Было это на Руси лет тысячу тому назад, почитай. Зачатки так называемой государственности были заметны только на великом водном пути «из варяг в греки», по Днепру и Волхову, а остальная Русь, к украинам, была Русью деревенской, где лесной, где степной, дикой и вольной. Жила Русь родами и старший в роде правил всеми делами и назывался где князем, а где — свят-царем. Жили селяки в плохеньких, наскоро сколоченных избенках в лесах глухих, среди болот гиблых, по берегам светлых озер и рек многоводных и многорыбных. И так как был в те времена человек окружен злыми ворогами со всех сторон, то и привыкли селяки не иметь ничего лишнего, довольствоваться малым и были каждую минуту готовы покинуть свое жилище и идти дальше — куда глаза глядят. И они очень ценили эту свою свободу, питали отвращение ко всякому игу и даже просто порядку, никогда ни в чем не были согласны между собой, никак не хотели один другому повиноваться, про все спорили и очень часто доходили в спорах своих до рукопашной. Но столкновения их между собой так же скоро потухали, как и возгорались и они, оставив свои короткие копья, щиты тяжелые деревянные и луки со стрелами малыми, омоченными в яду смертельном, снова брались за свои лютни осьмиструнные, за гусли яровчатые и за свирели звонкие длиною в два локтя, и круговая чаша меду пенного туманила им головы сладким туманом, и широкая вольная песня ладно плыла по холмам и по долам: они любили петь и говорили, что «певца добра милуют боги»…

Селяки-славяне любили ласковый свет и благодатное тепло земной жизни и не верили в смерть. Покойников своих они хоронили по граням родных полей, на путях, на росстанях: там, на столбах, стоял в глиняных сосудах прах их и весной светлой, на Радуницу, и летом, в Семик, когда вся земля изнемогала в яру любовном, в жаркий праздник Ярилы, шли селяки к своим покойничкам и закликали весну песнями веселыми, и праздновали полноту жизни радостной, земное царство света, и призывали к совместной радости и мертвых своих.

И, склонившись к родным могилкам, причитали они: «уж ты, солнце, солнце ясное, ты взойди, взойди со полуночи, ты освети светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не во тьме сидеть, не с бедой горевать, не с тоской вековать. Уж ты, месяц, месяц ясный, ты взойди, взойди с вечера, ты освети светом радостным все могилушки, чтобы нашим покойничкам не крушить во тьме своего сердца ретивого, не скорбеть во тьме по свету белому, не проливать во тьме горючих слез…»

Они постоянно видели, как в природе из смерти неудержимо возникает все новая и новая, молодая, радостная жизнь, и понимали, что из мира человеку уйти просто некуда, и потому, когда кто-нибудь из близких умирал, они устраивали по нем веселую и шумную страву или тризну и давали ему на дорогу в новую жизнь где ладью, где коня, и припасов всяких, и гривну на переправы возможные, а иногда даже и жену и рабов. И, когда отправлялись они на ловлю зверовую, в путь далекий, они слушали, где играет птица лесная, справа или слева, и если птица играла по мысли им, они благодарны были ей, а против сердца — опасались, ибо знали они, что и в птице этой как-то таинственно живет дух их близких, уже отошедших от них. И во всем чувствовали они бытие божие: и в небе, и в воде, и в горах, и в камнях, и в деревьях старых, и в звездах. И, гадая о судьбе своей, вопрошали они все это о будущем и покорно и мудро предоставляли силам божественным то, что выше воли человеческой. И дикой душой своей чуяли они веяние сил жизни таинственной во всем: и в шорохах ночи, и в шелесте листвы, и в вещих криках птиц, и в траве архилин, и во всесильной разрыв-траве, и в жутком папоротнике. И небо — в нем царил благостный Сварог, Отец всего, — ласково улыбалось им, простым детям своим, и они, полные благодарности к богам за волшебный дар жизни, «приносили им требы, короваи ломили, ставили брашна котейные и моленое брашно то давали другим и сами ели».

И вот вдруг из за моря, из далекого Цареграда, появилась в зеленой, бескрайной земле русской новая вера, новый бог непонятный, странный бог, рожденный как-то от девы, а потом погибший страшной смертью от руки жидовинов в земле их. Противны были радости людские этому новому богу и прежде всего требовал он от человека отказа от той жизни, от того теплого, привольного и веселого мира, который он же сам со старым отцом своим создал для них! И многие на Руси, запуганные рассказами о мучениях нестерпимых, которые заготовил этот новый, иноземный бог людям, послушались его велений и неподалеку от Киева стольного, в зеленых горах, над светлым Днепром, еще во времена князя Владимира Красна Солнышка, стали они, спасаясь от мира и жизни, рыть себе глубокие пещеры…

Целые они и ночи напролет, освещаемые тусклым светом светильников скудных, рыли они, как кроты, подземные ходы, уходя все дальше и дальше в глубь земли от коварных прелестей солнечного мира. Уж не один из них умер в этой тяжкой работе, в этих лишениях тяжелых, но это не останавливало других: похоронив под скорбное пение павшего в борьбе за непонятное, они все рыли, все рыли, уходя в землю все дальше и дальше, точно надеясь, что вот еще один удар тяжелой лопаты и пред ними раскроются врата в какой-то новый, им неведомый, мир. А внизу Днепр седой шепчет что-то солнечным берегам, и разливаются по пойме зеленой песни соловьиные, и с хриплыми криками вьются над водой вольные чайки белые. Из-за горы ломаными линиями выступают на солнечном небе зубчатые палисады города стольного с толстыми, приземистыми башнями и слышна перекличка дозорных, день и ночь наблюдающих за страшным Полем: не нагрянули бы часом степняки… По реке сверху слышны трубы звонкие: то идет караван ладей острогрудых с товарами из варяг в греки и приветствует стольный город звуками трубными…

Обливаясь горячим потом и изнемогая, усердно рыл наряду с другими пустынножителями и Добрынко, рыбак, зверолов и бортник, нареченный жрецами нового бога во святом крещении Андрием. Без устали выносил он из черной дыры и золотой песок, и тяжелую глину, и холодные, как мертвецы, камни к устью пещеры, откуда открывался такой захватывающий душу вид на окаянный мир. Он боялся смотреть в эти зовущие солнечные дали, он делал вид, что не замечает пугливой женской тени, которая тоскливо бродила иногда вокруг келий: то чернокудрая, знойная Ганна-полонянка все пыталась отнять его у его нового бога. Но напрасно!

Он все рыл, все рыл, все рыл, все молился, все постился, все изнурял себя бдением всенощным…

Но сядет он, усталый, отдохнуть и — вдруг потеряется в мечте о том, что было: и видит он жаркие ночи звездные в степи бескрайной, и слышит он свои унывные песни вольные, которые распевал он, бывало, разъезжая на своем челночке-душегубке по тихим днепровским заводям, и шумные стогна городские… Очнется он, встряхнется от мечтаний грешных и снова до поздней ночи за работу, от которой темнеет в глазах. И бросится он, изнеможденный, на жесткий одр свой и вот вдруг зазвучит колдовской, полный сладкой отравы, смех Ганны. Он вскочит, бросится с молитвой от наваждения лукавого на холодную жесткую землю и вот из темного угла тянутся к нему белые, полные, зовущие руки ее, он слышит даже тихое позвякивание ожерелья серебряного, он вдыхает запах степных трав и росы, который идет от ее волос, от всего ее стройного, знойного тела… И в отчаянии бьется он кудлатой головой своей о сырую, немую землю и из голубых, когда-то детски-ясных глаз его, теперь горячих и страшных, катятся ядовитые, жгучие слезы… Если новый бог держал его крепко и не уступал Ганне-полонянке, то и Ганна-полонянка держала его не менее крепко и никак не хотела уступить его новому богу…

И старец Феодосий заметил муку великана и кротко увещевал его оставить пещерное житие и идти в мир — с проповедью спасения пребывающим во тьме сени смертной.

— Там, чадо мое, отдашь ты силу свою на дело Божие… — говорил ему старец, когда с первых проталинок улыбнулись светлому Хорсу-Дажьбогу первые нежные подснежники и с островерхих кровель протянулись к земле, как нити жемчугов перекатных, сверкающие завесы капелей. — А у нас тебе еще тесно, чадо мое…

И вот, выждав, когда подсохнут степные тропы, Андрей, получив благословение игумена, попрощавшись с братией и вскинув на плечи сумку с черными сухарями, оставил свое узкое и скорбное скитское житие и, вооруженный только длинным посохом и словом божиим, вышел на вольную волюшку окаянного мира. И как только увидел он эти родные холмы, убегавшие вдоль широко, как море, разлившегося Днепра в голубую даль, как услышал он в бездне неба, где блистал во всем своем величии и красе Дажьбог лучезарный, трубные звуки караванов журавлиных и журчание жаворонков невидимых, как пахнуло ему в душу сладким запахом отходящей матери-земли, кормилицы, — пал он на эту землю, весь обливаясь слезами радости несказанной. Он не знал, да и не хотел знать в эти минуты, хорошо это или плохо, что так радуется он радостью молодой земли, от бога это или от прелестника-дьявола: хотя и не было с ним Ганны-полонянки, в эту минуту он был счастлив…

И он шел и шел, узнавая с радостью те места, где он некогда бортничал, где ставил он западни на зверей диких, где жил он жизнью привольной и тихой, как зверь лесной. И в попутных поселках, где гремели уже старинные колдовские песни сперва в честь чаровницы-весны, а потом Лада светлого и жаркого Ярилы, и носили стройные дикие девушки по солнечным дорогам разукрашенную лентами пестрыми нежную, беленькую березку, символ матери-природы и матери вообще, и заводили игрища «межю селы», на которых парни «умыкаху у воды девиця» в жены себе, — он всячески избегал того, что было страшнее всего: женщины. И это не было трудно: он внушал им, робким, страх, этот большой, сильный человек в странной, черной одежде, с сумрачно горевшими глазами. Он пробовал говорить им о Боге цареградском, единственно истинном и они охотно слушали его, и кормили его, и поили, но — сторонились его. А когда кончал он странные речи свои, в тихом сиянии молодого месяца, светлой чаровницы Мокошь, снова гремели старые, колдовские, грешные песни. И горько ему было, что он один среди этого гомона и радости земли, и душа его томилась больно, и тоска о Ганне мучила его, и бежал он от Ганны все дальше и дальше лесами дикими, держа путь свой к той украине земли Киевской, где «по Оце-реке», смешавшись с кроткою чудью белоглазой, жили вятичи…

И вот раз, под вечер, когда над старым, звенящим в вышине бором сияла светлая Мокошь, покровительница родов и богиня женщин, и мавки-русалки длинным белым хороводом поднялись с темного дна Ужвы-реки, что в Оку пала, и покатил по воде верхом на соме старый, добродушный толстяк Водяной, недавно, на Никитин день, с шумом проснувшийся от долгой зимней спячки своей, и кружился, веселясь и качаясь на длинных ветвях по лесу озорник Леший, и защелкал в душистой уреме колдун-соловей, он пришел в небольшое селение, затерявшееся в лесной пустыне. Там, на широкой, зеленой поляне, полыхал огромный костер, — «пожаром» звали его в те времена, — а вокруг него, в одних холщовых рубахах, искусно вышитых по вороту и по подолу, в венках из молодых цветов на голове и с бусами из зеленой глины на шее, бешеным хороводом, изгибаясь стройными, горячими телами, неслись девушки с пьяными глазами, с жарко дышащими устами и «перескакаху чрез огнь по некоему древлему обычаю». И снова кружились они в пестром хороводе, и пели жаркие песни, и взвизгивали страстно от избытка жизни и любви. А вокруг сидели вятичи-поселяне и глаза их горели зеленым, пьяным огнем. И большой каменный Перун, сжимая в деснице своей пучок ярых молний, стоял на холме, над дымящеюся рекой и, весь от луны серебряный, благосклонно взирал на эти игры детей своих, и золотился в серебряном сумраке у подножия его огонь священный неугасимый, поддерживаемый старым волхвом поленьями дубовыми…

И Андрей не знал, была ли это ревность о Господе или просто зависть к этим, хотя и мимолетным, но жгучим радостям земли, в которых ему уже нет доли, заговорила в нем, но, внутренно яростный, выступил он на поляну из чаши лесной и с испуганным визгом разбежались опьяненные девушки, и схватились за свои короткие копья и ножи вятичи. Но не устрашился их Андрей и с крестом распятого жидовинами бога в высоко поднятой руке вышел к костру. И, видя, что он безоружен и один, селяки успокоились, а так как всегда славились они гостеприимством, то и встретили они дальнего гостя приветствиями…

И у догорающего священного огня сгрудилась толпа лесных Селяков и жадно слушала чудные речи странника о том, как сначала все было неустроено и дух Божий носился над бездной, и как в первый день грозный Бог сотворил для человека эту вот землю, а во второй — твердь или видимое небо, чтобы днем согревало людей солнышко, а ночью чтобы яркие звезды служили ему спутниками надежными в лесных пустынях, как потом создал этот Бог на потребу человекам птиц, рыб и зверей всяких, а потом, когда все таким образом было готово, создал и самого человека, как люди размножились и прегрешили и Господь перетопил их всех, как потом, долгое время спустя, у него родился сын, как сын этот старался обрезонить жидовинов жить по совести и как те не послушались его и распяли на кресте, и как он воскрес и улетел на небо, и как надо веровать в него и исполнять все, что приказал он: нельзя жрать нечисть всякую без разбору, нельзя срамословить пред отьци и перед снохами, и баловаться с девками на игрищах межю селы у священных вод, и не приносить идолам поганым никакой «жаризны», и многое другое…

И долго, долго говорил он, а селяки слушали: они любили такие замысловатые сказки до страсти… Уже черкнула на востоке, над зубчатою стеною лесов, золотисто-зеленая полоска зари, а он все говорил и успокоившиеся девушки смотрели ему в глаза очарованными глазами из толпы поселян, сидевшей вкруг него тесным кольцом… И вот от реки поднялся туман, белый и мягкий, и свернулся легкими облачками розовыми и потянулся ввысь, и из-под густой пелены его вдруг, весь озолоченный солнышком, встал на крутом берегу Ужвы-реки Перун, сияющий, и радостный, и многомилостивый…

И возгорелось сердце Андрее великою ревностию о Господе истинном и стал яростно обличать он идола Перуна. Он говорил, что это лишь простой, обтесанный руками человеческими камень, а не бог, но селяки не верили ему и в сердцах их поднялась темная туча. Андрей не устрашился и, грозный, предложил им великое испытание: вот он сбросит Перуна с берега в реку и, если он бог, пусть поразит его он своими золотыми стрелами, а если он только камень бесчувственный, то пусть поклонятся вятичи богу истинному.

Селяки приняли его предложение, хотя и не без великого страха. И вот впереди смущенной толпы их Андрей подошел к берегу и с замирающим сердцем — он не был все же так уж совсем уверен, что этот Перун, благосклонно царивший над безбрежной пустыней лесов вятских и над сердцами этих добродушных и гостеприимных людей, только камень, — и охватил его холодное, могучее тело своими узловатыми, могучими руками, и покачнул, и повалил, и, неуклюже переваливаясь с боку на бок, Перун покатился к краю обрыва, и сорвался с берега, и среди тучи бриллиантовых брызг исчез в воде.

Толпа лесовиков ахнула и замерла, но — не было грома, не было молний, не потряслась в ужасе земля и на холме вместо величаво-неподвижного бога стоял величаво-неподвижный с горящими, исступленными глазами апостол нового бога.

И тотчас же многие уверовали в бога истинного, и Андрей тут же крестил их во имя Отца, Сына и святого Духа в исстари языческой Ужве-реке. Однако, к вечеру того же дня вспыхнула в селении тяжкая болезнь: в жестоких корчах с быстротой невероятной погибал один селяк за другим. И тотчас же, по обычаю, вспыхнул среди них разлад и жестокое недовольство: те, которые остались верны Перуну, объясняли все это местью поруганного бога, те же, которые приняли новую веру, хотя и испугались, хотя и поколебалась втайне, утверждали, что в бедствии виноваты непринявшие новой веры, что это не Перун, а Бог истинный карает их, а, может, и просто старый волхв нарочно, чтобы вызвать эти распри, отравил воду в Гремячем Ключе. И от слов лесовики перешли к драке, а от драки к копьям и дубинам…

И вот на холме, с которого еще только вчера вечером в сиянии луны благосклонно взирал Перун на игры и пляски детей своих и на котором теперь уже водружен был Андреем огромный сосновый крест, началась кровавая свалка. Андрей и хотел бы остановить ее, но не мог, и, бессильный, стоял он над толпой у креста, и ждал, когда все это кончится, и было ему скорбно: стало ему вдруг жалко и своей молодой, изуродованной чем-то жизни, и ярым полымем полыхала в сердце его тоска о брошенной им Ганне-полонянке. И вдруг на шум боя выбежала из леса женщина молодая и с криком бросилась к нему. В один миг узнало ее его сердце и поняло все: она бежала за ним со своей грешной любовью. И, сраженный неожиданностью, он отделился от креста и призывно раскрыл ей навстречу руки. И в то же мгновение каленая стрела, пущенная из-за кустов старым волхвом, звеня, впилась в его сердце и он, истекая кровью, упал под ноги сражающимся, а на него, сраженная нечаянным ударом копья, упала оборванная, окровавленная, исстрадавшаяся, но теперь совершенно счастливая Ганна-полонянка…

И так как нововеров было больше, чем сторонников Перуна, они победили и, победив, сперва справили они по Андрею славную тризну с игрой во свирели и лютни, с пением, с примерными боями воинов, с медом хмельным, а затем с великим торжеством погребли в зеленом лоне матери-земли тело его и приказали уцелевшим поклонникам Перуна под страхом смерти немедленно креститься, что те с охотою великою и исполнили, ибо на деле увидели превосходство новой веры над старою. И общими усилиями селяков старый волхв был сожжен на огне великом живьем во славу Бога истинного…

И за павшим Андреем со стороны Киева шли еще и еще проповедники нового бога, а с ними и дружинники князя киевского, которые, ежели селяки где упрямились признать бога истинного, легонько эдак поторапливали их по загривкам познать истинную веру и приять царство небесное. И так «монастыреве на горах сташя и черноризцы явишася» и князь стольный киевский любил их даже «до излиха» и всячески помогал им…

И вскоре был основан монастырь на крутом берегу Ужвы-реки, на том самом месте, где некогда, встречая солнце, стоял Перун и где пал Андрей, и назвали люди монастырь тот непыратый: Спас-на-Крови.

И стали в тех монастырях черноризцы книги непонятные списывать одну с другой для просвещения людей, и иконы писали красками яркими и раздавали их селякам на место прежних идолов поганых, преходящего творения рук человеческих, и шли в тех монастырьках великие споры о том, можно ли есть кровь рыбью, и можно ли есть белку давленую, и что надо сделать с человеком тем, который перед обедней постучит себе о зубы яйцом куриным, и можно ли попу обедню петь, ежели он у себя в кармане платок женский обнаружит, и следует ли носить бороду человеку крещеному. И особенно любили почему-то черноризцы размышлять на тему: что есть жена? И, отвечая себе, они мудро говорили, что жена есть «сеть утворена прельшающи человека во властях светлым лицом убо и высокими очима налидающи, ногами играющи, делы убивающи, многы бо уязвиша низложи, тем же в доброти женстей мнози прельщаются и от того любы яко огнь возгорается. Жена есть святым обложница, покоище змеино, дияволь увет, без увета болезнь, поднечающая сковорода, спасаемым соблазн, безисцельная злоба, купница бесовская…» И уверяли всех чернецы смиренно, что тот, кто «не име жены и кроме мира пребывая, заповеди Господни исправити может, а с женою и с чады живуще не может спастися», и находились люди, которые поэтому бросали жен и детей без пристанища, и шли в монастырь, и опять и опять рассуждали дружно о путях спасения, и увеличивали казну свою, и заводили холопов многих и приобретали вотчины необозримые… И мудро постановляли: «в говенье детяти молоду коровьяго молока не ясти: два говенья матерь ссет, а во третье не дати ему ясти; в говенье не достоит сидети нога на ногу взложивше; чеснок достоит ясти в Благочещеньев день и сорок мученик; аще кто помочится на восток, да поклонится 300. Поп, аще хощет литургисати, да не яст луку преже за един день…» и т. п.

И так распространялось просвещение это и вера христианская из монастырьков тех. И люди положительные, уставя брады своя, говорили степенно: кабы вера эта была плохая, князь с боярами не приняли бы ее. Но были, конечно, и вольнодумцы, которых это просвещение не удовлетворяло. И многие селяки-вятичи считали встречу с монахом недобрым знаком — как и со свиньей, — и возвращались немедленно после такой встречи домой. И жаловались черноризцы, что церкви их стоят пусты, а на игрищах всегда полно людей, так, что один толкает другого. И простые люди думали, что венчание в церкви нового бога нужно только боярам и людям именитым, а сами брали себе жен с плясанием и гудением и этим плясанием и гудением только и ограничивались. Волхвы, загнанные в дебри лесные, смучали простых селяков всякими побасками нелепыми и иногда дерзость их была во истину изумительна: так в 1071 г. «приде волхв прельщен бесом, пришел бо Киеву глаголаше сице, поведая людям яко на пятое лето Днепру потещи вспять и землям преступати на ина места, яко стати Гречьски земли на Руской, а Русьскей на Гречьской, и прочим землям изменитися; его же невегласи послушаху, а верние же насмехаются, глаголюше ему: бес тобою играет на пагубу тебе.» И вернии оказались, конечно, правы: злой кудесник погиб в одну ночь от беса.

Многие же селяки-вятичи и другие уходили от монахов и дружинников в леса темные и образовывали разбойничьи шайки. И епископы христианские сказали Владимиру Красну Солнышку: пошто не казнишь их? И отвечал добрый князь: боюся греха. И разъяснили епископы бога доброго: ты поставлен от Бога на казнь злым и добрым на милование. И послушался их Владимир Красно Солнышко и стал казнить селяков непокорных богу новому, и тем укрепил веру христианскую в земле русской от края и до края…

Монастырь Спаса-на-Крови скоро прославился и, прославившись, разбогател. И надели черноризцы мантии широкие и, кушая золотистых осетров и уху янтарную из стерляди востроносой, говорили людям о гибельности мира и спасении души… Но — не умерли и не умирают древние славянские боги Земли Русской: так же роскошно сияет над землей Сварог таинственный, отец всех богов, и восходит каждое утро, все радуя, Дажь-Бог или Хорс сверкающий, и гремит и блистает своей тяжкой палицей Перун-жизнедавец, и шумит ветрами своими Стрибог, и пасет в раздольных долинах небесных свои сияющие стада Волос, и ворожит светлая Мокошь, и озорной Леший носится по лесам, и шумит в реке добродушный Водяной, и мавки-русалки играют с жемчугом лунным, и таится в хлебах дед Полевик, и хозяйничает на дворе тихий заботник Домовой: нет, нет, не все, что было, прошло да быльем поросло!..

Андрей Ипполитович, только год назад окончивший университет, филолог и артист в душе, с какою-то толстой, хорошо изданной книгой, вошел в старенькую, серенькую беседку, висевшую над широкой, сонной, сплошь заросшей всякими водорослями и белыми лилиями Старицей, и сел у раскрытого окошка с цветными стеклами, чтобы почитать. Но не читалось ему: слишком хорошо было это раннее вешнее утро, слишком пьянил сладкий дух черемухи, и косые золотые лучи солнца, которые прорезывали там и сям высокие, стрельчатые аллеи старого парка, наполняли душу светлой, безграничной радостью. Андрей был очень чуток к красотам природы и ко всякой красоте, он страстно любил все искусства и, скрывая это, как тяжкий грех, и сам писал недурные стихи…

Он снова раскрыл книгу и попробовал читать. Эти были трагедии Эсхила. Не самые трагедии были нужны ему — он их знал уже давно. Ему хотелось открыть в них ту тайну очарования, которая, как мед, истекает из них вот уже тысячелетия: он и сам трудился над большой философской поэмой, в которой он хотел излить все, что он нашел в жизни за свои двадцать четыре года. Но чтение опять не пошло и он, глядя на красивую трагическую маску на обложке книги, задумался и его красивое лицо с золотистыми усиками и бородкой, как у Ван-Дейка, и голубыми глазами, из тех, которые редко смеются, стало торжественно и мягко. И тихий ветерок, влетевший в раскрытое окно, мягко шевелил его длинными золотистыми волосами — он любил ласку солнца и всегда ходил в деревне без шляпы…

И сладко дремал в сиянии утра старинный парк, и спала тихая, почти черная вода Старицы с неподвижными, точно заколдованными камышами и водорослями, и в мозгу Андрее ярко развертывались прекрасные образы его философской поэмы «Колокола». Его мало интересовала суетливая современность; он был по преимуществу созерцателем; внутренняя жизнь его шла какими-то и для него совершенно неожиданными, таинственными путями и чем неожиданнее были эти изломы жизни в его душе, тем ярче и глубже ощущал он пьянящую сладость бытия…

Сюжет его поэмы был из не совсем обычных. Это была тема, над которой он усердно работал прежде всего для самого себя. С одной стороны его с детства как-то тяготили люди, он не любил их за творимую ими тесноту жизни, за их шум и кровавую суетливость, а с другой стороны — возможно ли счастье без людей? И он, отвечая себе на этот вопрос, медленно, вдумчиво, любовно воздвигал стройное, нарядно-звучащее здание своей светлой поэмы «Колокола».

В 2687 г., после страшной и опустошительной войны между Европейскими и Американскими Соединенными Штатами с одной стороны и великими республиками Азии, на сторону которых стал почти весь черный континент, — с другой, жизнь людей, оправившись после страшных потрясений, забила с особенною яркостью и силой. Ломались старые, уже изжитые формы общежития и создавались новые, в искусствах и науках расцвели такие достижения, что головы людей восторженно кружились от радостного сознания мощи человеческого интеллекта и от жажды новых радостных возможностей; людские страсти били особенно горячими ключами и вся жизнь казалась людям волшебной и пестрой сказкой, торжественным и веселым праздником. И как раз в это время надвинулась на землю из бездн вселенной гигантская комета. Одни астрономы говорили, что она спалит всю жизнь земли в огневых вихрях несказанной ярости, другие утверждали, что комета сорвет с земли ее атмосферный покров и люди в муках погибнут от недостатка воздуха, третьи уверяли, что никакой опасности комета для земли не представляет: это будет так что-то вроде световой ванны. Предсказания астрономов пугали людей несколько, но споры их смешили своей противоречивостью и в конце концов они не верили ученым и жизнь текла, как широкая, полноводная река, величавая и прекрасная…

А комета охватывала по ночам уже полнеба…

И жил в это время на земле один юноша, философ и поэт, который, томясь людской суетой, ушел высоко в горы и жил там среди прекрасных вершин, слагая звучные строфы о жизни земли, которая лежала у его ног в голубом тумане, далекая, манящая и прекрасная. И вдруг в один яркий день отшельник-поэт заметил, что вся земля внизу оделась в какую-то мутную пелену, тяжелую и зловещую. И странно: замолкли вдруг все колокола земли, которые он так любил слушать со своих высот… И постепенно зловеще-мутные газы рассеялись, уползая вдаль тяжелыми гигантскими змеями, и пред юношей открылась ужасающая картина черной, совершенно сожженной земли. Томимый тяжелыми предчувствиями, он спустился со своих гор и увидел, что комета каким-то ядом отравила все живое на земле. Всюду, в селениях и городах, по лесам и на морях валялись и плавали тысячи, миллионы трупов животных и людей, захваченных внезапной смертью за своими повседневными занятиями. С ужасом нашел он своего старого отца, который, склонившись над древними текстами, казалось, был погружен в глубокую думу, но на самом деле был мертв; он видел тысячи прекрасных девушек, которые валялись повсюду и с невыразимой кротостью смотрели в небо остекленевшими глазами; он видел астрономов, умерших под своими могучими телескопами, видел тысячи милых детей, как цветы скошенных хвостом страшной кометы. Юноша-поэт раньше и сам в тайных грезах своих видел освобожденную от суетливых людей землю, зеленую и солнечную, на которой он, поэт, живет один, вольный и счастливый. Но теперь, когда все это действительно случилось, он прямо окаменел от ужаса и волосы на голове его становились дыбом. Эта опустошенная, тихая, как кладбище, земля с почерневшими лугами и лесами была так ужасна, что его ум мутился и душа его мучилась нестерпимо и не тем, что вот умерли миллионы живых существ, — смерть удел всего земного, — а тем, что вот он остался один во вселенной…

Но человек ко всему привыкает — в этом спасение его и ужас его. Привык и он понемногу к своему тяжелому одиночеству и, грустный, день за днем жил на опустошенной земле, на которой праздничным утром не звонили уже в голубой вышине колокола. Травы и деревья оживали понемногу, щебетали в перелесках каким-то чудом уцелевшие и очень еще редкие птички, и плясали в золотых лучах солнца тихими вечерами свою пляску веселые мошки, и необыкновенно пышной красой сияла пустынная земля в то время, как горели и играли в небе вечерние облака, на которые теперь уже не было кому, кроме него, любоваться. И слагались в душе его печальные гимны. Но странно: живой родник поэзии, так горячо бивший некогда в его душе, стал точно слабеть, священный огонек едва теплился, готовый вот-вот угаснуть. И он понял, почему: главный предмет человеческой поэзии это человеческая душа, зеркало мира, с ее страстями и нежными переливами чувств, но человека на земле уже не было и не о ком было слагать звучные поэмы и не для кого…

И грустный, прощаясь со своими последними воспоминаниями о человечестве, ходил он — и год, и два, и три… — из края в край по безбрежной земле и нестерпимо тосковал о человеке, который некогда так теснил его, так тяготил, и о встрече с которым он только и мечтал теперь. И тем более казалась ему такая встреча вероятной, что все чаще и чаще стали ему встречаться в его скитаниях животные — такие доверчивые теперь и кроткие, — которые быстро размножались от немногих уцелевших, видимо, на больших высотах особей. И с мукой тяжкой, с палящей жаждой неустанно мечтал он о женщине, златокудрой, как солнце, и стройной, как молодая березка, с милыми, нежными, зовущими глазами…

И вот вдруг раз, когда он тихим золотым вечером, печальный, подходил к белеющему среди гор тихому городку, вот вдруг навстречу ему понеслись бурно-радостные звоны колоколов… Обезумев от радости, задыхаясь, он бросился к городу. В своем воображении он уже видел людей, видел ту, златокудрую и нежную, по которой так мучительно томилась его душа длинными темными ночами, видел, как по заросшей дикими травами и цветами площади она спешит ему навстречу, радостная и смущенная, и — бежал, бежал, бледный от волнения, задыхаясь, на звуки колоколов, которых он столько времени не слыхал…

А колокола все гудели — бурно, радостно, торжественно, точно приветствуя возрождение человеческой жизни на земле со всеми ее человеческими скорбями и радостями. Он уже бежит, спотыкаясь от волнения и радости, заросшими улицами и площадями, он шарит жадно глазами по окнам, переулкам и площадям, он летит… Вот он уже под порталом белого собора, вот он несется уже по каменным ступеням на гудящую колокольню. Еще только несколько ступеней… одна ступень… один шаг… Он с силой отбрасывает тяжелую дверь — то, резвясь, наполняет всю землю ликующим шумом омертвевших-было колоколов целая семья… медвежат!..

