруда, это очень трудная задача, и поэтому Боск принялся издеваться надо мной.
— Я всегда знала, — сердито воскликнула она, — что этими дурацкими задачами они только забивают детям головы!
Мне показалось, что комната сильно раскачивается, словно корабль на волнах.
— Гертруда, — спросил я, — ты видишь эту картину?
— Конечно, мой дорогой, это святая Пульхерия, она относится к числу избранных свыше, это все знают!
— Скажи, почему тогда она сбросила блузку и выставила напоказ свою ужасную грудь? А, Гертруда? — я заговорил резким тоном. — Я хочу знать, в чем тут дело!.. Покажи-ка мне свою грудь!
Гертруда захлебнулась от ужаса. Она воздела руки к небу.
— Боже, этот ребенок серьезно болен! Скорее бы пришел доктор…
Святая Пульхерия начала медленно поворачивать голову в мою сторону.
— Гертруда, — шепотом взмолился я. — Неужели у всех женщин такая ужасная грудь? И саркома?
— Боже, сжалься надо мной! — выдохнула она. — Ребенок сошел с ума! Горячка убивает его! Господи, не забирай у меня бедное дитя!
Бесшумный прилив опять покачнул комнату. Святая Пульхерия уже почти повернулась ко мне лицом.
— Гертруда, сними скорее эту картину! Она сейчас посмотрит на меня своими паучьими глазами…
Веки Пульхерии начали медленно подниматься. Я увидел, как в уголках ее глаз вспыхнули отблески пожара, но в тот момент, когда жидкий огонь был готов выжечь мои глаза, Гертруда схватила картину и повернула ее лицом к стене.
На лестнице послышался мужской голос.
— Слава Богу! — воскликнула Гертруда. — Вот и доктор Санторикс!
И она опрометью кинулась встречать его.
Я остался в комнате один, ощущая себя жертвой зловещей тишины.
Внезапно в моей голове прозвучали негромкие сухие удары, и я увидел, как картина со святой Пульхерией затряслась, и на ней стали появляться вздутия, образованные легкими толчками с внутренней стороны.
Я закричал, но мне показалось,
Во всех комнатах нашего просторного дома зазвучали серебряные колокольчики; раздались испуганные женские голоса, к которым присоединился голос доктора. Град камней обрушился на фасад здания, оконные стекла разлетелись вдребезги, фарфоровые фигурки посыпались с полок, по зеркалам зазмеились трещины. Камни грохочущей лавиной посыпались по ступенькам лестницы.
Я, наконец, смог закричать, и мой крик эхом отдался во всех комнатах. Шторы в комнате и простыни на кровати вздулись, словно наполненные порывом ветра паруса, и огненный вихрь с яростным рычанием накинулся на них.
Я пришел в себя в доме на берегу моря.
Меня разбудил отдаленный ритмично повторяющийся рокот, похожий на дыхание великана.
Я огляделся. Незнакомая комната со снежно-белыми стенами и небольшими окнами, в которых вместо стекол были вставлены, как мне показалось, перламутровые пластинки.
В соседней комнате послышались шаги. Прищурившись, я увидел вошедшую в комнату незнакомую женщину, краснощекую, пышущую деревенским здоровьем. Она недолго оставалась возле меня; взяв со стола блюдце, поставила на него грязную чашку и вышла. Ее широкий зад на мгновение полностью загородил дверной проем. Я представил ее фигурой на носу парусного судна; мне захотелось вырезать на ней какое-нибудь очаровательное имя, способное затушевать ее чрезмерную полноту.
Под окном снаружи вспыхнул спор; слова спорящих произносились вибрирующими пронзительными голосами. Я оторвал голову от подушки и увидел небо — синее небо с клочьями облачной пены, словно оставшейся после стирки, и нервно мечущимися белыми закорючками.
— Чайки! — радостно воскликнул я. И тут же добавил: — Море!
Море простерлось до горизонта пространством цвета синеватой стали; его украшали легкие султаны дыма из пароходных труб.
— Гертруда! Ты только посмотри! — крикнул я. — Иди скорее сюда, Гертруда!
В соседней с моей спальней комнате, откуда только что смутно доносились оживленные голоса, мгновенно воцарилась тишина. Послышалось хлопанье дверей и голос, на этот раз показавшийся мне знакомым, крикнул:
— Боже, неужели это возможно!
В мою комнату ворвался ураган платьев; беспокойные руки принялись тормошить меня, множество поцелуев оставило влажные следы на моих щеках.
— Мсье Жак! Мой маленький Жак, мой дорогой!
Появилась Гертруда, рыдающая, вибрирующая, словно счастливая струна.
— Я знала, что добрый Господь вернет мне моего Жака!
Я оставался в постели. Я молчал и дрожал, охваченный оцепенением.
Гертруда обладала пышной черной гривой волос, которые она энергично расчесывала на своей голове олимпийской богини, и которая блестела от щедрого обрызгивания лаком. Поэтому мне показалось, что на мою грудь опустился серебряный шлем.
— Гертруда, что с нами случилось?
Она, конечно, поняла меня, потому что на ее лице мелькнуло неудовольствие.
— Ничего, мой малыш. Послушай, нам крупно повезло, доктор Санторикс находится поблизости, и он скоро сможет зайти к нам… А у нас… У нас ничего не случилось…
— Очень хорошо, — сказал я. — Я подожду доктора. Но, скажи, где мы сейчас находимся?
Она успокоилась, и принялась бойко тараторить.
Мы находились на севере Голландии, на берегу моря. В затерянном среди дюн коттедже. Вечерами можно было видеть редко — два раза в минуту — мигающий луч прожектора, провожающего суда, уходящие в дальние страны в поисках приключений.
Толстую женщину звали Кеетье, как всех голландок; она весила двести двадцать фунтов, но решала все хозяйственные проблемы энергично и с любовью.
В одном лье от виллы находился небольшой приморский городок, похожий на игрушку, сделанную из разноцветных камешков. Мы часто посещали его во время прогулок, и каждое посещение использовали, чтобы отведать супа с мидиями и хлебцев с копченым угрем. Это было удивительно вкусно!
Вчера рыбак принес на кухню несколько прекрасных камбал. Из них можно было приготовить настоящий праздничный обед. Кеетье отправилась в город на повозке продавца морепродуктов за голландскими ликерами, самыми восхитительными и самыми крепкими напитками на свете.
Все то и дело повторяли, что нужно было отпраздновать событие.
— Скажи, Гертруда, что за событие вы хотите отпраздновать? — поинтересовался я.
На ее лице снова появилось недовольное выражение, словно она пожалела, что слишком много сказала мне.
— Как же, твое выздоровление малыш! Ведь теперь ты здоров!
— Получается, что я был серьезно болен, да, Гертруда?
— Да, малыш, ты был серьезно болен… Но я слышу, что появился наш доктор!
Я подумал, что доктор подробнее расскажет мне все, что я хочу узнать о своей болезни.
Доктор не отводил взгляд от сигары, бесполезно дымившейся на пепельнице из обожженной глины. Густой голландский кофе оставил коричневые потеки на небольших кофейных чашечках. Шерри-бренди и Кюрасао превратили маленькие рюмки в сияющие драгоценные камни.
Я узнал все.
Сейчас мне было девятнадцать лет.
На протяжении четырех лет меня, жалкое создание без памяти, без воли, без души, переводили из одной больницы в другую, из одного санатория в другой. Не имея об этом ни малейшего представления, я поднимался по снежным склонам Давоса, бродил босиком по холодной росе в лечебницах Южной Германии, дышал смолистым хвойным запахом Кампины и смотрел без веры, без любопытства, без понимания на огненные кресты Лурда.
Я обхватил обеими руками раскалывающуюся голову.
— Не стоит так много думать об этом, — посоветовал мне доктор.
— Я очень отчетливо помню, — глухо произнес я, — как я возвращался из школы. В моей голове застряла отвратительная задача о почтовых курьерах, обгонявших друг друга…
— Все это так, — поспешно перебил меня доктор. — Именно тогда и случился этот приступ менингита, ставший такой серьезной угрозой для твоего разума и твоей жизни.
Похоже, что он рассчитывал закончить этой фразой неприятный для него разговор.
Но я продолжал.
— Со мной был Боск, этот мерзкий Боск, говоривший мне непонятные вещи… А потом я помню, как все наши окна были выбиты камнями…
— Это был менингит, — повторил доктор с притворно спокойной улыбкой. — Такие галлюцинации обычны при менингите. Если тебя еще интересует эта болезнь, я принесу тебе что-нибудь почитать про нее.
Потом наступил спокойный вечер. Мы прошли вслед за морем, которое отлив заставил отступить к самому горизонту. Гертруда собрала множество небольших крабов, пытавшихся спрятаться в соленых лужах.
— Я не хочу видеть эти существа, — сказал я. — Это родственники пауков.
Она со странной поспешностью выбросила свою добычу.
— У крабов нет ничего общего с пауками, — пожал плечами доктор с бледной улыбкой.
— Это пауки… — пробормотал я.
— Жак, дорогой, не думай об этом, — взмолилась Гертруда.
— Конечно, — поддержал ее доктор. — Позволь как следует отдохнуть своей голове.
Мы вернулись домой, когда наступили медные сумерки. Кобюс, брат Кеетье, появился вслед за нами с ведром, заполненным шуршащими креветками.
— Я наловил их в ознаменование вашего выздоровления, мсье Жак, — гордо заявил он. — Нет ничего вкуснее свежих креветок.
Он пригласил меня отправиться как-нибудь на рыбную ловлю на его лодке, носившей название «Прекрасная Матильда».
— У вас занятная профессия, — сказал я.
— Занятная, конечно, — ухмыльнулся он. — Но посмотрите на мои руки! — И он показал мне две широкие ладони, потрескавшиеся, изъеденные солью, с мозолями от грубой ласки пеньковых тросов и манильских канатов[60].
— С вашими нежными ручками дело не пошло бы так, как требуется, — сказал он с грубым смехом. — Ваши ручки подошли бы скорее юной красавице, мсье Жак. Жаль только, что они малость изуродованы ожогами…
Гертруда, рассеянно прислушивавшаяся к нашей беседе, внезапно вскочила и резко оттолкнула рыбака, от неожиданности вытаращившего на нее глаза.
Потом она попыталась переключить мое внимание на другую тему.
— Посмотри, Жак, какое интересное судно — наверное, это пароход.
Я взглянул на пустынное море и улыбнулся наивной хитрости любящей женщины. Потом я посмотрел на свои руки.
Их покрывали многочисленные розовые шрамы.
— Странно, но мне почему-то вспомнились горящие занавески, — спокойно сообщил я.
Доктор Санторикс глухо пробурчал:
— Это все галлюцинации, тебе давно пора забыть эти глупые мысли.
И он принялся рассказывать, как я нечаянно облил кипятком свои руки. Я почти не слушал его, так как не верил в эту историю. Получалось, что загадочному происшествию, случившемуся со мной тем вечером, невозможно дать научное объяснение? Мне казалось, что эта тайна продолжала вращаться вокруг меня, как жуткий спутник мрака. Чтобы поверить в нее, достаточно было увидеть встревоженные лица окружавших меня любящих людей… Тяжелые ставни из дубовых досок на окнах были закрыты, доктор сидел с мрачным решительным видом. Гертруда, никогда не бывшая святошей, молилась с мистическим рвением, то и дело вскидывая к святым ликам, мрачно блестевшим в свете свечей, руки скорее угрожающим, чем умоляющим жестом.
— Доктор, — спросил я его однажды вечером, — где я находился все эти пять лет?
Он с любопытством посмотрел на меня.
— Странный вопрос, Жак. Разумеется, ты был с нами все это время. Рядом с Гертрудой, и часто со мной, потому что я навещал тебя везде, где бы вы ни находились, приезжая немедленно по первому же зову Гертруды.
Я с признательностью пожал его верную руку.
— Вы не совсем поняли мой вопрос, доктор. Я хочу знать, где в это время находилось мое сознание, может быть, моя душа?
Он ответил вопросом на мой вопрос:
— Когда вы спите, когда видите сны, где в это время находится ваша душа, мой дорогой Жак?
— Пожалуй, вы правы, — серьезно ответил я, немного подумав.
Но доктор продолжал:
— Нет, конечно, я не прав, я ни в коем случае не стремлюсь доказать что-либо. Но я убежден, что в случившемся нет ничего особенного, тем более, ничего сверхъестественного… Во всяком случае, не больше, чем в многомесячной зимней спячке сурков или медведей.
Ему явно понравилась эта мысль, потому что он повторил ее:
— Да, не больше, чем в летаргическом сне сурков или медведей. И барсуков, — добавил он, подумав.
Потом он похлопал меня по колену.
— А теперь я больше не хочу рассуждать о сложных вопросах. Хватит философствовать. Давайте позовем Гертруду, чтобы она приготовила нам грог с ягодами можжевельника и принесла наши трубки. Да, давайте побеседуем о длинных трубках из Гуды, окрашенных с добавкой яичного белка… Знаете, мне кажется, что это придает табаку привкус лесных орехов.
Я схватил его за руку.
— Доктор, — начал я, — мне кажется, что ребенок, родившийся слепым, чувствует, что заключен в большую пустую сферу. Он живет в ней, дышит в ней, его кормят в ней… Он вырастает и узнает все, что имеет отношение к нему и к его сфере. Следовательно, его нельзя счесть невежей или дикарем. И вот, однажды находится нужное ему лекарство, и он выздоравливает, обретая зрение. Он внезапно оказывается в мире, полном предметов и красок. Потом он через какой-то час опять теряет зрение, и его снова бросают в сферу и навсегда запирают в вечной темноте. Доктор, будет ли он вспоминать мир света, в котором очутился на короткий миг, и сможет ли он рассказать стенам своей тюрьмы о своем удивительном приключении?
Доктор, выглядевший встревоженным, опустил взгляд.
— Нет, он ничего не сможет рассказать, — задумчиво продолжил я. — Дело в том, что в его мозгу нет критериев для сравнения. В его памяти, существующей даже в совершенно ненормальных условиях, отсутствует такой эталон для сопоставления всего, что он видит и помнит, как сравнение. Он захочет крикнуть окружающему его мраку, что только что видел нечто, не похожее на постоянно окружающий его мрак, но окажется неспособным произнести хотя бы слово. Новые образы будут беспомощно блуждать в пустыне его мозга, безуспешно пытаясь найти словесное выражение увиденному.