— Все один, все один!.. — раздался над ним мелодичный, немножко насмешливый голос. — Упиваетесь мечтами?

Он так и затрепетал весь: пред ним златокудрая, стройная, нежная, почти такая, какою он видел в грезах своих желанную, ожидающую его в пустыне, под ликующие звуки колоколов, стояла в мягком сиянии утра Ксения Федоровна, жена его приемного отца. Она с улыбкой осмотрела его помятую, вышитую по воротнику косоворотку и влажные сапоги, к которым пристали былинки и лепестки цветов, — по обыкновению пробродил, вероятно, все утро…

— Ну, не смотрите же так на меня! — проговорила она с улыбкой. — Разве вы хотите сесть меня? И скажите: почему вы всегда смотрите исподлобья и почти никогда не улыбаетесь?

— Не замечал… Не знаю… — как всегда, смутившись, отвечал он.

— Всегда исподлобья… Иногда мне даже страшно делается…

И она засмеялась своим серебристым смехом.

— Ну, идемте чай пить… А то дедушке одному скучно…

Дедушкой она звала своего мужа и это было всегда неприятно Андрею почему-то…

Он встал и стрельчатыми аллеями, полными трепетания теплых солнечных зайчиков, молча пошел за Ксенией Федоровной. И сердце его тревожно билось… А она шла впереди, что-то напевая, и, по-видимому, не обращала на него ни малейшего внимания.

Андрей знал ее еще девушкой, когда она была учительницей в селе Егорьевском, неподалеку. И тогда, при первой встрече его с ней — тогда совсем не была она так хороша, как теперь — забилось его сердце сладким волнением. Но было в ней что-то такое, что пугало его и тогда, и теперь. Иногда казалась она ему похожей на чутко дремлющую кошку с этим ее стройным, гибким телом и точно зелеными, хищно мерцающими иногда глазами. И всегда издевалась она над всем «идеальным», как говорила она. И тогда около нее чрезвычайно увивался один из молодых соседей, кирасир-корнет князь Судогодский… Андрей всегда робел с женщинами, боязливо сторонился их и он отошел от нее, а когда в прошлом году вернулся он на лето в «Угор», он нашел Ксению Федоровну уже хозяйкой старой усадьбы и Лев Аполлонович, приемный отец его, смущенно шутя, просил его дружно жить с молодой хозяйкой, которая, надеялся он, тоже не будет обижать его приемного сына. И все были точно смущены… В то лето он не долго пробыл в «Угоре» и уехал со своим учителем и другом профессором Максимом Максимовичем Сорокопутовым на крайний север, куда его тянуло безлюдье и старина, седые легенды и былины, и эти удивительные, многоглавые старинные церковки, доживавшие свои последние годы над светлой гладью вод, среди угрюмых лесов и болот, уехал, унося в сердце, в самых отдаленных тайниках его, златокудрый образ с томно зелеными глазами…

Не прошла тяжелая неловкость и в этом году, когда он, как всегда, приехал отдохнуть в «Угор». И не узнал Андрей Ксении Федоровны: в этой изящной, прекрасно одетой женщине совсем потонула та прежняя захудалая земская учительница. Казалось, что она так и выросла в этой обстановке и совсем никогда и не знала заботы о завтрашнем дне. И он думал о ней и днями и ночами, и мучительно тянулся к ней, и боялся этого страшно…

Они вышли на широкую луговину перед старым, темным домом, где на огромных, старинных куртинах уже распушились недавно посаженные цветы. За потемневшим палисадником виднелся широкий залитый солнцем двор, где в теплой пахучей пыли возились куры, утки, индейки и петухи, поджав одну ногу и скашивая на бок голову, строго оглядывали синий небосклон: не видно ли где хищной тени ястреба? Среди них, под молодой кудрявой рябинкой, с корзиной крупной и душистой клубники в руках стояла бывшая нянька, маленькая, старая горбунья Варвара, жившая в «Угоре» с незапамятных времен. Варвара видела все всегда в самом мрачном виде, всегда ожидала всяческих бедствий и всячески отравляла жизнь своей племяннице-сироте, Наташе, которая служила в «Угоре» горничной и все стремилась уйти в монастырь…

Варвара обратила на Ксению Федоровну и Андрее свое старое сморщенное лицо, долго смотрела им вслед своими увядшими глазами и, маленькая, сухенькая, зловеще покачала своей облезлой, повязанной черным платком головой и тяжело вздохнула:

— О-хо-хо-хо-хо…

И носились над усадьбой пьяные солнцем ласточки, и звенели совсем обезумевшие от радости жить мухи, и гудели пчелы среди бело-розовых шатров старых яблонь, и бежали куда-то белые, пушистые облака в синеве неба и, казалось, было все счастливо так, что больше уж и нельзя было быть…

На широкой, тенистой террасе, сплошь затканной диким виноградом, в просторной, чесучовой паре сидел за дымившимся стаканом чая Лев Аполлонович Столпин, отставной капитан черноморского флота, владелец «Угора», крепкий, белоголовый старик среднего роста, широкоплечий, с некрасивым, обвисшим, но умным, начисто бритым лицом и твердыми, прямыми глазами.

В молодые годы жизнепонимание Льва Аполлоновича было чрезвычайно просто, ясно и твердо: есть Россия, дом наших предков, наш дом и дом детей наших, и есть другие, ей, большей частью, враждебные страны. Если Россия хочет существовать, она должна, как и все, бороться за свое существование. Для этого нужно прежде всего, чтобы армия ее и флот стояли на должной высоте, а для этого, в свою очередь, нужно, чтобы все люди армии и флота честно и сурово исполняли свой долг до конца, а в особенности те, кто занимает командные посты. Лев Аполлонович думал, что буря и бой это нормальное состояние моряка, а штиль, порт, мир — исключение, временный отдых, подарок судьбы. И матросов своих, и офицеров он «тянул» так, что на его крейсер «Пантера» даже с берега все смотрели с замиранием сердца. Но он отдавал себе ясный отчет в том, что среди морского офицерства, среди всех этих береговых франтов с кортиком и карьеристов таких людей, как он, очень немного, и тем суровее был он к себе.

Грянула японская война. Самый близкий друг его, Ипполит Лукоморин, командир крейсера «Память Чесмы», вместе с эскадрой адмирала Рождественского пошел на Дальний Восток, поручив его заботам своего единственного сына Андрее, тогда молоденького гардемарина, и простился с ним на-веки: все хорошие моряки понимали, что безумными правителями эскадра Рождественского посылается на гибель, что японцы расстреляют ее с безопасного для себя расстояния и что только чудо может спасти обреченных на бесславную и бессмысленную гибель. Чуда не случилось и эскадра страшно погибла, а вместе с ней погиб Лукоморин, один из лучших моряков балтийского флота. И тут впервые — он поседел за время японской войны, — Лев Аполлонович призадумался и еще смутно понял, что если все они исполнят свой долг до конца, а Петербург останется Петербургом, то жертва их будет жертвой бесплодной.

По застрехам завозились голуби и воробьи, петухи усиленно хлопали крыльями и кричали на птичнике, послышалось первое, точно сонное щебетанье ласточек — значит, утро пришло, а так как во всех этих звуках была какая-то особенно бодрая, веселая нотка, то Иван Степанович, видный писатель, но человек деревенский, сразу понял, что утро занимается тоже солнечное, веселое. Лежать старику уже надоело да и вообще он привык вставать с солнышком: он очень любил эти утренние часы, эту золотистую, залитую золотом восхода землю, эту особенную тишину во всем, это серьезное, чистое, немножко умиленное одиночество… Он встал, привычным движением сразу попал в свои теплые и мягкие «шлепанцы» и, накинув легкий, беличий халат, подарок сына, подошел к широкому итальянскому окну. Он не ошибся: все в веселых, золотых, розовых, нежно-лиловых, сереньких кудряшках облаков, занималось, действительно, радостное летнее утро, — точно жар-птица, выпорхнув из-за граней земли, распустила свой пестрый хвост по небу, по лесам, по лугам, по полям… Он распахнул окно и несколько мгновений с наслаждением вдыхал свежий воздух, полный аромата хвойных лесов, росы и влажной с ночи земли, любуясь прекрасной, дикой картиной, которую он так любил. Дом лесничего стоял довольно высоко и из него была видна чуть не вся Ужвинская казенная дача, это безбрежное синее море лесов, эта привольная пустыня с редкими, одинокими домиками лесной стражи и старинным монастырем Спаса-на-Крови в ее дальнем углу. «Журавлиный Дол» был погружен еще в утренний сумрак, Ужва дымилась золотисто-розовым туманом, а кресты обители и высокие сосны на дальнем «Вартце» уже рдели под первыми лучами еще невидного солнца. И из-за лесов, торжественный и чистый, прилетел первый звук колокола…

Иван Степанович тихонько умылся, оделся, сунул ноги в мягкие, резиновые ботинки — по случаю росы, — и, накинув старое, выцветшее, широкое летнее пальто, тихонько, чтобы никого не беспокоить, вышел без шапки на крыльцо. Легкий, душистый ветерок заиграл совсем белыми, пушистыми волосами старика, обласкал морщинистое лицо с усталыми голубыми глазами, запутался в белой бороде и приятной свежестью наполнил старую грудь. Раньше, в прожитой, отлетевшей жизни, сколько было напряженных поисков за ее жгучими, едкими наслаждениями, а теперь вот ничего не знал старик выше этого наслаждения просто дышать свежим и чистым утренним воздухом… Старый Рэкс, тяжелый сенбернар, увидав хозяина, громко зевнул, неторопливо встал, потянулся и, стуча ногтями по досчатому полу терраски, подошел к старику и мокрым, холодным носом ткнул его в руку, требуя ласки.

— Ну, что, старик? Выспался? — ласково потрепал его по массивной, умной голове Иван Степанович. — Ну, пойдем наводить порядки…

И, как всегда, в сопровождении Рэкса он спустился, не торопясь, во двор и мелкими старческими шагами пошел росистой луговиной к службам. Завидев старика, куры, утки, индейки, выпущенные уже вставшей, но еще невидимой Марьей Семеновной, домоправительницей, на волю, со всех ног бросились к нему, ожидая обычного угощения. И он остановился посреди двора и, погрузив руку в глубокий карман пальто, бросил птице заготовленные еще с вечера крошки и кусочки. И все эти Пеструшки, Хохлатки, Цыганки, Косолапки жадно ловили корм, и лезли одна через другую, и дрались, и, схватив корочку покрупнее, во все лопатки неслись прочь, преследуемые менее счастливыми товарками. Тут же между ними вертелся давний знакомый Ивана Степановича, старый воробей Васька, пестрый, крикливый и жадный: он всегда старался утянуть что покрупнее и часто на лету едва справлялся со своей добычей. Из приотворенной двери темной кладовки со снисходительной улыбкой на круглом, полном, с двумя подбородками лице, смотрела домоправительница, Марья Семеновна, пожилая, степенная женщина, в темном платке и с тяжелой связкой ключей в руках.

— С добрым утром, Иван Степанович… — сказала она. — И что вы все балуете их? Ведь я уж их кормила…

— С добрым утром, Марья Семеновна… — отвечал старик. — Ну, так что же, что кормили? Пусть полакомятся…

— Да ведь не хорошо закармливать птицу… Нестись не будет…

— Ну, не будут… Будут!.. А если на одно яйцо и будет меньше, так какая же в этом беда? Ну, ты… — строго обратился он к старой палевой индюшке. — Ты что клюешься? Я тебе дам молодежь обижать!.. Ну, больше ничего нет, все, не взыщите. А то и Марья Семеновна вон бранить нас будет… Идем, старина, дальше…

Рэкс тяжело качнулся и пошел за Иваном Степановичем. Марья Семеновна, звеня ключами, озабоченно переходила из одной кладовки в другую, а оттуда на погреб, из погреба в теплый, пахучий коровник, где уже слышно было аппетитное цырканье молока в подойнике: то доила двух чудесных, бледно-рыжих симменталок ловкая, оборотистая Дуняша, ее помощница. Иван Степанович всегда удивлялся той массе каких-то невидимых дел, которые Марья Семеновна озабоченно проделывала в течение дня, но она не позволяла легкого отношения к этим своим никогда не кончающимся мистериям.

— Вы пишете и пишите себе, а в бабьи дела не суйтесь… — резонно говорила она. — Ведь, сливочки топленые к кофею вы любите? И булочки чтобы тепленькие были? И чтобы окрошка была похолоднее? Ну, так и надо все это обдумать и заготовить… Вы думаете, что так все готовое вам с неба валится?..

Из дверей конюшни послышалось тихое, ласковое ржание: то Буланчик приветствовал старого хозяина. Иван Степанович подошел, приласкал умненькую буланую головку и поднес своему любимцу на ладони кусок сахару и тот бархатными губами осторожно взял его и, кланяясь, сочно захрустел своим любимым лакомством и умным, темным глазком покашивал все на хозяина. Буланчик был разумная, но чрезвычайно самолюбивая лошадка. В деле был он чрезвычайно старателен без всякого понукания, но любил, чтобы его старание видели и замечали. И не только кнута, даже грубого окрика он не выносил.

— С добрым утром, Иван Степанович!.. — послышался ласковый голос. — Как почивали?

— А, Гаврила, здравствуй… Все слава Богу?

— Все как нельзя лучше, Иван Степанович… — отвечал Гаврила, невысокий, складный в своем сером казакине с зелеными выпушками лесник с рыжеватой бородкой вкруг бледного лица и глазами тихими и как будто немножко тоскливыми, как лесные озера.

Он был большим приятелем Ивана Степановича, которого он уважал за знание леса и за любовь к нему, за толк в оружии, в собаках и в охотничьем деле. Иногда он пробовал для разгулки читать книги Ивана Степановича, но не понимал в них ничего и не понимал, для чего это нужно описывать разных людей и все, что они там выдумывают и делают — и живые-то они до смерти надоедают!.. Оттого и ушел он от них в леса… Из сарая между тем слышалось нетерпеливое царапанье и жалобный визг.

— Вас зачуяли… — улыбнулся лесник. — Прикажете выпустить?

— Выпусти, выпусти…

Щелкнула задвижка и пестрым клубком, нетерпеливо визжа и перескакивая для скорости один через другого, на солнечный двор вылетели любимцы Ивана Степановича: рослый и гибкий, весь точно резиновый, красный ирландец сына «Гленкар», его собственный желтопегий, крупный пойнтер «Крак III» и молодые наследники его славы «Стоп II» и «Леди II». Они визжали, лаяли, прыгали, чтобы лизнуть Ивана Степановича непременно в губы, носились, как бешеные, по двору, валялись в росистой траве, с удовольствием чихали, опять с радостным восторгом лаяли На Ивана Степановича и лизали его руки горячими, шершавыми языками. Крак, зная, что Иван Степанович принадлежит, собственно, ему, ревниво косился на других, с достоинством рычал, старался стать между Иваном Степановичем и осаждающими и всячески оттирал их. Тогда они начинали теребить массивного Рэкса, который терпеливо сносил это тяжелое испытание, — только лицо его делалось особенно серьезно и печально…

— А теперь и покормить можно… — сказал Иван Степанович.

— Слушаюсь…

Старик, в сопровождении Рэкса, заглянул и к гончим, которые содержались сзади сарая, в загоне, в котором раньше жил молодой лось. Восемь багряно-черных костромичей с волчьими загривками, махая крутыми гонами, лизали руки хозяина сквозь частокол и, просясь на волю умильно визжали.

— Ну, ну… — говорил он, лаская их. — Посидите, посидите, теперь уж недолго… Потерпите… У-у, шельмы…

Высокий, сильный, франтоватый Петро, недавно только освободившийся от военной службы, второй лесник Ужвинской стражи, вошел в загон с овсянкой и широко улыбнулся Ивану Степановичу.

— А, Петро, здравствуй… — улыбнулся старик. — Постой: что это я хотел сказать тебе? Да, да, да… Вчера нам из Москвы какой-то толстый прейскурант прислали, так зайди за ним, возьми…

— Вот благодарю покорно, Иван Степанович… — широко осклабился Петро. — Вот дай вам Бог здоровьица…

У Петро в жизни были две страсти: охота зверовая — ради которой он в лесниках тут, на севере остался, — и прейскуранты, которые он собирал всюду, где только мог. Он проводил над ними бесконечные часы, с трудом — он был малограмотен — читая и перечитывая их, обсуждая цены, рассматривая все эти граммофоны, оружие, будильники, дамское белье, столярные инструменты, антикварные издания, письменные принадлежности, мебель, велосипеды, галстухи, огородные семена и пр. Его скромное жалованье лесника не давало ему возможности купить что-нибудь, но это обстоятельство ни в малейшей степени не мешало его блаженству среди всех этих богатств, о которых говорилось в прейскурантах. А если в руки ему долго не попадалось новых прейскурантов, он начинал скучать и, выбрав удобную минуту, — больше всего после хорошей охоты, — он начинал подмазываться к Ивану Степановичу.

— Иван Степанович, сделайте милость, выпишите мне вот этот прискуринтик… — и он указывал на какое-нибудь объявление в газете, которую он брал у Марьи Семеновны на курево. — Уж очень любопытно…

Иван Степанович писал куда следует открытку и скоро почта приносила желанный прейскурант — на автомобили, на церковные облачения, на лесопильные станки — и Петро долго, внимательно и любовно сидел над своим новым приобретением…

Поговорив немножко с Петро, старик с Рэксом пошли в сад. Легаши тоже увязались было за ним, но должны были вернуться на повелительный свисток Гаврилы, в руках которого они проходили превосходную школу. Рэкс на свисток не обратил никакого внимания: он знал, что к нему это относиться не может. Бегать, скакать, ластиться, — думал он грустно о легашах, — опять скакать, что за нелепая жизнь! А те увивались уже около Гаврилы: он подвязывал грубый холщовой передник — значит, сейчас овсянка…

Иван Степанович, все наслаждаясь свежим, ароматным утром, ходил между рядами малины, обходил яблони, где в междурядьях пышно стояли здоровые, хорошо одетые кусты крыжовника и всякой смородины: черной, белой, красной, золотистой… Иногда он тихонько обламывал сухую ветку, там снимал гусеницу, завернувшуюся в листок, там любовался обильным плодоношением какой-нибудь яблони. И, когда из-за лесов, точно купаясь в солнечном блеске, снова долетели до него звуки старого монастырского колокола, он остановился, оглядел прекрасный вольный мир вокруг себя, эту, всегда его сердцу милую, лесную пустыню к большая светлая любовь затеплилась вдруг в старом сердце и к этим, обвешанным еще мелкими яблоками, яблонькам, и к золотым лютикам, и к этой парочке нарядных мотыльков, к этим зябликам, пеночкам, ласточкам, малиновкам, к этим кучевым, в крутых завитках, облакам, которые великолепно громоздились в лазури над синью лесной пустыни, ко всему и ко всем…

Тихо задумчивый, он прошел в пышный огород, обещавший чудесный урожай. Там густо и приятно пахло влажной землей, навозом и укропом. Редиска была почти вся уже выбрана, стройными рядами стояли сочные и широкие султаны капусты, приятно для глаз курчавилась морковь, редька уже начинала распирать землю, буйно поднимался горох, зеленел бледно — салат и темно — шпинат и золотыми звездочками уже зацветали ранние огурцы, и гладкие муромцы, и в бородавках — нежинцы, о которых Марья Семеновна говорила: «наш, муромский, огурец и душистее, и нежнее, а нежинский тот ядренее, с хрустом и в солке приятнее, а особенно ежели пустить его помоложе…». И тут Иван Степанович навел порядок: там оборвал желтый, прелый листок, там поправил тычку, там заметил яички капустницы и уничтожил их. А потом молодым соснячком, где, на пригреве, так густо и упоительно пахло сосной, по плотно убитой тропке спустился он к берегу сверкающей на солнце Ужвы, полноводной, но не широкой и тихой лесной реки. У каждой реки есть свое лицо — лицо Ужвы было задумчиво и немножко точно печально всегда, даже в самые веселые солнечные дни, даже в дни буйных весенних разливов, когда другие реки в бешеном весельи «играют»… В последнее время, когда ноги иногда просто отказывались идти на охоту, Иван Степанович пристрастился к удочке и часто тихим, солнечным утром или золотым вечером, когда воздух звенит от пляски комариных полчищ, сидел он тут тихонько на бережку, глядя на свои задремавшие поплавки и ожидая солидного клева ребристо-пестрого окуня с красными перьями, простой, ленивой поклевки мраморного налима или веселого озорства стаи ершей в то время, как над темным омутом, в ожидании жадной щуки или тяжелого соменка, дремотно согнулись его жерлицы…

Он еще и еще полюбовался дышавшей утренней свежестью рекой, которая красивою излучиной уходила у «Журавлинаго Дола» в леса:, дальними маленькими, серыми деревеньками, над которыми стояли теперь кудрявые, золотистые столбики дымков, послушал осторожную возню диких уток в камышах глухой заводи, звонкое пересвистывание куличков по песчаным отмелям, и красивой, цветущей луговиной, вдоль опушки старого леса, направился к дому, то и дело останавливаясь, чтобы полюбоваться цветами, нежная прелесть которых так теперь трогала его. Он хорошо знал эту нарядную гамму улыбок счастливой земли: с весны тут золотится первоцвет и бесчисленные созвездия одуванчиков, и нежный лютик, и тяжелая купальница.

Потом, когда в палисаднике, у дома, оденется своими пышными и нежными гроздьями сирень, тут, по опушкам, благоухает беленький и скромный, как чистая девушка, ландыш; потом появятся на лугу колокольчики, засияют весело звездочки поповника, выглянет синяя, скромная вероника, круглые, лиловые подушечки скабиозы, пунцовые султаны липкой смолевки, а по сырникам, в тени, распустятся резные, благоухающие кадильницы любки белой и голубенькие незабудки. Потом в садике раскроется дурманящий своим сильным и сладким ароматом жасмин, а по полянам и вырубкам поднимутся малиновые, резные конусы Иван-чая, зазолотится зверобой, пышно оденется в пойме своими нежными цветами шиповник. Это время цветения, а потом и налива ржи, в тени которой уже желтеет жесткий погремок и прячется сладко-душистый василек и алая гвоздика, а за ними идут нежно-серые «хлопушки» с белым кружевцом, которые так нравятся детям. К этому времени жаворонки уже допоют свои последние песни, тетеревиные и глухариные выводки выровняются, заведут свои оркестры кузнечики и зазолотится по межам нарядная пижма, эта последняя улыбка северного лета…

И Иван Степанович медленно шел к дому, блаженно дышал и всему радовался…

Постепенно, к концу жизни, у него выработалась — не он выработал, а она как-то сама выработалась, — обычная для умных стариков, немного печальная философия тихой покорности жизни, не головного, а какого-то внутреннего непротивления… И в последнее время в душе своей он подметил нечто совершенно новое: человеческая мысль все более и более теряла для него значение, а с другой стороны его внешние чувства как-то сами собой изумительно утончались и становились источником бесконечного радования. И как-то стирались резкие грани между добром и злом, раньше неважное стало важным, а важное — совершенно неважным и мир точно просветлялся, делался воздушнее и легче, превращался в какую-то волшебную сказку. Для него все становилось источником очарования и радости: и звенящий в вышине бор, и улыбка человека, и опаловое облако в небе, и студеная вода ключа. И с каждым месяцем красота и чары жизни и мира росли — казалось бы, уж некуда больше, а все делалось лучше и лучше, нежнее, воздушнее, радостнее, — точно в душу его спустился, точно осенил ее своею благодатью великий Сварог, Отец всех богов, Отец света вечного, который светит и добрым и злым. И только одно печалило иногда старика: то, что он раньше не знал этого блаженного состояния, то, что не знают этого люди теперь, не понимают, что это всем доступное счастье — вот, под руками. И он, всю жизнь думавший над жизнью, изучавший людей, написавший о них столько книг, не знал, что это такое. Если это старость, то да будет благословенна старость, ибо это было лучшее, что он в жизни обрел!

И степенно, и важно, думая какую-то большую, но неторопливую думу, выступал за ним всегда покорный Рэкс. Ему было жарко, надоедала уже муха, он считал, что лучше было бы дремать где-нибудь в холодке, дома, пока добрая Марья Семеновна не позовет завтракать, но дело это дело и у всякого своя судьба, от которой не уйдешь и которую лучше поэтому принимать покорно…

— Что это вы так сегодня загулялись? — встретила Ивана Степановича на крыльце Марья Семеновна, уже надевшая в знак того, что день начался, чистый, белый передник и степенную наколку. — Пирожки остынут…

— Сию минуту, Марья Семеновна, сию минуту… — отвечал проголодавшийся Иван Степанович. — Вот только чуточку приведу себя в порядок…

Иван Степанович вошел в свою комнату, трудами Марьи Семеновны уже прибранную и полную солнечного света, запаха цветов из росистого цветника под окном и щебетания ласточек. Налево стояла кровать под темным, мягким одеялом, с вытертой уже шкурой матерого волка на полу и блокнотом для записывания ночных дум на стенке, умывальник, а направо большой, почтенный диван и круглый стол с букетом свежих полевых цветов, которые он сам вчера набрал. У окна помещался большой рабочий стол с книгами и папками и уже поблекшим портретом рано, в детстве, умершей любимицы-дочки, Маруси, которая улыбалась ему изо ржи. В одном углу помещалась этажерка с разными книгами и, большею частью, нечитанными журналами, которые из уважения к старому писателю высылались ему редакциями, а в другом — стеклянный шкафчик с его любимыми ружьями. На полках, сзади его кресла, пестрели корешки его любимых книг, немногих, которые были его друзьями всю жизнь и в которые он и теперь любил иногда заглянуть, а под ними, на полу, стоял старый, очень потертый сундук, сундук-друг, который всю жизнь путешествовал с Иваном Степановичем из края в край. Он вообще любил старые вещи, которые долго служили ему, и только в крайнем случае расставался с ними… По стенам висели портреты близких, писателей и его любимых собак, несколько чучел, а над диваном — хорошая копия с прелестного левитановского «Вечернего Звона».

Не успел он, прифрантившись немного перед старым зеркалом, надеть свои шлепанцы, как в дверь легонько постучали и вошла Марья Семеновна с подносом.

— Готовы?.. Ну, кушайте… — сказала она, ставя поднос на стол у дивана и подвигая потертое, хорошо обсиженное кресло.

В доме был заведен хороший порядок завтракать утром у себя — так дольше продолжалось утреннее уединение и покой.

На подносе был душистый кофе, топленые сливки с черно-золотистыми пенками, горячие, аппетитно пахнущие пирожки, тарелочка красной, душистой клубники и два последние номера «Русских Ведомостей» — другие газеты Марья Семеновна сразу же брала в свое распоряжение и беспокойными, сердитыми листами их аккуратно выстилала свои комоды, сундуки и полочки и в знак особого благоволения раздавала лесникам и крестьянам на курево и на оклейку изб. Да и «Русские Ведомости» развертывал теперь затихший Иван Степанович только изредка: неприятно было ему нарушать свой ясный покой и вмешиваться в то, что от него в конце концов не зависело. Он помалкивал обыкновенно об этом, но, Господи, как звонко расхохоталась Лиза, его меньшая, когда он как-то раз нечаянно высказал эти мысли! Как никто ничего не знает?! Как никто ничего не может?! Вот оригинал этот старый папка!.. Да она только на четвертом курсе, а и то все понимает. А что это будет, когда потом поедет она доучиваться заграницу! Нет, наука… И она разразилась горячим символом веры, в котором профессора с громкими именами играли роль демиургов «новой жизни».

— Ты бы послушал, что говорила недавно на одном реферате на эту тему Евдокия Ивановна Кукшина! — воскликнула она.

— Какая Кукшина? — рассеянно спросил старик.

— Как? — поднялся кверху задорный, хорошенький носик. — Ты не знаешь Евдокии Ивановны Кукшиной?! Это известная общественная деятельница, которая…

И пошла, и пошла!.. И Иван Степанович должен был смириться под этой стремительной атакой église militante, но за то теперь, когда никого строгого рядом не было, он сказал Марье Семеновне спокойно:

— Нет, Марья Семеновна, вы и «Русские Ведомости» возьмите себе…

— И хорошо делаете, что не читаете… — сказала Марья Семеновна степенно. — Что зря глаза-то тупить?

Но сама она с тех пор, как побывала в 1905 г. с семьей Ивана Степановича заграницей — старику-гуманисту был противен кровавый разгул бездарного правительства, которым оно ответило на народные волнения, и он уехал заграницу, — очень пристрастилась к газетам — она говорила не «пристрастилась», а «набаловалась», считая такое увлечение все-таки слабостью, баловством, делом несерьезным, — и любила посмотреть иногда, как идут там дела, причем особенно приятны ей были известия из тех стран, где она побывала: она считала себя компетентною в их делах.

— А пирожками вы окончательно избалуете меня, Марья Семеновна! — принимаясь за кофе, сказал Иван Степанович. — И не надо бы есть, а не вытерпишь: ведь, ишь, как зарумянились!

— Почему не надо? — возразила Марья Семеновна. — На то и пирожки, чтобы кушать…

— Отяжелеешь, работать меньше будешь…

— Вот важность какая! Ежели не беда, что у курицы одним яйцом меньше будет, то нет беды и в том, что на свете будет одной книжкой меньше…

Иван Степанович задребезжал старческим смехом.

— Вот это так золотые слова, Марья Семеновна! Непременно запишу… Это вот верно!.. И теперь я с вашими пирожками стесняться уж не буду…

— Ну, и кушайте на здоровье… — сказала она, довольная, что Иван Степанович развеселился, что поднос ее выглядит так аппетитно, что все вокруг ее стараниями так чисто, солнечно, в порядке и, захватив «Русские Ведомости», она вышла, а через две-три минуты с крыльца раздался ее ласковый голос:

— Где ты, Рэкс? Иди завтракать… А-а, все не выспался, старый… А ночью что делал? Ну, ну, знаю, что хорошая собака… Ну, пойдем…

Иван Степанович уже кончал завтрак, когда в дверь постучали.

— Иди, иди… — отозвался Иван Степанович, зная по стуку, что это Сережа, сын.

Дверь отворилась и в комнату вошел Сергей Иванович, невысокий, худощавый, черноволосый и черноглазый человек лет двадцати восьми в потертой форме лесничего и в высоких сапогах. В лице его стояло как будто выражение подавленной грусти…

Едва кончив лесной институт в Германии, он полюбил эту хорошенькую, нарядную Таню и женился на ней. Его влекло к науке, он готовился остаться при Академии, а Таню влекла шумная, сверкающая жизнь безделья и наслаждения. Он уступил ей, взял место в Петербурге, но вскоре Таня закружилась в вихрях ненасытной жизни и унеслась, оставив после себя молодого мужа с разбитым сердцем и маленького сына Ваню. Сергею Ивановичу все опротивело и он принял место лесничего в одном из глухих лесных уездов, чего всегда шутя желал ему его отец-охотник. И вскоре Таня погибла безобразной и жестокой смертью: ее застрелил после кутежа пьяный офицер-гвардеец. Да и не только горе, причиненное Таней, влекло его в леса, но и общая усталость: много усталых, разочарованных в замашках жизни людей скрылось тогда, после бури 1905 г., по разным трущобам…

Сперва хозяйство его взяла было в свои руки постаревшая и уставшая от жизни мать, Софья Михайловна, но так как ей было это трудно и часто ездила она гостить к замужним дочерям и заграницу лечиться, то с общего безмолвного согласия бразды правления были переданы Марье Семеновне, которая вырастила Сергее Ивановича и считала себя как бы членом семьи. Иван Степанович скоро совсем переселился к сыну и наслаждался покоем и одиночеством в своих милых, лесных пустынях.

— Ну, что? Здоров? — ласково проговорил отец, подставляя щеку для поцелуя.

— Спасибо. А ты как?! Письмо от мамы есть…

— А-а… Ну, как там у них?

— У Шуры все слава Богу, а Капа все бунтует…

— Плохо, плохо… — покачал головой Иван Степанович, которому хотелось, чтобы не только у дочерей, но и во всем мире все шло хорошо. — Я всегда этого боялся. У нее всегда была слишком сильна не только Wille zum Leben, но и Wille zur Macht… А муж?

— Муж преуспевает. Возможно, что войдет от своей партии в Думу… — усмехнулся чему-то Сергей Иванович. — А Лиза приехала из Парижа и работает при московских клиниках. Скоро хочет побывать у нас. Тысячи поклонов и поцелуев тебе…

— А-а, спасибо… Очень рад… Она молодец у нас…

— А что ты думаешь делать сегодня? Я хотел прокатить тебя в мои хвойные питомники. Утро чудесное…

— Нет, спасибо, милый… Я хочу сегодня немножко поработать. А, может быть, мы лучше сделаем так: сегодня каждый займется своим делом, а завтра поедем пораньше к обедне в монастырь, а по пути заглянем и на питомники…

— Прекрасно… — сказал Сергей Иванович, как-то сразу оживая. — Кстати, я для «Вестника Лесоводства» статью свою пока кончу — ужасно она у меня залежалась…

— Ну, вот видишь, как все хорошо выходить…

— Ну, так будь пока здоров, папа…

— Будь здоров, милый… Не забудь прислать мне Ваню поздороваться…

— Не беспокойся: он и сам не забудет. Ты карандаш ему, что ли, какой-то необыкновенный обещал? Целое утро только о нем и рассказывает…

— А да, да… Как же, дам…

Сергей Иванович, немного повеселевший, ушел к себе, а Иван Степанович перешел к своему рабочему столу. Нового теперь он уже ничего не писал, но усидчиво готовил последнее, посмертное издание своих избранных сочинений и все исправлял и дополнял свои обширные мемуары. В собрании сочинений он не столько исправлял разные несовершенства, сколько выбрасывал все злое, все раздражающее, все недоведенное до точки: пусть после него останется не сорок томов непременно, а хотя бы только четыре, но чтобы это было самое лучшее, что им за всю жизнь было создано… Но не успел Иван Степанович найти нужную ему папку, как дверь отворилась и в комнату вбежал черноголовый, румяный Ваня, мальчик лет пяти, очень похожий на отца.

— Здравствуй, дедушка… А я пришел за карандашом…

— Вот тебе раз! — воскликнул дед. — Я думал, что ты пришел поздороваться с дедушкой, а оказывается, тебе нужен не дедушка, а карандаш… Вот так внучек!

— Нет, и дедушка, но и карандаш… — решительно поправил мальчик.

— Наверно не только карандаш, но и дедушка?

— Наверно…

— Тогда другое дело…

Иван Степанович порылся в правом ящике стола и достал толстый, граненый, сине-красный карандаш.

— Вот видишь, с этого конца он, как я и говорил тебе, синий, а с этого — красный… Видишь?

Глаза ребенка загорелись восхищением: такого чуда он еще не видел! А старик молча, ласково смотрел на ребенка: более двадцати лет тому назад так же поражен был чудом сине-красного карандаша Сережа, а шестьдесят лет назад это было одним из первых чудес огромного мира для него самого!

— А очинить его можно? — спрашивал Ваня, все еще не доверяя своему счастью.

— Можно. Но только у меня руки, брат, не очень слушаются, так ты уж Марью Семеновну попроси — она тебе все наладит.

Дверь приотворилась.

— Ну, иди, иди… — ласково сказала Марья Семеновна. — Я очиню…

Она хотя и пошутила на счет куриного яйца и книги, тем не менее к труду Ивана Степановича она относилась уважительно: как и Гаврила, она не понимала, зачем этот труд нужен, и эта-то вот таинственность целей этого труда и внушала ей особое почтение. Только одному Ване, дай то по настоятельному требованию самого деда, разрешалось тревожить его за утренней работой…

Мальчик рассеянно, наспех — некогда было, — поцеловал деда и побежал чинить скорее карандаш. А Марья Семеновна в открытую дверь сказала:

— А из Берлина пишут, Вильгельм захворал что-то… Совсем еще молодой, а поди вот… Не легкое дело, должно быть, царствовать-то…

— Ему и пятидесяти, должно быть, нет… — сказал Иван Степанович. — Что это за года? Совсем молодой человек…

Марья Семеновна легонько притворила дверь — раньше она этого делать не умела и только с годами выучилась и теперь и сама не любила, когда кто закрывал дверь «невежливо».

Иван Степанович все морщил лоб и потирал лысину, стараясь вспомнить что-то нужное для работы. И, наконец, вспомнил и улыбнулся. Он отыскал в своих мемуарах нужную главу — «Последние годы литературной и общественной деятельности», — и своим мелким, четким почерком вставил в одном месте на полях «золотые слова» Марьи Семеновны о том, что нет для людей никакой беды в том, если писатели будут писать и поменьше.

И долго, с задумчивой улыбкой старик сидел над своими мемуарами, а в открытое окно широко лился солнечный свет, и сладкий запах цветов из палисадника, и щебетанье ласточек, и восторженный визг стрижей, и тихий шум вершин лесной пустыни…

В полдень все трое, дед, сын и внук, сели в прохладной и полутемной столовой с лосиными рогами и чучелами глухарей на стенах обедать. Блюда подавала миловидная, расторопная, веселая, с ямочками на румяных щеках, — эти смеющиеся ямочки, казалось, составляли не только ее прелесть, но и самую сущность, — Дуняша, а Марья Семеновна внимательно смотрела и в кухне, и в столовой, чтобы все было так, как следует. И душистая окрошка со льдом, и телятина с молодым салатом, и вареники в сметане, — все было замечательно. И говорили, не торопясь, о предстоящих охотах, о близких, о жизни леса, словом, о том, что приятно. Дедушка не прочь был сразу же пойти вздремнуть часок, но сперва нужно было посмотреть новые произведения внука, которыми тот, видимо, гордился: синих «дядей», которые таращили красные глаза и широко расставляли руки с неимоверным количеством пальцев, красных лошадок, похожих на дома, и синие дома, похожие на лошадок. И когда дедушка раз спутал домик с лошадкой, Ваня поднял на него свои блестящие, удивленные глаза: Господи, и до чего могут быть бестолковы иногда эти старики!.. Но Марья Семеновна пришла в помощь деду, отманила Ваню в кухню смотреть котят и Иван Степанович поторопился скрыться в свою комнату. Он никогда не решался нарушать среди дня напряженной торжественности кровати и поэтому лег подремать на диван…

В три часа Марья Семеновна начала ходить по коридору и усиленно греметь и кашлять — Иван Степанович уверял всегда, что он сам просыпается к чаю в свое время, и Марья Семеновна заботилась, чтобы это так и было. После сна он всегда умывался холодной водой, а Марья Семеновна, заслышав плесканье, тотчас же пошла за чаем и вскоре появилась с подносом, на котором ароматно дымился янтарный чай, лежали всякие крендельки и завитушки и благоухало малиновое варенье, которым Марья Семеновна справедливо гордилась: хоть бы одна ягодка разварилась, все целехоньки, точно сейчас с ветки!.. А прозрачность сиропа? А дух?! И поднос свой она поставила теперь не на круглый стол у дивана, а на рабочий стол: чай Иван Степанович кушал, не торопясь, уже за работой…

На этот раз много ему работать не пришлось: явились Ваня с Петро, чтобы идти вместе с ним за березками — завтра была Троица. И кстати забрали с собой и легашей промять их немножко. Поужинали, как всегда, рано и, как всегда, рано разошлись по своим комнатам. А на утро — оно выдалось опять на редкость солнечное, — все встали на восходе. Всю усадьбу лесники разукрасили молодыми березками. Сергей Иванович был взволнован чем-то. Глаза его сияли напряженным блеском. Решили, что лучше ехать без кучера, в одноконку, — утро чудесное, не жаркое, а дорога лесом прекрасная, так, не торопясь, одни поедут, а другие пойдут, по очереди.

Начались оживленные сборы. Все прифрантились и почувствовали себя празднично. И, когда Гаврила подал вымытый и подмазанный тарантас, запряженный Буланчиком — по спине его бежал точно черный ремешок, а грива и хвост были почти белые, — все начали спорить, кому ехать первому, а кому идти. У ворот, как всегда, вспомнили, что Марья Семеновна забыла распорядиться на счет вчерашнего удоя, остановились и ждали, пока все там будет налажено. Сергей Иванович заметно нервничал и глаза его все сияли.

— Ну, вот теперь, слава Богу, все… — облегченно сказала Марья Семеновна, усаживаясь. — С Богом…

И колеса бархатно зашуршали по песчаной лесной дороге… Буланчик с удовольствием влег в хомут и все косил назад умным глазком: видят ли его старания хозяева, одобряют ли его?

Иван Степанович, сняв шляпу, шел сторонкой и наслаждался своей любимой стихией, лесом. Теперь, когда у него лично все в жизни было уже почти кончено, когда человеческие страсти отгорели в нем и душа обрела светлый покой, единственным врагом его, кажется, остались только мальчишки-пастушата, с их проклятой страстью класть в лесу огни, от которых в позапрошлом году выгорел весь Медвежий Лог. Но еще больше не любил он и боялся лесопромышленников и, если начиналась рубка какой-нибудь знакомой делянки, он переставал ходить в ту сторону. За то большой радостью было для него, когда, благодаря его статьям в одной очень влиятельной газете, удалось добиться, что Ужвинская Дача была объявлена заповедником, где никто не имел права охотиться. Зверь и птица стали быстро множиться: глухариные тока вокруг Вартца и на Лисьих горах были теперь на редкость, лоси ходили в «Журавлином Долу» стадами и появились уже среди быков «лопатники», в прошлом году убили трех рысей, тетеревей, глухарей, рябчиков, куропаток белых было «без числа», как говорил Гаврила, а когда этой весной стоял Иван Степанович с ним на тяге, на слуху прошло около сорока долгоносиков, — настоящая карусель! А вкруг задумчивых лесных озер, а в особенности на Исехре, — берега их были топки, глухи и недоступны даже самому ярому охотнику, — сколько водилось там утки, бекаса, журавлей, цапель, вальдшнепов, куликов, гагар! А весной и осенью, в пролет, там присаживались громадные косяки гусей, а иногда даже и лебеди. Дикая жизнь лесная била клюнем и радостно было смотреть на нее.

Но эта лесная жизнь была скрыта, доступна только посвященным, нужно было известное усилие и большое знание леса, чтобы проникнуть в ее таинства, но и та жизнь, которая шла на виду, была не менее прелестна со своими хорами зябликов, малиновок, пеночек, нарядных щеглов, крошечных крапивников, со своими пестрыми дятлами, тоскующими кукушками, желтыми иволгами, вороватыми сойками, траурными сороками, зловещими воронами и филинами, а по низинам, к Ужве, и бесчисленными соловьями… А над цветущими полянами и опушками, где так много по весне цветов, трепетали пестрые мотыльки и стрекозы на своих слюдяных крылышках…

— Садитесь, Иван Степанович, теперь я пойду… — крикнула Марья Семеновна. — А то устанете, не выстоите обедни…

Поспорив, сколько требовалось для поддержания своего престижа старого охотника и великолепного ходока, Иван Степанович сдался: ноги-то все же не прежние. И он сел в тарантас, а Марья Семеновна пошла сторонкой…

— Экие места!.. — сказала она, любовно оглядывая все вокруг. — Благодать! В позапрошлом году я раз тут сто восемьдесят семь белых одним заходом взяла…

— Ну, какие это места! — возразил Иван Степанович. — Вот у меня на Лисьих Горах так места! Здесь место сравнительно низкое, гриб растет рыхлый, а там, по борам, идет все крепыш, точно на подбор, настоящая слоновая кость!

Они любили посоперничать так в знании леса, его богатств и тайн и никогда не уступали один другому.

— Так до ваших-то Лисьих Гор день ходу, а тут рукой подать… — возразила Марья Семеновна.

— А что здесь гриб плох, так это и говорить грешно. Что, не хороши были маринованные, которые вам вчера к жаркому подавали?

— Я ничего не говорю: превосходны… — согласился Иван Степанович. — А все же там в десять раз лучше… Там место боровое…

Перед обедней Марья Семеновна была в особенно мирном настроении и она уступила.

— А ягоды, ягоды будет в этом году! — сказала она. — И брусники, и черники, и гонобоблю, и клюквы… Прямо все усыпано…

— Да… — сказал Сергей Иванович. — Птице будет раздолье… И выводки в этом году все большие…

— Редкий на все год… — с умилением сказала Марья Семеновна, хозяйственная душа которой радовалась на это изобилие и богатство: сколько она за лето наварит, насолит, намочит, насушит, намаринует всего!

У Ключика они свернули на минутку в сторону, чтобы посмотреть на новые хвойные питомники. На большой поляне были вспаханы и обнесены частой изгородью ряды аккуратных низких грядок. На ближних грядках чуть виднелись нежные всходы елочек, посеянных в этом году, — так, какая-то розовая щетинка, — дальше тесно сидели прошлогодние малютки, еще дальше уже упорно щетинились деревца третьего года, а с той стороны поляны елочки были уже выкопаны и рассажены по вырубленным делянкам. Сергей Иванович очень заинтересовал начальство своими опытами с посадкой новых пород ели и сам очень дорожил своим делом, но сегодня он был далеко душой от всего этого, рассеян и по-прежнему напряженно сияли его глаза…

— Когда в молодости я странствовал по горам заграницей, я часто встречал там такие вот питомники… — сказал задумчиво, вспоминая, Иван Степанович. — И вид их всегда удивительно трогал меня. Саженый лес это, конечно, не то, что вот этот наш Божий лес-богатырь, но тут трогательна эта дума человека о том далеком будущем, которого он сам уже не увидит: когда эти крошки будут большими деревьями, его уже не будет. Это мне всегда представлялось наиболее чистым, наиболее поэтическим видом человеческого труда. И как-то хотелось благословить и эти елочки, а в них и весь труд человеческий, и все будущее человечества…

И после небольшого молчания, уже сидя в тарантасе, — теперь шел Сергей Иванович, — Марья Семеновна сказала:

— А вон в «Русских Ведомостях» пишут, что немцы с чехами опять в Вене схватились… Диковинное дело! Сколько, словно, места на земле, а людям все тесно…

— Ничего не поделаешь… — вздохнул Иван Степанович. — На земле было тесно уже тогда, когда на ней жила всего одна семья, и Каин убил Авеля…

И все почувствовали благодарность к судьбе за то, что эти большие, вечно о чем-то поющие деревья прячут их от шумного и тесного мира…

Скоро золотые, рдеющие в утреннем сиянии стволы старых сосен расступились и на высоком берегу тихой, точно зачарованной Ужвы забелели стены и засияли огоньками кресты монастыря. Добрый Буланчик, усиленно перебирая ногами, втащил тарантас в крутую гору и как раз в это время старый колокол торжественно ударил к обедне и, дрожа, понеслись чистые звуки его над лесными пустынями.

Основанной на месте дикого, лесного поселка вятичей, на крови Добрынка-Андрея, обители Спаса-на-Крови определенно не повезло. От прежних богатств монастыря очень скоро не осталось и следа: грабили и жгли его в старину и татары, и ляхи-еретики, и вольница казачья, и москали, и опять казаки, и опять ляхи, и опять москали, — все, кому только не лень. Каждый век каждое поколение воздвигало себе какого-нибудь бога или божка и, по странной иронии судьбы, у Спаса-на-Крови всем этим богам и божкам люди приносили кровавые жертвы: то величию и славе Золотой Орды и славным ханам ее, то величию и славе Речи Посполитой, то величию и славе великого государя московского и всея Руси, то вольности казацкой, то торжеству истинной веры православной, то торжеству истинной веры католической… И в этой борьбе божков обитель захудала и в борьбе за существование — она идет и между обителями, — она должна была уступить свое место другим, более счастливым обителям, где во время открывались какие-нибудь мощи, икона чудотворная являлась или прославлялся какой-нибудь старец-прозорливец… И после того, как в монастыре случилось ужасное по своим подробностям убийство потаскушки Варьки, местный губернатор, прибалтиец с истинно-русской душой, настоял на упразднении монастыря.

— Помилуйте! — негодуя, говорил он, конечно, только близким, по секрету. — Эти канальи не только не поддерживают православия, но первые окончательно добивают его… И это в наше-то время!..

И старый, закоптелый, наполовину развалившийся монастырь и совсем опустел бы, если бы тихое местечко это не тянуло так к себе людей своей красотой и тихою печалью. Местная помещица, именитая княгиня Ставровская, потеряв в 905 во время революции на Волге мужа и детей, на свои средства восстановила монастырь, выхлопотала разрешение основать тут девичью обитель и сама первая постриглась тут, а чрез три года приняла и схиму. Сестры первое время подобрались хорошие, усердные и снова обитель исполнилась благоухания благочестия и добрых дел…

Прежде чем идти в церковь, Иван Степанович, как всегда, прошел на могилку к своей Марусе: она приютилась тут, неподалеку от старенькой пятиглавой церковки, под развесистыми березами. Все знали, что старик не любит, когда его свидание с дорогой могилкой нарушается даже близкими, и поэтому оставили его одного. И он знакомой тропинкой среди могил — на них алела еще уцелевшая от Радуницы яичная скорлупа: люди приходили христосоваться со своими покойничками… — среди лютиков, колокольчиков, поповника, незабудок прошел к могилке, снял шляпу, поклонился по старинному крестьянскому обычаю низко своей девочке, тихо спавшей среди цветов и зелени, в нежном сиянии летнего утра и сел на серенькую скамеечку. В душе поднялась старая печаль, — Маруся была его любимицей, — низко опустилась белая голова и легкий, душистый ветерок заиграл пушистыми волосами, а над развесистыми старыми березами, в сияющем небе гулко и торжественно пел о Боге и вечности старый монастырский колокол… И сладко было старику думать, что вот еще немного и он ляжет тут, рядом с этим холмиком, над которым уже зацветал душистый шиповник…

Когда, умиротворенный и еще более притихший, Иван Степанович вошел в теплящуюся лампадами и восковыми свечами и, как улей, душистую церковь, служба уже началась. Он обменялся вежливыми поклонами со знакомыми сестрами, пошептался с матерью-казначеей, давая ей необходимые поручения, куда и какие поставить свечи — сам он никогда не решался делать это из боязни по своей обычной рассеянности все перепутать и сделать не так, — и, все раскланиваясь со знакомыми сестрами и крестьянами и вообще соседями, прошел на свое обычное место, позади кресла игуменьи. Та покосилась на него осторожно и сделала неуловимый знак своей молоденькой келейнице, которая исчезла куда-то и чрез минуту возвратилась с ковриком для Ивана Степановича. Тот из приличия, как всегда, запротестовал слегка, но втайне старик был не только польщен, но даже умилен этим вниманием, а Марья Семеновна почувствовала прилив греховной гордости, что вот ее старого хозяина так отличают…

Старый храм был весь убран древлими языческими березками и полевыми цветами, точно лес зеленый, молодой ворвался в эти широко раскрытые окна и затопил его своей солнечной радостью. Цветы и зелень ласково обвивали всех этих мучеников, столпников, дев непорочных, иссохших аскетов с мученическими глазами и в жарком воздухе стоял густой аромат ладана, воска и березы, в окна победно рвались золотые столпы солнечного света и ласточки весело щебетали в закоптевшем куполе, где царил строгий Бог-Саваоф, хорошо причесанный старец с красивой бородой, в розово-голубой одежде… И у дверей, весь серый, корявый, с дикими глазами, точно какой дух лесной, стоял в новых, еще белых лапотках Липатка Безродный, бобыль, полунищий, полурыбак, который все и дни и проводил по диким лесным озерам и почти разучился говорить по-человечески… Неподалеку от него виднелся монастырский перевозчик Шураль, еще молодой, весь точно бронзовый мужик со строгими глазами, никогда ни с кем не говоривший — видимо, по какому-то обету — ни единого слова. А спереди богомольцев ярким, красивым взрывом выделялась нарядная и прекрасная Ксения Федоровна, рядом с которой стоял и усердно молился Лев Аполлонович и рассеянно думал о чем-то Андрей. Богатей из Мещеры, толстый Петр Иваныч Бронзов, бывший старший повар из московского «Эрмитажа», в желтоватой чесучовой паре набожно стоял рядом с своей тоже толстой, простоватой супругой, сложившей ротик бантиком и усердно молившейся…

Размягченный душой Иван Степанович следил за торжественным ходом богослужения и слушал стройное пение действительно прекрасного хора. Служил сегодня его любимый священник, о. Александр, — как всегда, истово, толково, неторопливо, с глубоким и искренним чувством, которое заражало всех молящихся. Иван Степанович очень хорошо знал и историю религий, и Вольтера, и Ренана, и Толстого, и сам достаточно побунтовал в молодые годы, но теперь и это все потеряло для него всякое значение. Никакие усилия, никакой бунт сынов человеческих — понял он — не могут убить в людях идеи и чувства Бога, а если их формы служения Ему несовершенны, то что же в их деяниях на земле совершенного? Сперва вслед за Гете он думал, что das schönste Glück des denkenden Menschen ist das Erforschliche erforscht zu haben und das Unerforschlieche ruhig zu verehren, но потом как-то само пришло к нему откровение, что unerforschlich в конце концов все, все тайна и — радостно он смирился. А это, кроме того, так все прекрасно в самом несовершенстве своем, так утишает уставшую душу человеческую, так ее баюкает, так согревает…. И он сосредоточенно, не развлекаясь, слушал бархатные возгласы дьякона и умиленно молился Богу о мире всего мира, о путешествующих, недугующих, страждущих и о предстоящих молящихся, ожидающих от Бога великие и богатые милости, хотя сам он теперь уже не нуждался ни в чем, ибо обрел, наконец, величайшую из милостей неба: глубокий покой и душевный мир…

Степенно и сосредоточенно молилась сзади старого хозяина Марья Семеновна — так, как молятся женщины, не о том, о чем возглашает дьякон, о чем поет хор, а точно совершая в тайне души какое-то особенное, интимное богослужение. Вспоминалась вся жизнь, все грехи вольные и невольные, поднималось чувство благодарности к Богу, что вот упокоил он ее в тихом трудовом пристанище, светлой лампадой теплилась в душе надежда, что и впредь Господь не оставит ее своей милостью, что дни ее просто разрешатся в мирной и непостыдной кончине и что сможет она в конце концов дать добрый ответ на страшном судище Христовом.

Ваня широко открытыми глазами смотрел на то строгие, то умиленные лики святых, тепло озаренные священными огнями, и ему иногда казалось, что это прекрасные гимны благоухают так в курениях кадильных или что эти сизые волны благоуханий поют так над толпой, и странно волновалась душа ребенка пред непонятным, но прекрасным. Иногда его развлекала плачущая на коленях молодая женщина, исступленно, сквозь слезы смотрящая к тихо сияющему алтарю, или старая схимница-княгиня, потерявшая во время бунта на Волге всю свою семью, в черной мантии с белыми костями и черепами, от которых веяло холодной, за душу берущей жутью, или ласточка, с нежным щебетаньем носившаяся в куполе, пронизанном золотыми столпами, — тогда Марья Семеновна тихонько трогала мальчика за плечо и ласково напоминала ему, что надо молиться.

Но забыл о молитве Сергей Иванович, — он молился у другого алтаря, другим чином, другому богу: просиявшие, горячие глаза его не отрывались от поющего хора, от этой стройной и такой строгой, чистой, недоступной в своем черном одеянии красавицы, сестры Нины, племянницы старой княгини-схимницы, с нежным овалом лица, с голубыми, как небо, глазами и крошечной родинкой над верхней губой слева, в которой было что-то удивительно трогающее и восхищающее. Неизвестно, чувствовала ли красавица это восторженное и грешное обожание его, но она не подняла на него своих опущенных глаз ни разу и ее лицо, казалось, было одухотворено только одной молитвой. Но, когда раз, во время службы, она прошла мимо Сергее Ивановича совсем близко, то опущенные длинные ресницы ее странно затрепетали и было в этом неуловимом мерцании их что-то такое, от чего в душе молодого лесничего еще жарче разгорелся буйный пожар…

Он и не заметил, как кончилась обедня.

— О чем это вы так замечтались? — послышался сзади его смеющийся тихий голос.

Он обернулся: к нему подошли поздороваться Столпины. Иван Степанович, раскланявшись с ними, обернулся к игуменье, которая звала его на чашку чаю: он как-то недолюбливал Льва Аполлоновича за 1905 год, когда тот, по слухам, обнаружил большую жестокость во время беспорядков во флоте. И старый моряк немножко сторонился писателя: не нравилось Льву Аполлоновичу в нем, что он как-то равнодушен ко всему, как-то точно сторонится жизни и дел ее… И подошел к ним и Петр Иванович Бронзов и с достоинством раскланялся: он знал себе цену.

— А я слышала, к вам скоро сын из Америки приезжает… — любезно обратилась к нему Ксения Федоровна.

— Да-с, ожидаем… — вежливо отвечал тот. — Тогда разрешите уж привезти его в «Угор» познакомиться с соседями…

— Милости просим… Будет очень интересно… Я еще не видала, какие живые американцы бывают…

— Хе-хе-хе… Ничего, не очень страшны…

И все, вслед за богомольцами, пошли потихоньку из быстро пустеющей церкви, в которой стоял и не проходил густой аромат ладана, воска и молодых, вянущих березок…

Пестрая толпа богомольцев быстро растекалась во все стороны: одни торопились к перевозу, другие скрывались в лесу, третьи шли навестить знакомых сестер, а некоторые на кладбище проведать своих покойничков. Лев Аполлонович с Иваном Степановичем пошли к игуменье, а Сергей Иванович с Ксенией Федоровной и Андреем, напившись чудесного молока с вкусным монастырским хлебом, пошли, наслаждаясь солнцем, вокруг старых стен обители, бором, к реке. Сергей Иванович давно уже сдружился с Андреем, но сегодня беседа их что-то не клеилась: Сергей Иванович то торжествовал внутренно, то мучился и не знал, что делать, ибо все дороги его жизни вели теперь только в одну сторону, в эту тихую обитель над зеркальной гладью точно зачарованной лесной реки, к ногам этой далекой в своем строгом одеянии монахини девушки с глазами цвета вешнего неба. Прежде всего покоя искал он в этой зеленой крепости лесов, но он потерял покой: стоило ему только вспомнить это неуловимое мерцание длинных ресниц на милом лице, как горячие гимны гремели в его сердце, но смотрел он на эти белые, старые, суровые стены и торжество его сменялось отчаянием… И какая-то тягота и напряжение точно сковывало и Андрее и даже Ксению Федоровну — точно подошли они оба к краю пропасти и не могли ни идти дальше, ни отойти прочь…

А на том берегу, по солнечным дорогам, среди цветущих поемных лугов шла большая ярко-пестрая толпа девушек и с пением плясала вокруг разряженной в пестрые ленты березки, которую несли в голове толпы. Девушки уже не знали, забыли, что значить эта разряженная, тысячелетняя березка, но от этого ни их песни, ни пляски были не менее веселы…

— Жарко… Я что-то устала… — сказала Ксения Федоровна. — Сядем…

И они сели на самом берегу сверкающей на солнце Ужвы, среди разбросанных крупных валунов, под крутым обрывом, на котором стоял монастырь.

— Когда же вы отправляетесь на север? — спросил Сергей Иванович своего друга.

— На этих днях… — отвечал тот, щуря глаза на золотых зайчиков в мелкой ряби реки. — Мы хотим на этот раз забраться куда поглуше…

— Вот хоть убей меня, не могу понять этой страсти к мертвечине! — с непонятной досадой воскликнула Ксения Федоровна. — Понимаю охотника, велосипедиста, врача, инженера, артиста, который отдается своему делу со страстью, но это ковыряние в мертвом мусоре — не понимаю! Там обрывок уже мертвой песни запишет, там поговорку выкопает, которую никто уж и не знает, там словечко заплесневелое, и радуется… А результат? Узнал, что в нашей Мещере тысячу лет тому назад жила Чудь и что — как это там? — людьми часто правят силы, которым человек не знает даже и имени… А что из этого? Ничего, «так»… А рядом, мимо бежит жизнь, живая, нарядная, пестрая…

— И эта историческая жизнь такая же живая, нарядная, пестрая… — отозвался Андрей. — Слова… Слова так же живут, как бабочки, цветы или мы с вами… Слова, как люди, рождаются, борются, стареют и умирают, как у людей, у каждого из них есть своя особая биография, как у людей у них есть лица, то милые, влекущие, то сумрачные, отталкивающие, как у людей, у каждого из них есть своя особая таинственная душа. И как и у людей, таинственно их рождение и таинственна их смерть. Есть слова-дети, при рождении которых мы присутствовали, как витализм, например, футуризм, аэроплан и пр., а многие другие — дряхлые старички, которые доживают тихонько свой век на наших невнимательных глазах, как какая-нибудь «триодь», «сумный», «городище» или странный для нас «перочинный» нож. И у нас «Перун» умер, а у галичан — жив: так называется там и до сих пор молнии, ударившая во что-нибудь. Есть слова получившие сразу всемирную известность и право жительства во всех языках, как «трэст», «растакуэр», «автомобиль», и есть слова, которые от рождения поселились в зеленой, провинциальной глуши, как наш древлянский «пырин»[1], например, или волжский «стрежень» или наше древлянское «вырево»…

— А что это такое «вырево»? — с ласковой насмешкой, глядя в его оживившееся лицо, спросила Ксения Федоровна.