— Тебе, наверное, стоит… — попытался перебить меня доктор.
— Прошу вас, позвольте мне продолжить, доктор. Разве вы не чувствуете, что я нахожусь в пропасти, куда вы безуспешно пытаетесь спустить лестницу или бросить веревку, чтобы помочь мне выбраться на поверхность? Но, несмотря на страстное желание сообщить о произошедшем, рассказать свою жизнь, прожитую за один час, моя тайна останется со мной, и только отзвуки непроизнесенных слов будут глухо отзываться в моем сердце. Но если предположить, что за этот час я испытал или удивительный восторг, или ужасную боль, то сохранятся ли у меня воспоминания об этом? Уверяю вас, они сохранятся.
Но, поскольку эти ощущения боли или наслаждения были абстрактными и переживались только в душе, я всего лишь смогу крикнуть, что пережил нечто печальное или радостное.
— Мой малыш, — сказал доктор, — я не хочу обижать тебя, но ты рассуждаешь не как юноша, которому скоро исполнится двадцать лет, а как пятнадцатилетний мальчуган, прочитавший тайком от своего доктора несколько умных книжек.
И к чему нас приведут твои рассуждения, мой мальчик? Эти метафизические шарады утомляют мозг и только портят нам такой приятный сегодняшний вечер.
— Доктор, я всего лишь пытаюсь сказать вам, что все эти годы я жил в ином мире, совершенно не похожем на тот мир, в котором мы живем сейчас, и о котором я ничего не могу рассказать, потому что я чувствую себя пленником темной сферы… Ничего, ничего… Единственное, что осталось у меня — это абстрактная память, которую я с иронией называю памятью души.
— И только?.. — спросил доктор, вытирая проступивший у него на лбу обильный пот. — Только это?..
— Еще страх, невыразимый ужас, нечто невероятное, отвратительное.
Доктор Санторикс расстался с нами гораздо позже, чем рассчитывал.
Он не только постоянно дежурил возле меня; он стоял на страже возле моего разума. Он старался предугадывать мои мысли, утомляя меня широчайшим набором развлечений: рыбная ловля, теннис, бесконечные карточные партии, домино, триктрак, шашки… Но он отклонял шахматы, хотя и достаточно популярные в Голландии.
— Эта игра слишком утомительная для вашего мозга! — категорично заявлял он.
Однажды я застал его в баре; он был поглощен какой-то только что приобретенной книгой, на полях которой делал пометки.
Ночью я стащил у него эту книгу, чтобы посмотреть, что он написал в ней карандашом.
Книга оказалась популярным очерком, посвященным теории Эйнштейна. В подчеркнутом абзаце говорилось, что игрок в шахматы является привилегированным мыслителем, получившим, наряду с несколькими выдающимися математиками, возможность задуматься о четвертом измерении.
Эта фраза ничего мне не сказала, это были просто слова, но она что-то задела во мне; какие-то тайные струны завибрировали в моей душе, словно до нее донеслось приглушенное эхо таинственного колокола, затерявшегося в безграничном пространстве.
Самоконтроль…
Не знаю, кто придумал это слово-гибрид.
Возможно, это был маньяк, испытавший частичную амнезию, пытающийся всеми доступными ему способами вспомнить свои вчерашние мысли и поступки.
По сути, именно этим я и занимался тайком от Гертруды и доктора Санторикса…
Но я упреждаю события; для меня самоконтроль отнюдь не был игрой[61]…
………………………
Я заметно окреп к этому моменту. Укреплению моего здоровья в значительной степени способствовала частая рыбалка на борту «Прекрасной Матильды». Кобюс искренне хвалил меня за умение прекрасно управляться с лодкой.
— С месье Жаком за рулем можно ничего не опасаться, — говорил он. — Не страшны даже неожиданные шквалы, приносящие с запада отвратительные запахи Англии.
Гертруда была счастлива и даже начала гордиться моими успехами.
По поводу этой замечательной женщины я могу рассказать забавный случай, позволивший нам на несколько часов забыть вечную атмосферу неизвестного и таинственного, которой нам постоянно приходилось дышать.
Я уже упоминал, что мой приятель, рыбак Кобюс, был владельцем замечательного палубного баркаса «Прекрасная Матильда» и имел долю в рыболовецкой компании своего шурина «Новая звезда». Его небольшой дом, выглядевший коттеджем, располагался в низине между двумя дюнами; возле него, в небольшом пруду с пресной водой, всегда галдело множество водоплавающих пернатых.
Когда он познакомился с Гертрудой, он подумал, что его жилье одинокого мужчины излишне печально. Он решил, что только энергичная женщина способна по-настоящему оживить его существование; поэтому он предложил Гертруде руку и сердце. Гертруда едва не заболела от возмущения.
Напрасно мы с доктором пытались убедить ее, что замужество — дело естественное, достойное, и что Кобюса можно считать весьма приличным мужчиной, так что его предложение — большая честь для нее. Она со скандалом выгнала некстати появившегося жениха, угрожая ему страшными карами. Бедняга чудом уцелел, так как инстинкт самосохранения мудро посоветовал ему не дожидаться использования потенциальной невестой сковородок и другого тяжелого кухонного оборудования.
— Доктор, — как-то призналась Гертруда Санториксу, — ему крупно повезло, что он так неосмотрительно выдал свое тайное желание и благодаря этому уцелел; при одной только мысли, что мужчина может стать моим господином, я превращаюсь в разъяренную тигрицу.
Доктор постарался отделаться несколькими искусно завуалированными шутливыми замечаниями.
— Клянусь, я предпочла бы вместо замужества потерять обе ноги, — серьезно заявила Гертруда.
Несмотря на столь катастрофическую неудачу, Кобюс продолжал приглашать меня выходить в море на его лодке. Упорный, как все мужчины его профессии, он не потерял надежду. Иногда после удачной ловли, Кобюс пришвартовывал свою лодку у причала соседнего городка, продавал рыбу на местном рынке и на вырученные деньги устраивал небольшой праздничный вечер в таверне «У лукавого китайца».
Я с удовольствием сопровождал его, так как в этом баре пиво всегда было холодным, а полки за стойкой украшало множество разноцветных бутылок. Мы больше болтали, чем пили, пуская к потолку дымные кольца, и вместе с табачным дымом сами собой рождались веселившие нас чудесные фантазии.
Марта, хозяйка таверны, расставлявшая на нашем столе празднично расцвеченные бутылки, была эффектной брюнеткой с матовой кожей лица; она когда-то приехала сюда из какой-то азиатской страны с матросом, через какое-то время бросившим ее.
Она часами оставалась за стойкой, и ее взгляд терялся между тяжелыми бархатными занавесями; я уверен, что перед ее мысленным взором раздувались паруса судов, идущих то на юг, то на север, и в них воплощалось великое приключение.
Я был не единственным аборигеном, посещавшим «Лукавого китайца»; время от времени здесь появлялся тщедушный тип с гноящимися глазами, заметно хромавший; он всегда выпивал свой стаканчик старого схидамского вина[62].
Он обычно приветствовал всех присутствующих широким взмахом своей канадской шляпы; ему отвечали крайне небрежно, с оттенком презрения.
— От него несет мускусом, словно от зверя из яванских лесов, — как-то сообщил мне один из завсегдатаев, в прежние годы посещавший знойные края Востока. — Мне больше нравится запах рыбы, смолы и жевательного табака.
Однажды я увидел прикрепленный к зеркалу кусочек грязного картона, на котором прочитал:
Увидев, что я присматриваюсь к этому объявлению, Кобюс фыркнул:
— Вонючее животное!
Марта оторвалась от созерцания призрачных островов, обожженных солнцем, раздувающихся парусов и развевающихся флагов, и ее нежный взгляд остановился на мне.
— Мы возвращаемся к лодкам, мсье Жак, — обратился ко мне Кобюс. — Если хотите, подождите нас здесь, мы захватим вас, когда будем возвращаться.
Толпа рыбаков вывалилась на улицу, грохоча сапогами.
Я остался наедине с Мартой.
Произошедшее затем было очень простым, очень понятным, я бы сказал, психологически достоверным.
Ни слова не сказав, она вышла из-за стойки, подошла к моему столику, наклонилась и коснулась моих губ своими губами.
— Идем туда, — сказала она, кивнув на тяжелую занавеску, за которой скрывались жилые комнаты.
Энергично схватив меня за руку и едва не сломав при этом запястье, она потащила меня за собой.
Мы оказались в темной комнате; небольшая спиртовка отбрасывала фантомные отблески на странный предмет, оказавшийся старинным кофейником из красной меди, рядом с которым светились зеленые кошачьи глаза.
Следующая комната оказалась еще более темной; ее освещал только жалкий зеленовато-серый свет, сочившийся через небольшое окошко.
У меня возникло ощущение «дежа вю». Диван застонал под двумя опустившимися на него телами. Я вздрогнул от прикосновения материи, холодной и шершавой, словно кожа змеи.
Я смутно различал лежавшее на спине белое тело Марты. Моя рука отыскала ее грудь, большую, твердую и холодную.
— Твоя рука на моем сердце, — простонала она на экзотическом мелодичном языке, который, как ни странно, я понял. — О, как чувство этого облегчает мое существование!
Неожиданно возникшее неприятное ощущение становилось все более и более навязчивым.
Я отодвинулся от продолжающего вибрировать тела Марты. В сгустившихся сумерках язычок спиртовки заметно увеличился. Кофейник принялся негромко бормотать свою ритуальную песенку.
В зале для посетителей кто-то негромко откашлялся. Я вышел из-за стойки и оказался нос к носу с господином Герритом Хоутпенном, занимавшимся, как я запомнил, коммерческой информацией и морской страховкой.
Он ничуть не удивился моему появлению из глубины частной половины «Лукавого китайца» и его приветствие выглядело столь же непринужденным, как и обычно.
— Я надеялся увидеть вас здесь, — начал он. — Не могу ли я быть вам чем-нибудь полезным?
Я удивился.
— Но я не имею ни малейшего отношения к коммерции и не являюсь арматором!
— Да, конечно, эти два направления указаны в моей визитке, но я оказываю помощь по гораздо более широкому спектру видов деятельности.
— Пусть так, но я все равно не понимаю, чем же вы можете быть мне полезным?
— Вы не доверяете мне?
Марта бесшумно возникла за стойкой; выдававшие утомление темные круги под глазами делали ее глаза огромными. Господин Хоутпенн сам принес на наш столик два стаканчика можжевеловой водки.
— Вы не доверяете мне? — повторил он.
Чего он хотел от меня?
Очевидно, на мое общение с Мартой ушло довольно много времени, так как тихая улица за окнами бара заметно потемнела. Господин Хоутпенн в очередной раз наполнил наши стаканы. Потом он достал из своего портфеля бюллетень, в котором был заполнен какой-то вопросник. Я залпом опрокинул свой стаканчик.
— Как я вижу, вы крепко выпиваете, мсье Жак, — сказал он, и добавил, наклонившись ко мне: — Здесь довольно темно, но все же приглядитесь к Марте, она мне напоминает…
— Ну, ты! — воскликнул я, и неожиданно вспомнил, что однажды в определенной ситуации уже издал такой же возглас.
В сумраке возникли два языка огня, тянущиеся к потолку.
— Боск, мерзкий Боск, — заорал я, — я рассчитаюсь с тобой!
Я почти не различал его лицо в темноте, но услышал, как он ухмыльнулся:
— Бедный малыш, ты так и не научился правильно видеть? В этом нет ничего страшного, если прошло минут пятнадцать, но если пролетело несколько лет?
Я услышал, как заскрипел пол у него под ногами.
Внезапно из-за стойки послышалось жуткое бормотание, потом раздался шум падения тела, завершившийся отвратительной икотой.
— Сегодня для нас это не имеет значения; все происходит в другом времени, — произнес омерзительный голос.
Я наобум нанес сильнейший удар в пустоту, но мой кулак встретил какое-то препятствие; послышался крик боли.
— Да, господин Жак, у вас тут состоялась отличная попойка, — сказал, улыбаясь, Кобюс.
Я ошеломленно огляделся.
Я сидел в ярко освещенном зале «Лукавого китайца».
— Бедный господин Геррит, вы очень удачно заехали ему по физиономии, — сказал Кобюс. — Но он говорит, что не обижается на вас, несмотря на то, что у него из носа до сих пор течет кровь. Он считает, что вы набросились на него по пьянке.
— Я был пьян? — удивился я и провел дрожащей рукой по лицу. — Что здесь произошло?
Марта поведала мне своим мелодичным, но усталым голосом, что я на протяжении беседы с господином Хоутпенном не переставал опрокидывать стакан за стаканом можжевеловой водки, а потом как будто заснул. Потом я вскочил, заорал что-то невнятное и одним ударом отправил господина Хоутпенна в нокаут.
— Замечательно, — сказал Кобюс, добродушно рассмеявшись, — вы все больше и больше превращаетесь в одного из нас. Хороший удар по физиономии вонючему шакалу — это мне нравится, действительно, очень нравится… Марта, налей нам английского виски, только самого старого, какое найдется в твоем подвале…
Перед тем как я поднялся на борт «Прекрасной Матильды», чтобы забросить наши сети вдоль желтых от солнца песчаных отмелей, почтальон принес мне и незаметно передал два конверта с надписью: «вручить только лично».
Первое письмо было из Роттердама, от крупного детективного агентства, к которому я обратился с вопросами относительно господина Геррита Хоутпенна. Агентство сообщало мне, что это был серьезный, обстоятельный чиновник, в последние годы переживший семейные неурядицы и неприятные превратности судьбы. За этим текстом следовали перегруженные цифрами сведения о его гражданском состоянии, оказавшемся в полном порядке. Заканчивалось письмо несколькими гербовыми марками.
Второе письмо, по объёму заметно превосходившее первое, содержало рассказ о странном, даже магическом происшествии в небольшом провинциальном городке.
Одно из зданий было забросано большими камнями, брошенными неизвестной рукой. Сразу же после этого нападения здание загорелось; пламя, возникшее в двадцати точках одновременно, разбушевалось со страшной силой. В огне погибла служанка, а один юноша, спасенный из огня, лишился рассудка.
Во время тушения пожара вышел из строя единственный, имевшийся у пожарной команды, насос, что привело к подлинной трагедии, так как через несколько часов внезапно загорелась булочная. В пожаре, который долго не удавалось потушить, погибла вся семья булочника.
К письму прилагалась короткая записка господина Лудвига, директора местной школы. В ней директор сообщал, что в школе никогда не было ученика по имени Дэвид Боск.
Таким образом, я узнал о гибели несчастной Берты, моей первой тщедушной любовницы, с которой я общался, трусливо и тайком, в разных темных углах; узнал я и о странном, как будто нереальном, существовании Дэвида Боска, которого я, как мне хорошо помнилось, ежедневно видел на последней парте на протяжении всех лет моей учебы в этой школе.
«Прекрасная Матильда» раскачивалась на волнах, словно подвыпившая проститутка на тротуаре.
Сотнями щупальцев донный песок цеплялся за трал, которым рыбаки старались отнять у песка его обитателей.
Ватерлиния нашего суденышка постепенно опускалась по мере того, как наши сети раз за разом вываливали в лодку извлеченный из морских глубин скользкий урожай. Агония бьющихся на палубе камбал сопровождалась звучными шлепками; можно было подумать, что они прекрасно представляют, что присутствуют на последнем в их жизни спектакле, которому исступленно аплодируют. Пикша наполняла воздухом свое целлулоидное брюхо и ее рот колечком выглядел очень забавно; морские языки, упрямые и загадочные, незаметно подбирались к бортам, к которым и прилипали, приняв окраску древесины; потом их приходилось отдирать от бортов, как липкий пластырь.
Северное море казалось молочным, по нему катились небольшие опаловые волны, теснившиеся, словно сражаясь друг с другом за место под солнцем.
Угольщики из Халла и Гуля спешили наперегонки, почти касаясь друг друга бортами вопреки всем морским законам и обычаям, с пыхтеньем выбрасывая клубы дыма.
— Поднимаем трал! — скомандовал Кобюс.
Мышцы рыбаков едва не лопались от напряжения. Тросы, натянутые сильнее, чем струны арфы, вибрировали при малейшем прикосновении со звоном музыкальных кристаллов.
— Чудовищная тяжесть! — выдохнул сквозь зубы один из рыбаков. — Если в сетях столько камбалы, можно считать, что мы заработали не только на хлеб.
Неожиданно Кобюс выругался.
Он заметил в сетях яростно бьющееся упругое скользкое тело.
— Господи, ведь это же морская свинья! Она порвет наши сети!
— Отпустим трал! Может быть, дельфин сам выберется из сетей, не сильно их повредив!
Я вмешался и остановил рыбаков.
— Постарайтесь вытянуть его на палубу, Кобюс! Обещаю можжевеловку каждому, кто сколько сможет выпить! А если сети будут порваны, я заплачу за них!
— Ну, взялись, парни! — скомандовал Кобюс, явно старавшийся угодить мне.
Животное с глухим стуком упало на палубу, заваленную трепещущей серебристо-бурой массой упитанных жирных рыбин. Юнга подтащил добычу к моей скамье. Большое животное с маслянистой кожей лежало неподвижно, вероятно осознав бессмысленность сопротивления. Только его хвост продолжал судорожно дергаться и хлестать нас по ногам.
Животное показалось мне торпедой в оболочке из черной блестящей кожи. Я пнул его ногой, почувствовав упругое плотное тело. Животное жалобно пискнуло, словно полузадушенный воробей, вызвав смех рыбаков.
— Кобюс, — обратился я к старшему, — подай-ка мне твой нож.
В любую свободную минуту Кобюс принимался точить и направлять свой нож, используя натянутый канат, раковину мидии или подошву собственного сапога. В результате его нож всегда был острым, словно пронзительный крик.
— Дай нож, — повторил я.
Я подержал нож над влажной кожей животного, потом резким движением воткнул в него лезвие. Животное дернулось, но сразу же снова замерло. Из зияющего разреза на коже появилась кровь, густая и тяжелая, словно машинное масло.
— Вот тебе! — пробормотал я, словно охваченный злобой, и ударил снова. На этот раз нож рассек плоть до позвоночника.
Животное дернулось, его хвост полоснул по воздуху, словно плеть, и моя одежда покрылась брызгами крови.
— Вот тебе еще, еще! — хрипел я, рассекая трепещущее тело на большие розовые куски.
— Вот видите, мсье Жак, с каждым днем вы становитесь все больше и больше похожи на нас! — сказал Кобюс со своим обычным добродушным смешком.
Мне все же показалось, что его смех прозвучал фальшиво, да и на лицах остальных рыбаков я заметил весьма сдержанные улыбки.
Очевидно, моя жестокость показалась им странной и бессмысленной. Какое удовольствие мог получить городской господин в белом фланелевом костюме, пачкаясь в крови обычной морской свиньи? Тем более что убить ее можно было всего одним ударом.
Но красное схидамское вино из голубоватых глиняных кувшинов оказалось прохладным и приятным на вкус, и все быстро забыли кровавый конец безмозглого дельфина, из-за своей глупости попавшего в сети.
Ко мне пришел слегка озабоченный Кобюс с вопросом: не нашел ли я его нож, к которому он так привык.
— Такой прекрасный клинок, мсье Жак, вы ведь сами смогли убедиться в этом.
— Я не видел его, но вот тебе флорин, чтобы купить другой нож.
Он ушел, несколько успокоившийся, но было ясно, что он предпочел бы заполучить свой старый нож.
Потребовалось пять или шесть стаканчиков горькой настойки, три чашки кофе и хороший бокал старого схидамского, чтобы успокоить Кеетье, принесшую нам кровавую новость, взбудоражившую соседний городок.
Марта, хозяйка «Лукавого китайца», была убита этой ночью.
Убийство было совершено с непонятной жестокостью; по словам одного горожанина, ее зарезали, словно свинью, перерезали горло, вспороли живот и выкололи глаза.
— Что удалось выяснить про убийцу? — спросил я. — Известно, кто он? Есть какие-нибудь улики?
Говорили, что убийцей был, скорее всего, прежний любовник Марты, португальский матрос, которого на днях видели в городе.
— Конечно, виновником такого ужаса мог быть только иностранец, — заявила Кеетье.
Уныние охватило рыбаков.
Таверна «У лукавого китайца» была настоящей спокойной пристанью после тяжелых часов, проведенных в качающейся на волнах лодке под непрерывным дождем, на ветру, пронизывающем до костей.
Этим вечером мы расправились с множеством стаканчиков можжевеловой водки, смешав ее с разными сортами цветных ликеров, так что вечер показался нам почти приятным.
Кто-то пригласил к столу Кобюса, и Гертруда не выказала неудовольствия.
Кобюс рассказал, как свирепо я разделался с дельфином.
— Подумать только, что этой же ночью точно так же поступили с несчастной Мартой, — вздохнул он, и его слова можно было принять за шутку.
Кеетье засмеялась, и Гертруда поддержала ее, хотя тут же сказала, что случившееся ничем не напоминает шутку.
Наступившая ночь была тихой и ясной. На близком море то и дело вспыхивали зеленые огоньки. Я проводил Кобюса до мола. Здесь он принялся объяснять мне значение появлявшихся на юге и на севере огней, как постоянных, так и периодически вспыхивавших.
Я долго наблюдал за мраком, заполненным движущимися огоньками кораблей, показывавших световыми сигналами свое положение. Потом я незаметно уронил в воду нож Кобюса[63].
………………………
Уже некоторое время я пытался следить за оживленной беседой доктора Санторикса и Гертруды.
Я понимал не все, но улавливал, что в их разговоре словно лейтмотив то и дело повторялось слово «уехать».
— То, что так пугало нас, снова возобновилось, — хриплым голосом произнес доктор. — Это опять надвигается. Нужно уехать, уехать как можно скорее…
— Уехать, уехать… — повторила Гертруда, — но есть ли в этом смысл?
— Ах, здесь это снова овладеет им, — простонал доктор. — Но есть ли в мире такое место, где бы этот ужас не смог настичь его? Вот чего я не могу сказать…
— Я доберусь до края Земли, — свирепо заявила Гертруда. — Я буду переезжать ежедневно. Я пойду куда угодно с этим ребенком на руках, и этот кошмар всегда найдет меня рядом с ним.
— Нужно, — мрачно продолжал доктор, — не позволять ему общаться с людьми и, если потребуется, держать его в абсолютном одиночестве. Изолировать его не только от всех, но и от всего. Кто знает, где и в чем оно прячется…
— Скажите доктор, — встревоженно обратилась она к Санториксу, — может быть, вы знаете об этом больше, чем я? Эта… вещь… явление… Что это на самом деле?
Она говорила очень тихо, я почти не слышал ее.
— Скажите, ведь это началось с ним очень давно? Может быть, с момента его появления на свет?
Доктор покачал головой.
— Дело не в этом. Возможно, Жаку известно больше, чем нам, но он не находит слов, чтобы поделиться с нами. Может быть, существует страшный запрет, который связывает ему язык. Он помнит очень многое… И не все содержится только в его памяти… Он с уверенностью может сказать только одно: что это ужасно, отвратительно, мерзко…
— Ах, — простонала Гертруда, — не понимаю, почему такой нечеловеческий груз лег на плечи несчастного слабого ребенка?
— Да, моя дорогая, — задумчиво продолжал доктор, — на протяжении четырех лет Жак был для нас потерян… Вернее, была потеряна его душа. Она была пленником в страшном месте, которое даже представить невозможно. Как и почему она выбралась оттуда? Неужели это место, о котором я могу говорить с опаской, действительно позволяет такое неожиданное спасение, как было с Жаком? Но не рассчитывает ли оно, что беглец обязательно будет возвращен?
— Боже, — воскликнула Гертруда, — если так, то…
— Гертруда, разве нас не учили, что несущие на себе проклятие одновременно влачат за собой и атмосферу ужаса, на который они обречены навечно?
Бедная женщина тихо зарыдала.
Слушая этот разговор, я был совершенно спокоен, словно речь шла не обо мне, а о каком-то другом человеке, мне почти не знакомом.
— Так вот, Гертруда, — продолжал доктор, — его нужно изолировать. В особенности, поскольку именно в такой форме к нему всегда возвращается кошмар, его нужно изолировать от женщин.
Гертруда злобно заворчала, словно раненое животное.
— Если бы это зависело только от меня… — буркнула она.
— Да, это очень трудно, почти невозможно. Чувства юноши пробудились резко, словно по команде. И это пробуждение оказалось крайне опасным.
Гертруда тихо вздохнула.
Они долго молчали.
— Тебе придется очень нелегко, моя дорогая… — промолвил, наконец, доктор.
Внезапно Гертруда выпрямилась.
— Доктор, — сказала она, и я не узнал ее зазвучавший металлом голос, — я однажды сказала, что предпочла бы потерять обе ноги, лишь бы только… Но мой малыш Жак… Нужно постараться любой ценой, чтобы это не вернулось. И я сделаю для этого все, что смогу… Я не хочу, чтобы он снова оказался там, куда…
Я услышал, что они оба плачут.
Я посмотрел на свою комнату, толком ничего не видя перед собой, и на душе моей было смутно и сумрачно.
Я вспомнил вырезанную из какого-то журнала гравюру, приклеенную на обратную сторону дверцы шкафа в нашем старом доме. Она называлась «Мадам Фовар у императора Наполеона III».
Я сказал тогда:
— Гертруда, каждый раз, когда мне нужно заглянуть в шкаф, я вижу эту картинку и поражаюсь, как ты похожа на изображенную на ней даму. Иной раз, во время скучнейших уроков истории, я представлял тебя в облике гневной Юноны, сулящей неисчислимые беды то рассеянному разносчику из булочной, то неумелому водопроводчику.
Но вот Гертруда стала меняться; я увидел в странной, показавшейся мне почему-то эротической, обстановке ее огромные глаза, почувствовал нервную силу ее рук, ощутил ее тело, гибкое, как у пантеры, и неожиданно оно показалось мне великолепным произведением искусства.
Дорога проходила безлюдными лесами Арденн. В зеленой роще нас ожидала вилла.
Доктор Санторикс только что расстался с нами, пообещав, что присоединится к нам через несколько недель.
Прищурившись, я наблюдал за Гертрудой; так смотрит спортсмен на соперника, предчувствуя свою будущую победу. Я знал, что она, не до конца осознавая это, уже ощущала горячее дуновение будущей трагедии. Я заметил, что она, задремав, то и дело резко напрягается, словно ей угрожают чьи-то воображаемые руки.
Потом она замечала, что задремала; очнувшись, она легко касалась моих рук. Но, несмотря на происходившую в ней борьбу, ее глаза оставались чистыми, полными неземной любви к своему будущему палачу.
Нет, это не проявилось с первых же минут. Только через несколько дней у меня пропала надежда, что мой враг не последовал за мной в мое очередное убежище.
Я почувствовал его возвращение однажды вечером, когда сидел на нашей террасе и наблюдал, как в темном небе разгорается светящееся гало над расположенным неподалеку городом.
— Гертруда, — сказал я, — сегодня такой чудесный вечер; мне хочется прогуляться до города. Вернусь завтра утром.
Украдкой наблюдая за Гертрудой, я не мог не заметить, что она смертельно побледнела.
— Уже очень поздно, — неуверенно сказала она.
Мне захотелось пошутить.
— Эта страна — страна ангелов и святых, Гертруда, ты же знаешь это. Здесь никто не способен украсть даже куриное яйцо.
Я надел каскетку и увидел, как Гертруда ломает руки.
Я медленно направился к дверям.
— Всего доброго, Гертруда, до завтра.
— Нет!
Прозвучало это слово резко и энергично. Даже дверь, запертая на два поворота ключа, не выразила бы лучше решимость Гертруды.
Я улыбнулся с простодушным видом.
— Успокойся, Гертруда, ведь я уже давно не ребенок.
И я замолчал, хотя, конечно, это было жестоко, Гертруда дрожала, как тростник под ветром.
— Ты должна понять меня, Гертруда.
— Я понимаю, — очень тихо сказала она.