— У крестьян наших это длинная, затяжная ссора, канитель, чепуха… — сказал оживившийся Андрей. — Слова… Да это волшебный мир! Царство их — сверкающая россыпь, которою я не устаю никогда любоваться, наслаждаюсь их звуками, наслаждаюсь их душами. Ведь каждое слово это какое-то милое окошечко в манящую таинственную бесконечность духа человеческого. А как радостно бывает иногда разгадать слово! Вот недавно понял я, что такое «опенки»: о в на нашем языке всегда означает окружение, округ, вокруг, а затем идет пень и получается, что опенки это только о-пеньки, то есть, те, что растут вокруг пня, то есть, как раз то, что и составляет самый яркий признак этого милого, веселого, дружного грибка. Точно так же подушка это то, что кладут под ушко, а немец происходит от немой, ибо он ничего не может сказать… И не странно ли, что Бог, богатырь и богатство имеют, по-видимому, один корень? И разве не смешно немножко, что начальство, началит — т. е. наказывать — и начало тоже, видимо, от одного корня? И у каждого есть или, по крайней мере, должно быть слово или немногие слова, которые он произносит только в самых глубинах души своей, куда, как в скинию Господню, не имеет права входить никто, и есть, наоборот, слова, которые я, например, готов повторять без конца, в которых я слышу сладкую волнующую музыку, ту вечную поэму творения, тот утренний ветер, который, по словам Торо, слышат только немногие уши… И, может быть, долг каждого действительно культурного человека состоит в том, чтобы в течение своей жизни внести хоть одно красивое новое слово в эту общую сокровищницу человеческую, хоть одну только жемчужинку…

Он разрумянился и похорошел. Сергей Иванович с удовольствием слушал: в нем совсем не было этой способности так ощущать, так выражать скрытую красоту жизни и поэтому это свойство своего друга он особенно ценил. Ксения Федоровна задумчиво чертила кончиком зонта по влажному песку и никак не хотела себе сознаться, что эти красивые и для нее во всяком случае новые маленькие откровения трогают ее, и иногда вскидывала на Андрее мягко-насмешливый взгляд.

— Да… — вздохнула она легонько. — Дети любят погремушки…

— И ничто не дает мне уверенности в лучшей доле человека как именно слова… — тише заключил тот. — Психологический закон, верно выраженный в словах «от полноты сердца глаголят уста», непреложен и, если теперь мы слышим слова: свобода, равенство, братство, которых раньше — тысячи лет назад — не было, то я знаю, что в душе человека забили новые ключи, которых раньше тоже не было. И, может быть, придет время, когда ключи эти, слившись, потекут широкой и могучей рекой обновленного человечества в новую, прекрасную жизнь и новое человечество это, забыв всех своих старых, немножко исключительных богов, падши поклонится Богу Единому, Отцу всего сущего…

— Любовь вот бог бессмертный, которому покорно все живое… — низким голосом проговорила тихо Ксения Федоровна и вдруг воскликнула живо: — Ай, смотрите! Точно рука… Что это такое?

Андрей торопливо наклонился к продолговатому камню, с которого она концом зонтика машинально счищала зеленый мох. В самом деле, на камне было ясно видно грубое, плоское изображение человеческой руки. В одну минуту нетерпеливые руки молодежи очистили от моха весь камень, — это было изображение человека, державшего в правой руке пучок яро извивающихся молний. И так как на плоском лице его не было никакого человеческого выражения, то и казалось оно исполненным какого-то неземного спокойствия, силы и даже величия…

— Это удивительно… Это поразительно… — говорил Андрей, точно соображая. — Это, по всей видимости, тот самый Перун, которого первые проповедники из Киева сбросили оттуда, с обрыва, в реку. Она обмелела, отступила от берега и вот древлий бог воскрес!

— Оставить его тут было бы жалко… — сказал Сергей Иванович. — Кто-нибудь возьмет да нарочно его в омут опять и свалит. А то так «на смех» изуродуют…

— Нет, тут, конечно, оставить его нельзя… — сказал Андрей. — Пока мы перевезем к себе на усадьбу, а потом в Москву, в исторический музей… Это очень интересная археологическая находка и честь ее принадлежит вам…

— Скорее моему зонтику… — равнодушно усмехнулась Ксения Федоровна.

И скоро вкруг воскресшего бога собрались любопытные богомольцы и заахали, ужасаясь, неизвестно чему, черные монахини.

— Ишь-ты, в руке-то громовы стрелы держит, — знать, сердитай был… — послышались голоса. — Ой, девыньки, да какой он страшнай!.. Вот ежели приснится ночью — со страху помрешь! И стамой[2] какой… Ну, и дела!.. Ну, поглядели и ладно: стукан он стукан и есть — чего тут еще проклажаться-то?.. Айда по домам… Господи, вот чуда-то…

Первым простился с монахинями Лев Аполлонович. Старенькая коляска его тихо спустилась с горы и въехала на паром. Молчаливый Шураль переправил его на другую сторону.

— Ужасно неприятно, что он за труд ничего не берет… — проговорил тихо Лев Аполлонович.

— Нужно просто оставлять, что следует, на пароме… — сказала Ксения Федоровна.

— Пробовал — все равно не берет…

— И что это скрыто под его молчанием? — задумчиво проговорила она. — Вероятно, любовная драма какая-нибудь…

Лев Аполлонович немножко поморщился: ему было неприятно, что жена слишком что-то часто останавливается на любовных темах.

И коляска заколыхалась по солнечному проселку. Сзади вилась легкая золотистая пыль. И поднимались изредка маленькие смерчи и, весело крутясь, уносились в луга, — может быть, то баба-яга, заметая след помелом, проносилась куда-нибудь в ступе по своим делам… И в зеленых лугах, и по шумным деревням все еще ходили пестрые толпы молодежи с разряженной березкой, и пели, и плясали, и дурачились, уже не зная имени той радости, которая пьянила их.

Под вечер выехал и Иван Степанович со своими. Теперь правил старик, а Марья Семеновна держала в руках уснувшего, утомленного Ваню. Говорили они мало и потушенными голосами и каждое слово их было тепло и значительно. А Сергей Иванович молча шагал между золотистых стволов по звонкой тропке и в душе его всепобедно царил милый лик и трепетали длинные ресницы… И, когда подъехали они в серебристых сумерках к лесному домику, в его окнах, чуть посеребренных неполным еще месяцем, мирно засияли им навстречу тихие огоньки: то Дуня — она целый день проплакала, потому что Петро «провалился», не сказавшись, к обедне на Устье, — зажгла ради Духова дня лампады. И, когда усталый, но довольный Иван Степанович вошел в свою комнату, то и у него теплился этот ласковый огонек и глубоким миром дышала вся его, точно преображенная, комната…

А в это время, на другом конце леса, над зачарованной рекой, в тихие часы, когда старые монахини при робком свете восковых свечек и лампад умерщвляли свою плоть — в ночные часы нечистая сила особенно сильна, — бдением, молитвами и чтением старых пахучих книг с прозеленевшими медными застежками и выцветшими лентами между полуистлевших страниц, на окне своей келийки сидела молоденькая монахиня и, подняв прекрасное лицо в звездное небо, то думала о чем-то, то греховно мечтала. Холодные годы сиротства в раннем детстве, потом долгие годы Смольного, потом эта страшная катастрофа в семье любимой тети, когда погибла так ужасно вся ее семья, потом этот уход вместе с нею от мира в тихую обитель: она всегда была очень религиозна и шаг этот не был особенно труден ей. И вот вдруг среди темных лесов, за белыми старинными стенами налетело на нее нежданно-негаданно это искушение: неужели, неужели правда то грешное счастье, о котором говорят ей всегда эти черные, полные огня глаза? Неужели правда?… И она пробовала молиться, и она пробовала спать, и она пробовала читать древние пахучие книги с прозеленевшими застежками, но не могла ни спать, ни читать, ни молиться и вся отдалась колдовству этой теплой, ласковой летней ночи, и радовалась, и отчаивалась, и не знала, что делать…

Старая игуменья не только ничего не имела против удаления Перуна, но, наоборот, настаивала, чтобы его поскорее убрали подальше.

— Ну его… — говорила она и в лице ее была какая-то странная брезгливость. — Увезите поскорее, развяжите руки… Тоже сокровище!..

Андрей подрядил одного из приехавших помолиться крестьян, общими усилиями взвалили воскресшего бога на телегу, — она была совсем почти такая, как и тысячу лет тому назад, — и, сопровождаемый шутливым прощанием толпы любопытных, Перун переехал на пароме на ту сторону и солнечными дорогами и шумными деревнями медленно поехал по родной земле в неведомое. Везде шумела разряженная молодежь, все носившая красиво убранные березки.

— Стукана везут!.. — кричали веселые голоса встречным и поперечным. — В реке пымали… Ах, батюшки, вот чуда-то! Глядите, глядите: и руки, и морда человечья, все, как следоваит… И откедова он такой взялся?

И, окруженная пестрым венком молодежи, телега, не торопясь, двигалась вечереющими дорогами к «Угору».

— Тпру! С каким товаром? — весело крикнул, видимо, подгулявший встречный мужик с рыже-красной бородой, останавливая свою белую, впразелень, клячонку.

— Стукана водяного везем! — весело кричали со всех сторон. — В реке пымали: в Оку плыл. А мы переняли…

Мужик на ходу подивился на Перуна.

— И я тоже, не хуже вашего, мертвое тело везу… — заржал он, скаля белые, крепкие зубы. — О. Настигая… Так наклевался у нас, что одно слово: ни вдыхнуть, ни выдыхнуть…

— Кого? Кутилкина? Запьянцовского? Га-га-га-га… — раскатилась толпа.

Действительно, в телеге, обратив к сияющему небу маленькое, сморщенное, с курносым, красным носиком лицо, храпел на свежем сене старенький попик от Устья, о. Евстигней, великий греховодник перед Господом и большой весельчак. Те, кто помоложе и позубастее, звали его Настигаем, Достигаем, Запьянцовским, Кутилкиным, а те, кто посолиднее и кто не хотел очень уж компрометировать духовенство, те величали его «попиком непутным». Часть молодежи, которой стукан уже успел надоесть, увязалась за телегой огненного мужика и два шествия с шумом разошлись: одна толпа плясала и дурачилась вкруг воскресшего Перуна, а другая, с березкой, вкруг пьяного до бесчувствия попика. А в небе ярко сияло склонявшееся к вечеру солнце — казалось, что добрый Дажьбог, ухватившись обеими руками за толстый и круглый живот свой, громко хохотал над шумными забавами зеленой, его милостью счастливой земли… И шедший за Перуном Андрей почувствовал, что в душу его запала от этой встречи Перуна с пьяным Настигаем среди солнечных полей какая-то большая, но совсем еще смутная мысль, которую он старался выявить яснее, но напрасно…

И, шумя веселым шумом, шествие ввалилось на широкий, заросший и немножко точно грустный двор угорской усадьбы. Андрей решил поставить Перуна около своей любимой старой беседки, над сонной, затканной белой кувшинкой Старицей, на уцелевшем цоколе, на котором когда-то стояла теперь совсем развалившаяся богиня Флора с цветами в подоле, среди густо разросшегося шиповника и жасмина и высоких, теперь точно сметаной облитых черемух. Молодежь разом подхватила стукана на руки и со смехом понесла его старым парком к беседке.

— Во, важно… — раздавались голоса, когда Перун стал на свое место. — Так вот пущай и стоит… Тут ему гоже: вся земля видна с горы-то… А теперь угощай, давай, девок-то, Андрей Палитыч: нельзя, старались…

Андрей Ипполитович вопросительно посмотрел на вышедшего на шум Льва Аполлоновича. Этот вопрос с «угощением» всегда был тяжел ему. Но с другой стороны нельзя было, конечно, и не отблагодарить соседей.

— Ну-ка, Корней, поди-ка принеси нам сюда наливочки какой послаще… — сказал Лев Аполлонович, которого невольно заражало это неудержимо нарастающее веселье. — И спроси у Варварушки для девиц пряников, что ли, каких, орехов там…

Чрез какие-нибудь четверть часа угощение вкруг воцарившегося над ликующей землей Перуна было в полном разгаре. Парни молодцевато хлопали по очереди свой стаканчик и для чего-то считали обязательно нужным ловко сплюнуть потом в сторону, девки сперва маленько «соромились», отнекивались, но в конце концов выпивали сладкой и душистой наливки и, выпив, с улыбкой прятались за спины подруг. А когда молодежь угостилась, пристали и сбежавшиеся из соседних Мещеры и Вошелова старшие. И всех их обнес собственноручно Лев Аполлонович душистой наливкой. И, когда заговорил крепкий хмель в праздничных головах, звонкий и задорный бабий голос крикнул:

— Ну, все… девки, бабы… каравод! Надо потешить хозяина тароватого… Ну, живо!..

И вот вдруг, точно по наитию, вкруг воскресшего бога пышно зацвел — как и тысячу лет тому назад, — живой венок хоровода. Соседи отлично знали — по помочам и по престолам — что новых, «фабришных», «паскудных» песен здесь хозяева не любят, и вот Акулина, гладкая, складная, ражая баба под-сорок, с лукавыми и жадными глазами крикнула:

— Ну, вы там… которые молодые… Я старинную заведу, а вы подлаживай…

И шевельнулся и поплыл пестрый хоровод и в тихом сиянии вечера, на зеленой поляне, среди старого парка поднялся вдруг сильный и звонкий голос Акулины:

И весело, в лад подхватил хоровод:

И Перун благостно взирал на веселье детей своих… И хмель крепкий, и весна, и праздник старинный все более и более горячили сердца и туманили головы.

— Ну, давайте веселее! — пьяно крикнула Акулина. — Давай ковровую! Ну… Подлаживай!..

И снова уверенным говорком весело, подвывающе завела она своим звонким, сильным голосом:

И, пьянее, подхватил хоровод:

Заря потухала. В ласковом небе серебристо проступил неполный месяц. И кружились головы от густого аромата трав и цветов, и просились из груди песни заливистые, и ноги просились плясать…

— Эй, бабы, шабашить! — зашумели вдруг мужики. — Коров пора доить… Благодари хозяев и расходись…. Все по домам, живо!

И, веселые, довольные, пьяные, все благодарили хозяев и с веселым гомоном потянулись по своим деревням.

И завела разбитная Акулина звонко:

И весело подхватил многоголосый хор:

— А славный все таки наш народ, как его ни ругают… — направляясь к дому, сказал Андрей.

— Ничего, если по шерстке его гладить… — усмехнулся Лев Аполлонович. — И во всяком случае, плох ли, хорош ли, а свой… — вздохнув, добавил он тише.

— Только бы вот как сделать, чтобы дома его удержать, от цивилизации этой трактирной освободить и спасти… — добавил Андрей.

И они скрылись в душистом сумраке темного парка.

И зазвучал вдруг в душе Андрее, пьяня его, веселый напев последней плясовой песни:

И показалось ему, что в сравнении с этим напевом, с девушкой милой, с ее поцелуем все на свете вздор и чепуха…

Проснувшийся после тысячелетнего сна Перун долго вглядывался своими каменными глазами в бездны вздрагивающего от дальних зарниц неба, где паслись раздольно, как и встарь, светлые стада Велесовы, вслушивался в звуки весны, принюхивался к запахам ее пьяным… Да, да: то же небо, тот же звенящий шум старых деревьев, те же раскаты царя-музыканта, соловья, над завороженными водами, тот же шелест растущих трав, и звон боевой комариных полчищ, и упоительный дух черемухи, и царить в небе всесильная чаровница, пресветлая Мокошь, и бултыхается в серебряной Старице озорник Водяной… Все то же, как было! А он-то думал, что его царство кончилось!.. И на каменном, загадочном лице воскресшего бога — бога гроз, бога страсти, бога жизни широкой и вольной и горячей, — сильнее проступило выражение благосклонной силы, величия и тайны…

Из зеленой путаницы водорослей вылезла толстая лягушка и, вскарабкавшись на холодный камень, удобно уселась и, глядя на светлый лик Мокоши пресветлой, стала с удовольствием квакать. К ней присоединилась другая, третья, сотая, тысячная и вот вся Старица, все луга заливные, все тихие озера пойменные огласились этой музыкой вешней, музыкой любви, и колдун-соловей искусно вплетал в нее свои яркие, горячие гирлянды…

И вдруг за лесами глухо проворчал гром. Страстно вздрогнуло небо от молнии дальней и — снова гром. И еще, и еще… Темная туча медленно, уверенно, спокойно, гася звезды серебристые, затягивала небо. Пробежал, шумя вершинами, теплый вихрь и снова, после синей молнии, раскатился гром, — совсем близко, за Старицей, над гулкими лесами. Затихли лягушки, затихли соловьи и были слышны только тугие порывы набегавшего ветра, точно испуганный лепет листьев, да где-то на крыше тревожно бился оторвавшийся лист железа.

Деревни, которые, как Вошелово или Мещера, стояли по опушке огромной Ужвинской казенной дачи, жили очень зажиточно. Первоисточником их благосостояния был лес. Каждую осень, как только падет снежок, крестьяне из дальних деревень выезжали в лес на заработки, а чтобы не возвращаться домой каждый день, становились они со своими лошадьми «на фатеру» по подлесным деревням. Благодаря этому в деревнях скоплялось к весне огромное количество навоза, поля получали великолепное удобрение и давали обыкновенно прекраснейшие урожаи. Скота у этих мужиков было вдоволь и скот был сытый и веселый, стройка хорошая, прочная, ладная и одевались по этим деревням форсисто. Благосостоянию крестьян очень способствовало и то обстоятельство, что все эти подлесные деревни были небольшие, дворов восемь, десять, много пятнадцать, а поэтому сходы не горлопанили, а занимались делом и хозяйственные мужики, легко сговорившись между собой, держали немногих пьяниц и лежебоков в ежовых рукавицах. Из других, удаленных от леса деревень много народу уходило в города на заработки, — каменщиками, штукатурами, шестерками, прикащиками и пр., — и там поэтому народ «шатался в корне»; здесь этого явления могло бы и не быть, — народ был сыт и доволен, — но тем не менее поветрие это захватывало некрепкие души и здесь, и здесь многие не желали больше «пням молиться» и рвались в города, чтобы «выдти в люди», т. е. носить манишки крахмальные, штаны тпруа и махать тросточкой…

После ночной грозы мещерские мужики, празднуя Духов День, с удовольствием бездельничали: грелись на солнышке, чесали языки, смеялись по заваленкам и бесперечь дули чай: кто с жирным топленым молоком, кто с лимончиком, а кто и с ланпасе. Как всегда собрался народ и под окнами большого, шикарного, прямо купеческого дома Петра Ивановича Бронзова, бывшего москвича. Дом этот был в восемь больших — по городскому — окон по улице, выкрашен весь в темно-зеленую краску и заплетен причудливой резьбой сверху до-низу, что стало-таки в копеечку. Из окон смотрели на улицу цветы всякие и весело и парадно горели на солнышке медные, ярко начищенные приборы окон и дверей. Все было крепко, богато и гордо.

Петр Иваныч, небольшого роста, жирный и мягкий, как кот, с круглым и бритым лицом, в просторной чесучовой паре — ну, чистый вот барин, глаза лопни! — только что встал после полуденного отдыха, побаловал себя рюмочкой охотницкой мадерки — он был большой сластена, — и вышел к собравшимся мужикам посидеть. Встретили его мужики, как всегда, с великим почетом. И как всегда, очень скоро слово мирское осталось за Петром Ивановичем и стал он рассказывать мужикам о вольном и благородном житье московском: он был в Москве главным поваром в Эрмитаже, хорошо принакопил и теперь на старость вернулся в Мещеру, на родину, доживать свой век на спокое. Поговаривали было легонько, что из Москвы будто попросила его полиция за какие-то темные делишки с векселями — он занимался и дисконтом полегоньку, — но верного тут никто не знал ничего, а и знал бы, так это нисколько не уменьшило бы уважения мещерцев к их удачливому земляку, — напротив…

— Повар… Вы думаете, что такое повар?.. — благодушно, но назидательно говорил Петр Иваныч своим медлительным, жирным, генеральским баском. — Повара Москва уважает, да еще как! Да и не одна Москва: приедет, скажем, из-за границы певец какой знаменитый, или прынец там какой, генерал важный или какой Дерулед и сичас же первым делом куда? В Эрмитаж покушать!.. Потому наше заведение, можно сказать, всей Европе известно, а не то что… Вот тут и должен повар себя показать, да так, чтобы Россию не острамить… Возьмем, скажем, стерлядь… — вдохновляясь, продолжал он. — Вы думаете, бросил ее в кастрюлю, тут тебе и уха? Ого! Или, скажем, паровую там подать требуют или кольчиком, по царски?.. Нет, брат, врешь: прежде, чем тебе на стол ее подать, должен я ее, мою голубушку, сперва в надлежащие чувства произвести, да-с! Потому подал я ее гостю, а гость ее понюхал, — Петр Иваныч сделал вид, как гость нюхает стерлядь и на жирном лице его отразилась брезгливость, — и вдруг от стерляди отдает карасином?! Что могу тогда я в свое оправдание сказать, какими глазами буду я смотреть тогда на гостя? А гостю-то, может, цена милиён, а то и десять, — вроде Нобеля там бакинского, или Вогау, или, скажем, наших Морозовых… Нет, прежде, чем на стол ее подать, должен я ее, голубушку, воспитать и воспитать сурьозно, чтобы она не воняла… Вот как привезут ее к нам с нижегородского вокзала, первым делом должен я пустить ее в проточный бассейн, где воду держат градусов так на пятнадцать; поживет она там недельку, другую, ее переводят в следующий класс, будем говорить, где вода уже похолоднее, а затем еще через две недели в самый высший класс, где вода держится уже прямо ледяная. Ну-с, погуляет она тут, сколько по расписанию полагается, вынет ее повар сачком из воды, поднимет жабры, понюхает, — Петр Иваныч показал, как повар, подняв жабры внимательно внюхивается в рыбу, — и ежели запаха нет, пожалуйте на кухню, а чуть запашок, — обратно в приготовительный класс на воспитание. Д-да-с… А вы говорите: что такое повар?! Или вот, помню, приехала как-то раз к нам компания одна после театров, — тузы все московские первостатейные… Ну, заказали того, сего, а напоследок, говорят, чтобы был нам крюшон из пельсиков и на совесть… Ну, метр-д-отель, — это, по нашему сказать, главный лакей, что ли, хороший эдакий господин, тоже, как и я вот, состояние имеет, — ну, подходить это к ним метр-д-отель вежливенько и говорит, что, конечно, крюшон изготовить можем какой угодно, но что, дескать, пельсики теперь — а дело было около Нового года, — меньше 50 р. за десяток достать нельзя. Гости тоже всякие бывают и, конечно, оно всегда лутче предупредить, чтобы потом разговору не вышло. А те и говорят: мы, говорит, вас не спрашиваем 50 или 500 рублей за десяток, а чтоб был нам крюшон по нашему скусу и крышка. «Слушьс!.» — почтительно склонившись, набожно проговорил Петр Иванович, подражая метр-д-отелю. И сичас же к телефону, звонит Елисееву: немедленно доставить два десятка лучших пельсиков. А там, у Елисеева, — это, можно сказать, на счет этих самых делов первый магазин на всю Европу, — там на этот случай люди напролет всю ночь дежурят. Ну, приняли это заказ, отобрали пельсиков, на автомобиль и марш… И пока гости кушали жаркое, крюшон у меня уж готов: мало того, чтобы скусом я потрафил, я никаких прав не имею и минуты опоздать… Да-с! А вы: что такое повар?! Вот поэтому-то и платили нам четыре катеньки в месяц и ото всех почет и уважение: Петр Иванович, высокоуважаемый; как ваше драгоценное? И — рукотрясение…

— Эх, и живут же, братец ты мой, люди на свете! — глубоко вздохнул кто-то. — А мы тут в лесу, можно сказать, бьемся с хлеба на квас. А?

— Или приехал ты, скажем, с мамзелью какой в отдельный кабинет, поужинать… — все более и более вдохновляясь, продолжал Петр Иванович. — А карактер у тебя, скажем, сумнительный. И это у нас предусмотрено — в Москве все можно, были бы деньги! И на этот случай состоит у нас при заведении своя кушерка: осмотрит она живым манером твою мамзель и, ежели все в порядке, так и доложит: пользуйтесь в свое удовольствие без всякого сумления… И опять же ты с ней, запершись, свое удовольствие имеешь, а в дырочку эдакую — в стене эдак аккуратно проделана, — наш человек за тобой наблюдение имеет, потому есть и такие, которые травиться вдвоем приезжают али там стреляться: дураков не сеют, как говорится, а они сами родятся. Ну, это, конечно, там дело твое, стреляйся на здоровье, ну, других только марать нечего: ты, к примеру, за левольверт, а мы — в двери: извините, сударь, у нас такого положения нет… И пожалуйте в полицию, она там разберет, как и что… А вы: что такое повар?! Пока, брат, ты до шефа-то, — главный повар так называется — достукаешься, тоже всего перевидаешь. Бывало, как мальчонкой я еще при кухне там состоял, чуть что, и сичас: ты как, сукин сын, яблоки-то чистишь? А? — заревел вдруг Петр Иванович свирепо. — В ухо ррраз! Нешто его так чистят? А? В другое ррраз! Бывало, ночью спишь, так во сне видишь, как яблоко чистить надо… А не то что… Нешто Москва зря деньги платить будет? А нам вот платила, и капиталец мы себе приличный составить могли, и денежки верным людям на проценты давали. Прилетит, бывало, на квартеру князек какой молоденький: не оставьте, Петр Иванович, выручите… И руки жмет, и все такое — не гляди, что ты повар, а он князь важнеющий…

— Вот тебе и князь, ж… в грязь… — пустил кто-то со смехом.

— Нынче, знать, только тот и князь, у которого в мошне густо… — послышались голоса. — А знамо дело… Дай-ка вон Гришаку денег-то, и он всякому князю сопли утрет…

Гришак Голый — бедный, худосочный мужичонка с выбитыми зубами, жалкой бороденкой и печальным лицом старой клячи, — живо вскочил.

— Капиталы… Князья… Пельсики… Рукотрясение… — сразу дико завопил он. — Дураки вы все, вот что! Деньги! Вон у его их много, — злобно ткнул он рукой на Петра Ивановича. — Ишь, брюхо-то отростил!.. Всю жизнь в столиции прожил, а чего он оттедова вывез, спроси! Только всех и разговоров, что про девок да про жранье…

Редкая деревня не имеет для сходов своего обличителя. В Мещере эту роль взял на себя Гришак Голый и с ролью своей справлялся иногда недурно. Но сытая деревня смотрела на него, как на клоуна и, когда Гришак схватывался с кем-нибудь, все старались еще больше «растравить» его, «подцыкнуть» и со смехом следили за состязанием крикунов, — так же, как следили бы за грызней собак или сражением двух петухов. Обличения Гришака были чем-то вроде моральной щекотки, в которой мужики находили своеобразное удовольствие.

— Девки, Гришак, дело тоже нужное… — подзудил кто-то. — Чай, и ты к бабе-то своей на печь лазишь… А?

— Гришак-то? — тотчас же встряли другие. — Он по этой части, можно сказать, на всю деревню первый ходок, не гляди, что все зубы сел… А что касаемо на счет божественного, так ето надо на Устье к о. Настигаю идти или к Спасу-на-Крови, к монашкам, — они удовлетворят… Да что, ето он от зависти больше… Ты, Петр Иваныч, неравно остерегайся, как бы он к тебе в кубышку-то не заправился… А что, Гришак, ежели бы тебе, к примеру, милиенчик-другой отсыпать, а? Вот чай, зачертил бы… Га-га-га-га… Он? Гришак? Он сичас бы первым делом у габернатура антамабиль откупил бы, насажал бы его полный девок и разгуливаться… Ты тогда, неравно, и меня, Гриша, прихвати… Га-га-га-га… Чево у габернатура, — у Демина, фабриканта, лутче: орет, на сто верст слышно… Тут как-то с базара я, братцы, ехал, а он у заставы и настигни меня. Да кык рявкнет это в трубу-то! И-их, моя привередница уши приложила, хвост ета пистолетом и пошла по полям чесать, на кульерском не догонишь! Думал уж, жизни решусь…

— Идолы вы, черти! — завопил Гришак истошным голосом; он отлично знал, что этими своими воскресными обличениями он больше всего угодит мужикам и самому Петру Ивановичу даже. — Правду про наш народ говорят, что здря июда Христа так дешево продал, наши сумели бы взять подороже. Антамабили, милиенчики… Тьфу! Душа-то, душа-то есть ли у вас, у чертей?

Петр Иванович, который, склонив с улыбкой голову на бок, с удовольствием следил за разгоравшейся вспышкой, вдруг насторожился:

— Постой, не ори! — строго остановил он вдруг Гришака. — Никак колколо…

Все прислушались: в самом деле, в зеленой солнечной пойме заливался малиновым звоном колокольчик.

— Это Лаврова ямщика колколо… — послышались голоса. — Его и есть… Ишь, как нажаривает… Чего там: первый ездок… Да уж не сынок ли это к тебе едет, Петр Иваныч, а?

— По времени так что и пора… — сказал Петр Иванович, глядя из-под руки в пойму. — Ну, я так полагаю, что он телеграммой упредил бы заблаговременно…

— Что же, с супругой пожалует?

— Хотел с супругой…

— Вот бы любопытно на мериканку-то поглядеть, какие они такие бывают… А как он, Лексей-ат Петрович, с ей разговаривает?

— Как разговаривает?.. Так по американски и разговаривает…

— Ты гляди, братец мой, как человек произошел, а? — заговорили мужики. — Енжинер, деньги гребет видимо-невидимо, на мериканке женился… А что, Петр Иванович, как, мериканцы-то в Бога веруют? Али, может, нехрещеные какие? Во, говори с дураком! Чай, они не турки…

Тройка гнедых, вся в мыле, ворвалась в серенькую околицу маленькой и тихой Мещеры, в буре захлебывающихся звуков подлетела к дому Петра Ивановича и ямщик, округлив руки, лихо осадил коней:

— Тпру… Пожалуйте…

— Он… Он и есть, Лексей Петрович… — взволновались все, вставая. — Ишь ты, чисто вот габернатур… А мериканка-то, — гляди, гляди, братцы…

— Алешенька… да что же это ты не упредил нас?.. — заторопился навстречу сыну Петр Иванович. — Мамаша, мамаша! — крикнул он оборачиваясь, в окна. — Скорее: Алешенька приехал…

— Иду уж, иду… — сияя всем своим толстым, добродушным лицом, торопилась от дому маленькая, круглая Марья Евстигнеевна или, как ее все добродушно звали, Стегневна.