Она уже стояла передо мной. Вокруг ее рта образовалась горькая складка, но ее глаза оставались прежними — в них светились любовь и верность.
— Я понимаю, — повторила она.
Тогда я просто протянул к ней руку и расстегнул верхнюю пуговицу ее корсажа. Немного приоткрылось ее плечо. Смуглая, загорелая кожа.
Она вскрикнула, словно я причинил ей боль.
— Мсье Жак, я баюкала вас, когда вы были младенцем…
Внутренний протест встряхнул меня, словно рука гиганта.
— Прости меня, Гертруда… Я не хотел…
Незаметно скользнув к двери, она повернула ключ в замке.
Ее глаза не отрывались от моих. Она перестала дрожать. Медленно, но решительно она принялась расстегивать корсаж. Обнажились ее руки, сильные, загорелые, с темными тенями в подмышках…
Я стоял, оцепенев, пока на пол падали ее юбки и появились стройные нервные ноги, слегка задрожавшие в прохладном ночном воздухе. Жестко вцепившись в мою руку, она увлекла меня в спальню.
Вспышками в моей голове возникали воспоминания: страшная боль в сломанном запястье, когда всегда печальная Берта защищала свое тело, свою невинность; день, когда я ощутил в руке отвратительно тяжелую грудь Ромеоны; сумрачный вечер, когда надо мной склонилась Марта…
Пружины матраса застонали под тяжестью тела Гертруды.
Я посмотрел на нее: холодное лицо, стиснутые зубы… Мне показалось, что она молилась.
— Гертруда, — негромко произнес я.
— Иди сюда, Жак, — ответила она. — Так нужно.
Она глухо зарычала, словно в ней пробудилась неприступная добродетель, когда наши тела соприкоснулись, и сразу же резко отодвинулась от меня. Через минуту ее твердое мускулистое тело вплотную приблизилось ко мне, и наши ноги переплелись. Прядь жестких волос скользнула по моему лицу.
Я устремился к ней, одержимый упрямой дикой силой.
Она громко закричала от неожиданной боли.
Если бы я мог надеяться, что когда-нибудь на меня снизойдет чистая заря искупления, то и тогда я со стыдом и угрызениями совести вспомнил бы эти отвратительные моменты любви и тут же обратил бы к небу свой ужас перед невероятным наслаждением, которое доставило мне страдание такого близкого мне человека, как Гертруда.
Вначале ее физическая боль, такая сильная, такая жестокая, показалась мне сладкой; ее стиснутые зубы волчицы скрипели от невыносимой муки. Иногда ее нервы не выдерживали, и она испускала крик, похожий на проклятье.
— Жак, ты меня убиваешь! Жак, Жак, ты рвешь меня на части!
Потом она униженно, с неожиданными слезами, просила, чтобы я не сердился на нее.
Притворившись, что сплю, я слышал, как она тискает свой живот, шепотом повторяя при этом:
— Ох, как мне больно! Боже, как мне больно!
На рассвете она тихо поднялась, чтобы спрятать в самом недоступном месте белье, запятнанное кровью.
Через некоторое время ее крепкие мышцы девственницы в возрасте начали расслабляться от ласк, и она сказала мне, что почти не испытывает боли. От этого мое наслаждение притупилось, и моя капризная сущность подтолкнула меня к более тонкой и более острой игре.
До сих пор Гертруда молча соглашалась на жалкую роль вьючного животного, несущего груз любовных утех. Будучи женщиной, она автоматически признавала, что ее женственность возлагает на нее определенные обязанности. В то же время, поскольку ее страдания уже не имели для меня смысла, я начал относиться к ней не как к рабыне для ночных забав, а как к любимому существу.
Я подолгу целовал ее бледные губы, я придумывал новые ласки, наполнявшие ужасом ее невинную душу, я украшал розами ее вечернюю наготу, завесив лампу полупрозрачным шелком, я зажигал благовония, горевшие с тихим потрескиванием у подножья похотливых статуэток. Уверен, эти ухищрения могли очаровать любую гордую принцессу Востока.
Что касается Гертруды… Когда я засыпал на ее обнаженной груди, мне чудилось, что я улавливаю отголоски бури, бушевавшей в ее оскверненной душе.
— Жак, — со слезами говорила она мне иногда, — но ведь я люблю тебя совсем не так!
И тогда я лицемерно просил у нее прощения, клялся, что прекращу эту противоестественную связь.
И тогда она отворачивалась и с ужасом смотрела на отражавшиеся в облаках огни близкого города.
Она уговаривала меня никуда не ходить, неловко ласкала меня, намекала на страстные ночи в ближайшем будущем. Однажды я разбудил ее и спросил, помнит ли она, что когда-то была согласна скорее потерять обе ноги, но не принять предложение Кобюса.
— Да, конечно, — прошептала она. — Я была готова скорее…
Она спохватилась и начала извиняться за свою глупость.
— Я ничего тогда не знала… Я люблю тебя, Жак…
— Мсье Жак, очень странно, что доктор Санторикс не приезжает, я давно написала ему…
— Да, Гертруда… Наверное, он очень занят…
Я украдкой присмотрелся к Гертруде. Лицо у нее осунулось, но при этом она заметно пополнела. Иногда, забывшись, она негромко стонала.
— Ты заболела, Гертруда?
— Нет, мсье Жак.
Известие о нашем друге пришло через три недели после начала нашей тревоги.
Наш замечательный доктор Санторикс не приедет. Он вообще больше никогда не приедет. После апоплексического удара он навсегда оказался прикованным к инвалидному креслу. Парализованный, лишенный интеллектуальных способностей, он мирно доживал свою жизнь в санатории среди солнечных холмов.
Доктора Санторикса заменил его ученик, доктор Зелиг Натансон. Улыбчивый еврей, он сразу же завел разговор о своих сказочных гонорарах. Разумеется, он получил от меня то, на что рассчитывал.
Он внимательно осмотрел Гертруду, время от времени восторженно восклицая:
— Это очень редкий, хотя и не невозможный случай — нерожавшая женщина в сорок шесть лет!
Потом он с очаровательной улыбкой заявил, что Гертруда беременна.
Она стала громадной, ее тело достигло нереальных размеров.
Однажды, на восьмом месяце беременности она, проснувшись утром, прижала мою руку к своему животу.
— Я не ощущаю его живым, — сказала она. — Он умер этой ночью.
Она родила через неделю. При этом присутствовали доктор Натансон и старая акушерка из города.
На свет появился огромный ребенок с головой, похожей на глобус, со стиснутыми, словно от ярости, кулачками и закрытыми глазами, весь синий. И мертвый.
Акушерка со сдержанным отвращением взяла гомункулуса на руки и сбрызнула его водой.
— Нарекаю тебя… ну, скажем… Этьеном, — произнесла она.
Потом она проворчала:
— Никогда точно не знаешь, в чем тут дело, ясно только, что он такой же мертвый, как сухое дерево.
Почти сутки Гертруда молча испытывала нечеловеческие страдания. Потом она закричала так громко, что хрустальные подвески на люстре зазвенели, раскачиваясь, и долго не могли остановиться.
— Жак!
Ее дыхание заметно слабело с каждой минутой; раздувшаяся грудь показалась из-под рубашки, и из нее брызнула струйка молока. Потом, наклонив голову к плечу движением маленького ребенка, она умерла.
Берта, сгоревшая заживо во время непонятного пожара.
Убитая Марта.
Гертруда, скончавшаяся после чудовищных родов.
«Всем, кто полюбит тебя в обмен на свою душу и содрогание своей плоти, ты подаришь смерть в самом отвратительном облике».
Не знаю, прочитал ли я эту глупую фразу, произнес ли ее кто-нибудь возле меня, родилась ли она в глубине моего загадочного Я?
Мне кажется, что страшной ночью, в безымянном кошмаре, в невероятной тайне, от которой я не переставал отворачиваться, жуткий голос швырнул вослед мне это проклятье.
Дождь лил, не переставая, барабаня по крыше с ровным шумом швейной машинки.
Доктор ушел. Я не сожалел об уходе этого вежливого и сдержанного человека.
Меня больше огорчил уход акушерки, решительно заявившей, что она не собирается проводить ночь с усопшими, и если кто-то хочет, чтобы над его покойниками был совершен традиционный обряд прощания, то он не должен оставаться вдали от людей, словно одинокий волк.
Но, так как я по-царски отблагодарил ее за незначительную помощь, а потом угостил ее хорошей стопкой жгучего, словно огонь, арманьяка, она немного смягчилась и сказала, что в этом доме она чувствует себя больной, и что в нем есть что-то темное, что-то такое…
— Что именно? — удивился я.
— Ну, что-то непонятное, но очень плохое, — и она неопределенно помахала рукой.
Едва я остался со своими мертвецами, как сразу же почувствовал, как это «что-то» зашевелилось возле меня.
С того приснопамятного вечера, когда я возвращался домой вместе с Боском, мне, несмотря на все трагические происшествия, никогда не доводилось ощущать возле себя присутствие непонятного врага. Пожалуй, только за исключением минутного кошмара в «Лукавом китайце».
Ночное преступление, смерть во время родов, рождение маленького уродливого мертвеца — эти события были способны вывести меня из себя, но они не выходили за рамки естественных для человеческой жизни ситуаций; они могли вызвать отвращение, но не были способны вызвать страх.
Но то, что только что случилось со мной, порождало Страх. Страх омерзительный, от которого вы не могли избавиться, несмотря ни на силу ваших мышц, ни на остроту вашего интеллекта. Наверное, вам легче было бы достать с неба луну…
Смерть Гертруды оставила жуткий беспорядок на нашей вилле. Армии грязных чашек оккупировали все столы и тумбы, с ними смешались отряды пустых стаканов; ожили пятна ржавчины на кухонной утвари. Вдобавок ко всему, над взлохмаченным ветром парком без остановок лил бесконечный дождь. Из окна салона со старинной мебелью в арабском стиле я видел заросшую кустарником равнину, влажную и гниющую, над которой клубился туман.
Жизнь покинула равнину. Черное пятно хищной птицы на фоне облака выглядело прыщом на одутловатой физиономии. Я заметил нескольких голубей, устремившихся в заросли, после чего пейзаж устало смирился с полным отсутствием движения.
Внезапно тишина в доме разбилась, словно хрупкий сосуд. Послышался неясный, печальный шум.
«Это, конечно, Гертруда», — подумал я и поднялся наверх, в темную комнату, где спали мои мертвецы.
Впрочем, они продолжали спать. Младенец выглядел большим свертком пеленок в импровизированной колыбельке, Гертруда, похудевшая, с пожелтевшим лицом, выглядела очень серьезной.
«Тем не менее, это они шумели», — подумал я, после чего у меня пропало какое-либо любопытство.
Я вернулся в салон и плеснул себе немного арманьяка в изящную чашку из розового фарфора.
Вдали на равнине, четко выделяясь на отмытом дождем горизонте, появился странный движущийся предмет. Мне удалось разглядеть большое насекомое, рывками передвигавшееся на четырех тонких лапках.
— Противное существо, — пробормотал я. — Но ему потребуется не меньше двух часов, чтобы добраться до виллы.
Два часа, потраченных на уничтожение великолепного напитка, должны были обеспечить мне мужество, необходимое для схватки с неизвестным чудовищем.
Я услышал, как кто-то тяжелый и неловкий прыжками поднимался по лестнице, но мое любопытство не проснулось.
Чудовищное насекомое постепенно приближалось по равнине, исхлестанной дождем.
Я все еще не различал детали, но уже понял, что это существо было жутко уродливым.
Я в очередной раз отхлебнул из розовой фарфоровой чашки и громко высказал нелепое предположение, что как бы невероятно это существо не выглядело, его следовало считать естественным творением природы.
Я понял, что эта фраза была произнесена мной специально для существа, шевелившегося на кухне рядом с салоном.
Неясное побрякивание ополаскиваемых чашек, плеск льющейся воды, стук расставляемых по полкам кастрюль заполняли кухню. Я услышал, как чиркнула спичка по коробку, потом через несколько минут послышалось пыхтенье закипающего чайника.
«Это Гертруда, — подумал я. — Всего лишь Гертруда».
Шум усилился. Мне показалось, что кто-то передвигает на кухне что-то тяжелое.
— У меня осталось всего восемь бутылок арманьяка. Какая жалость… — пробормотал я.
Чайник перестал пыхтеть под сурдинку и пронзительно засвистел.
Странное создание, уже достигшее лужайки, теперь быстро двигалось к дому. Мне оно показалось очень громоздким.
Я почувствовал, что через кухонное окно еще кто-то кроме меня следит за необычным животным, шлепавшим по грязи. Хозяйственная деятельность на кухне ускорялась по мере приближения существа, как будто ритм их передвижений был связан мистическим образом.
Небольшая складка местности скрыла существо от моих глаз. Обитатель кухни замер на мгновение, но потом его активность резко усилилась, как будто он спешил закончить к определенному сроку какую-то крайне важную работу.
Бредущий к дому силуэт стал виден отчетливее.
Теперь я все понял и успокаивающе помахал рукой в сторону существа на кухне.
Ко мне двигался гроб для Гертруды, который тащили на себе двое мужчин.
Вошли два крепких парня, добродушных и забавных.
Они уложили в желтый гроб закоченевшее тело Гертруды, показавшееся мне странно большим.
Потом, повернувшись ко мне спинами, они торопливо заработали молотками, звучавшими, словно похоронные гонги.
Я видел их фигуры, сгорбившиеся над гробом; ритмичные взмахи их рук напоминали движения манекенов.
Когда я остановился возле люльки с ребенком, я увидел, что он открыл глаза. Глаза светились, как раскаленное докрасна железо.
— Что такое? — воскликнул я.
Меня никто не услышал. Молотки рабочих стучали слишком громко.
— Мы забыли про малыша, — сказал один из них.
Они пристроили ребенка между рук Гертруды.
Я заметил, что его глаза, уже затронутые разложением, казались пустыми пузырьками. Из них вытекала красноватая жидкость.
Я услышал, как один рабочий шепнул товарищу:
— Эй, глянь сюда! Это же создающая чудовищ!
Немного удивившись, я пробормотал:
— Смотри-ка, вот, значит, в чем дело!
Молотки продолжали выстукивать дьявольский танец марионеток.
Из семи бутылок арманьяка опустели уже шесть!
На улице по-прежнему лил дождь. За окном сгустилась темнота. Стекла оставались прозрачными, их хорошо протерли воском.
Какие замечательные парни — веселые, разговорчивые…
Один из них сложил песенку, соответствующую обстановке, и мы принялись горланить ее хором:
— Чтобы не заснуть, — сказал я, — нам нужно пить кофе, пока он горячий…
Отличный кофе, поставленный на прикрученное пламя примуса. Замечательный горячий кофе, приготовленный Гертрудой. Он всегда ждет меня на столе, когда я возвращаюсь из школы в четыре часа.
Я узнаю вкус этого кофе. Такой кофе может приготовить только Гертруда. Я растроган.
Кухня убрана, вся утварь расставлена по полкам.
Мы откупорили седьмую бутылку.
— Я вас принял за большое черное насекомое, — смущенно сообщил я.
Они вежливо успокоили меня, посоветовав не расстраиваться из-за подобной ерунды.
— Встречаются, — сказал один из них, — весьма достойные насекомые…
Дождь снаружи продолжает упорно стучать по крыше. Он стучит, словно пальцы ребенка.
На верхнем этаже раздается страшный грохот, сотрясающий дом. Это гроб. Он мечется по комнате, словно тигр.
Он разносит в щепки мебель, будто превратился в античный таран. Шкафы разваливаются, зеркала со звоном кастаньет разлетаются брызгами стекла.
Мы бурно аплодируем каждому очередному удару.
Гроб скачет, как будто взбесившись; так может прыгать водолаз со свинцовыми подошвами, если у него ноги связаны вместе.
— Не беспокойтесь, этот гроб из хорошего дерева, он выдержит, — говорит один из парней.
— И, потом, мы его надежно заколотили, — добавляет второй.
На столе стоит последняя бутылка.
Я раз десять вносил задаток за место на каком-нибудь трансатлантическом пароходе, направлявшемся то в Индокитай, то в Рио, то еще куда-нибудь.
Испанский или голландский сотрудник пароходной компании ставил красным карандашом большую галочку на лежащем перед ним плане, объясняя мне с улыбкой фокусника, что это моя каюта.
Но я так и не тронулся с места. Я вовремя понял, что мир кажется большим только если смотреть из Европы. Стоит пересечь Атлантику или оказаться в Коломбо, как мир съеживается и начинает душить вас, словно превратившись в пыльный чердак.
Сегодня утром я проснулся из-за уличного шума на площади Республики.
Париж дохнул мне в лицо своим воздухом, насыщенным запахом бензина. Ах, запах каждой столицы мира всегда sui generis[65], что позволяет мне думать, что каждый город является самостоятельным живым организмом, состоящим из множества сложных клеток, таких, как у человека. Или же города состоят из отдельных существ, подобных термитам. Это трусливые спруты, жадно присосавшиеся к коже Земли.
Париж пахнет свежими дрожжами, кофе и цикорием; Лондон — мастикой для полов; Амстердам — старой покрытой плесенью мебелью; Копенгаген — раздавленной земляникой; Берлин — фосфором; Бремен — аптечной ромашкой; Прага — дыханием чахоточного больного.
Я не могу понять, почему, просыпаясь на берегу Балтийского моря в пахнущем гнилыми водорослями воздухе возле старых немецких или шведских барок, я иногда внезапно ощущал упрямый аромат тубероз?
Странствия захватили меня. Я бежал — но куда и от кого? Или от чего? Мог ли я знать ответ?
Ребенком, на бесконечной солнечной улице, я иногда мчался, словно жеребенок, чтобы проверить, всегда ли за мной следует моя тень? Наконец, задыхаясь и выбившись из сил, я останавливался и оглядывался, надеясь увидеть плоский силуэт своей далеко отставшей измотанной тени, валяющейся на солнечной мостовой.
Но разве сейчас я занимаюсь чем-то иным, а не бегством от грязной тени своей души?
Да, но что это за тень?
Странствия. Я мог бы представить их в виде простейшего уравнения, составными элементами которого будут банальные сцены из пьес парижских театров: вот улица с домами свиданий в Тулоне, вот девушки, джин и розовые шляпки, залитые голубым светом на Камершиал Роуд[66], вот отвратительный грязный переулок в Бресте, на котором находится старая тюрьма, вот нелепые пустынные улицы Антверпена…
Этот поезд…
Он несется в неизвестность, описывая кривые, он должен пройти через городок, когда-то небольшой, но теперь разросшийся.
Ах, это не имеет значения…
Добравшись до него, я постараюсь уснуть, хотя бы в привокзальной гостинице…
Меня никто не узнал…
Служащий на вокзале вежливо приветствовал меня… Оказалось, нет, не меня, а какую-то проходившую мимо даму.
Большая светящаяся реклама заливала оранжевыми неоновыми лучами, за неимением прохожих, пустую привокзальную площадь с «Универсальными магазинами Блана».
— Мой красавчик, — проворковал голос за моей спиной. — Мой малыш, которого я буду любить.
Запах грязной церковной паперти… Она бросала мне в затылок одно слово за другим. Наверное, в поезде она вылила на себя флакон дешевых духов.
— Никто не узнал меня, — громко сказал я. — Хотя, нет…
Пробежавшая мимо меня крыса, словно скользившая на колесиках, а не на лапках, нырнула в дыру, и оттуда на меня сверкнули розовые глазки. Мне показалось, что я узнал Жерома Майера. Но это была всего лишь крыса, обыкновенная крыса из сточной канавы.
Мы вошли через заднюю дверь, прошли светлым коридором, пропахшим свежей краской, и оказались в очаровательном будуаре.
Я уже знал, что должно произойти, и был спокоен и почти рад.
— Я сейчас, быстро наведу красоту, — сказала она, скрываясь за занавеской из старого розового бархата.
Диван показался мне на редкость странным, похожим на сильно вытянутое широкое и глубокое кресло, с сильным запахом кожи, к которому примешивался тонкий аромат больших подушек из розового шелка, подобранных в тон портьерам и панелям.
— Иду, иду, — донеслось до меня из соседней комнаты.
Я встретил ее в поезде, она вцепилась в меня, словно уличная девка, и сразу же сообщила цену, но…
Но, несмотря на свет бесконечности, затопивший мою душу, я знал, что иду верным путем, предписанным мне судьбой. И я принял предложение с пылкостью юного любовника, чем удивил и очаровал ее.
Я валялся на диване, небрежно перебирая безделушки, валявшиеся на туалетном столике.
Изящная китайская бритва в виде серпа заставила меня восторженно воскликнуть.
— В чем дело, мой маленький нежный друг? — прозвучал ее голос, дружелюбный, но с ноткой подозрительности. — А вот и я!
— Эта вещица показалась мне очень красивой, — сказал я, протянув к ней изогнутое лезвие из светлой стали.
Она склонилась надо мной.
— О, — сказал я, — мадам Буллю!
Мне хотелось, чтобы все закончилось без ее ужасных криков. Но возможно ли обойтись без них?
Судьба жестко определяет рамки происходящего, включая каждую свойственную этому происходящему мелочь.
Понимаете, в мире все предопределено заранее, начиная с орбиты гигантской звезды Бетельгейзе и кончая микроскопическими судорогами электронов.
Почему вы думаете, что у нас все произойдет иначе, мадам Буллю?
На ней была пижама, вышитая нитями из серебра и красного золота.
— Ромеона, — сказал я, — все соседи действительно ушли? И в доме никого не осталось?
— Да, — ответила она. — Я закрыла ставни. Помоги мне нести мою боль.
Я осторожно вышел из маленькой комнатушки, в которой зародилась моя тревога, и спустился по лестнице, устланной ковром, похожим на светящийся снег.
На первом этаже ощущалось тепло недавнего человеческого присутствия.
Я протянул руки к ее груди.
— Она сильно увеличилась со вчерашнего дня. Она поглотила все мои силы.
Я простонал:
— Она тяжелая, она невероятно тяжелая…
— Только твоя рука способна облегчить мою участь.
— Я слышу шаги на улице, Ромеона.
— Они не войдут сюда, потому что твоя рука облегчает мои муки.
Она перевела покрасневшие глаза на дверь.
— Они не появятся, пока твоя рука останется на мне.
Послышалась суматошная беготня множества людей, звон сабель, короткие приказы, крики ужаса.
— Они нашли Эркенслаха, — невнятно, словно издалека, пробормотала она.
— Вот как!
— Да, мертвого…
Ее грудь напряглась, словно туго надутый шар.
— Поддержи ее, — умоляюще прошептала она.
— Я больше не в силах поддерживать ее, Ромеона.
В ее глазах вспыхнуло отчаяние.
— Но так надо, так надо… Иначе они придут, — прошептал ее черный рот.
— Ух, и что же это такое? — ухмыльнулся кто-то позади меня.
— Ромеона, — взмолился я.
— Что за глупости! — свирепо прошипела она. — Ты бы лучше помолчал, Маго!
— Маго будет молчать, — извинился голос.
— Это всего лишь реклама шампанского, — сказала она.
Тень облегчения скользнула по вульгарному лицу.
— Это время, когда можно расслабиться, — пробормотала она. — Время, когда у людей кончается рабочий день. Время, когда можно улыбнуться в ожидании близкого вечернего отдыха и ночного сна, когда можно окончательно забыть дневные страхи, дневную ненависть.
Она проговорила эти слова, словно прочитала молитву, которую твердит деревенская нищенка, забившаяся в темный угол церкви.
— Дай отдохнуть своим рукам, мой друг, я больше не страдаю, и с улицы не доносятся опасные звуки.
Она лежала неподвижно, облаченная в свет умирающего вечера.
За оконными стеклами осторожно заколебались языки пламени. Я не знал тайны, которую скрывают эти окна, и Ромеона иногда пристально смотрела на них своими покрасневшими глазами, но сейчас она дремала, избавившись от страданий.
Свет распространился, закрыв пространство призрачной вуалью.
Мое сердце успокоилось. Я подарил ей свою улыбку, она тихо зашептала что-то, словно высказывая пожелания.
Меня разбудила Ромеона.
— Прислушайся, — сказала она.
— Кажется, это шум дождя, — сказал я. — Или это ветер, прилетевший с гор?
— Это люди, — возразила она.
Улица вскипала черной злобой.
Я почувствовал, как побледнело мое холодное лицо.
— Они зовут тебя, — прошептала она.
— Ромеона, — взмолился я, — прогони их, прогони скорее, и я оставлю твою грудь в своей руке, даже если не смогу выдержать ее тяжесть.
— Ничего, если мы продолжим? — прошептала она.
— Твои глаза! Если ты взглянешь на них, твой взгляд станет непроницаемым барьером! Даже для их подозрений.
— Ах, мои глаза… Ладно, можешь посмотреть на них.
Под потолком вспыхнула жалкая лампочка.
— Ромеона! — закричал я, пытаясь оттолкнуть надвигавшуюся на меня омерзительную физиономию. Страшные черные круги под глазами, из которых сочится гной…
— Сейчас, — грустно сказала она, — во мне живы только голос и сердце.
В царивших в комнате сумерках я различал только бесформенную массу, более темную, чем темнота.
Внезапно дом зашатался, словно на него налетел торнадо; послышался грохот ударов во входную дверь.
— Откройте! — злобные крики перемежались со стуком.
Я спустился в темный вестибюль; теперь между мной и бушевавшим на улице гневом оставалась только содрогающаяся под ударами дверь.
Раздался пробежавший холодом по спине протяжный вопль, как будто на улице стая волков завыла на новую луну.
— Смерть ему!
Оконные стекла вибрировали, разбрасывая цветные лучи, словно волшебные призмы.
Дверь зашаталась под ударами какого-то тяжелого орудия; мерзкие ругательства, изрыгаемые нападавшими, обожгли мне уши.
Удары топоров и молотов и бешеные вопли сливались в сплошной грохот.
С камина упала статуэтка Будды, подняв облако пыли.
— Ты готов? — спросил меня Боск.
Это был мой одноклассник, мой спутник, мой посредник; он давно напоминал мне доктора Зелига Натансона и кого-то из двух работяг, появившихся у меня с гробом…
Он строго смотрел на меня, и в его голосе пропали нотки иронии. Он тихо произнес:
— Идем, Жак!
— Я иду… Но я устал, очень устал.
Со второго этажа донеслись невнятные жалобы; бесформенная масса скатилась по лестнице к моим ногам.
— Я страдаю, о, как я страдаю! — жалобно стонала груда лохмотьев.
Бледное лицо Боска повернулось к хнычущей грязной куче. Я не заметил жалости на его лице.
— Ты надеешься, что тебе не придется расплачиваться с хранительницей этой двери?
— Оставь его мне, — пробормотала несчастная.
— Нет, — неожиданно прозвучал чей-то безжалостный голос. — Сейчас ты воплощаешь любовь, а через секунду будешь воплощать ненависть.
Я увидел повернутое ко мне странное измученное лицо, по которому словно волны пробегали следы чьих-то мыслей и чувств.
— Берта! — прорыдал я. — Марта!.. Гертруда!.. Ах, Гертруда… малыш…
Я с ужасом отвернулся от страшной раны на горле.
— И дама Буллю, — прохрипел я.
Я увидел невероятные сцены ночных трагедий, услышал хрипы агонии на пустынных улочках, почувствовал запах крови в заброшенных особняках… Передо мной вереницей промелькнули жалкие номера отелей с постелями, залитыми кровью… Я увидел тела уличных проституток, искалеченные умелой рукой и брошенные на поживу бродячим псам на грязных пустырях. Услышал голоса уличных разносчиков газет, выкрикивавших на французском, английском, немецком, голландском или шведском языках новости о преступлениях, обнаруженных на заре.
Внезапно от двери с треском отлетела доска, и через дыру я увидел кипевшую за дверью дикую толпу с фонарями и факелами.
— Идем же, — повторил Боск.
Он схватил Маго, статуэтку из зеленоватого камня, и швырнул ее в окно. Стекло разлетелось на мелкие осколки.
Часы отбили двенадцать серебряных ударов. Я увидел, что за разбитыми окнами простирается туманная дорога, словно пробитая в толще неподвижного дыма, сливающаяся вдали в одну линию, исчезающую в неописуемом красном зареве.