Из коляски между тем вышел Алексей Петрович, высокий, худой, с бритым лицом, лет за тридцать, в широком, дорожном пальто и пестром картузике «с нахлюпкой», и помогал выбраться своей жене, красивой женщине, тоже в широком пальто и длинной вуали, которая окружала ее голову нежно-синим облаком. Алексей Петрович, улыбаясь одними губами — в глазах его стояла не то большая усталость, не то какое-то особенное, тяжелое равнодушие ко всему, — обнялся с взволнованными родителями и представил им свою жену.

— Ну, вот… Прошу любить и жаловать… — сказал он. — Только вот беда: по-русски то она не говорить ни слова…

Старики не посмели расцеловаться с невесткой. Та, улыбаясь им ласково всеми своими белыми зубами, энергично, с каким-то вывертом, дернула их за руки и что-то проговорила вроде как по-птичьи.

Старики, смущенные и сияющие, только кланялись.

— Ну, земляки, здравствуйте… обратился к крестьянам Алексей Петрович. — Как живете-можете?

— Здрастовай, Лексей Петрович… — раздались голоса. — С приездом! В кои-то веки собрался на родину… Мы уж думали, забыл ты про нас совсем в Америке-то своей… А постарел, постарел, говорить нечего… Чудак-человек, известно: заботы…

Один, посмелее, поздоровался с гостем за руку, за ним другой и Алексей Петрович, здороваясь, обошел всех. Сбежавшиеся между тем со всех концов бабы и ребята во глаза на мериканку. На лицах их было жестокое разочарование: она была, как и все бабы, только что тонка уж очень, да говорит чудно, по-птичьему. А то ничего, вальяжная барыня…

— Ну, жалуйте, жалуйте в дом, гости дорогие… — повторяла сияющая Стегневна. Уж не знаю, как и величать ее, женушку-то твою…

— Зовут ее Мэри Бленч… — отвечал сын. — А вы зовите… ну, хоть Машей, что ли…

— Гришак, ты что рот разинул? — строго прикрикнул Петр Иванович. — Тащи вещи в дом… Живо!

Гришак с полным усердием взялся за желтые чемоданы и баульчики с блестящим никелевым прибором, за пестрые пледы, за шляпные футляры. Толстая Марфа, кухарка, с красными лакированными щеками, и работник Митюха, молодой парень с совершенно белыми ресницами и волосами и сонными глазами, помогали ему, а Марфа уже бурчала на Гришака:

— Да ты тише… Нешто можно так с господскими вещами обходиться? Облом!.. Ты мужиком-то не будь, а норови как поаккуратнее…

— Ну, вот что, милой… — обратился Петр Иванович к ямщику, здоровому парню с налитой кровью шеей, русыми кудрями и серебряной серьгой в ухе. — Ты лошадей-то во дворе поставь, а сам пройдешь на кухню: там тебе Марфа и водочки поднесет, и закусишь…

— Не извольте беспокоиться, Петр Иванович… Много вашей милостью довольны…

— Ну, земляки… — весело и торжественно крикнул Петр Иванович. — По случаю приезда моего наследника жертвую вам на вино и угощение… Староста, Семен Иваныч, распорядись там, — мы потом сочтемся… И денег моих не жалей — гулять так уж гулять…

— Ура! — зашумела вдруг толпа. — Ура!..

— What is the matter? — сказала Мэри Блэнч. — Are they so pleased at your returning home?

— Жалуйте, жалуйте, гости дорогие… Машенька, родимка… милости просим…

В доме шла суета: в то время, как дорогие гости умывались и чистились в отведенной им большой комнате, рядом со столовой, Стегневна и Марфа, потные, с испуганными лицами, хлопотали в кухне, на погребе, в кладовках, а Петр Иванович собственноручно сервировал большой стол, красиво расставляя вокруг букета из свежей черемухи подносимые ему водки, вина и всякие закуски. Скатерть была свежая, в аппетитных складочках, хорошего полотна, хрусталь и серебро празднично сияли и чудесно пахло от закусок. Тут были и ветчина необыкновенная, и редиска, и омары, и сыры всякие, и копчушки, и заливное — хоть самому Эрмитажу в пору! И яркие краски больших картин в золотых рамах по стенам, и блеск начищенного паркетного пола, и пушистый ковер, и серебряное жерло дорогого граммофона в углу, на особом столике, все это еще более усиливало впечатление сытости, довольства, праздничности…

Освежившийся и чистый, Алексей Петрович вышел в столовую, с удовольствием оглядел оживленного отца, всю эту прочную, солидную обстановку и попробовал-было ласково остановить хлопотливо бегавшую с тарелками мать.

— Да будет вам, мамаша! И так уж наставили всего — на неделю хватит…

— Стой, брат, стой! Не в свое дело не мешайся! — вмешался Петр Иванович. — Вот, помрем мы со старухой, все твое будет, а пока хозяин тут я, а твое дело — хе-хе-хе-… — подневольное: садись только да кушай… Ты погоди вот, какой завтра я вам обед закачу — м-м-м-м… Сам для дорогих гостей к плите стану, тряхну стариной… Ну, что же хозяюшка-то твоя не идет?

— Одевается…

— Гожа, говорить нечего, больно гожа… — сказала старушка. — Только, словно, тонка уж больно… Как у вас там на счет пищи-то?

— Ничего, едим… Это уж природа такая… — сказал Алексей Петрович и сдержал зевок.

— Ну, только, Алешенька, одно скажи мне, успокой меня, старуху глупую… — понизив голос, сказала Стегневна, робко глядя на сына. — Сколько ночей, может, не спала я, все думала, все мучилась… Скажи: а в Господа-то она у тебя верует? Молится ли Богу-то?

Сын невольно смутился.

— Видите мамаша, там это личное дело каждого… — сказал он с видимым трудом подбирая слова. — Хочешь — молись, не хочешь — твое дело…

— Ах, не гоже это, родимый, не гоже… — горестно вздохнула мать, по своему поняв сына. — Кто же, как не муж, должен поглядеть за этим? Как можно без молитвы? Вот сестра твоя, Верочка, — губы ее затряслись и глаза налились слезами, — все не хотела в церковь ходить, мать не слушала, а чем кончилось?

Единственная дочь их, Вера, будучи курсисткой, оказалась замешанной в дело одной революционной организации, которая произвела несколько удачных покушений на жизнь высокопоставленных лиц, и была сослана в Сибирь, в каторжные работы.

— Ну, что, пишет ли она вам? — спросил Алексей Петрович.

— Редко… Да что! — махнул отец, омрачившись, рукой. — Пропащий человек! И вот хошь убей меня, не пойму: ну, у которых там рубашки сменной нету, это понятно, что на стену лезут, — ей-то, Веруше, чего нужно было в эти дела путаться?! Да что Веруша, — подруга ее, Маруся, дочь генерала от кавалерии Веневского, красавица, богачка, и та с ней ушла на каторгу! А отец — знавал я его: не раз у нас в Эрмитаже кушали, — эдакий представительный, грудь это вся в регалиях, индо в глазах рябит, а дочь — подите вот…

Дверь отворилась и в столовую вошла Мэри Блэнч чистая, корректная, пахнущая каким-то необыкновенно приличным запахом и еще раз сделала свой shake-hands со стариками.

— Милости просим, милая… Садитесь-ка вот… Кушайте, гости дорогие…

Старуха с большим огорчением отметила про себя, что ни сын, ни невестка и лба перед едой не перекрестили, а, глядя на них, и ее хозяин, не помолившись, уселся, ровно татарин какой…

— Водочки? А хозяюшка твоя рюмочку выкушает? — угощал Петр Иванович, которого чрезвычайно смущало присутствие молчаливо улыбавшейся невестки. — Или лучше винца? Вот, пожалуйте портвейнцу… А ты что, с редиски начнешь? А то вот копчушек попробуй… Кушайте, кушайте, сударыня, поправляйтесь…

Мэри Блэнч ласково благодарила его на своем птичьем языке и, обратившись к мужу, сказала:

— The old one is really charming!

Старушка ласково подвигала к ней всякую еду и обильно накладывала ей всего на тарелку и подливала вина, и смотрела в молодое, красивое лицо старческими любящими и немножко жалостливыми глазами.

— Ну, как же ты там поживал, рассказывай… — говорил Петр Иванович, накладывая сыну омаров. — Привык ли? Словно, постарел ты, а? Или там дремать не приходится?

— Конечно, работать надо… — отвечал сын немного скучливо. — Да это ничего — вот главное бессонница меня все мучает… Иногда по целым неделям не сплю… И устаешь… А то ничего…

— А ты заботься поменьше, вот и спать будешь… — сказал отец. — Чего тебе очень-то уж убиваться? Слава Богу, у меня есть кое-что, проживете за милую душу… Один, ведь, ты теперь у нас остался… А ежели по какому милостивому манифесту Верушу и воротят, ты ее не покинешь: одна у тебя сестра-то, какая там ни на есть… Да едва ли воротят: это они под великого князя-то Сергее Лександровича дело подвели. Таких не помилуют… Ну, да что об этом толковать — ты вот лутче про Америку-то твою нам расскажи… Нюжли это правда, читал я, что в вашем Чикаге дома до двадцати этажей есть?

— Есть и выше… — опять подавив зевок, отвечал сын.

— И поезда, пишут, больше ста верст в час отжаривают?

— Есть и быстрее…

— И к чему это пристало такую спешку пороть? — недовольно покачала головой Стегневна. — А храни Бог случай какой? Нешто нельзя потише-то? Ты вот икорки-то, икорки возьми… — ласково сказала, она снохе, подвигая к ней зернистую икру во льду.

— Кушай, родимка, больше, — оно, глядишь, и войдешь в тело-то…

В раскрытые окна издали, от дома старосты, долетал веселый говор и смех мужиков, торжествовавших возвращение своего земляка из дальних стран.

— Эх, давай и мы на радостях граммофон заведем — воскликнул Петр Иванович, бросив салфетку на стол, и сам взялся заводить машину. — Есть у меня тут где-то и мериканские пластинки… — говорил он, роясь в черных, блестящих дисках.

— А, вот она… Ну-ка, послушайте вашу-то, заморскую…

Граммофон пошипел, потрещал и вдруг из серебряного жерла полетели разухабистые звуки Jankee doodle.

— Aoh! — расцвела Мэри Блэнч и сказала старику, что это American soug и что это very nice of him.

И она пожелала чокнуться с Петром Ивановичем и Стегневной. Первое напряжение и неловкость стали проходить и за столом стало оживленнее.

— А ты писал, докторша она у тебя? — громко говорил Петр Иванович сыну. — Что же, практикует вольно или на службе где состоит?

— Нет, она доктор права… — устало отозвался сын, которого утомлял шум граммофона чрезвычайно. — Ну, вроде адвоката, что ли… В газетах она пишет, книги составляет…

— Ого! — почтительно удивился Петр Иванович. — И хорошо зарабатывает?

— Ничего…

— Это вот дело! Это вот я понимаю… Не то, что наши рохли… Сударыня, ваше здоровье! — почтительно поднял он свою рюмку к невестке. — Всяких успехов вам! Ну, а только вот на счет наследника мне, брат, как хочешь, а хлопочи… — обратился он к сыну. — Читал я в газетах, что у вас там это вроде как отменено, ну, только на это моего согласия нету: внука мне подавай обязательно…

Между тем свечерело. Гости заметно притомились. От дома старосты слышался непрерывный галдеж и взрывы хохота — обличитель Гришак вступил в отправление своих обязанностей и чистил всех, а в особенности богатеев, и в хвост, и в гриву. Иногда слышалось громкое, нестройное ура. Мэри Блэнч выразила желание посмотреть веселье русских peasants, празднующих возвращение своего countryman, но Стегневна решительно воспротивилась.

— Ну, что это ты? К чему пристало? — недовольно говорила она. — Мужик он мужик и есть. Нажрался, чай, водки-то на даровщинку, ругается да блюет, как свинья, только всех и делов. Нет, нет, куды там идти! А вы вот лучше с папашей еще немножко посидите, а я пойду с Марфой постелю вам приготовлю: надо дать вам с дороги покой…

— Это я не прочь… — сказал сын, которого утомила не столько дорога, сколько угощение и тяжелое напряжение беседы со стариками. — Мы сейчас пойдем к себе… — сказал он жене по-английски.

— All right!

— Ну, а в Москве-то были, чай, свозил ты ее в Эрмитаж? — сказал Петр Иванович.

— Как же, два раза ужинали…

— Ну, что? Потрафили? — озабоченно спросил Петр Иванович, который и издали строго следил за порядками Эрмитажа. — Не оконфузили себя перед женушкой-то твоей?

— Нет, все было прекрасно… — отвечал сын и со своей слабой улыбкой сказал что-то жене.

— Yes, yes!.. — закивала она головой свекру. — It was splendid! Capital!..

— Ваше здоровье, сударыня! — удовлетворенный, поднял свою рюмку с душистой мадерой Петр Иванович. — Очень рад слышать ваше одобрение, очень рад…

— Ура! — грянуло у дома старосты. — Га-га-га-га-га…

— Поди-ка сюда на минутку, Алеша… — поманила Стегневна сына из соседней комнаты. — Мне спросить бы тебя надо…

— Я на минутку… — сказал он жене, поднимаясь.

— All right!

— Погляди-ка, родимый, так ли мы тебе все тут уладили… А то глядишь, и не потрафишь в чем… — сказала Стегневна.

Посреди комнаты возвышалась торжественная, как катафалк, двухспальная кровать, у стены был поставлен большой, мраморный умывальник с маленьким кувшинчиком воды, а перед старинными, черными образами в углу горела лампада. Алексей Петрович немножко растерялся.

— Спасибо за хлопоты, мамаша… — сказал он. — Но только так мы не привыкли… так… Лучше бы поставить две кровати… а еще лучше каждому дать отдельную комнату…

Старуха с удивлением и печалью робко посмотрела в усталое лицо сына: да уж любит ли он жену? Уж не пробежала ли какая черная кошка промежду них? Как же это так можно?..

— Ладно, ладно, сынок, ты приказывай, родимый… — сказала она печально. — Потому мы порядков ваших заморских не знаем. Ты говори, как и что…

— И подушек нам столько не надо… — сказал он и сложил большую половину подушек на диван.

Какая-то пожелтевшая и страшно грязная тетрадка шлепнулась вдруг на пол из подушек.

— Это что такое? — удивился Алексей Петрович, поднимая ее.

Старушка совсем сконфузилась.

— Это… это «Сон Богородицы»,[3] родимый… — пролепетала она. — Ты вот жаловался, что не спишь, а это от бессонницы первое средствие…

— А, да, вот что… — проговорил сын и, брезгливо посмотрев на засаленную первую страницу тетрадки с ее титлами и торжественными славянскими словами, осторожно положил ее на ночной столик. — Спасибо. А вот воды прикажите нам поставить побольше, мамаша… Мы там к воде привыкли…

— Слушаю, сынок, слушаю… Все сделаем, как велишь… Ты иди пока к папаше-то, а то они там вдвоем и не сговорятся, чай…

В столовой снова начался нудный разговор, а за стеной, в комнате для дорогих гостей, передвигание и возня. Совсем стемнело. Мужики все торжествовали. Наконец, старики отпустили гостей на покой — со всяческими пожеланиями, поклонами и наказами спать подольше.

Гости вошли в спальню. Там стояли уже две кровати — Стегневна никак не решилась развести их по разным комнатам, решив, что авось обойдется как по хорошему, — и много воды. Алексей Петрович подошел к иконам и погасил лампадку.

Мэри Блэнч села к столу, чтобы записать пестрые impressions сегодняшнего дня, а Алексей Петрович достал из своего личного баульчика толстую книгу в зловещей, дымно-багровой обложке, на которой резко выделялась черная надпись «Labor and Capital» и, зевая, лег на широкий диван и открыл книгу: спать, все равно, он не мог бы. Как только закрывал он глаза, так ему начинались назойливо мерещиться крупные цифры: они складывались, вычитались, помножались, делились, выстраивались солидными столбцами и снова двигались, слагались, умножались, делились и то веселили своими итогами, то печалили и беспокоили. Засыпал он всегда только под утро, но и во сне он видел все только большие цифры. Он раскрыл, зевая, книгу — и в ней по бесконечным страницам тоже тянулись все только цифры, цифры и цифры…

В столовой тихонько собирали со стола. Стегневна была печальна: и кушали мало, и спят врозь, и не молятся — ах, не хорошо дело, ах, не ладно!..

— Ну, и то слава Богу, что хоть табачищи-то этого он не курить, не поганится… — сказала она вслух, как бы отвечая на свои печальные думы.

— Тссс! — угрожающе поднял Петр Иванович палец.

— Ура! — грянуло в раскрытые окна с темной, прохладной и душистой улицы.

— Ах, окаянные, как их развозит! — с досадой прошептала Стегневна. — Теперь до полночи гайкать будут, а Алешенька и без того не спит…

— Я Митюшку пошлю, ежели что, велю, чтобы не шумели… Ах, да ему еще в город надо велеть собираться…

И он озабоченно присел к большому письменному столу, стоявшему в простенке, но так как в пышной бронзовой чернильнице вместо чернил были только высохшие мухи, то он достал из жилетного кармана обгрызок карандаша и, потирая лоб, на листке почтовой бумаги стал выписывать все, что было нужно купить в городе. И на цыпочках он прошел освещенным коридором в свою большую, чистую кухню с огромной, усовершенствованной плитой, где уже ждал его сонный Митюха.

— Ну, Митюха, завтра чуть светок запрягай лошадь и гони в город… — сказал он деловито. — Вот по этой записке возьмешь ты у Окромчеделова все, что тут записано: паштет из дичи — 2 фунта, затем омаров… да смотри, королевских возьми, с короной, а не дряни какой… 2 банки, затем скажи, чтобы дали тебе икры свежей 2 фунта… Постой: а сельдей-то я и забыл записать… Ну, потом сыру швейцарского… да не чичкинского, а настоящего швейцарского, заграничного… Ну, впротчем, что тебе тут вычитывать — все равно все перепутаешь… Просто передай ты эту записку самому Гавриле Федоровичу в руки и скажи, что велели, дескать, Петр Иванович вам кланяться и велели отпустить по этой вот записке все, что тут перечислено. За ценой, мол, мы не стоим, но чтобы все было самого первого сорта, на совесть, потому, мол, сынок к Петру Иванычу из Чикаги приехал, инженер, мол, с супругой… ну и… того… чтобы все было как следоваит… Ну, а тут кое-что из вин, сластей и всякой мелочи… Эх, ваниль-то забыл!

И долго он наставлял сонного Митюху, как и что ему делать, а затем, обсудив обстоятельно с Марфой и Стегневной завтрашний обед, он снова на цыпочках прошел в столовую и прислушался у двери в спальню гостей.

— Ура! — грянуло на темной улице. — Га-га-га…

рявкнули парни под тальянку, —

Петр Иванович крепко про себя выругался и, надев свою панаму, сердито направился к гулявшим мужикам…

На широкой, заплетенной диким виноградом террасе угорской усадьбы сидело за чаем небольшое общество соседей: Петр Иванович с сыном и невесткой, о. Настигай со своим красным носиком, трясущейся седой головкой и трясущимися руками, в лиловой, далеко не первой свежести, рясе, Сергей Иванович со своей младшей сестрой Лизой, хорошенькой брюнеткой с задорным носиком, прилетевшей из Москвы к отцу, чтобы вздохнуть от своих бесконечных общественных обязанностей, и сам хозяин, Лев Аполлонович, который на не совсем уверенном уже английском языке старался занять Мэри-Блэнч.

— Оно конечно… — вежливо кашляя в руку, говорил Алексею Петровичу о. Настигай. — Я только хочу сказать, что трудно будет к нашему народу иностранцам привеситься, а нам трудно будет ладить с иностранцами, у которых все идет по линейке да по отвесу. Мы, знаете, народ неверный, народ, будем так говорить, неожиданный, мы сами о себе не знаем, какое коленце мы через четверть часа выкинем… Хе-хе-хе-хе… Вот, к примеру, есть тут неподалеку за Устьем небольшая деревенька Фрязино. И жил там, знаете, мужик один, Прокофий Силантьев, и был он маленько не в своем разуме: людей дичился до чрезвычайности и все священное писание, знаете, читал целыми ночами, все до чего-то своим умом хотел дойти, знаете… И что ему в голову запало, сказать вам я уж не могу-с, но только недавно, на самый семик, привязал он всю свою скотинку покрепче, домашних своих разослал туда и сюда, чтобы не мешали, а затем и запали свою усадьбу да сразу во многих местах! А сам спокойным манером, сделав все, что требовалось, на улицу вышел. Да-с… Мужики, конечно, бросились тушить пожар, сразу смикитили, что дело не чисто, и взялись за Прокофья: ты запалил? Я… — говорит. Зачем? Не вашего ума дело… Ну-с, мужички, не говоря худого слова, связали его по рукам и по ногам да и бросили в огонь. Веревки, конечно, сразу же перегорели. Прокофий, весь в огне, вылазит это из пламени, а мужички приняли его сенными вилами и опять в огонь спихнули… Так и сгорел. А вы говорите: иностранцы и все такое… Тут не только иностранцы, а и я, знаете ли, который здесь родился и помирать скоро думаю, и я, знаете, в толк народа взять не могу-с… Не входит это в голову человеческую никаким манером…

— Да ведь у нас, в Соединенных Штатах, русских не один миллион и ничего, живут… — равнодушно сказал ему Алексей Петрович. — Там одна заповедь для всех: если не хочешь, чтобы тебя раздавили, работай изо всех сил. А всякое эдакое вот озорство, на это есть закон. Сожгли — иди в острог. Очень просто…

Попик, видя, что его не поняли или не поинтересовались, как следует, виновато улыбаясь, замолчал. Ему очень хотелось водочки, но он стеснялся.

— I beg your pardon? — в сотый раз повторяла Мэри-Блэнч, усиливаясь понять, что говорил ей Лев Аполлонович.

Он еще и еще раз старательно повторил сказанную фразу, стараясь, чтобы у него выходило как можно больше похоже на птицу, но его усилия вознаграждались слабо.

— Но что же, собственно, думаете вы затевать тут? — спросила Лиза.

— Все это более или менее в облаках еще… — сказал Алексей Петрович, глядя на хорошенькое личико совсем так же, как он глядел бы на стену. — Но эти огромные лесные богатства, которые пропадают совсем зря, ясно говорят, что большому капиталу тут можно бы найти интересное применение…

— Вы забываете, что у нас есть, слава Богу, лесоохранительный закон, который очень ограничивает применение больших капиталов в лесном деле… — сказал Сергей Иванович, который берег свои леса пуще зеницы ока.

— Я знаю… — отвечал Алексей Петрович. — Но, во-первых, мы можем заинтересовать правительство изготовлением целлюлозы и взрывчатых веществ, а, во-вторых, это будет уже дело частных землевладельцев поискать выхода. Тут у одного Болдина, говорят, до шестнадцати тысяч десятин…

Похудевшая Ксения Федоровна, задумчивая и печальная, — Андрей не подавал о себе из северного края никакой вести, — вдруг почувствовала прилив знакомой ей острой тоски. Она встала и, обменявшись с мужем быстрым взглядом, сказала с улыбкой:

— Ну, вы займите тут гостей, а я пойду распорядиться по хозяйству…

И, не дожидаясь ответа, она пошла в дом…

— I beg your pardon? — услышала сна за собой в сотый раз вежливый вопрос американки.

Точно притягиваемая какою-то непонятною силой, Ксения Федоровна поднялась во второй этаж, в опустевшую комнату Андрее. Все книги, книги, книги… И много исписанной бумаги на столе… И какая-то книга забыта на диване с красивой трагической маской на обложке… И прозеленевший шлем на шкапу, вырытый в каком-то кургане за Волгой. И старинные, вышитые полотенца по стенам, наброшенные на рамы любимых картин, любимых писателей, любимых людей… А ее портрета тут нет и не может быть, хотя чует она на тысячеверстном расстоянии его смертную тоску по ней… Вздох тяжело стеснил молодую грудь и машинально взяла она со стола какую-то красиво переплетенную книгу, машинально открыла ее и наудачу прочла:

«…То не десять соколов пускал Боян на стадо лебедей, то вещие пальцы свои вкладывал он на живые струны, и струны сами играли славу князю…»

Она взглянула на обложку — «Слово о полку Игореве»…

И, тоскуя, снова прочла она полубессознательно:

«…Ярославна рано плачет в Путивле, на городской стене, говоря: „о, ветер, ветер, зачем, господине, так бурно веешь? Зачем на своих легких крылышках мчишь ханские стрелы на воинов мужа моего? Разве мало тебе веять вверху под облаками, лелея корабли на синем море? Зачем, господине, мое веселье по ковылю развеял?…“»

И живо, живо отозвалась тоскующая женская душа на тоску той сестры своей, — в Путивле, на городской стене, над степью бескрайнею… И строго нахмурились красивые, тонкие брови, и строгими, потемневшими глазами она всматривалась в темные глубины жизни, спрашивая настойчиво и мрачно: кто так мучит людей? За что? Кто так мучит ее? И не было ответа… И стонала душа раненой лебедью белой, и билась душа яр-туром буйным о неумолимые стены судьбы своей…

«…Полечу я, как кукушка, по Дунаю… Омочу я бобровый рукав свой в Каяле-реке… Утру князю раны на крепком теле…»

Пусть молчит он крепче, чем могила: она слышит боль ран его!.. И горячие слезы зажглись на прекрасных глазах и рванулась душа в бескрайние степи жизни: «полечу я, как кукушка, по Дунаю… омочу я бобровый рукав свой в Каяле-реке…»

И слышала внизу горбунья Варвара тоскливые шаги наверху, в комнате опустевшей, и чуяло, и ждало сердце старое большую беду и злорадно ей радовалось почему-то. Слышала эти беспокойные шаги и бледная Наташа и в страдающем сердце ее темной тучей поднималось недоброе чувство к этой страдающей, не находящей себе ни в чем покоя сопернице…

И вдруг Ксения Федоровна насторожилась: колокольчик? Нет, это не он, — он раньше августа не приедет… Но в «Угор»… Она подошла к окну: знакомая пара серых с полустанка ехала «пришпектом» к усадьбе. В тарантасе двое… И вдруг вся кровь прилила ей к сердцу: он, он, он!.. Горячим, летним вихрем бросилась она со счастливым, сияющим лицом вниз, но овладела собой и вышла на террасу спокойно, — только глаза ее сияли, как звезды. А снизу, из парка, поднимался по широкой, уставленной цветами лестнице Андрей с каким-то маленьким, худеньким, небрежно одетым старичком, с бледным, тихим лицом, длинными беспорядочными волосами, в сильных очках. Лев Аполлонович поднялся им навстречу.

— Скоро… Не ждали… — ласково сказал он Андрею. — Но очень рад…

— Позволь, папа, представить тебе моего учителя и друга, профессора Максима Максимовича Сорокопутова…

— А-а, очень рад… — радушно протянул руку гостю хозяин. — Очень, очень много слышал о вас от моего Андрюши… Ксения Федоровна, профессор Сорокопутов… Наш батюшка, о. Евстигней… — продолжал он представления. — Петр Иванович Бронзов, сосед…

— Зачервивел что-то профессор-то… — невольно подумал про себя Петр Иванович, с сожалением глядя на захудалую фигурку, но тотчас же почтительно раскланялся: титул профессора имел свойство приводить его в какое-то набожное настроение.

— Наташа, проводи г. профессора в комнату для гостей… — распорядилась сияющая Ксения Федоровна. — Милости просим… А помоетесь с дороги, прошу вас пить чай…

Наташа, радостная, с сияющими глазами, носилась, как на крыльях, но старалась не смотреть на хозяйку.

Приехавшие ушли в дом, а Лиза, которую бесил «накрахмаленный американец», повела атаку на капитал: она считала себя убежденной социал-демократкой. Алексей Петрович едва отвечал ей и смотрел на нее так, как будто бы она была стена. Но Лиза не успела развить и десятой доли своего напора — а он у нее был значителен, — как на террасу вышли немножко прифрантившиеся Андрей и профессор. Их усадили к столу…

— Но почему вы вернулись раньше времени, Андрей? — спросила Ксения Федоровна, неудержимо сияя глазами.

— Позвольте мне пожаловаться на него… — слабым, похожим на ветер, голосом сказал профессор. — Я буквально не узнавал его в эту поездку: вял, рассеян, ленив, из рук вон, — ну, точно вот влюблен! Сам я лично состояния влюбленности никогда не испытывал, но слыхал, что все влюбленные вот такие полуневменяемые… И я, наконец, потерял терпение и потребовал возвращения домой, потому что — между нами говоря, — без него я в этих диких уголках тоже ничего не могу сделать при моей рассеянности и непрактичности. Я, к сожалению, именно такой профессор, какими принято изображать нас в «Будильнике» и во «Fliegende Blatter»…

Пока он говорил, Ксения Федоровна не сводила своих сияющих глаз с явно смущенного Андрее.

— Я очень переработал зимой… — сказал Андрей, не поднимая глаз. — А тут еще эти белые северные ночи, бессонница, тоска…

— Но все таки сделать что-нибудь удалось? — спросил Лев Аполлонович.

— Очень мало… — отвечал профессор. — Откопали любопытную вопленницу одну, лет за восемьдесят, но с необыкновенной памятью. А потом у одного дьячка удалось приобрести любопытный апокриф начала XIX в., доказывающий тождество Наполеона с предсказанным в Апокалипсисе Зверем… Но я все же отлично проехался и отдохнул. А сюда затащил меня Андрей Ипполитович знакомиться с обретенным им Перуном… Это очень интересно…

— Ну, а вы как? — с улыбкой обратился Андрей к Лизе, чтобы отклонить разговор в другое русло. — Все воюете?

— Все воюем… — сразу поднялся вверх хорошенький носик.

— Eglise militants, значит, по-прежнему?

— Никакой église тут нет… — изготовляясь к стремительной атаке, ответила Лиза. — Причем тут église? Там слепая вера, тут — точная наука…

— Не дай Бог, если власть когда захватят ваши! — усмехнулся Андрей. — Если бы это случилось, нам, вероятно, пришлось бы пережить не мало старых страничек нашей истории. Появились бы новые Путята и новые Добрый и из вашего толка и стали бы, как и старый Путята и старый Добрыня в Новгороде, ломать храмы старых богов, жечь непокорные города, огнем и мечем внушать истины новой веры, — словом, как полагается…

— Странное представление о самой культурной, самой научной, самой передовой партии! — вспыхнула Лиза. — Никогда я не…

— Да будет вам! — вмешался Сергей Иванович. — Как только сойдутся, так пыль столбом…

— Пожалуйста! — задорно поднялся носик. — Можешь быть и умеренным, и аккуратным и все, что угодно, но предоставь другим иметь в жилах кровь более горячую…

Разговор разбился на группы и зашумел. Профессор, угощаясь, — он не разобрал как-то, была ли это яичница-глазунья или творог с молоком, или то и другое вместе, — беседовал с Мэри-Блэнч и Алексеем Петровичем. Английский язык он знал великолепно, так, что без малейшего затруднения одолевал самые головоломные научные труды, но говорил ужасающе, чего он сам как будто и не подозревал и вел беседу чрезвычайно уверенно. На лице Мэри-Блэнч стояло полное недоумение и она не решалась даже повторять свое «I beg your pardon…» И она очень ловко отступила и завладела Львом Аполлоновичем, а профессор обратился к о. Настигаю.

— Конешно, конешно… — косясь на водочку, говорил о. Настигай своим мягким говорком на о. — Старины тут непочатый край, можно сказать… Да что-с: можно сказать, что все мы здесь — ходячая старина. Одна слава, дескать, что хрещеные… Вот на этой неделе является ко мне один поселянин: пожалуйте, батюшка со святой водой — домовой что-то расшалился… Ну, поехал смирять домового.

— И не усмирил… — засмеялся Петр Иванович, который любил эдак прилично-либерально подтрунить над попиком. — Зря целковый с мужика взял… В эту же ночь «хозяин» так в конюшне развозился, что хоть святых вон неси… Старики наши уговорили Матвевну, хозяйку, поставить ему за печь на ночь угощение получше, — ну, стал потише… Эх, ты, Аника-воин, с домовым, и с тем справиться не мог… А «я — поп»….

— А разве у вас какие особенные молитвы против нечистой силы есть? — спросил Лев Аполлонович, невольно отмечая про себя, как оживилась и просияла Ксения Федоровна, которая так тосковала все это последнее время.

— А как же-с? Имеем особые молитвы…

— Но ты напрасно, папа, считаешь домового «нечистой силой»… — вмешался Андрей. — Домовой это покровитель домашнего очага из рода в род, дедушка, хозяин, а совсем не враг. Это вина батюшек, что понятие о нем так извратилось…

Алексей Петрович удержал зевок.

Вечерело. Чай кончился. Разношерстное общество испытывало некоторое утомление от напряжений не совсем естественного разговора. Даже Лиза притихла. Ей стало грустно: так тянуло ее повидать Андрее, но, как всегда, и теперь сразу же началась эта ненужная, в сущности, пикировка. Профессор рассеянно ел варенье из крыжовника и старался догадаться, что это он такое ест. О. Настигай, радовавшийся, что он попал в такое образованное общество, все искал темы для занимательного разговора.

— Может быть, господа, пока не стемнело, вы хотите взглянуть на Перуна? — проговорила Ксения Федоровна. — Тогда милости прошу…

Все зашумели стульями. Мэри-Блэнч вытащила откуда-то свой великолепный кодак, с которым она не расставалась. И все спустились в тихо дремлющий парк и стрельчатой аллеей прошли на зеленую луговину, где, среди круглой, одичавшей куртины, над тихой Старицей, стоял, окруженный цветущим жасмином, воскресший бог с выражением необыкновенного покоя и величия на своем плоском лице. Профессор был в полном восторге. Другие притворялись, что все это очень интересно. Мэри-Блэнч сказала что-то мужу.

— Господа, моя жена покорнейше просит всех вас стать вокруг… этого… ну, я не знаю, как это называется… ну, монумента, что-ли… — обратился Алексей Петрович ко всем. — Она хочет снять вас…

И вот, под руководством оживленной американки, все с шутками и смехом стали размещаться вкруг воскресшего бога: и замкнутый, усталый, далекий Алексей Петрович, и довольный собой и жизнерадостный Петр Иванович, и благодушно улыбающийся попик, который сумлевался, однако, подобает, ли ему в его сане сниматься с идолом поганым, и вся теперь играющая жизнью и счастьем Ксения Федоровна, и смущенно сторонящийся ее Андрей, и мужественно-спокойный и прямой Лев Аполлонович, и худенький, не от мира сего, профессор, высохший среди старых текстов, и лесной отшельник, влюбленный в свои зеленые пустыни, Сергей Иванович, и хорошенькая Лиза, только недавно прилетевшая из Парижа. А над ними, на фоне старых великанов парка, в сиянии ясного неба, царил Перун, грозный бог, милостивый бог, с пучком ярых молний в деснице и с выражением какого-то неземного величия на плоском лице…

И сухо щелкнул Кодак… И еще… И еще…

— Это весьма ценная находка и, конечно, московский исторический музей с радостью примет ваш дар… — говорил совсем оживившийся и даже разрумянившийся профессор. — Нет, нет, я давно думал, что, как ни интересны наши северные губернии, нам не мало работы и по близости. И эта работа еще интереснее, потому что труднее: там вся старина лежит еще почти на поверхности народной жизни, а здесь надо идти глубоко в народную душу, в самый материк… И завтра же, чтобы не терять времени, Андрей Ипполитович, мы проедем с вами к Спасу-на-Крови…

— А после завтра, не угодно ли вам, г. профессор, посмотреть нашу Исехру?.. — любезно предложил Петр Иванович, с упоением выговаривая слова «г. профессор». — Это, можно сказать, самая наша глушь… И на озере этом, знаете, плавают эдакие какие-то бугры зеленые и народ наш говорит, что это «короба», в которые засмолены были убийцы древлянского князя нашего Всеволода — засмолили их, будто бы, да так и пустили в озеро… И будто на Светлый день из коробов этих и теперь еще слышны стоны убийц… Я так полагаю, что все это бабьи сказки, ну, а, между прочим, интересно. На Исехру едет по своим делам сын мой, Алексей Петрович, — вот и вас, если интересуетесь, мы прихватили бы, г. профессор. Это отсюда верст двадцать…

Алексей Петрович был недоволен, но делать было уже нечего. И он быстро поладил с профессором о времени выезда.

— Мы, конечно, один другого стеснять не будем… — сказал он твердо. — Вы будете делать свое дело, а я — свое…

— Конечно, конечно… — довольный по случаю открытия Перуна, говорил профессор. — Великолепно…

А дома, в душной комнатке своей, заставленной темными образами, рокотала горбунья Варвара:

— И стыдобушки нету! То словно отравленная муха ходила, а тут сразу, как розан пышный, расцвела… Быть беде, быть большой беде тут!..

Наташа слышала ее воркотню, ей было больно и на прелестных глазах ее наливались крупные слезы…

Крепкий, ладный тарантас Петра Ивановича, тяжело кряхтя, переваливался с боку на бок и нырял по корням и выбоинам невозможной лесной дороги на Фролиху. Летнее утро сияло и радовалось. В голове Алексее Петровича складывались столбцы длинных цифр, и рассыпались и снова складывались: — огромные дела можно тут сделать! Накануне Мещеру приехал было урядник повыпытать у старосты и у мужиков, не болтают ли мерикакцы чего зряшного, но, когда узнал он с пятого на десятое, в чем дело, он преисполнился к Алексею Петровичу величайшего уважения и пошел к Бронзовым в дом и почтительнейше, стоя у порога, поздравил гостей с приездом и заявил, что, понадобятся в чем его услуги, для таких он завсегда готов в лепешку расшибиться. Профессор Сорокопутов, сидя рядом с Алексеем Петровичем, сводил в одно свои впечатления от осмотра монастыря Спаса-на-Крови и был одно и то же время и очарован его древней архитектурой и разочарован разграбленной ризницей и архивом, в которых ничего достопримечательного уже не было. Из вежливости спутники обменивались иногда короткими замечаниями и снова замолкали. На козлах скучал альбинос-Митюха, «личарда» Петра Ивановича.

— Бесхозяйственный народ, — сказал Алексей Петрович чуть не с отвращением. Богатства его колоссальны, а он живет нищим… И не угодно ли полюбоваться этой «дорогой»? Ведь это не дорога, а преступление… И как поразительно загрязнена вся его жизнь — одна эта матерщина чего стоит!.. Счастье, что жена ни слова не понимает по-русски, а то она сбежала бы в первый же час ее пребывания здесь…

— Матерщина наша очень древнего происхождения… — задумчиво заметил профессор. — Даже самые древние исторические документы отмечают, что славяне «срамословят пред отьци и снохи» нестерпимо. В этой брани очень сказалось прежнее родовое начало: нанося оскорбление матери своего противника, славянин наносил его, так сказать, всему роду его…

Алексей Петрович с некоторым удивлением посмотрел на него вбок, незаметно пожал плечами и замолчал. Митюха сперва прислушивался, что говорят господа, но так как все это было непонятно и «без надобности», то ему стало скушно и он, покачиваясь, блаженно задремал…

Двадцать верст до Фролихи, глухой лесной деревушки, они ехали часа четыре, а, приехав, остановились по рекомендации Петра Ивановича у местного лавочника, Кузьмы Ивановича, высокого худого старовера с огромным носом, страдавшего совершенно нестерпимой склонностью к красноречию.

Дом у Кузьмы Ивановича был старинный, большой и угрюмый. Сбоку к нему была пристроена каменная, в одно окно лавка, в которой густо пахло сыростью и всею тою дешевою дрянью, которую потребляет неприхотливая деревня: каменными, запыленными пряниками, «ланпасе» в ржавых, засиженных мухами жестянках, вонючим и линючим ситцем, поганенькими лентами для девок и ревущими гармонями для парней, крестиками, поясками и сизой копченой колбасой, селедками и дешевым «ладикалоном».

— Милости просим… С приездом… — ласково приветствовал Кузьма Иванович гостей. — Пожалуйте, пожалуйте, гости дорогие…

И с большим почтением и всякими приветствиями он провел их в «передню», самую большую комнату с белыми коленкоровыми занавесками на окнах, облезлыми, старинными иконами и чахлой геранью и фикусами. Таня, его жена, степенная, толстая, бездетная баба, с утра до ночи щелкавшая орехи и страдавшая поэтому всегда расстройством желудка, тотчас же с помощью совершенно одуревшей от усердия работницы Феклисты, грязной, глухой и рябой старухи в подтыканном платье, соорудила на круглом, зыблющемся столе соответствующее угощение. Вкруг начищенного, беспрерывно подтекающего самовара появились коробочка шпротов, и каменные мятные пряники, и яички всмятку, и кислый ситный, от которого неизменно поднималась потом у всех нестерпимая изжога, и нарезанная мелкими кусочками сине-розовая свинина с заметным душком, и густое и вязкое, как смола, малиновое варенье…

— Пожалуйте… Откушайте-ка вот с дорожки… — с ласковой улыбкой кланялся Кузьма Иванович. — Милости просим…

Гости сели за стол, не помолившись, и лицо Кузьмы Ивановича на минуту приняло-было обиженное выражение, но он справился с собой и снова заулыбался.

Алексей Петрович сразу приступил к делу: обеспечен ли здесь народ землей? Какие есть сторонние заработки? На какое количество местных рабочих могло бы рассчитывать крупное предприятие? Какая тут поденная плата? Чьи больше леса в округе?.. Кузьма Иванович отвечал очень осторожно, стараясь угадать, к чему все это клонится, и опасаясь, как бы неосторожным словом каким не причинить себе убытку. Узнав окончательно, что предстоит тут очень большое дело, он оживился: всегда за большим кораблем можно увязаться и маленькой лодочке.

— Так вы, как я понимаю, сами изволите тут заводское дело начинать? — любезно осведомился он.

— Сперва надо все выяснить… — отвечал Алексей Петрович, проглядывая еще раз сделанные им в записной книжке пометки. — Выгодно будет — начнем…

— Так в случае чего позвольте предложить вам свои услуги… — сказал Кузьма Иванович. — А то где же вам при вашем нежном воспитании со здешним народом возжаться? Наш народ лесной, неотесанный…

Профессор, надышавшись лесным воздухом, находился в самом чудесном расположении духа. Он словно даже пьян немножко был. В раскрытое окно ярко и весело светило летнее солнышко. Где-то кричала детвора. На старых березах шумели молодые скворцы. Одно только мешало: этот вот тяжелый дух от свинины.

— Таня, ах, Господи Боже мой… А что же молочка-то?

— Господи, вот дела-то! И забыла, право слово, забыла… Феклиста, давай молоко топленое попроворнее…

И, взяв у старухи кринку молока с чудеснейшей розовой пенкой, Кузьма Иванович осторожно поставил ее на стол: кушайте, гости дорогие! Свинина нестерпимо воняла и профессора мутило. И вдруг он решился:

— Может быть, лучше было бы… гм., мясо это убрать? — сказал он. — Алексей Петрович как я вижу, его не ест, а я — вегетарианец… — вдруг совершенно неожиданно, пьяный солнцем, выпалил он.

— Вагетарианцы? — с недоумением поднял брови Кузьма Иванович. — Это что же такое?

— Мяса я не ем никакого… — уже стыдясь своего вранья, сказал профессор.

— Это что же, по обещанию или, может, по болезни какой?

— Нет, не по болезни… — отвечал с усилием профессор мешая желтой, облезлой ложечкой чай. — А так… из гуманитарных соображений… ну, из жалости, что ли… Для чего же убивать живое существо, когда можно обойтись и без этого?

Кузьма Иванович сделал круглые и глупые глаза. Он никогда не понимал ничего, что не касалось до него непосредственно, а это явно до него касаться не могло. Тане стало почему-то нестерпимо смешно и от усилий сдержать смех она сразу вся вспотела. Смешно ей было это бледное лицо, и голос профессора слабый, и то, что он в очках, и то, как он говорить чудно…

— Однако, в священном писании прямо говорится, что Господь создал всех живых тварей на потребу человека… — нашелся, наконец. Кузьма Иванович.

— Может быть, но это… гм., так сказать, дело личных вкусов… — испытывая на себя досаду, сказал профессор. — Я давно уж не ем…

— Так прикажете убрать? — видя, что это дело решенное, сорвался с места Кузьма Иванович.

— Будьте добры…

— Держите, Таня!..

Таня схватила тарелку со свининой, торопливо выбежала в кухню, бросила тарелку на стол и, прислонившись к жаркой печке, так вся и затряслась в неудержимом беззвучном смехе. Феклиста с неодобрением, покосилась на нее: ишь, беса-то тешит… Ишь, покатывается!

— Совсем вы мало кушали… — с большим сожалением говорил Кузьма Иванович, когда гости, не молясь, встали из-за стола. — В деревне полагается кушать покуда некуда… досыти… Может, прикажете к вечеру курочку зарезать? Супруга живо оборудует…

— Я едва ли вернусь сюда… — сказал Алексей Петрович. — Мы осмотрим с вами истоки Ужвы, а затем проедем лесами дальше… А вы тут останетесь, профессор?

— Да, пока…

— Так прикажете курочку? — повторил Кузьма Иванович.

Профессор по опыту знал, что в таких случаях курочка обыкновенно оказывается или старым, синим и жилистым петухом, которого не берет никакой зуб, или же, наоборот, усердная хозяйка так распарит ее, что от нее остаются только какие-то нитки, сказал:

— Нет, нет, спасибо… Я же сказал, что я мяса не ем…

— И кур не кушаете?

— И кур. Ничего живого…

— Тэк-с… — растерянно проговорил Кузьма Иванович.

Он решительно ничего не понимал в этих диких причудах: люди, по-видимому, состоятельные, а в курице себе отказывают…

Быстро собравшись, Алексей Петрович с Кузьмой Ивановичем уехали, а профессор пошел на озеро посмотреть на «короба». Ребята собрались-было поглядеть на чудного барина, но как только он обратился к ним с каким-то вопросом, все они моментально исчезли и более уже не показывались.

До озера было красивой лесной просекой версты две… И как чудесно дышалось тут, как бодро, весело шагалось по этой песчаной, перевитой узловатыми корнями старых сосен дороге!

Узенькая, едва заметная тропка вбежала на небольшой холмик и среди золотых стволов засверкала широкая гладь большого озера. А за озером — темная синь лесной пустыни. Куда ни кинешь взгляд — ни малейшего признака жилья. Берега озера низки и жутко зыблются под ногой редкого здесь охотника и рыболова. Иногда в бурю озеро поднимается на сжимающий его со всех сторон лес, рвет волнами эти зыбкие берега целыми кусками и потом, когда все успокоится, по озеру из конца в конец и плавают тихо эти маленькие островки с деревьями и кустами и какою-то странною жутью веет от этих тихих, зеленых кораблей…

— Ага! — подумал профессор. — Вот они знаменитые короба-то…

Он сел на большой, точно отполированный, валун, вкруг которого блестела своими крепкими, лакированными листочками брусника, и залюбовался широким, зеленым безлюдьем. А тишина какая!. Вон неподалеку медленно, важно — «точно профессор какой по аудитории расхаживает…», подумал старик, — идет зеленым берегом высокий журавль, то и дело опуская свою длинную шею в траву, где копошились лягушки и всякая другая мелкота; вон, выставив вперед грудь и вытянув длинные ноги, похожая на древнюю острогрудую ладью, медленно и плавно летит над озером серая цапля; где-то в глуши стонут дикие голуби, гремит кем-то потревоженный могучий красавец-глухарь, в порозовевшем от вечернего неба озере громко, пугая, бултыхается крупная рыба. И плавно колышутся на воде и, как привидения, как сон, тихо-тихо плывут вдаль зеленые, тихие, жуткие корабли-островки…

В тихом воздухе вдруг протяжно и тонко зазвенела боевая песнь комара. Крупный, рыжий, проплясав серой тенью перед лицом профессора ровно столько, сколько это требовалось его стратегическими соображениями, он опустился ему на руку, аккуратно расставил свои тонкие, как волосики, ножки и торопливо и жадно погрузил свое острое жало в тело профессора. Тот осторожно поднял руку и следил, как быстро наливалось красной кровью это маленькое, серо-желтое тельце. Вот оно так распухло, что еще мгновение, казалось, и маленький хищник лопнет. Но комар вытащил жало и, перегруженный, совсем обессиленный, поднялся было на воздух и тут, же бессильно, в непередаваемом блаженстве повалился на пахучий, мягкий мох. В комариной душе его было полное довольство жизнью, маленькое тело его плавало в сладкой истоме и дремотно мечтал он, как завтра, сильный, бодрый, будет он плясать в вечернем солнечном луче боевую пляску, и мечтал он о сладостной любви в свежей тени густого куста калины…

А перед профессором плясал уже другой комар, но рука старика неприятно зудела в укушенном месте и поэтому он тихонько отгонял маленького хищника. Тот слегка отлетал в сторону и снова победоносно, самоуверенно трубил и снова нападал… Профессор любовался им… И вдруг острый укол в шею заставил его инстинктивно мазнуть рукой по укушенному месту, но напрасно: лесной воин, подкравшийся с тыла, с победными трубными звуками отлетел в сторону и оба крошки аэроплана пошли на профессора в атаку уже прямо в лоб. Комарам казались опасными и в то же время смешными порывистые, тяжелые движения этого нелепого, огромного создания, неизвестно откуда взявшегося в лесной глуши: такого животного они еще не видывали. Но запах от него шел, хотя и затхлый немного, но теплый и вкусный…

Привлеченные боевыми трубами товарищей, слева неслись еще три сереньких аэроплана, а справа сразу пять. Застоявшийся лесной воздух, казалось, сразу ожил и зазвенел приятным серебристо-нежным, певучим звоном… Профессор сорвал с молоденькой березки несколько веток — от них шел упоительный запах свежей зелени… — и легонько отстранил ими плясавших вкруг его головы свою боевую пляску комаров. Те, как-то насмешливо проделав самые головоломные мертвые петли и падения и на хвост, и на крыло, отлетели в сторону, но тотчас же снова пошли в атаку, вызывая трубными звуками резервы…

Профессор поднялся с валуна и спустился ближе к берегу. Зеленые кочки зловеще закачались. Из густого тальника поднялась серая цапля и, выставив грудь и вытянув длинные ноги, медленно полетела над озером и во всей ее апокалиптически изломанной фигуре профессору почувствовался укор и недовольство: зачем пришел? Что тебе еще тут надо?

Над головой его уже звенело целое облачко комаров и острые уколы то в ухо, то в шею, то в руку заставляли профессора нетерпеливо дергаться и энергичнее махать душистыми веточками. Нисколько того не желая, он сокрушил уже несколько этих изящных малюток-аэропланов, которые тихо валились на влажную землю, но место павших бойцов быстро занимали другие, ловкие, жадные, смелые… Бултыхнулась в озере огромная старая щука и мелкие волны красивыми золотыми и рубиновыми кругами пошли к берегам и зашептались о чем-то старые камыши. Красноголовая желна звонко протрещала в глубине леса. Резкий укол в левое ухо, невольное движение и на руке капелька крови, и серенький комочек раздавленного лесного воина. Профессор ожесточенно закрутил над головой березовой веткой и много лесных воинов исковерканными упали в траву, но на место их в сером, пляшущем облаке стали тотчас же другие и колонна за колонной шли в атаку на это чудное, злое существо, которое, скажите, пожалуйста, даже и пососать немножко нельзя!

Вверху, в небе, и внизу, в глубине совершенно затихшего озера, рдели и таяли золотистые, перистые облачка — казалось, то летали над землей и не могли улететь, не могли достаточно налюбоваться ею божьи ангелы. И встали над безбрежными синими лесами, торжественно сияя, огромные, золотые столпы заходящего солнца и все чаще и чаще бултыхалась в воде крупная рыба, и шли по озеру от нее красивые круги к берегам, то огненно-золотые, то ярко-красные, то нежно-голубые… И нарядная песня осторожного дрозда, усевшегося на самой верхушке заоблачной ели, звонко отдавалась в лесной чаще…

Острые уколы в ногу, в спину, в шею и в лоб разом… Профессор не на шутку рассердился и березовой веточкой своей произвел в серой звенящей туче над его головой невообразимые опустошения. Но бойцы тотчас же сомкнулись и, послав один отряд бить по ногам в полосатых носках, другой — в спину, прикрытую желтоватой чесучой, главными силами взялись за эту волосатую, злую голову. Десятки, сотни тонких жал кололи его всюду. Бойцы, придя в невероятное озлобление, не жалели себя, гибли под ударами березовой веточки сотнями, но — силы их все прибывали и прибывали. Все тело профессора горело, как в огне. Душу охватывало раздражение тем более тяжелое, что бессильное совершенно.

— Ах, черт вас совсем возьми… Ах, черт… Нет, это что-то совершенно невозможное… Ах, черт!..

Над почерневшими вершинами зажглась уже серебряная лампада вечерней звезды. На том берегу, в сиреневом сумраке вспыхнул яркой звездой одинокий огонек — то Липатка Безродный, полу-рыбак, полу-нищий, оборванный, серый, как дух какой лесной, пришел половить рыбки. И много было в этом одиноком огоньке среди лесной пустыни какой-то кроткой и сладкой, берущей за душу грусти-тоски… И накидал на огонь Липатка сырых веток для дыму, от комаров, и пробежала от огня золотая дорожка по озеру и в тихое небо поднялся сизый столбик дыма: точно приносил там безродный нищий какую-то жертву богам лесной пустыни….

Но профессор не видел уже ни серебряных звезд, ни кроткого одинокого огонька, ничего — весь в огне раздражения, окруженный необъятной тучей комаров, он быстро выбирался с берега к лесной дороге, яростно отбиваясь березовыми ветками направо и налево. Но лесная пустыня и прекрасное озеро это слало на него полки за полками и тысячи острых жал под торжествующие звуки трубачей гнали его лесом все дальше и дальше, прочь, с его широкополой панамой, с его полосатыми носками, с его чесучовым пиджаком. Он задыхался в этих серых, звенящих тучах, он не знал, куда деться, он прямо робел…

— Ах, черт… Ах, дьявол… Нет, это решительно невозможно! — бормотал он задыхаясь. — Это что-то совершенно непонятное…

Он споткнулся об узловатые корни старой сосны на опушке, упал, уронил очки, едва нашел их в сумраке и, ощупав их, убедился, что одно стекло разбито, и снова, под грозный звон комариных полчищ, весь в огне, побежал к деревне.

Он вбежал в избу. Страшная жара и духота сразу перехватили дыхание.

— А мы совсем заждались вас… — с очаровательной улыбкой встретил его Кузьма Иванович. — Хорошо ли изволили разгуляться?

— Да что вы, смеетесь?… Совсем сожрали прямо…

— То есть… как это собственно?

— Да комары, черт бы их совсем побрал! Комары! Это что-то совершенно невероятное… Даже на севере не видал я ничего подобного…

— А, да… Действительно, их у нас весьма значительное количество…

— Количество! Это черт знает что, а не количество!..

За перегородкой Таня давилась в нестерпимом смехе.

— Да вы бы хоть окно открыли… — проговорил профессор, успокаиваясь немного. — Здесь такая жара и духота, что терпеть нет сил…

И опять ему почудилась в спертом воздухе неуловимая вонь свинины.

— Что вы? Это совсем немыслинное дело… — сказал Кузьма Иванович, вежливо улыбаясь. — Нам, конечно, воздуху не жалко, но комара набьется до невозможности. Глаз вам сомкнуть не дадут всю ночь. А мы хошь сичас откроем… Да это еще что! — с увлечением продолжал он. — Вы посмотрите, что перед покосами будет — света Божия не видно! Потому лесная сторона — такой уж тут порядок… В ночное лошадей выгоним, так всю ночь костры кладем, а то прямо живьем сожрут. А ежели куда ехать понадобиться, так, ежели лошадь покарахтернее, обязательно всю надо карасином вымазать, а то в такую анбицию войдет, что и костей не соберешь…

— Да как же это вы тут терпите?

— Так вот и маемся… А то вот, как жара пойдет, слепень появится, а за ним — строка, муха такая серая. Это уж не комар вам будет, эта иной раз так жиганет, что индо кубарем завертишься. А комар мы это считаем вроде места пустого…

— А как же Алексей Петрович? — помолчав, спросил уныло профессор.

— Они и в ус не дуют!.. — усмехнулся Кузьма Иванович. — Надели пальто резиновое, шапку кожаную с наушниками и ходом! Не только комару нашему за ними не угоняться, а и меня-то просто в лоск положили. Большое дело затевают, большое!.. Ну, что же, очень приятно… Теперь к Егорью поехали… Чайку на сон грядущий не прикажете?

— Благодарствую. Лучше бы молочка…

— Можно и молочка… Таня, принесите-ка криночку парного…

Скоро Феклиста, шаркая босыми ногами и не смея и глаз поднять на господина, подала хозяину большую, аппетитно пахнущую кринку молока.

— Смотрите, пожалуйста: мушка жизни своей решилась… — проговорил Кузьма Иванович с сожалением и, легонько выковырнув пальцем плававшую в сливках муху, бросил ее на пол, а палец вкусно обсосал. — Пажалуйте…

Стиснув зубы, профессор налил себе в сальный стакан молока.

— Ну, что же, будем ложиться? — вопросительно проговорил он. — Я что-то устал немножко… А завтра я хотел бы кого постарше на счет сказаний всяких старых порасспросить… Может, песни кто знает какие старинные…

Кузьма Иванович, Таня — она все умирала со смеху: поглядеть, соплей перешибешь, а туда же песни… — и Феклиста собрали с пола полосатые половики, притащили невероятную перину, гигантские, нестерпимо воняющие ситцем подушки и стеганое, не гнущееся, как лубок, одеяло. Профессор осторожно осматривал стены: нет ли клопов?

— Ну, почивайте с Господом… — ласково проговорил Кузьма Иванович. — А лампочку я уж приму…

— Сделайте милость…

От лампы было приятно избавиться: от нее нестерпимо воняло керосином.

— Пожелав вам спокойной ночи и приятного сна.

— Спасибо… И вам того же…

За перегородкой, сквозь щели которой золотыми полосками светился огонь, хозяева переговаривались низкими голосами, а потом стали что-то смачно жевать и в жаркой комнате уже вполне определенно запахло порченой свининой…

рявкнуло под окном под рев тальянки, —

Понемногу за перегородкой все стихло — только изредка слышался молитвенный вздох, сдержанный шепот да временами жирная отрыжка. И Кузьма Иванович уже начал легонько похрапывать и было в этом всхрапывании что-то солидное, уверенное в себе. Таня справилась, наконец, с душившим ее смехом и тоже стала дремать… Профессор мучился: все тело огнем горело от укусов, нечем было дышать в этом спертом воздухе, перина прямо жгла все тело… Феклиста о чем-то вздыхала и казнилась на горячей печи…

— Нет, я больше решительно не могу! — поднялся, наконец, профессор, и открыл окно, и облегченно вдохнул в себя полной грудью свежий ночной воздух.

Дышать было прямо наслаждение. И так ярко искрились вверху звезды. И — сразу послышался знакомый звон… Ближе… Ближе… Острый укол в щеку…

— Ах, черт вас совсем возьми!..

Он торопливо закрыл окно, лег и в то же мгновение услыхал, как с потолка, трубя, спускается к нему враг. Он поднял руку, насторожился, чтобы сразу же поразить его. Но писк прекратился — комар, очевидно, уж сел. Но куда? И вдруг укол в сустав среднего пальца поднятой для удара руки. От неожиданности он дрогнул и комар, трубя, стал кружиться над ним, выбирая новое место для нападения. Где-то далеко назойливо пиликала в темноте гармоника…

Он шлепнул рукой по лбу.

— Что? Комары? — сонно спросил Кузьма Иванович.

— Да. Убил….

Профессор решительно повернулся на бок и закрыл глаза. Главное, выспаться, а там все будет хорошо… Но почему эта вонь? Ведь, кажется, уже сели… Или, может, не все? Он крепче закрыл глаза и стал забываться, как вдруг где-то тонко зазвенело. Ближе ближе… Сон сразу слетел. Началась головная боль…

— Нет, не могу… — решительно сказал профессор и сел.