— Смотри-ка, — сказал Боск, — даже здесь встречаются блудные сыны.
Он печально улыбнулся.
— Я иду следом за тобой, — сказал я.
У меня на сердце воцарились тишина и покой.
Я еще услышал, как разлетелась в щепки дверь и в прихожую ворвалась толпа. Но у меня под ногами уже лежала дорога из черного бархата, и рев человеческого бешенства долетал до меня издалека, словно последнее дыхание легкого бриза, пробегающего по ветвям высоких яблонь, четко выделяющихся на фоне тихого вечернего неба.
Иблис, или встреча с падшим ангелом — Iblis, ou la rencontre avec le mauvais ange
Старуха в зеленом платке — La vieille au fichu vert
Возможность выбора — Trois… pour faire un choix
В тот раз, когда судьба впервые свела меня с ним…
Тогда мне было шестнадцать, я еще бегала в короткой юбочке, и у меня была густая грива золотисто-каштановых волос, сиянием окружавших мою голову.
Я не знаю, почему наш преподаватель, славный старикан с всегда набитым табаком носом, страстно любивший античность и клявшийся всегда только Гомером, задал нам такую странную тему сочинения, как «Посещение порта»? Ведь никогда раньше он не позволял нашему творческому воображению блуждать за пределами Фермопил и биографий царей и героев Древней Греции.
Неужели судьба, обычно покорно следующая воле Всевышнего, иногда разыгрывает иллюзорную забывчивость и позволяет себе благосклонно отнестись к проискам Дьявола?
Небольшое судно ожидало очереди перед сухим доком. Оно явно провело много времени в северных водах, и его вплоть до красного пояса на трубе сверкающим слоем покрывали кристаллики соли.
Какой-то мужчина выскочил из рубки, словно выброшенный пружиной, отшвырнул ногой змеившийся по палубе трос и спрыгнул на набережную.
Возившийся возле лебедки выпачканный в масле машинист окликнул его, обратившись к нему на фламандском, как к штурману.
Тот бросил в ответ короткую фразу, прозвучавшую, как ругательство, и машинист исчез.
Перед моими глазами находился ахтерштевень, на котором большими белыми буквами было написано название судна: «Иблис»
Мужчина заметил мой взгляд, присвистнул и сказал:
— Это не так, калоша называется «Ибис». Идиот, которому было поручено написать название, принялся развлекаться и добавил одну букву, испортив название и потратив уйму отличной белой краски.
Я ошеломленно смотрела на стоявшего рядом со мной юного бога в синей куртке, мохнатом свитере и фуражке с блестящим козырьком.
Его голос показался мне удивительно глубоким; он прозвучал, словно хрустальный рог; уверена, что ни у одной женщины не могло быть столь изящно очерченных губ, как у него.
Я не запомнила нескольких пустых фраз, которыми мы обменялись, но мои глаза навсегда сохранили его облик, как самую большую драгоценность.
Я повернулась и ушла, решив, что никогда больше не увижу человека, с первого же мгновения заставившего меня страдать; тем не менее, дойдя до поворота, я оглянулась.
Игра света и теней превратила его в необычное, удивительное существо; левая половина его фигуры, освещенная солнцем, была светлой и безупречно чистой, тогда как правая оставалась в тени и казалась зловещей и мрачной, словно ночь.
Учитель раскритиковал мое сочинение, и он был прав, потому что ни один порт еще не был описан так сухо и бесцветно.
Через несколько дней я уронила с полки журнал, в который никогда не заглядывала. Он раскрылся на статье, из которой я узнала, что Иблис[67] был порожден четырьмя стихиями, и для него не находилось места в демонологическом каталоге. Не демон и не ангел, но существо крайне опасное, в видениях прорицателей он являлся в облике крылатого существа, одно крыло которого было белым и сияющим, словно снежная вершина, а другое оказывалось мрачным, словно самая глубокая бездна.
Ах, мое сердце, мое бедное сердце!.. Ах, мой бедный старый учитель, спящий под бормочущими елями на унылом пригородном кладбище! Вы предали порицанию мое неудачное сочинение, но как глубока была ваша мудрость, позволявшая вам верить в опасный союз высших существ и смертных! Спустившись с Олимпа, или поднявшись из Тартара, они посещают нас.
Мое сердце, мое бедное сердце!..
Я встретила его на узкой Соборной улице.
Он взял меня за руку, задержал ее в своей руке, и мы сразу же отправились в удивительное, загадочное путешествие в непонятном пространстве.
— Я ищу здесь, — сказал он, — в этих старинных строениях, окно, в котором двадцать лет назад заметил отблески огня. Средневековая лавочка, вероятно, бедная кондитерская. Меня привлекло стоявшее на полке блюдо с небольшими пирожками.
Я вошел и позвал хозяина, так как за прилавком никого не было. Потом я заглянул в заднее помещение. Тишина. Темные комнаты с красными бликами на стенах. Ни одной живой души. Помещения в духе Рембрандта населяло только призрачное пламя.
Я взял несколько пирожков, не оставив деньги, объединив грех обжорства с грехом воровства. Когда я вернулся через некоторое время, так как меня терзал неоплаченный долг, на мой призыв снова никто не откликнулся.
Никаких лакомств на полках не оказалось, как, впрочем, и должно быть в призрачной кондитерской.
Он покачал головой — привычный жест, чтобы прогнать меланхолию.
Я заметила, что у него в руке была чудесная сумка, набитая воспоминаниями и тоской вместе с его прошлыми увлечениями, от чар которых он не мог избавиться никакими заклинаниями. Там находились Чосер, Диккенс, картинки Эпиналя[68], одна очень старая книга…
— Смотри, — сказал он, — я тебе подарю самую красивую эпинальскую картинку, способную очаровать глаза и сердце и удивительно правдоподобную — это «Красавица и чудовище».
Он повлек меня через готический пейзаж. В ноябрьских сумерках часовня Матери Семи скорбей светилась подобно не очень яркому маяку.
Низкие, на уровне земли двери, у которых задвижками и запорами служили инструменты пыток; высоко над землей стены прорезали узкие окна, зарешеченные, словно в надетых проволочных масках, над которыми висели пышные гербы.
Мы приняли правила игры, удивительно отчетливо вспоминая тексты и действия, восстанавливая цепочку времен в их странной последовательности.
Как в прошлом, он принялся жонглировать голубками и вампирами, демонами и девушками-цветками, софизмами и символами, рыбками и числами, солнечными лучами и тенями. Его действия казалось мне настоящим фейерверком!
Блестящая вариация на старую тему эмоции, которую извлекаешь из прошлого невредимой, трепещущей, со всеми ее умолчаниями и паузами.
На мою долю оставалось волшебство.
Вернулись наши каравеллы радости и их спасительные гавани; замок Тристана причалил к венецианской набережной, засверкали аметисты, появились тени, дорогие для тех, кто любит приключение; возродилась душа книг, аромат чая, тяжелый запах хищников. Душа моего старого платья из китайского шелка, аромат лотоса и дымок опиума; призраки с пьяного корабля, напялившие на себя маски селедок.
— Я вижу, — сказал он, — вижу привал на краю майской ночи, браслеты из ягод боярышника на твоих детских запястьях. Новый год, туманный, красный и зеленый на морском берегу…
Из дней нашей юности, брызжущих счастьем, мы создали калейдоскоп роз, таких ослепительных, что на наших глазах выступили слезы, но мы продолжали смеяться. Бедные иллюзионисты, наши трюки оказались неудачными…
Тогда наши души принялись играть на арфах, и это оказалось роковой ошибкой; наши сердца, лишенные балансира, очутились на натянутом над пропастью канате. Жуткое достижение!
В этот момент чудесная фантасмагория оборвалась, мы вернулись на землю. Судя по всему, весьма своевременно.
Он спросил меня:
— Ты счастлива? У тебя есть друзья? Есть цветы? Конфеты?
Я убедила этого багдадского принца, что все это у меня есть. Он был разочарован — бесконечно, до страдания, так как хотел видеть меня одинокой и лишенной всего, чтобы иметь возможность одарить меня всеми мыслимыми радостями.
Чтобы отвлечься, он спросил у меня, не существовал ли когда-то в этом месте колдовской тупик.
Это можно было расценить, как нахальство — ведь неподалеку отсюда находилась улочка Дьявола.
— Что ты помнишь об этом, девочка?
— Я помню больше, чем могла бы запомнить за сотню лет.
— Стареть… Нет, нужно идти вперед, дитя мое.
Мы по-прежнему находились на извилистой улочке возле собора, башня которого закрывала небо, но под нашими ногами искрились россыпи звезд.
— Стареть…
Я снова с ужасом услышала глубокие звуки хрустального рога, которые донес до меня морской ветер, и я поняла, что тот, кто столько лет находился рядом со мной как мой немного загадочный спутник, был бессмертен.
Я увидела, что у него одно крыло белое, а другое черное.
Из своих крыльев он сделал для меня колыбель и принялся баюкать меня в этой колыбели.
Я задремала; он поцеловал мой лоб, мои губы, мои веки, поцеловал, может быть, несколько дерзко, но, скорее, с благоговением, словно перекрестил меня.
Но реальность была одновременно сном. За решеткой, окружавшей богатый особняк, дремал шекспировский сад.
Рядом с монастырем, прислонившись к нему, возвышалась изящная молельня XVIII века. Под аркой золотого винограда стояла девственница в платье для причащения. На цепочке у нее на шее висело наивное перламутровое сердечко.
Как бы это ни показалось невероятно, но из древних камней полилась музыка. В тени древних стен, сопровождаемая журчанием фонтана, зазвучала прелюдия Баха.
Он сказал:
— По этим улицам ходило множество одухотворенных личностей. Как только ты появляешься здесь, они окружают тебя, ты оказываешься во власти магии. Разве не волшебство привело тебя ко мне, мое юное создание?
Здесь все становится легким и возможным — великие творения, бурные страсти, самое нежное и самое постыдное достигают здесь величия.
Но как только ты уходишь отсюда, очарование пропадает. И ты снова сталкиваешься повсюду с посредственностью, с мелочностью, с пороком…
Он опустил голову; и мне показалось, что на глазах у него появились слезы. Он плакал, как плакал Иблис, черный ангел, друг Христа, огорченный своим бессилием как в добрых, так и в злых делах.
Под аркой собора он преподнес мне букет, протянул его со своей улыбкой, блуждавшей на его чудных губах, и это было двадцать лет назад.
Он протянул мне книгу, очень старую книгу. Потом волшебство покинуло нас, и он растворился в первых тенях надвигающегося вечера.
Всю свою юность я отдавала этому существу все мысли, все надежды, верила только в его свет, превратила его в божество своего сердца, не думая ни о времени, ни о пространстве… И теперь этим вечером я была наказана.
Этим вечером, когда я потеряла его навсегда.
Я чувствовала себя усталой, раздавленной, разбитой тяжелым грузом воспоминаний.
Стоящая на краю камина лампа льет розовый свет на очень старую книгу, которую я не смогла прочитать и не прочитаю никогда, потому что это гримуар.
Невидимая рука перелистывает страницы, одну за другой. Я чувствую тревожное опасное присутствие; существо, более прозрачное, чем воздух, склоняется над книгой.
Он рядом, чудесный и жуткий инкуб, лишенный своего дневного великолепия; и сейчас, в полночь, я могу почувствовать взмахи его черного крыла.
Свет лампы слабеет, ночные вампиры пьют последние крохи света.
Прощай, мой друг, подаренный мне морем, мой чудесный товарищ майских троп, мой нежный гид по магическим улочкам, прощай мой друг-человек.
От тебя же, бога, ангела или демона, я не жду жалости.
О, мое сердце, мое бедное сердце…
Эту часть польдера называли Пятачком — несколько квадратных миль суши между двумя небольшими бухтами. Во время высоких приливов ее почти целиком затопляло море; пересеченная редкими еле заметными тропинками, протоптанными среди зарослей папоротника и песчаных дюн, она считалась надежным местом для успешной охоты на водоплавающую дичь.
Вспугнутый бекас обычно взлетает здесь прямо из-под ног охотника, и заряд дроби настигает его прежде, чем он начнет свои воздушные виражи. Легкой добычей для охотника на Пятачке становятся кряквы, крохали, красноголовые нырки, чибисы и ржанки. Если бы не коварные ловушки зыбучих песков, охоту здесь следовало считать занятием, недостойным для благородных спортсменов.
Я редко посещал этот край, так как не относился к числу страстных охотников, но старый Сиппенс, мой давнишний приятель, с которым мы частенько общались в кабачке «Два флага», только и мечтал неделями, чтобы подстрелить здесь утку, из которой потом он готовил восхитительное рагу.
— Для нынешнего сезона не характерны высокие приливы, — утверждал он, — и вода не заливает удобные тропинки; даже легко перевеваемые ветром дюны становятся твердой почвой. Главное — избегать встречи со старухой в зеленом платке.
Надо сказать, что мне частенько приходилось слышать об этом призраке Гонта и прибрежных равнин. О нем много рассказывали от Бушота до Филиппина и даже в Ассенеде, где народ отличается недоверчивостью и трезвостью мысли, но никто никогда не утверждал, что встречался с ним.
Этот призрак в облике небольшой старушки в зеленом платке считался чудовищем, жаждавшим крови и безжалостно убивавшим бедных смертных, рискнувших прогуляться ночью по Пятачку. Тела несчастных всегда оказывались жестоко изуродованными.
Вот уже много лет никто не осмеливался бродить ночью по этим заболоченным местам, где опасность повстречаться со страшным существом считалась более чем реальной.
Нелепая случайность привела к тому, что меня здесь застали сумерки. Около четырех часов я вспугнул двух больших крякв, прятавшихся в густой траве. Я сбил их удачным дуплетом, после чего решил закончить охоту, так как в моей сумке уже лежало шесть крохалей и пара бекасов.
Я направился в сторону плотины, но был вынужден внезапно остановиться.
Похоже, что старый Сиппенс или соврал мне, или что-то перепутал, утверждая, что сезон был более сухим, чем обычно.
Дорогу мне перегородил быстрый поток глубиной более фута. Мне пришлось идти в обход, что сильно удлинило мой путь. Я оказался перед путаницей незнакомых мне тропинок, петлявших между небольшими водоемами. К тому же, эти тропинки, ведущие к ближайшей проселочной дороге, пересекали территорию, насыщенную водой и превращенную в сплошное болото.
Народная мудрость утверждает, что беда одна не приходит; метров через двести моя нога попала в трещину между двумя камнями, и я почувствовал острую боль в ступне.
Классическое растяжение обрекало меня на убогое ковыляние, тогда как мне предстоял еще весьма длинный путь. Вечерние сверчки завели свои стрекочущие песни, когда я добрался до заросшего ельником холма, находившегося в центре болотистой равнины. Я рухнул на сухой песок, положил рядом ружье и снял сумку, после чего разулся и внимательно осмотрел невыносимо ноющую ногу. Она сильно распухла, и ее кожа приняла фиолетовый оттенок.
Солнце опускалось за кроны далеких тополей, и я мог рассчитывать еще примерно на час до наступления темноты. Словно мне назло поднялся резкий ветер, набежавший на Гонт; он пригибал кусты и гнал перед собой тяжелые тучи, явно стремясь как можно скорее покончить с вечерним светом.
Немного отдохнув, я решил двигаться дальше. Но попытка натянуть обувь на распухшую ногу ни к чему не привела, и мне стало ясно, что идти дальше я не смогу.
Я понял, что оказался в безвыходном положении и растерянно огляделся. На окружавшую меня равнину начали опускаться вечерние тени.
Внезапно на расстоянии выстрела от холма я заметил небольшую избушку. Я не очень хорошо знал Пятачок, и поэтому не очень удивился существованию жилья в этой дикой местности. Тем не менее, мне потребовалось протереть глаза, чтобы удостовериться в реальном существовании строения, так как я представлял, что фламандские польдеры способны порождать миражи подобно африканской саванне или полярной тундре.
«Странно, что никто ничего не говорил мне об этой лачуге», — подумал я, и поставил в уме еще один минус хитрому Сиппенсу.
Небольшой домик показался мне очень ухоженным, с аккуратно побеленными известью стенами и покрашенными зеленой краской ставнями; легкий дымок над короткой трубой поднимался к первым звездам, и за стеклами окон колебались блики огня в очаге.
Ковыляя с большим трудом, я спустился с холма; хорошо утоптанная тропинка, усеянная перламутровыми обломками раковин, вела меня прямо к жилью.
Добравшись до низкой изгороди, окружавшей строение, я окликнул обитателей хижины. Очевидно, ее жителей нельзя было назвать чуткими на ухо, так как на мой зов никто не откликнулся.
Подковыляв к двери, я толкнул ее, и она распахнулась, показав мне довольно скромную, но в то же время показавшуюся мне весьма уютной обстановку.
Посреди комнаты стоял натертый до блеска стол в окружении нескольких стульев и низенькая молитвенная скамейка; мягкое кресло ютилось возле камина, в котором горели куски торфа и несколько тонких поленьев.
На стене против входной двери висели старинные часы с эпинальской картинкой на циферблате; они отсчитывали секунды взмахами маятника. Под часами поместилась прялка, а с балки свисали связки лука и окорока копченой ветчины.
Несмотря на то, что я еще несколько раз повторил призыв к хозяевам жилья, единственные признаки жизни подавали только часы и огонь в камине.
Снаружи быстро опускались сумерки, и языки огня в камине с трудом разгоняли сгущавшиеся внутри хижины тени. Я заметил на камине стеклянный подсвечник, в который была вставлена сальная свеча.
— В крайнем случае я заплачу, — пробормотал я и зажег свечу.
На столе лежала небольшая, но толстая книга; я разглядел, что это был альманах Сноека за 1772 год.
— Черт возьми, — пробормотал я. — За этот экземпляр библиофилы отдали бы хорошие деньги!
Когда большая стрелка часом подходила к двенадцати, я услышал стук трости с металлическим наконечником, натыкавшейся на камни. Через несколько мгновений дверь отворилась, и тонкий голосок сердечно поприветствовал меня.
— Я еще издали заметила вас, — произнес голосок, — и мне показалось, что вы ранены. Какой вы молодец, что устроились поближе к огню и зажгли свечку!
Я увидел, что в комнату вошла небольшими шажками старушка, показавшаяся мне на редкость очаровательной. На ее лице с немногочисленными морщинами, обрамленном серебряными буклями, улыбались голубые глаза, излучавшие совершенно детское простодушие. Она была в чистой аккуратной одежде, фасон которой показался мне устаревшим; впрочем, фламандские крестьяне десятилетиями сохраняют приверженность к моде прошлых лет.
Она сразу же занялась моей больной ногой.
— Ну, могу вас успокоить, — проворковала она, — ваша нога не выглядит сильно пострадавшей, и чтобы вылечить ее не потребуется колдовской дар. Впрочем, у меня где-то завалялось волшебное снадобье!
Из небольшого шкафчика она достала кусок белой материи и флакон из толстого синего стекла. Когда она вытащила пробку, по комнате распространился приятный запах травяной настойки.
— Это отвар буквицы, замечательной буквицы, и еще кое-каких трав, секрет которых мне довелось узнать…
Едва она нанесла снадобье на мою ногу, как боль прошла, и опухоль начала уменьшаться.
— Через час вы забудете, что у вас с ногой что-то случилось, — заявила старушка, осторожно погладив ногу. — А теперь самое время немного перекусить.
Если ужин моей очаровательной хозяйки ограничился несколькими зернышками риса, то я лихо расправился с солидной порцией рисовой каши с корицей и черным сахаром, а также с несколькими большими ломтями ветчины и удивительно мягким хлебом.
Я предложил заплатить за все, но она категорически отказалась.
— Вы здесь не в харчевне, мой юный друг, — сказала она. — И, поскольку нам вскоре придется отправиться на прогулку, вам нужно будет выпить нечто очень полезное перед дорогой.
— О какой дороге вы говорите? — поинтересовался я.
— Полная луна нынче светит, словно корабельный прожектор, — ответила она, — а у меня еще есть хороший фонарь. Так что я сама отведу вас к плотине.
Она налила мне в стакан напиток, который назвала укрепляющим; я отхлебнул глоток, и сразу же почувствовал, словно во мне вспыхнул приятный огонь. Она и сама отпила несколько капель эликсира, после чего извлекла из кладовки большой фонарь, заправила его маслом и зажгла с помощью зажигалки. Закончив подготовку, она сообщила, что готова стать моим проводником.
Ночь, как она сказала, действительно была лунной, и все вокруг было видно почти так же хорошо, как днем.
Маленькая и хрупкая, старушка бодро шагала впереди меня; фонарь раскачивался у нее в руке.
Моя нога перестала болеть, и я с удовольствием и благодарностью сообщил ей об этом.
— Ах, какие пустяки, не стоит об этом вспоминать, мой юный друг!
Впереди уже была видна плотина. Внезапно я заметил появившийся в стороне огонек, словно кто-то шел в том же направлении, что и мы, пользуясь таким же фонарем. Я сказал об этом старушке, но она рассмеялась и покачала головой.
— Мой дорогой невежественный друг, если бы это был человек с фонарем, то его можно было заранее считать пропавшим, подобно камню, упавшему в глубокую воду; он сейчас идет мимо холма, на котором живут тысячи крабов, а поэтому в здешней местности нет ничего более опасного, чем этот холмик. Но это обыкновенный блуждающий огонек, который играет роль светильника на лягушачьей свадьбе.
Мы подошли к плотине, и я увидел освещенное изнутри окно харчевни «Два флага», приглашавшее замерзших путников в тепло и уют.
— Доброй вам ночи, — сказала немного странным тоном моя благодетельница. — Мне остается пожелать вам приятных снов, мой юный друг.
Поспешно произнесенные мной слова благодарности никто не услышал, так как фонарь в руке старушки уже терялся вдали, словно блуждающая звезда.
— Наконец-то вы вернулись! — воскликнул Берт Нильс, хозяин кабачка, едва увидев меня.
И он сразу протянул мне стакан с горячим грогом, почему-то показавшимся мне необычно неприятным на вкус.
— Неужели вам не нравится мой напиток? — встревожился Берт.
— Прошу простить меня, он хорош, как всегда, но мне только что пришлось выпить нечто совершенно восхитительное, в сравнении с чем любое другое питье покажется дождевой водичкой.
И я рассказал о своем приключении.
Берт некоторое время молчал, а потом негромко выругался.
— Скажите, а у этой старушки было что-нибудь обмотано вокруг шеи? — спросил он, настороженно присматриваясь ко мне.
— По правде сказать, я не смогу вам ответить, так как не обратил на это внимания. Хотя, действительно, теперь мне кажется, что перед тем, как провожать меня, она набросила на плечи легкую зеленую шаль.
— Старуха с зеленым шейным платком! — завопил Берт так громко и неожиданно, что я вздрогнул. — И вы живы!
— Наверное, только потому, что вы родились в воскресенье, — произнес кто-то рядом хриплым голосом.
Я действительно родился в воскресенье, о чем и сообщил присутствующим.
— В таком случае она просто ничего не могла сделать с вами, — проворчал старик.
И он указал тощим пальцем на окно, за которым простирались унылые ланды.
— Я никогда не встречал ее, и мне остается только благодарить за это Всевышнего, иначе я ни за что не дотянул бы до своих ста лет, — продолжал старик. — А вот мой отец, когда был молодым, видел ферму в том месте, где ее видели вы, господин Гюстав. На ферме жила семья Трампенсов, и это были нехорошие люди, грубые и скупые.
Старшую в этой семье звали Леоной; она из-за денег убила своего мужа и троих сыновей. Причем речь шла о небольшой сумме в три десятка голландских флоринов. Ее повесили на церковной площади в Бушоте, и в день казни на ней был зеленый шейный платок. Она даже поругалась с палачом, который хотел снять его.
— Да, эту историю часто рассказывают в нашем краю, — сказал Берт. — И каждый решает сам, верить или не верить истории о старухе в зеленом шейном платке. Кстати, где вы потеряли Сиппенса?
— Сиппенса? — с удивлением переспросил я.
— Когда начало смеркаться, а вы все не возвращались, он отправился искать вас. Он взял большой фонарь и сказал, что дойдет до холма с крабами.
— Боже небесный! — воскликнул я, подумав о блуждающем огоньке.
Сиппенс так и не вернулся.
Мы нашли его только через неделю. Его тело, почти полностью увязшее в грязи, удалось обнаружить только благодаря собакам, которых одолжил нам бургомистр. Выглядел он жутко, так как скелет оказался почти полностью очищен от плоти.
В этих местах водятся громадные голубые крысы, и если не убрать тело как можно быстрее, то это зверье с мощными челюстями мгновенно изуродует останки до неузнаваемости.
Наверное, я мог бы не упоминать, что больше никогда не видел на Пятачке даже следов фермы и моей спасительницы.
Тщательное исследование архивов мэрии Бушота позволило мне выяснить, что ферма, действительно существовавшая на Пятачке, была давно разрушена во время страшной бури; от попавшей в нее молнии строение вспыхнуло, «словно вязанка хвороста, пропитанная маслом», как написал чиновник в сообщении о происшествии.
Я закончу свой рассказ словами Берта Нильса: каждый решает сам, верить или не верить рассказанному.
В сражении при Ватерлоо из легендарного каре в живых остались только три солдата: Мурон, Лафай и Перрен. Перрен, ветеран, служивший еще при Пишегрю[69], не любил Наполеона, которого считал виновником смерти своего командира, но горестно оплакивал поражение Франции.
Мурон и Лафай, отупевшие за десять лет службы и пережившие за последнее время немало трудностей в Германии, мечтали только о возвращении домой.
Ночь на 8 июня застала троицу на дороге в Брабансон, где бродили толпы крестьян, вооруженных вилами и ненавидевших французов; в кюветах валялись десятки трупов с перерезанным горлом или вспоротым животом.
Лафай первым заявил, что не сделает ни шагу дальше; ноги у него были стерты до крови, а от усталости дико болели не только мышцы, но и кости.
Сидя на придорожной скамье, он тупо смотрел вслед своим товарищам, быстро потерявшимся в сумерках.
Через несколько лье от этого места Перрен с руганью рухнул на землю. Мурон хотел помочь ему подняться, но тот проклял все и всех и потребовал, чтобы его оставили в покое.
Таким образом Мурон остался в одиночестве; не зная верной дороги, он продолжал свой путь в неизвестность.
Вернувшись во Францию, он занялся торговлей вином и пряностями. Потом он женился на богатой вдове, хотя был на тридцать лет моложе ее. Супруга вскоре скончалась, оставив мужу все состояние.
Через пять лет после Ватерлоо Эжен Мурон превратился в богатого, пресыщенного жизнью дельца, с презрением воспринимавшим человечество и его удовольствия; в то же время он испытывал странную ностальгию и с печалью вспоминал трудные, но славные боевые дни и своих друзей Лафая и Перрена.
Он не сомневался, что эти бравые парни давно превратились в прах; тем не менее, Мурон испытывал сильнейшее желание как можно больше узнать о их судьбе.
Он потратил большие деньги на расследование, но на все запросы официальные лица с сожалением отвечали, что сведения о них отсутствуют, не забывая при этом прислать счета для оплаты.
Однажды утром он занял место в почтовом дилижансе, направлявшемся в Брюссель. Оказавшись в этом прекрасном старинном городе, он устроился в отеле на улице Монтань.
Гостиница была переполнена, но разумно израсходованные флорины позволили Мурону получить место в небольшом подсобном помещении, куда удалось впихнуть кровать.
Он с трудом уснул на жесткой постели с грубым бельем, безрезультатно пытаясь укрыться от свирепых сквозняков. Очень скоро его разбудил непонятный непрекращающийся шум.
Проснувшись, он попытался понять происхождение этого шума; ему показалось очень странным, что мешавшие ему спать звуки больше всего напоминали жадное торопливое чавканье.
Кто же мог предаваться ночному обжорству в жалкой комнатушке, где с трудом разместились кровать и небольшой комод?
Возле него на комоде хозяин гостиницы поставил большую лампу фирмы «Карсель»[70], сильно прикрученный фитиль которой позволял использовать лампу в качестве ночника. Мурон вывернул фитиль, и комнату залил яркий свет.