Спать хотелось страшно, но мешало раздражение, мешала духота, мешали комары, мешали вздохи старой Феклисты, которая все казнилась на печи…. Голова болела…

А над синью лесной пустыни уже черкнула золотисто-зеленая полоска зари и одна за другой умирали в тихом небе серебряные звезды. Озеро дымилось в серебристом сумраке, как гигантская жертвенная чаша, и в золотых туманах медленно-медленно плыли зеркальною гладью его тихие корабли-острова. На одном из них под купою стройной ольхи, лениво развалясь, плыл старый, остроголовый, зеленый леший, утомленный радостными тайнами летней ночи. Серая цапля стояла на одной ноге в головах лешего и рассказывала ему пестрые, жаркие сказки о далеких странах, откуда она весной прилетела. С берега, от едва курившегося костра, иззябший немного, серый, как лесной дух, смотрел на таинственные тихие корабли Липатка Безродный, весь золотой теперь в лучах встающего за озером солнца, и в тихих глазах его была и жуть и восхищение. У берега в плетенке плескалась крупная рыба и он с удовольствием слушал ее возню: знатная у него уха сегодня будет…

Несметные полчища комаров висели над плывущими кораблями, над всею синею ширью лесов и миллионами острых мечей охраняли покой лесных духов и дикую красоту пустыни…

Напившись рано поутру чаю с густым топленым молоком и сев пару яичек всмятку, профессор немного ожил, хотя голова его болела. Он долго бился, чтобы растолковать Кузьме Ивановичу и Тане цель своей экспедиции, но ничего не выходило: старинная посуда, старинные вышивки, песни и сказания старинные — да на что эта пустяковина нужна? И, наконец, поняли: в книжку писать. И, поняв, сразу исполнились к профессору жалостливого презрения, с каким относится деревня к дурачкам и блаженненьким. И про себя дивился Кузьма Иванович, какая может промежду образованными людьми разница быть. Взять хоть того же Лексей Петровича: орел, так и ширяет, деньги, по всем видимостям, и не сосчитаешь, а за дело берется мертвой хваткой. А этот побаски какие-то в книжку записывает, ровно маленький, песни ему, старому дураку, подавай… Но так как при известной обходительности из всего можно свою пользу извлечь, то Кузьма Иванович сразу принял решительные меры. Сперва он провел своего гостя по всем своим сродственникам, тупым и тугим староверам — он упорно звал их столоверами — и они, нехотя, показали заезжему чудаку и посуду старинную, и медные литые складни, и распятия староверские, и черные иконы старинные «на двух шпонках», на которых уже нельзя было ничего от копоти разобрать, и книги святоотческие. Но все это было самое обыкновенное и не имело с научной точки зрения никакой цены, а когда стал профессор расспрашивать их о песнях, то молодежь соромилась, отнекивалась и пряталась, а старики считали его домогательства личным оскорблением: не угодно ли, они песни для него играть будут! Они холодно говорили, что они ничего знать не знают и ведать не ведают и смотрели на него презрительно и зло. Так проканителился Кузьма Иванович по пустякам все утро. Наконец, все это надоело ему и он послал свою Феклисту позвать Васютку Кабана, своего крестника, и других ребят, а когда все они собрались робкой кучкой у порога, он сказал:

— Ну, вот, господин приезжий хочет сказок деревенских послушать, так вы, того, расскажите ему…. Ты, Васютка, парень ловкай — рассказывай. Коли потрафите, ланпасе и орехов от господина получите, а не потрафите, я с вами по-свойски разделаюсь…. Поняли?

Ребята исподлобья глядели на профессора и в глазах их было и полное недоверие, и ужас. Но профессор погладил белокурые головы, велел Кузьме Ивановичу тотчас же оделить их орехами и конфектами — Кузьма Иванович сразу же решил сбыть при этом случае завалявшееся у него ланпасе, которое «скипелось» в один сплошной, пестрый и какой-то слюнявый монолит, — и потихоньку ребята стали отходить, дело налаживаться и через какие-нибудь полчаса вся компания лежала уже на соломке, у овина, на задах.

— Ну, хошь, расскажу я тебе про трех воров, двух московских и одного деревенского? — сказал Васютка, разбитной парнишка лет одиннадцати, двенадцати, с бойкими глазенками, в платаной рубашке и босой. — Такая сказка — индо дух захватывает…

— Валяй! — одобрил профессор. — Рассказывай все, какие знаешь, а там мы разберем….

И, глядя в небо — денек был серенький, тихий, ласковый, — профессор, с наслаждением лежа на спине, приготовился слушать.

— Ну, вот… — проглотив слюни, начал Васютка все еще срывающимся голосом. — Жили-были три вора, два московских и один деревенский. Много лет работали они вместях, а наконец того порешили разойтитца, чтобы кажний сам по себе старался. Ну, поделили это они между собой добычу и поехали наши москвичи домой. И вот, уж сидя на машине, стали они сверять свои счеты с Петрушкой — вора-то деревенского Петрушкой звали, — и видят, обсчитал их сукин сын Петрушка — не гляди, что деревенский!

Все ребята сочувственно и дружно рассмеялись.

— Да… — продолжал Васютка, оживленный явным успехом. — Приехали это они домой, взяли гумаги, счеты, крандаши, давай — опять считать. Ну, как ни считают они, а все выходит, что здорово огрел их сукин сын Петрушка. И взяло их зло и поехали они опять в деревню — вот хошь в нашу, к примеру. А у сукина сына Петрушки сердце уж чует, что не сегодня-завтра дружки его к нему опять за расчетом пожалуют…. Ну, пымал он для этого случаю двух ворон: одну дома под лавкой оставил, а другую за пазуху себе положил и пахать поехал. Пашет это он — вдруг, глядь, а дружки его уж с машины катят… Увидали это они его и к нему: «что ты это нас, сукин сын, Петрушка, в расчетах надул, а? Ты гляди, как бы тебе, брать, за это не напрело!..» «Не может этого быть, — говорит сукин сын Петрушка. — Пойдемте ко мне в избу, сверимся….» Ну, вынул он ето из-за пазухи ворону и приказал ей: «лети ты, ворона, к моей бабе и скажи, что гости ко мне приехали московские, чтобы она самовар скорее ставила и закусочку чтобы соорудила…» И пустил ворону. Та, известное дело, кра и — ходу…. А уходимши из дому-то сукин сын Петрушка жене своей наказал, чтобы всякое угощение было у него на столе завсегда и чтобы от самовара она не отходила, ну, и все там такое… Ну, приходит ето он с гостями домой, а на столе угощение всякое стоит, а под лавкой ето ворона прыгает. «Ну, спасибо, — говорит ей ето сукин сын Петрушка, — что все исправила, как следует…» А ето была, знамо дело, другая ворона, та, которую он, уходимши, под лавкой оставил. И подивились воры московские: какая умственная птица!.. Большую, дескать, в наших делах такая птица помочь оказать может… Ну, сели это все за стол, выпили-закусили, считаться стали и, как ни крутился сукин сын Петрушка, а все на него начет большой вышел, тыщ в пять, а то и поболе. «Ну, дружки мои московские, — говорит — видно делать нечего, приходится вам мне платить. Ну, только — говорить — деньги у меня все в государственной банке, в городе, а вот ежели хотите, могу я вам продать мою ученую ворону: за мной пять тыщ, а вороне цена десять тыщ — доплатите мне пят тыщ и в расчете… Идет?» А воры московские и рады: идет, говорят. Ударили по рукам, забрали воры московские свою ворону и на машину, рады радешеньки….

Ребята и подошедший послушать Кузьма Иванович весело расхохотались.

— Ну, и сукин сын Петрушка! — с восхищением сказал детский голосок.

— Да… — еще больше одушевляясь, проговорил Васютка, блестя своими бойкими глазами. — Да… Ну, стали ето они к Москве подъезжать, вынули из кошелки ворону и говорят ей: «ну, ворона, лети домой к нам и вели нашим бабам угощение всякое нам приготовить….» И пустили они ворону в окошко. А та, знамо дело, кра и — будь здоров, Капустин, поминай, как звали! А воры московские промежду собой толкуют: вот, чай, наши бабы дивиться будут, как ворона им наш приказ отлепортует!.. Ну, приезжают ето они домой — никакого угощения. «Что такое? Почему? А где же ворона?» А бабы: «какая ворона? Сам ты ворона…. Нажрался, что и говорить уж чего не знаешь…» И поняли воры московские, что опять сукин сын Петрушка их ограчил, и еще больше обозлились они на него… И через день-два опять покатили они к ему в деревню, чтобы поквитаться с ним, как следует… Хорошо… А сукин сын Петрушка знает, что опять дружки к нему пожалуют и раскидывает ето головой, как ему быть, что делать? И пошел он ето к мяснику и купил пузырь бычий и налил его кровью, а потом позвал бабу свою и говорит: «вот, подвяжи ето себе как поаккуратнее под бок, а как приедут мои приятели московские, буду я приказывать тебе собрать угощение, а ты ето кобенься, не слушайся, ругай нас… Тогда пырну я тебя ножиком в бок, а ты и помри, а как посеку я тебя вербой вот из-за образов, ты сичас же вставай, и всякое угощение ставь, и будь ласковой и покорливой…» Ладно… И вот приезжают со станции воры московские, на чем свет стоит сукина сына Петрушку ругают, а он едак все посмеивается: «да дурьи головы, говорит, а адрист-то ваш вы вороне сказали?» Те себя по лбу хлоп: про адрист-то и запамятовали! А сукин сын Петрушка ругать их давай: зря, говорит, вы птицу ученую сгубили — знал бы, говорит, так дуракам таким ни за какие деньги ее не продал бы… Ну, да уж ладно, говорит, пес с вами — вперед умнее буду… Ну-ка, баба… — говорит, — сооруди ты нам с горя закусить чего-нито да поживее, а то москвичи-то, чай, голодные с дороги… А та в анбицею: «стану я на вас, сволочей, собирать, — ишь, повадились, таскаются! Не будет вам ничего и не дожидайтесь… Какую птицу загубили, дурьи головы, а я им угощенье ставить буду…» Кы-ык сукин сын Петрушка ножиком размахнется, кы-ык в бок ей саданет — та ай-ай-ай-ай заверезжала, кровью вся залилась и на пол повалилась: помирает… Воры московские ни живы, ни мертвы сидят: «что ты, сукин сын Петрушка, наделал? И себя, и нас теперь загубил. Бесприменно нас теперь господишки в Сибирь засудят…» А сукин сын Петрушка кобенится еще: «ну, засудят, не больно у меня засудят…» Взял он ето от образов вербу, подошел к бабе и давай ее по ж… едак легонько сечь: будя дурака-то валять, вставай… — приговаривает. Баба ето вскочила, как ни в чем ни бывало, ласковая такая сделалась, на стол всего тащит, а воры московские индо и слова от удивления выговорить не могут…

Старенький профессор давным давно уже приподнялся с соломы и, пораженный, во все глаза смотрел на все эти детские лица, которые в полном упоении слушали сказку, на Кузьму Ивановича, который, забыв всю свою солидность, присел на корточки и слово боялся пропустить, на Васютку, который, забыв о всяком смущении, плавал в наслаждении: ни таких сказок, ни такого стиля профессор еще не встречал в русском народе за все время с IX по XX век!

— Ну… — захлебнулся Васютка в восторге. — Увидали ето воры московские всю диковину ету и пристали к сукину сыну Петрушке: «что ето у тебя за верба такая? Что хошь ты с нас возьми, только продай нам ее….» «А ето — говорит сукин сын Петрушка, — живилка называется: какого хошь мертвеца, говорит, из могилы подымет в раз…» Те так и вцепились: продай да продай нам твою живилку, потому нам в нашем деле это первеющая вещь!.. Ну, сукин сын Петрушка поломался эдак для виду маленько да и продал москвичам свою живилку за двадцать пять тыщ рублей. И такую-то они на радостях выпивку закатили, что едва к последнему ночному поезду, пьяные-распьяные, потрафили. Ну, ладно… Приезжают ето они домой за полночь: ставьте, бабы, самовар скорее и пожевать чего-нито соберите, да живо! А хозяйка их к черту на кулички посылает: полуношники, пьяницы, чтобы вам, чертям, куды провалиться… И пошла, и пошла чехвостить… А муж-ат ето как вынет из-за голенища ножик, да как в бок ей п-пых! Та ай-ай-ай-ай да вся в крови оземь и ударилась… Сбежались ето домашние все, а воры себе и-и куражатся: все ето для нас самое плевое дело… Ну, берет потом мужик ейный живилку ету самую и давай ее по ж… стегать. А та и не шевельнется: померла! Ну, позвали ето полицею, обоим нашим москвичам руки назад и сперва в острог пожалуйте, а там и в Сибирь… Так и ослобонился сукин сын Петрушка, вор деревенский, от своих приятелей закадышных, воров московских…

Ребятишки заливались веселым смехом, били себя ладошками по ляжкам и все в восторге повторяли:

— Ай да сукин сын Петрушка! Вот так утер сопли москвичам! А? Не гляди вот, что дурак деревенскай, а как всех обчекрыжил…

— Ну, Васютка, и молодчина ты! — довольный, смеялся Кузьма Иванович. — За такую сказку и я тебе сверх уговору орехов отсыплю… И где ты только подцепил ее?

— А о мясоеде у нас шерстобиты стояли, валенки валяли, вот вечером как-то и рассказывали… — польщенный, сказал Васютка. — Да еще ето что! — возгордился он. — Вот как они про попа с попадьей рассказывали, так индо все животики надорвали, смеямшись…

Профессор так растерялся от этого нового фольклора, что буквально и слов не находил, а только все водил изумленными очками с одного лица на другое.

— А в школу ты ходишь, Вася? — спросил он.

— А как же…. К Егорью ходим….

— Кто же вас учить там?

— Учителька… Раньше то учила Аксинья Федоровна, вот что за старого угорского барина вышла замуж, а теперь Вера Гавриловна учит, о. Настигая племянница…

Профессор хотел как-то связать эту сказку со школой, но от растерянности у него ничего не вышло. Он все рассматривал сквозь толстые очки свои эти веселые детские лица, точно искал на них чего. И вдруг за домом послышался звук подъехавшего экипажа. Кузьма Иванович торопливо ушел посмотреть, кто подъехал, и тотчас же вернулся.

— Это Лексей Петрович от Егорья приехали, спрашивают вас, угодно ли вам с ними домой ехать или еще у нас погостите? — вежливо осведомился он у профессора.

— Нет, нет, я уж с ним поеду… — заторопился вдруг профессор, точно боясь, что его оставят здесь одного. — Конечно, вместе лучше… Вы уж оделите, Кузьма Иванович, детей лакомствами и пойдемте сосчитаемся со мной…

Через какую-нибудь четверть часа он уже сидел рядом с Алексеем Петровичем в тарантасе.

— Уж вы, Лексей Петрович, ежели начнете дело, сделайте милость, не оставьте…. — кланялись Кузьма Иванович с Таней. — Насчет поставки харчей там рабочим, али по найму, али еще там что… Будем потрафлять, как отцу родному, а не то что… Потому народ здешний серый, лесной и где же вам с вашим нежным воспитанием возжаться с мужиками?

И, когда гости уехали, Кузьма Иванович сел с Таней попить чайку и за чаем с удовольствием рассказал ей сказку про двух воров московских и одного деревенского… И Таня и старая Феклиста со смеху помирали…

А тарантас, кряхтя, заколыхался и занырял по лесной дороге. В уме Алексее Петровича сами собой рождались столбцы длинных цифр, рассыпались и опять сбегались в столбики. Митюха, не ожидая уже от господ никаких антиресных разговоров, клевал носом, а профессор чувствовал себя так, как будто он сорвался с высокой колокольни и очень ушибся о землю. Мир красивых былин, мудрых пословиц, проникнутых глубоким религиозным чувством сказаний, песни, живой красотой пленяющие, вот что считал он раньше подлинным и прекрасным выражением души народной. Но вот вдруг в глухой лесной деревушке оказалось, что этих былин, пословиц, сказаний и песен никто не знает, что все это теперь лишь мертвое украшение гимназических хрестоматий и предмет для ученых диссертаций, а из уст народа, из детских уст на него вдруг полился поток зловоннейшей грязи! Что же это такое? Конечно, он не только знал, но мог наизусть цитировать, что сказали по поводу грубости нравов русских и Олеарий, и Максим Грек, и Крижанич, и святители московские, и Котошихин, и Симеон Полоцкий, но, Боже мой, ведь с тех пор сколько лет прошло!.. Где же была церковь-просветительница, где была школа, где были образованные классы?! Как можно было не обратить внимания на такое ужасное явление?! Что же они смотрели? Что с этим делать? Ведь, это ужас, ужас, ужас — другого слова тут не подберешь!..

Все эти мысли, все эти чувства были для профессора так новы, что охватившая его растерянность все больше и больше увеличивалась — растерянность и какая-то тяжелая беспомощность. А рядом с ним сидел Алексей Петрович, спокойный, уверенный в себе и в своих цифрах и не обращал решительно никакого внимания ни на что. То, что он нащупал среди родных лесов, была настоящая Калифорния и в голове его роились проекты один другого смелее, один другого грандиознее…

И зашептал по лесу тихий и спорый — «грибной» — дождь…

Затихший-было под дождем лес пробуждался. Снова защебетали птицы, сладко потягивались звери после дремы — во время дождя так хорошо спится, — и лешие вышли погреться на солнышке…

Не надо думать, что леший в русской земле один, — леших очень много. В каждом лесу свой леший, а в больших лесах, как Ужвинская дача, живет и по нескольку леших. И все они один на другого не похожи. В молодом, веселом перелеске, например, что под Журавлиным Долом, где пахнет всегда солнышком и белой любкой, и леший небольшой и веселый, со смышлеными и задорными, как у молодого щенка, глазами; в сумрачных оврагах вкруг Гремячего Ключа живет леший старый, с седой бородой и, должно быть, от старости печальный и глаза его, большие, круглые, неподвижные, всезнающие, наводят на душу жуть; и совсем опять другой леший от Семи Стожков, с монастырской пожни, где открытые, солнечные елани сменяются красивыми островами деревьев — душистая черемуха, развесистые вязы, дубы коренастые, белая березонька, и шиповник, и калина, и дикая смородина, и вьющийся хмель… — и где по весне ведут свои любовные карусели лесные отшельники, вальдшнепы: этот леший радостно-ясен и, наверное, если не пишет стихов, то непременно играет на свирели…

И пошел по лесной пустыне ветер, ровный и сильный, и сверкали алмазами дождевые капли, падая с деревьев, и колыхались зеленые вершины, как волны, и шумели, и звенели, и в то время, как лешие постарше, постепеннее, развалившись где-нибудь на солнышке, с наслаждением почесывались, лешие помоложе забирались на вершины и качал их там ветер точно на качелях: это самое большое для леших удовольствие, самая любимая их игра качаться так в солнечной вышине, и смотреть дикими глазами в синие дали, и фантазировать о чем придется…

А на заплетенной вьюнком терраске домика лесничего сидел в стареньком кресле Иван Степанович и, глядя на поющую, звенящую, волнующуюся, как море, милую его сердцу лесную пустыню, говорил задумчиво прижавшемуся к нему внуку:

— …Вон у порога валяется серый булыжник — ты тысячи раз уже пробежал мимо него равнодушно, а между тем, если бы ты умел слушать, он рассказал бы тебе о себе такую историю, перед которой все наши сказки показались бы тебе не пестрой жар-птицей, а скучной серой вороной, которая нахохлилась под дождем. Или вот посмотри на эти капли, — сказал дед, указывая на пахучую, мокрую ветку черемухи, которая свешивалась над ними. — Посмотри: та блестит, как расплавленное золото, эта почему-то вся матовая, как жемчужина, а эта вот зеленая, прозрачная, и такая легкая, что точно она сейчас растает и улетит. И, как и булыжник, эта капля могла бы рассказать тебе очень многое…

— А что бы она рассказала? — спросил тихо ребенок, зачарованно глядя на зеленую каплю.

— Что? — повторил так же дед и глаза его любовно обежали и синюю пустыню леса, и широкие луга за рекой, и ласковое, теплое небо и под едва уловимый шепот капель по лесу он начал: — Эта капля, друг ты мой, старше меня, старше тебя, старше этого леса. Она так стара, что никто даже и не знает, когда, где и как она родилась. Тысячи, миллионы лет тому назад, может быть, качалась она на седых волнах Ледовитого Океана. Кругом ни души, — лишь изредка, как темное привидение, проплывет в глубине огромный кит или белая чайка проплачет в безбрежном просторе. А по ночам над зелено-белыми громадами льдов горит и переливается северное сияние — помнишь, как у тебя в книжке нарисовано?.. И вот как-то раз морозным утром, когда мутно-багряная заря тихо светила над ледяными полями, волна лизнула подножье ледяной горы и наша капелька примерзла к огромной льдине, на которой белый медведь, окрашивая теплой кровью зеленоватый лед, доедал молодого тюленя…

«И так в ледяной глыбе капелька носилась по океану еще сто, а, может быть, и тысячу лет. И вот как-то случилось, что бурей загнало ту льдину далеко на юг, она растаяла и капелька поднялась над морем седым туманом и улетела ввысь, но там тучу хватило холодным ветром и капелька, превратившись в хорошенькую пушистую звездочку-снежинку, запорхала вниз и тихонько легла на мохнатую ветвь старой ели, склонившейся над Гремячим Ключом… Но зима подходила уже к концу. Солнышко грело все жарче и жарче. Уже встал из берлоги оголодавший за зиму медведь, уже начали линять белки, меняя серенькую зимнюю шубку свою на красную, летнюю, у тетеревей покраснели брови и уже начали они вылетать на первые проталины на пожнях и уже слышно было по зарям их первое чуфыканье и переливчатое токование. На земле, в снегу, шел какой-то едва уловимый шепот: то капельки — их ведь миллиарды в снегу, — прощались одна с другой перед близкой разлукой. И, простившись, одни из них улетали легким парком в небо, другие уходили во влажную землю, а оттуда по корням поднимались вверх то стволом старой ели, то в нежной, острой иголочке молодой травы. А эта вот капелька побежала в говорливом ручье будить спавшую подо льдом Ужву: как ни малы эти капельки, а это они весной будят и подымают реки…»

«И вот — радуясь жизни, продолжал тихо и тепло старик, — наша капелька понеслась Ужвой в широкую Оку, а Окой в матушку-Волгу, а над серебряными разливами их, в радостном весеннем небе с победными кликами плыли караваны журавлей. И то несла на себе наша капелька тяжелые плоты, то огромные барки и быстрые пароходы, то с веселым шумом, играя, бежала она на золотую отмель, где, звонко смеясь, купались ребятишки, то снова лениво и сонно колыхалась в волнах, убегая в синюю даль… Один раз ее проглотила-было даже востроносая стерлядь, но тотчас же снова выпустила ее из-под жабер на свободу… Уже давным давно кончились синие леса, прошли мимо красивые дикие горы Жигулей и теперь вокруг расстилались лишь жаркие, бескрайние степи и шел по берегу, позванивая колокольчиками, караван верблюдов, и сверкала вдали морская ширь. И было так жарко, что капелька снова превратилась в пар и унеслась в сверкающее небо…

И снова падала она шумным, спорым дождем на землю, и напивалась янтарным зерном в тяжелом колосе, и уходила в душистый каравай хлеба, и утоляла голод людей, и снова возвращалась в землю, в цветы, в реки, и снова улетала в небо, пока как-то раз не очутилась она на прекрасной, снеговой вершине, в Гималаях, где и уснула она с миллиардами других капелек, долгим, тысячелетним сном. И, огибая каменные громады, тихо, медленно ползли те ледяные поля к цветущим полям, которые виднелись глубоко внизу, когда солнце разрывало седые тучи, клубившиеся вкруг вершин. И все теплее и мягче становился воздух, и снова проснувшиеся капельки стали сливаться в тоненькие, точно серебряные ниточки, ручейки. И вот с заоблачных гор, из-под седых туч понесся вниз белый, как серебро, поток, и свергался он в страшные пропасти, и извивался, играя, по зеленым лугам, где паслись стада диких коз и, наконец, скрылся под темными сводами старых кедровых лесов, окутавших склоны Гималайи…

Там, в этом темном лесу, в пещере жил святой старец с белой, как свергающийся в бездны поток, бородой. Он проводил все свое время в труде, чтении священных книг и глубоких размышлениях. Но узкие тропинки, которые змеились по лесам, говорили, что к нему ходили снизу люди — те, которые страдали, те, которые потеряли дорогу в жизни, те, чье сердце было разбито. И они уходили от старца утешенные… И вот, когда наша капелька проносилась в серебряном потоке мимо пещеры святого старца, она увидела, как оттуда вышел какой-то человек и стал берегом потока спускаться вниз. Уже у подножья горы он остановился и, наклонившись к ручью, погрузил в него свою флягу-тыкву: ему нужно было идти безводною степью на восток. И капелька не знала, сколько времени пробыла она в этой тыкве. Несколько раз человек открывал флягу и отпивал немножко воды и опять шел и шаг его был медлен: видимо, он слабел от нестерпимой жары, которую не умеряло даже дыхание еще недалеких ледников Гималайи…

И вдруг путник остановился и наклонился к земле, а потом открыл свою флягу. При свете уже склонявшегося к западу солнца капелька увидела лежащего на горячем песке человека с закатившимися глазами и тяжело поднимающейся грудью. Путник посмотрел, сколько воды у него еще осталось, и, видимо, заколебался: воды было мало, а путь еще далек. Но он вспомнил о том, что слышал он от старца на горе и, склонившись, осторожно полил немного воды на горячую голову больного. Тот очнулся и открыл глаза и путник дал ему выпить остальную воду. Больному стало легче. Отдохнув, оба спутника пошли потихоньку дальше и, когда на утренней зорьке им пришлось расстаться, спасенный долго и горячо благодарил своего спасителя и на глазах его блестели слезы — те самые капельки, что тысячу лет тому назад качались на седых волнах Ледовитого Океана, что будили ранней весной нашу Ужву, что спали потом на ледяных глыбах Гималайи… И упала наша капелька слезой в горячий песок и тотчас же унеслась опять в небо, радостная, что она видела такое на маленькой земле…

Где была она потом, не знаю. Может быть, заливала она пожары, может быть, сверкала в светлых волнах Генисаретского озера, когда на берегу его говорил рыбакам Христос, может быть, грозным наводнением разливалась по земле, разрушая труды людей. Но не думай, что этим она делала злое дело: только при большой беде-то и обнаруживается человек по-настоящему, как это было в жаркой пустыне, когда путник спас нашей капелькой умиравшего от зноя человека, спас, жертвуя, может быть, своей жизнью… Так что капелька служит красоте жизни даже тогда, когда на первый взгляд и несет она за собой злую беду… Она бывала везде за свою долгую жизнь, она видела все, пока, наконец, в синей туче не прилетела она в наш сад и не повисла на ветке черемухи… Ах, да она уж упала!.. — сказал дед, заметив, что зеленой капельки на ветке уже нет. — Она уже ушла делать другое дело. Вероятно, ее уже пьют теперь корни черемухи и скоро она нальется черной ягодкой. Ягодку эту склюет дрозд-рябинник, она обратится в нем капелькой крови и он унесет ее осенью с первыми морозами на далекий юг и она увидит, может быть, Нил и пирамиды фараонов. А, может быть, эту ягодку съешь ты и капелька эта загорится в твоем мозгу теплой, хорошей мыслью, которая заставит тебя почувствовать твое родство со всеми капельками, со всеми дроздами, цветами, комарами, людьми и облаками… Отчего так радостно нам это сияние солнца? Отчего так мил нам этот поющий лес? Оттого, что все родное, все зовет одно другое, все любовно перекликается… Ах, как хорошо, как упоительно пахнет ветром и лесом!.. Правда?»