В комнате никого не оказалось, но неприятный шум мгновенно прекратился.
Раздраженный Мурон снова приглушил свет, но сделал это так резко, что лампа погасла.
Чавканье сразу же возобновилось, и Мурону показалось, что оно стало заметно громче. Он уже собирался встать, чтобы вызвать работника отеля, когда услышал тихий разговор:
— Мягкое, но слишком соленое! — прошептал один голос.
— Его мало, его слишком мало… Вот, если бы их было трое! — жалобным тоном прошептал второй голос.
Внезапно нечеткие дрожащие голоса принялись напевать глупую песенку на мотив известной мелодии Гретри[71]:
— Ну, подождите, — рявкнул Мурон, — сейчас вы получите троих, чтобы сделать выбор!
Голоса сразу же смолкли, и Мурон смог наконец заснуть, да так крепко, что его разбудили только горячие лучи утреннего солнца.
Когда он заканчивал завтрак в роскошном обеденном зале, из смежной комнаты послышались звуки клавесина.
Мурон едва не подавился куском ветчины, так как узнал надоедливую мелодию, так мешавшую ему спать ночью.
Рассвирепев, он отбросил салфетку и кинулся в соседний салон.
Увиденное там мгновенно заставило его сменить гнев на милость. За клавесином сидела удивительно красивая девушка, нежные руки которой искусно перебирали желтые клавиши старинного спинета.
— Простите, — пробормотал он, — но эта мелодия…
Девушка рассмеялась, и ему показалось, что зазвенел колокольчик.
— Это одна из наименее удачных мелодий Гретри, а поэтому извиняться должна я за свой выбор. Но эта мелодия очаровала меня очень давно, когда я впервые услышала ее в исполнении двух старичков, моих дядюшек, Зеноба и Леонара!
— Значит, вы должны знать слова этой песенки! — сказал Мурон. — Я был бы рад услышать, как вы поете ее.
Девушка отрицательно покачала головой.
— К сожалению, я не знаю слова. Мои дядюшки, древние, словно вороны святой Гудулы[72], распевали ее такими хриплыми голосами, что их понять было просто невозможно.
В дороге, в чужой обстановке, знакомства завязываются быстро. Мадемуазель Маерль, возвращавшаяся с курорта, собиралась вернуться в Бреду, свой родной город, но по пути хотела на несколько дней заглянуть в замок своих дядюшек, шевалье ван Эрналстеен.
— Замок немного пострадал во время войны, — рассказала девушка, как от победителей, так и от побежденных, но это не изменило характера его хозяев, очаровательных гостеприимных людей. Если когда-нибудь прихоти ваших дорог приведут вас в эти края…
Мурон поймал мяч на лету.
— Я собирался в ближайшее время двинуться на север, — рискнул он, надеясь на удачу.
— Вы собирались проезжать через Малин и Льер?
— Я действительно планировал подобный маршрут, — отчаянно соврал старый вояка.
Девушка захлопала в ладоши.
— Значит, у меня будет надежный спутник, — простодушно обрадовалась она. — Завтра я собиралась отправиться в дорогу на почтовом дилижансе, и я знаю, что в нем есть свободное место.
— В таком случае я смогу познакомиться с вашими достойными дядюшками, — рассмеялся Мурон. — Надеюсь, они сообщат мне слова этой песенки.
Девушка тоже рассмеялась и сказала, что два пожилых джентльмена никогда не оставляют свое логово, находящееся в стороне от большой дороги, а поэтому с радостью готовы приютить любого путешественник.
— Короче говоря, вы будете желанным гостем в замке, — заключила мадемуазель ван Маерль.
Путешествие оказалось замечательным во всех отношениях.
Они пообедали в Малине, в широко известной харчевне, прославившейся блюдами из птицы и прекрасными винами; в сумерках они оставили позади Льер с его звонкими колоколами. Дилижанс, в который запрягли свежих лошадей, бодро помчался по вечерней дороге.
Уже ночью кучер, хорошее настроение которого обеспечила небольшая сумма, сделал крюк, чтобы высадить наших путешественников перед высокой чугунной решеткой, за которой простирался великолепный парк.
Старый лакей в ливрее, встретивший их с факелом в руке, открыл им ворота и провел по аллее, усыпанной мелким гравием с Рейна, к просторному перрону перед замком.
Затем он пригласил их в богато меблированный салон, где зажег для них добрую дюжину больших свечей.
Мадемуазель Маерль извинилась перед гостем:
— Так как я здесь почти член семьи, то я сама сообщу моим дядюшкам о вашем визите и проведу вас к ним. Я оставлю вас на пару минут, надеюсь, вы не успеете соскучиться. На столе рядом с вами стоит графин с портвейном и лежат сигары, которые позволят вам незаметно провести короткое ожидание.
Портвейн оказался просто великолепным, а курить такие замечательные сигары Мурону давно не приходилось. Поэтому он некоторое время бездумно наслаждался вином и сигарами, но вскоре почувствовал легкое беспокойство. Минутное ожидание непонятным образом затягивалось. Неожиданно он испуганно вскрикнул — свечи в зале странным образом погасли все сразу, и он очутился в полной темноте.
Некоторое время он сидел, ожидая, что кто-нибудь из слуг придет ему на помощь, но не услышал никаких звуков, которые могли свидетельствовать о наличии в замке хотя бы одной живой души.
Занервничав, он достал из кармана зажигалку.
Ее жалкий миниатюрный огонек оказался не в силах разогнать окружавший его мрак, но с его помощью он все же смог добраться сначала до окон, оказавшихся наглухо закрытыми массивными деревянными ставнями, а затем и до дверей, таких огромных и тяжелых, словно они играли роль ворот, защищавших вход в церковь. К тому же, они оказались запертыми на ключ.
В этот момент долетевшие издалека звуки заставили его вздрогнуть.
Где-то в замке хриплые жуткие голоса затянули старую песню:
Слова песни сопровождались мощными аккордами клавесина. Последние звуки инструмента прозвучали нелепым диссонансом, похожим на смех гиены.
Мурон бросился всем телом на дверь, пытаясь вышибить ее, но только разбил себе плечо, словно ударился о скалу.
Огонек зажигалки еле светил, и мрак вот-вот должен был одержать над ним верх.
Неожиданно за дверью послышался разговор:
— Оно слишком соленое, это так.
— Чего вы хотите, мой дорогой Зеноб — шесть лет в кадке для засолки.
— К тому же, оно слишком долго лежало, и стало очень жестким, мой дорогой Леонар!
Затем воскликнула молодая женщина, но ее голос прозвучал невероятно свирепо:
— Трудно сделать выбор между двумя… Нужно иметь троих!
Жалкий огонек зажигалки погас, и в этот же миг яркий луч света, упавший на лицо, ослепил Мурона.
Сквозь слепящую пелену он различил что-то похожее на голубую молнию, устремившуюся к нему.
Он уже не почувствовал удар топора, раскроившего ему голову.
В роскошно убранном зале, освещенном несколькими факелами, в которых сгорало ароматное масло, за столом сидели два старика с жуткими физиономиями, и молодая женщина с лицом свирепой тигрицы. Они жадно пожирали большие куски кровоточащего мяса.
Старый слуга, суетившийся вокруг стола, с завистью поглядывал на испачканные кровью тарелки.
Когда обедавшие отодвинулись от стола, а слуга освободил его от посуды, женщина села за клавесин и принялась наигрывать мелодию старинной глупой песенки.
Один из стариков пробормотал:
— Как справедлива эта поговорка, согласно которой все хорошее должно существовать в трех экземплярах, мой добрый Зеноб!
— Вы трижды правы, мой дорогой Леонар, — ответил ему, тяжело отдуваясь, второй старик.
Этот роман, опубликованный в «Еженедельнике Авербоде», был подписан именно Джоном Рэем.
«Фламандские фильмы»
«Блуждающие огоньки сатаны»
Роман ужасов. (
Удольфские тайны.
Сульт, Никола Жан де Дье, (
Граф Фридрих Вильгельм фон Бюлов (
Кернер Карл Теодор (
«Лира и меч». (
Тюрьма Уормвуд-Скрабс (
Пожелание удачи. (
Он (
Плоская кожаная сумка у военных в XVII–XIX веках.
Господин!.. Господин офицер!.. (
Рождество. (
Меч у меня на левом боку… (
Пес, собака. (
Дворец в Генте, в котором останавливался французский король в изгнании.
Ваше превосходительство… Прошу вас… Прошу вас. (
Дурак, идиот. (
Почётное общество Грейс-Инн (
Никталопия (от древнегреческих слов «ночь», «слепой» и «зрение») — расстройство, при котором затрудняется или пропадает способность видеть при недостаточном освещении, например, в сумерках.
Одна из центральных улиц Эдинбурга.
Уильям Питт Младший (1759–1806) — на протяжении почти 20 лет был премьер-министром Великобритании, причём впервые возглавил кабинет в возрасте 24 лет, став самым молодым премьер-министром Великобритании за всю историю страны.
Английский военный корабль, на котором Наполеон после второго отречения отправился в Англию, надеясь получить политическое убежище у своих бывших врагов. Трудно было ожидать, что он окажется таким наивным…
Водяная улица. (
«У друзей бутылки». (
Лягушачий пруд. (
Лес гробов. (
В сказке Шарля Перро «Синяя Борода» Анна, сестра жены Синей Бороды, нарушившей запрет и обреченной на смерть, высматривает с башни, не едут ли братья, появление которых спасет сестру.
Помогите, ради Бога! (
В ветхозаветной мифологии герой библейской книги Иова. Подвергнутый Господом испытанию, Иов лишился семьи, здоровья, имущества, но не утратил веры. С одной стороны, это символ богобоязненного многострадального и терпеливого человека, а с другой — образец крайней бедности.
Часть рассказов, входящих в данный сборник, а именно: Кинг-Сайл, Ужас Северного моря, Лик полюса, Спайдер-мастер, Колетта, Три дома, Лама и тигр — опубликована в других томах собрания сочинений Жана Рэя.
Веретенник — крупный кулик из семейства бекасовых, с длинным клювом и длинными ногами. От родственного ему кроншнепа внешне отличается прямым или слегка искривлённым кверху клювом. Гнездится в сырых низинах и заболоченных ландшафтах от Исландии до Дальнего Востока. На территории России объект охотничьего промысла, хотя в Международной Красной книге имеет статус вида, близкого к переходу в группу угрожаемых.
Дословно — иметь черных бабочек. (
Бабочка. (
Английский писатель (1865–1947), автор 25 романов ужасов, фэнтези, научной фантастики и приключений. В романе «Фиолетовое облако» описывается гибель населения Земли в результате ее посещения фиолетовым облаком.
В сказке французского писателя Шарля Нодье (1780–1844) «Человек и муравей» (1837), муравей выступает мстителем за всех животных, обиженных человеком, и губит воздвигнутый человеком город Библос.
Латюд Жан Анри (1725–1805), французский авантюрист, один из знаменитых узников Бастилии, просидевший в тюрьме в общей сложности 35 лет. В своих «Мемуарах» рассказывает, как приручал крыс, сидя в одиночке.
Новые серые шинели. (
Общество, объединение, команда, стая.
Неряха. (
Женщина-змея. (
Колдунья, ведьма. (
Часть рассказов, входящих в сборник, а именно: Паук и колокольчик (Тинтина), Тварь (Серое «существо»), Заклинатель акул, Компаньон Джоба Снукса, Странный враг (История вулка), Морской мститель, Рептилия из бухты Амов, Чудовище из бездны, Тайна острова Крейрат, Вонгоноо — опубликована в других томах собрания сочинений Жана Рэя.
Сон-трава. (
Он (
Мюи (
Свихнулся! Совсем свихнулся! (
Согласно верованиям жителей Океании, это проклятие, высказанное в адрес кого-либо или чего-либо в соответствии с законами черной магии.
Безбилетный пассажир («заяц») на судне или на самолете.
Вид птиц из семейства буревестниковых. Название получил за свою доверчивость — глупыш почти не боится человека. Птица размером с серебристую чайку, размах крыльев около метра. Одна из самых обычных птиц открытого моря на северо-западе Тихого океана, в Охотском и Беринговом морях.
В переводе с бурского дословно — «прицепись и уколи»; имеются в виду густые колючие кустарники.
«Пятьдесят на пятьдесят». (
Во французских колониях (Антильские острова, Реюньон и др.) так называли небольшую возвышенность, холм, бугор.
Рожь; также хлебная водка. (
Острова Сорлинги или Силли (
Колючий паук, паук с шипами; иногда его называют прыгающим пауком. Его укус смертелен.
Грасс — трава, грин — зеленый.
Манильские канаты — лучшие в мире канатные изделия. Делаются из волокна абаки — многолетнего тропического растения семейства банановых (текстильного банана). Производятся на Филиппинах и во многих других тропических странах.
Вычеркнуто в рукописи (
Вино из города Схидам (Schiedam) в Нидерландах. Производство алкогольных напитков традиционно являлось одной из главных отраслей городской экономики.
Согласно примечанию составителей сборника, здесь пропущено 20 страниц текста. Никаких комментариев относительно причин пропуска, к тому же, такого большого количества страниц, не дается.
Заголовок «Часть вторая» отсутствует, далее идет глава седьмая.
Своеобразный, особый. (
Торговая улица в восточной части Лондона.
Иблис — в исламской мифологии дьявол, злой дух, стоящий, по вероучению магометан, во главе других злобных духов и демонов. Первоначально благодаря своему усердию был приближен Богом и пребывал среди ангелов, но отказался выполнить повеление Аллаха и не стал поклоняться сотворенному Им Адаму, из-за чего и был низвергнут с небес. После низвержения Иблис стал врагом людей, сбивая верующих с верного пути. Это сатан и Самаэль в иудаизме, сатана и Люцифер в христианстве.
Иллюстрированные листки с познавательными сюжетами для детей и взрослых на самые разные темы, издававшиеся во французском городке Эпиналь Жаном-Шарлем Пеллереном (Jean-Charles Pellerin, 1756–1836), получившие название
Пишегрю Жан-Шарль (
Масляная лампа, сконструированная в 1800 году швейцарским механиком Карселем, в которой масло подавалось в горелку с помощью насоса, снабженного часовым механизмом.
Гретри, Андре (
Гудула (