Мальчик не понимал и половины того, что тихо говорил ему дед, но слушал, как зачарованный, а по лесу шел тихий шепот падающих с деревьев капель и сверкали эти капли в лучах солнца золотом и драгоценными каменьями. А из-за леса лился нежный и задумчивый благовест. И в маленькой душе была и любовь, и трепет, и сияние…

А лешие, которые помоложе, все качались по вершинам старых деревьев, и смотрели дикими, восторженными глазами в синие дали и фантазировали о чем придется, а старики, те — как и старый Рэкс, — блаженно подремывали на солнышке, почесывались, с боку на бок поворачивались и ничего, ничего на свете им было не нужно…

На красивой, серебряной излучине Оки, там, где впадает в нее тихая Ужва, раскинулся старенький, тихенький губернский городок Древлянск, славящийся своими вишнями и бесподобной антоновкой по всей России. В ясные августовские дни, когда в посветлевшем небе курлыкают, прощаясь с родными болотами, журавли, когда мелькает уже в зелени деревьев золотой лист и тянутся повсюду серебряные нити паутины, над маленьким вокзалом городка, над его тихими пристанями, над всеми его живописными окрестностями стоит густой, сладкий аромат антоновки. И почему-то в это время — от этого ли солнышка, от сладкого ли духа антоновки, от курлыканья журавлей заунывного или от всего этого вместе, — на душу спускается глубокий, ясный покой, и хочется блаженно улыбаться, и так легко верится в счастье… А весной весь городок опушится снегом вишневого цвета, и зарокочут соловьи по садам, и побуреет и облетит вишневый цвет, и нальются в темной листве пурпуровые ягоды, и бесчисленные воробьи поведут на сады неустанные атаки, и по всему городку загремят выстрелы садоводов, безуспешно отбивающих эти приступы, и опять как-то весело делается на душе от этой пальбы, от вида рдеющих на солнышке ягод и веселого блеска полноводной Оки на красивой излучине…

Отличительной чертой древлянцев — тихих, сонных, ленивых, — была их большая привязанность к родному городу и друг к другу. Не то, что они не сплетничали никогда один на другого, не клеветали, не ссорились, не судились, — нет, все это проделывали они исправно, как и все, — но и сплетничая и ссорясь, они все же испытывали друг к другу большую симпатию. «Как, и вы древлянские?!» — радостно восклицал какой-нибудь древлянец, встретившись где-нибудь на чужбине с земляком, и сразу лицо его озарялось радостной улыбкой, и он звал земляка пить чай с вишневым вареньем, и угощал его чудесной антоновкой — «теща прислала, — помните, какой у нее сад-то на Студеной горе?» И оба с наслаждением погружались в воспоминания о древлянской жизни, перебирали всех общих знакомых и незнакомых и издали, на расстоянии вся древлянская жизнь представлялась им удивительно милой, точно осыпанной белым вишневым цветом, точно вся пропитанная сладким, чудесным запахом антоновки, который стоить над городком в то время, когда в солнечной глубине неба курлыкают, прощаясь, журавли, а по опустевшим полям стелется серебристая паутина и нежно перезванивают старенькие колокола стареньких островерхих колоколенок…

Но в последние годы вторглось в эту тихую, сонную жизнь что-то совсем новое, небывалое и как будто враждебное. Началось дело это на Оке-матушке. Вдруг, откуда ни возьмись, явилась какая-то шустрая компания чужих людей, поставила новые пристани и пустила новые пароходы. Немудрящи были те пароходишки, что раньше по реке туда и сюда полозили, говорить нечего, и все презрительно звали их «горчишниками», и ворчали на владельца их, купца Сорокина, что дорого он за все берет, но все же как-то сжились с этими горчишниками, и с ценами, и со всем порядком. И вот вдруг явились новые, хорошие и быстрые пароходы и резко понизили на все цены. Сорокин-купец, мужик ндравный, уступить не захотел и тоже цены понизил: там, где новые ловкачи целковый брали, он вез за восемь гривен теперь. Ловкачи понизили цену до полтинника, а Сорокин разом махнул на четвертак, те гривенник, а Сорокин — даром! Весь край древлянский прямо дыхание затаил, глядя за этой совершенно новой для него борьбой, а она разгоралась все более и более: ловкачи объявили, что будут теперь народ возить даром и каждому пассажиру кроме того будут даром же подавать стакан чаю с лимоном, а Сорокин громыхнул: даром и по стакану водки! Битком набитые пароходы и горчишники бороздили реку туда и сюда, и на пристанях народу было не пролезешь, и был здоровенный хохот, и песня, и пьянство великое, и резались пароходчики все дальше и дальше, пока Сорокин в один прекрасный день не помер от удара с горя, а семья его, раньше богатая, осталась без гроша. И сразу ловкачи-победители, оставшись на реке полными хозяевами, подняли цены так, что в одно лето вернули все свои убытки и стали грести денежки лопатой… А потом вскоре кто-то из молодых купцов на окраине города завод поставил: косы, серпы, подковы выделывать, лопаты, гвозди, топоры и прочее, что всем надобно, и стал народ у ворот заводских толпиться, гонясь за заработком новым, и с утра до ночи гремел и дымил завод на всю округу, и ужасные точила его сеяли среди рабочих чахотку, а с ней попутно — нищету и горе. И случалось как-то раз крепко взбунтовались рабочие и побили окна на заводе, и отказались работать. Начальство казаков откуда-то пригнало, и была стрельба, и порка, и аресты, и высылки и великое разорение и новое, еще горшее горе… И замутилась тихая жизнь древлянская до самого дна. Правда, и чай по-прежнему благодушно пили древлянцы до седьмого пота, и сладко благоухала по пристаням антоновка, и ходили они по субботам в баню и, блаженно распаренные, с красными узелками и вениками подмышкой, шли они домой, чтобы опять и опять пить чай с удивительным вареньем вишневым, но точно вот дала древлянская жизнь какую то жуткую трещину и будущее древлянской земли зловеще затуманилось… Но любовь к своей земле сохранили древлянцы прежнюю…

И никто из всех них не любил так родных месть, как Юрий Аркадьевич Лопушков, старенький учитель истории в местной гимназии и председатель местной археологической комиссии. Ему было за шестьдесят и за доброту его бесконечную и за всегдашнюю готовность помочь всем и каждому прозвали его древлянцы Юрием Аркадьевичем Утоли-моя-печали, а другие, насмешники, те звали его Унеси-ты-мое-горе. Но и насмешники, и добродушные все шли к нему со всякой бедой своей, а он усадит, поглядит в глаза, по плечу потреплет, чайком попоить, — глядь, а беда-то уж не такой страшной кажется и горе помягчает. Был Юрий Аркадьевич роста небольшого, с эдаким приятным брюшком, весь в небольших, добрых морщинках, с большой серебряной бородой. Говорить он любил главным образом о древлянской старине и улыбался при этом ясной, детской улыбкой. В одной из тихих, зеленых уличек был у него свой тихий серенький особнячок, конечно, с садиком, в котором, конечно, были и вишни, и антоновка, и старенькая, зеленая беседка под черемухой, где Юрий Аркадьевич любил в теплое время чайку попить и поблагодушествовать с приятелями в тихой беседе о старине.

В его небольшом, темноватом кабинетике висели по стенам в рамках старинные лубочные картинки народные, производством которых славился некогда Древлянск; по запыленным полкам в строгом порядке и за номерами были разложены огромные, зеленые, старинные монеты, старинные кокошники крестьянок с помутневшими блестками, какой-то плоский черный камень с отпечатками следов доисторических птиц, желтоватый череп с застрявшей в нем полуистлевшей татарской стрелой, старая расписная посуда, старинная резная прялка, а над всем этим, на верхней полке, царила чудовищная, пуда на три, оранжевая тыква, которую Юрий Аркадьевич сам вырастил у себя в огороде и которая свидетельствовала о прекрасном климате и чудесной почве древлянской земли. В углу за книжным шкапом стоял даже целый старинный оконный наличник с удивительно причудливой резьбой, где были и павы с невероятными хвостами, и невиданные цветы, и какие-то чудовища с плоскими лицами, и удивительно изящные розетки и завитушки. В письменном столе его, в особом ящике, лежала целая коллекция рукописных биографий и портретов древлянцев, хоть чуточку прославивших себя и родной город на поприще наук, искусств или государственного служения: как только кто из них умрет, так и тащит Юрий Аркадьевич немедленно в редакцию «Древлянских Ведомостей» заранее заготовленную статейку с портретом, чтобы древлянцы и весь мир могли узнать о тяжелой утрате древлянской земли…

И, когда толковал Юрий Аркадьевич мальчишкам историю, то всем им казалось, что самое главное на свете это Древлянск с его соборами, курганами и старыми кокошниками, а вся всемирная история это только приятно-пестрый венок для Древлянска, какой-то долгий подход человечества к красующемуся в конце его длинного пути Древлянску. Если приезжал кто в Древлянск посмотреть его живописную старину, то это Юрий Аркадьевич водил гостя по старинным урочищам, показывал ему и Благовещенский собор, построенный еще в XII в., и старый Крестовоздвиженский монастырь с его старинными могильными плитами, и удивительную, трогательную церковку Спаса-в-городке, и место злой сечи с татарами, и место еще больше злой сечи древлянцев с новогородцами, и вел его в городской музей, где показывал перчатки Тургенева, выступавшего раз в молодости на литературном вечере у древлянской губернаторши, и собранную им, Юрием Аркадьевичем, коллекцию разных автографов, и уже облезший возок, в котором ехала раз Екатерина древлянским краем… И заезжий гость ясно понимал, что и возок царицы, и коллекция портретов, и выцветшие фрески «страшного суда» в соборе Благовещенском — все это в высшей степени важно и нужно и что все это важное и нужное составляет как бы драгоценное достояние этого тихого старичка с детской улыбкой…

Юрий Аркадьевич сидел в своем старинном, когда-то темно-зеленом, а теперь буром кресле у окна и, щуря свои голубые, детские глазки, просматривал только что полученный номер «Древлянских Ведомостей». Он не особенно интересовался газетами, а если и просматривал теперь отчет о заседании Государственной Думы, то только потому, что сегодня в отчете этом помещена была речь древлянского депутата Самоквасова. Правда, Самоквасов был правый, а Юрий Аркадьевич эдакий прилично-умеренный кадет, но за то Самоквасов был все же древлянец, а, во-вторых, его хлесткий юмор и народные словечки подкупали старика и он с удовольствием читал речь земляка, тем более, что на этот раз Самоквасов отделывал не жидо-кадето-масонов, а министров, что русскому человеку всегда чрезвычайно приятно.

— Можно? — развязно послышалось от двери.

— Иди, иди, Костя… — отозвался старик, бросая газету.

В комнату вошел Константин Юрьевич, его сын, столичный журналист, худой, длинный, с козлиной бородкой на каком-то тоже козлином лице и самоуверенно, вызывающе закинутыми назад волосами. Костю выключили из пятого класса древлянской гимназии за организацию возмущения пятиклассников по поводу трудных экстемпоралей по латинскому языку, но он нисколько не оробел и как-то удивительно скоро устроился сперва в местной газетке, а потом перекочевал и в столичную печать. И он имел известный успех: его не знавшая никаких пределов самоуверенность производила чрезвычайное впечатление. Писал он о чем угодно и сколько угодно: и о земельном вопросе в Новой Зеландии, и о предстоящих выборах во Франции, и о положении женского вопроса на Антильских островах — причем он считал своим долгом, пользуясь удобным случаем, выразить антильским женщинам свои лучшие пожелания успеха в героической борьбе, вполне уверенный, что его пожелания доставят антильским женщинам не мало удовольствия, — и о новых завоеваниях в области воздухоплавания, и о проблемах пола… И статьи его всегда были украшены цитатами на всех языках мира — он не знал ни единого — и приводил он их всегда в подлиннике. Тут было и «lasciate ogni speranza», и «sapienti sat», и «da der König absolut, wenn er euren Willen tut», и «to be or not to be», и «laisser faire», и «сказал Декарт», и «как раз справедливо заметил мой друг Пашич», и решительно все, что угодно. И был у него кроме того целый арсенал ядовитых русских речений: «умри, Денис, — лучше не напишешь!», «опускайся, куме, на дно…», «беда, коль сапоги начнет тачать пирожник!» и пр. И было в бесчисленных статьях его много задора, треска, яда, бойкости, всего, что угодно, но не было только одного: собственных мыслей. Он весь был соткан из чужих, где-то отштампованных мыслишек, которые и скреплял он собственной ложью; ложь эта была у него чисто инстинктивной и так вошла в привычку, что он совсем уже не замечал, что он все лжет, и лжи своей верил больше всякой правды. Но это не только не мешало ему преуспевать, — наоборот, это-то более всего и содействовало его успеху. Теперь он приехал «отдохнуть» недельки на две в Древлянск, нагло смотрел на всех с усмешкой через пенснэ, и пенснэ его было нагло, и развязно качал он наглой ногой, и нагло разваливался, и не давал никому сказать и слова, ибо кто бы что бы ни говорил, все оказывалось глупо, не научно, а главное, отстало чрезвычайно. И каждым словом своим, каждым движением он как-то давал понять, что там, вдали, он делает какое-то важное, огромное дело. Старик совсем перестал читать его статьи в столичных газетах, робел перед ним и старые приятели его — а приятели ему в городке были все — стали обходить уютный домик стороной…

— Ну, что? Все «Древлянской Сплетницей» пробавляетесь? — развалившись и нагло качая ногой, сказал Константин Юрьевич, усмехаясь на газету. — И охота тебе, папахен, с такой дрянью возиться!

— Ну, ну, ну… — примирительно зажурчал старик. — Конечно, нам за вами, большими кораблями, не угоняться, но мы хоть… того… сзади как, петушком… Хе-хе-хе-хе… Ты, брать, уж очень строг…

— Стро-ог? Ха-ха… Да разве с вами, мягкотелыми кадетами, можно быть «строгим»? Вы детки благовоспитанные, паиньки, которым нужно сладкой манной кашки, да смотреть, как бы лошадка не задавила, да какой чужой дядя не обидел… Ха-ха… Постой: к тебе ползет какой-то благоприятель, кажется, надо спасаться… — заглянув в окно, прибавил он.

— Ну! Не укусят… Мы народ смирный… Хе-хе-хе…

— Ты знаешь, что все эти божьи коровки совсем не по мне… Ба, да это непротивленыш!

— Можно? — раздалось опять от двери.

— Жалуйте, жалуйте, Павел Григорьич… Милости просим…

Гость был не из приятных, но Юрий Аркадьевич даль бы скорее четвертовать себя, чем обнаружил бы это перед гостем.

— Сколько лет, сколько зим!..

Это был Павел Григорьевич Толстопятов, коренастый мужичина, с рыжей, нечесанной и неопрятной бородой и налитыми чем-то тяжелым глазами, местный прогоревший помещик, а теперь последователь, как он говорил, Льва Николаевича. Одет он был в серую, выцветшую блузу, старые брючонки и ботинки из брезента; на кудлатой, уже седеющей и немытой голове ничего не было. Прочитав запрещенные сочинения Толстого, Павел Григорьевич бросил военную службу, отдал всю землю крестьянам, оставив себе только усадебный участок, на котором он хотел честно кормиться своим трудом. Но дело это не пошло и, поголодав, сколько поголодалось, он переселился с семьей в город и стал сочинять о Толстом всякие книги, такие же унылые, тяжелые и неумытые, каким был и он сам. И днем и ночью Павел Григорьевич проповедывал любовь ко всему живому и уверял всех, что и сам он любить всех, даже врагов. Ненавидел он только — но за то зеленой ненавистью — священников, офицеров, землевладельцев, мясоедов, жандармов, ученых с их ложной наукой, социал-демократов, капиталистов, материалистов, полицейских, барынь, аристократов, Максима Горького, правительство, Софью Андреевну, нотариусов, артистов, Победоносцева и тому подобных идиотов и прохвостов. Тем же, кого он любил, он писал без ъ и без ѣ длинные письма, которые начинались неизменно «дорогой брат во Христе», а кончались: «с вегетарианский приветом Павел Толстопятов».

— Здравствуйте… — сказал Павел Григорьевич, не подавая руки, так как это был только очень глупый буржуазный предрассудок. — Извините, что побеспокоил: я только на минутку, по делу…

— Да проходите, проходите в комнату… Какой церемонный!.. Вот садитесь-ка в кресло попокойнее. Давненько вы к нам не заглядывали…

Павел Григорьевич, с неудовольствием осмотревшись, сел. Константин Юрьевич с нескрываемой насмешкой глядел на него своим наглым пенснэ и раскачивал ногой. Юрий Аркадьевич старался не видеть позы сына и ласково смотрел на гостя.

— Дело вот в чем… — тускло начал Павел Григорьевич. — Как вы, конечно, знаете, Лев Николаевич считает в деле самосовершенствования вегетарианство «первой ступенью». Это вполне понятно и только духовные слепцы могут оспаривать это. И вот мы с женой решили основать в Древлянске вегетарианское общество и при нем столовую. Но у нас совершенно нет средств. И мы решили обратиться к вам с просьбой о содействии…

— Но чем же могу я в таком деле помочь? — развел руками Юрий Аркадьевич. — Думаю, что на большой успех вам у нас рассчитывать нельзя: мы покушать любим по совести… Хе-хе-хе…

— Как вы странно выражаетесь! Не по совести надо сказать, а, напротив: без всякой совести, вот как было бы нужно сказать. Предаваться обжорству, когда столько братьев-людей голодает, проливать кровь животных только для того, чтобы кусками их трупов набить себе живот — по совести! И, конечно, если мы начнем дело с уверений, что оно не пойдет, то, конечно, оно и не пойдет… И потому я прошу вас оставить других в стороне, а ответить мне только лично за себя: согласны вы стать членом вегетарианского общества?

— Ну, что же? Отчего же? — смутился старик. — Можно…

— Согласны вы быть членом-учредителем и внести на дело десять рублей?

— Десять это многонько… Хе-хе-хе… Рублика бы три, куда бы еще ни шло… А десять многонько…

Павел Григорьевич укоризненно покачал головой.

— Какие-то сабли по стенам, тыквы, шлемы, книжонки истлевшие, монетки… — показал он рукой на шкапы и полки. — На это средства у вас есть, а на то, чтобы спасти милых животных от страданий и смерти, на это у вас денег нет! Зачем завалили вы вашу бессмертную душу всем этим бессмысленным хламом? Выбросьте вон всю эту рухлядь, освободите себя и отдайте нам эту комнату под вегетарианскую столовую…

Старик жалко заморгал глазами и не знал, как выпутаться: отказать — это для него было нож острый, а выбросить «мусор» — Господи помилуй, да как же можно так к родной старине относиться?

— Но па-азвольте… — нагло качая ногой, вмешался Константин Юрьевич. — Неужели же вы все еще носитесь с вашим самоусовершенствованием? В наше время это по меньшей мере смешно…

— Да, я считаю не самоусовершенствование, как вы выражаетесь, а самосовершенствование единственным правильным путем для переустройства современного общества… — кротко сказал Павел Григорьевич.

— Не смею спорить! — язвительно склонил голову Константин Юрьевич, явно показывая, что спорить он и может, и смеет, но не хочет унижаться. Но путь этот… э-э-э… возьмет века, а человечество едва ли согласится ждать с назревшим переворотом до… греческих календарей!

— До каких календарей? — не понял гость.

— Я перевожу это с латинского… — пояснил снисходительно Константин Юрьевич. — Ад календас грекас…

На лице отца выразилось огорчение.

— Ну, ты мне не делаешь, милый мой, чести, как твоему учителю истории!.. — засмеялся он смущенно. — Надо все же различать между календами и календарями…

Сын разом смекнул, что он сел в калошу — на это у него был прямо удивительный нюх, — и, снисходительно раскачивая ногой, он сказал:

— Но, папахен, надо же понимать… иронию… Ха-ха-ха… Ты не должен ставить себя с твоей ученостью в смешное положение…

— Ну, разве для иронии… Тогда, конечно…

Но старик все же никак не мог смотреть ему в лицо.

В передней снова зашумели и старик сам отворил дверь.

— А-а, милый мой Андрей Ипполитович!.. Милости просим!

Вслед за Андреем в комнату вошел маленький, худенький старичок.

— Позвольте представить вам Юрий Аркадьевич, своего учителя и друга и вашего давнего корреспондента, профессора Максима Максимовича Сорокопутова…

— Максим Максимыч… Родной мой… Голубчик! — едва выговорил старик. — Да, ей Богу, это такая радость… такая честь… Ну, прямо и высказать не могу…

Константин Юрьевич встал, но всей своей фигурой показывал, что ему даже и знаменитый профессор нипочем. Павел Григорьевич смотрел на маленького старичка с сожалением, думая, что напрасно тот свою жизнь, божественный дар, потратил на всякие пустяки.

— Садитесь, родной мой… Отдыхайте… А это сын мой… а это Павел Григорьевич, известный последователь нашего великого Толстого… Костя, поди распорядись на счет самоварчика… И закусочку чтобы собрали… Да поживее…

Павел Григорьевич ушел, чтобы не поддаться искушению вовлечься в праздные разговоры, а кроме того он знал, что сейчас непременно будут «закусывать», а в нем древлянский человек сидел крепко и все эти закуски заставляли его очень мучиться: и хочется, и грех. Но Константин Юрьевич остался и это чрезвычайно стесняло старика: и наглый блеск его пенснэ мешал, и независимое раскачивание ногой, и его словечки самоуверенные, а, пожалуй, и возможность новых «греческих календарей»: как учитель истории, старичок был самолюбив. Но к счастью, за сыном зашел скоро кто-то из его приятелей и они, шумно посмеявшись в передней, ушли. Сразу стало легче…

— Уж не знаю, с чего начинать угощать вас, дорогой мой Максим Максимович… — проговорил старик. — Древлянские достопримечательности наши в городе покажу я вам завтра, — так с утра полегоньку и начнем, — а сегодня отдыхайте уж у меня… И пока вот посмотрите те сокровища мои, которые удалось мне собрать за мою жизнь. И надо бы все это в музей наш отдать, знаю, и совесть корит, а нет, все никак расстаться не могу! Но в завещании первым пунктом поставил: всю мою историческую коллекцию — музею…

И он водил маленького старичка по комнате, все любовно ему объяснял, все показывал и его удивляло немного, как слабо отзывается на все это знаменитый ученый, как, видимо, слабо ценит он все это, и это огорчало Юрия Аркадьевича. И не только его: и Андрей с удивлением посматривал на точно растерянного друга своего. А тот, действительно, был растерян: русская народная сказка, которую рассказывал ему на соломке Васютка, саднила в его душе злой занозой.

И, наконец, маленький старичок взял Юрия Аркадьевича за локоть и проговорил ласково:

— Все это чрезвычайно интересно, глубокочтимый Юрий Аркадьевич, и мы займемся потом всем этим хорошенько, но… но мне хочется использовать случай и побеседовать с вами, как со старожилом, о…… современности… Ваше мнение будет мне чрезвычайно драгоценно…

И, рассеянно прихлебывая чай и что-то закусывая — на круглом столе, тут же, в кабинете, было собрано обильное и вкусное провинциальное угощение, — профессор рассказал своим слушателям об инциденте на соломке.

— Что это такое? Откуда это? Давно ли? — говорил старичок своим слабым, похожим на ветер, голосом. — Как могли мы просмотреть такое важное и такое ужасное явление? Это положительно… непростительно!

— Максим Максимович, батюшка, хороший мой, вы прямо, можно сказать, на любимую мою мозоль наступили! — сразу всполошился Юрий Аркадьевич. — Сам я живу, благодарение Господу, надо бы лучше, да уж некуда, а как только про это вот ночью вспомню, так до утра и не сплю… Ведь, во истину, положение-то народа нашего ужасное, дорогой Максим Максимович! И не столько бедность его страшна мне — у нас, слава Богу, он живет в относительном достатке, — а это вот самое, на что вы изволите указывать. Как и когда это с ним сделалось, и понять не могу, а сделалось что-то очень нехорошее. Фабрика? Солдатчина? Города? Верно… Но почему же он оттуда приносит домой только глупость и грязь?.. Загвоздка!.. А где же церковь? А школа? А власть? Вот у меня сын есть, вы его видели… — вдруг понизил он голос. — Большой он революционер… Да и вся молодежь по этой дорожке пойти норовит… И вот сотни раз говорил я им: будьте осторожны, ребята! Нельзя из такого материала ничего путящего выстроить… Опять, как в 905, ничего у вас не выйдет. Подумайте, рассудите!.. Нет, и ухом не ведут!.. Да что: старики, и те правды знать не хотят!.. Вот как-то раз раздумался я про все это ночью и решил написать эдакую небольшую заметочку о мужике нашем, с которым я бок-о-бок всю жизнь прожил: ведь покойный мой папаша священником тут в селе Устье был… Пусть прочитают, думаю, пусть знают, как обстоит дело. И что же? — Юрий Аркадьевич покраснел стыдливо. — Ни здесь, ни в столичных газетах не удалось мне поместить своей заметочки! Вон сын мой что хочет печатает, и ничего, а мне нельзя. И меня же, как дурачка какого, — вот истинное слово! — высмеяли… Хотите, я прочитаю вам эту заметочку?

— Сделайте милость, Юрий Аркадьевич… — сказал профессор. — Очень обяжете….

Трясущимися от волнения руками Юрий Аркадьевич сам зажег свою лампу, — уже смеркалось, — достал из стола жиденькую рукопись и обратился к гостям стыдливо:

— Вы уж не взыщите на старике, господа…. Какой я писатель? Это только так, стариковские думы ночные… А только хотелось пользу принести, разъяснить… Ну, назвал я свою статейку: «Что такое наш дядя Яфим? — опыт характеристики древлянского крестьянства»…

Старик откашлялся смущенно и, далеко отставив от себя свою рукопись и заметно волнуясь, начал читать. Сперва дал он простое, но толковое описание хозяйственного положения местного крестьянства: торжество рутины в его хозяйстве, тяжелая и вредная власть «мира», пьянство и вытекающее отсюда убожество среди обильного обеспечения землей, попутно отметил он деликатно и с оговорками беспомощность земства в его работе и враждебное отношение к нему крестьянства, отметил всю недостаточность правительственного попечения о крестьянстве.

«Безрадостная картина! — продолжал старичок своим мягким говорком на о. — Но еще безрадостнее будет впечатление, если мы заглянем повнимательнее в душу дяди Яфима….»

Он нарисовал широкую и жуткую картину неимоверного пьянства, беспробудного невежества народного — в области общественной, даже в области чисто земледельческой и в особенности в области религиозной — и вдруг, прервав себя, зашептал горячо и боязливо:

— И знаете что, дорогой мой Максим Максимович? Я должен покаяться пред вами чистосердечно: я словно в ересь про себя, тайно начинаю впадать. Из году в год твержу я в гимназии мальчишкам, что принятие христианства и распространение в старину монастырей по Руси содействовало просвещению ее, а как только приглядишься к делу поплотнее, так и начинает одолевать сомнение. Господи помилуй, ведь, почитай, тысячу лет просвещают батюшки народ, а где же результаты? Послушаешь наших мужичков-то — волос, ведь, дыбом становится!..

И, поглядев испуганными, вопрошающими глазами на своих смущенных и притихших собеседников, Юрий Аркадьевич опять взялся за свою тетрадочку и дрожащим от сдержанного волнения голосом продолжал:

«Но не это самое тяжелое и самое жуткое в дяде Яфиме, — самое жуткое в нем это отсутствие какой бы то ни было твердой веры, тех „устоев“, которые открыли в нем разные фантазеры-народники: он ставить свечку Миколе-угоднику, а через десять минут издевается над попом, он подает семитку нищему и бьет поленом не только лошадь — по плачущим глазам, как сказал великий писатель наш, Ф. М. Достоевский, — но и жену, а в нашем древлянском крае он сам про себя говорит, что „наш народ — неверный“, что он „отца с матерью за грош продаст да еще сдачи попросит“. Он чувствует себя каким-то отпетым, и хвалится этим, и неустрашимо заявляет свое „право на бесстыдство“, по выражению того же Ф. М. Достоевского… Послушайте новые сказки народные, учтите ту гнуснейшую ругань, без которой он не умеет ступить и шагу и которой не знает ни один народ в мире, вслушайтесь в его „частушки“, бессмысленные и циничные, которые так быстро, так незаметно подменили его старую поэтическую и прекрасную песню, вглядитесь в пьянство это беспробудное и у вас волос дыбом станет….

Интеллигенция кричит об ужасном положении народа, но она главное свое внимание сосредоточивает на его материальном разорении, между тем положение его в сто раз хуже, чем думает интеллигенция, потому что он как-то душу свою человеческую потерял. Но этого она не только не видит, но и не желает видеть. Она изображает мужика то социалистом, то анархистом, то толстовцем, а все это — ложь! Он не анархист, не социалист, не толстовец, он — с болью сердца пишу я это! — прежде всего пьяница, сифилитик, матерщинник и хулиган. В этом — самое страшное, а совсем не в его материальной необеспеченности, как она ни тяжела, как она ни ужасна. И болезнь эта тем страшнее, что ее упорно замалчивают, ее никто не хочет знать… Урок 905 для всех — и для правительства, и для культурных классов, и для самого народа — прошел безрезультатно и все снова из всех сил вызывают духа тьмы. А я говорю: если шквал 905 повторится еще раз, то, может быть, мы и не выплывем. На вид могуч корабль российский, но я кричу всем: экипаж корабля никуда не годится и бури он не выдержит… И вот, один в тишине ночи, спрашиваю я себя: куда же идет наш народ? Чего он хочет? Что с ним и с нами будет? И не нахожу ответа и чувствую, как меня охватывает страх, и хочется мне крикнуть: ратуйте все, кто еще в Бога верует, кто любит Россию, кто, наконец, просто не хочет гибели своим близким и самому себе!»

Юрий Аркадьевич, сильно взволнованный, замолчал. Наступило тяжелое молчание.

— И я могу подтвердить, что нет в этой картине ни единой неверной черты… — сказал тихо Андрей. — И я тысячи раз ломал себе голову; почему получилось то, что получилось, и не нашел достаточно убедительного ответа. Революционеры винят во всем правительство. И я думаю, что во многом виновато оно, но все же мне думается, что и мы как-то во всем этом виноваты… Весь вопрос только в том, был ли народ раньше лучше?… Исторические документы не очень в этом убеждают…

Юрий Аркадьевич одобрительно кивал головой — не одобрить хорошего человека было бы прежде всего невежливо, — а Максим Максимович что-то напряженно думал: неуютно ему было как-то в XX веке, не дома как-то был он в нем….

— Есть в среде крестьянства одно явление, которое меня очень тревожит, — сказал Юрий Аркадьевич. — Все, что появляется среди мужика даровитого, предприимчивого, деятельного, все это уходит из деревни или в интеллигенцию, или в круги торговые и промышленные и очень скоро порывает с деревней все связи. Происходит какое-то постоянное усекновение главы крестьянства… И как остановить этот исход «головки», я не знаю…

— Во всяком случае революция бессильна сделать тут что-нибудь… — сказал Андрей. — И вообще попытки революционеров поправить дело путем революции меня смущают… — продолжал он задумчиво. — Наш 905 напугал меня. Если революции суждено победить, то победить она может, только опираясь на нравственное начало, а у нас она всегда и прежде всего стремится совсем освободить человека от власти нравственного начала. Вспомните не только Пугача или Разина, вспомните 905 с его «все позволено»… Я понял бы и принял только ту революцию, которая целью своей поставила бы поднятие человека на до тех пор неведомую нравственную высоту….

— Но разве без революции это невозможно? — тихо сказал профессор Сорокопутов.

— Я, пожалуй, не точно выразился: революция только и должна состоять в этом подъеме человека на высшую нравственную ступень…

Тихая беседа затянулась до глубокой ночи.

— А вы знаете что, глубокоуважаемый Юрий Аркадьевич? — говорил, прощаясь, профессор. — Дайте-ка мне ваше писаньице с собой — я хочу поместить его в столичных газетах. Кое-какие связи у меня есть. И я думаю, что поставить этот важный вопрос на обсуждение общества было бы полезно…

— Да с радостью, дорогой Максим Максимович, с великой радостью! — отозвался старик. — Да, Господи помилуй, ну, как же нам своего народа не знать? Премного обяжете… Пусть послушают там, в столицах, голос человека с места… Но только… хе-хе-хе… — робко засмеялся он. — Разрешите и мне затруднить вас своей просьбишкой, — нет, нет, я не для себя, я для музее нашего хлопочу!.. Вот вы сделали великую честь нашему городу своим посещением, но надо это, так сказать, увековечить: батюшка, Максим Максимович, пожертвуйте музею нашему черновичок какой ваш или что-нибудь там такое…

— Да помилуйте… — совсем сконфузился профессор. — Я только очень скромный ученый и кому же это нужно?… Нет… это невозможно…

— Нет, нет, уж вы будете милостивы, не сопротивляйтесь… — просил Юрий Аркадьевич. — Так страничку, другую… Или какую книжку записную старенькую… Помилуйте: ваше имя стоит в ряду с Василием Осиповичем и другими светилами нашими, как же можно, Господи помилуй? Мы понимаем… И вот завтра я буду показывать вам все достопримечательности наши, так разрешите мне захватить с собой фотографа и пусть он снимет нас… ну, скажем, около Божьей Матери-на-Сече… Там мы с вами фрески XII века, недавно открытые, осматривать будем, — архиерей, такая, прости Господи, балда, «подновлять» было вздумал, насилу я отстоял… Так вот и сняли бы мы вас там….

— Да, право, я не знаю…

— Ну, Максим Максимович, сдавайтесь… — поддержал старика Андрей. — Вы должны оставить нам, вашим друзьям, память о вашем посещении… Уважьте древлянцев…

— Ну, что же делать… Извольте… — беспомощно развел профессор руками. — Извольте-с…

— И черновичок, черновичок какой для музее… — совсем осмелев, настаивал Юрий Аркадьевич. — Так, страничку другую, только чтобы память осталась…

И на это Максим Максимович согласился и, совсем счастливый, Юрий Аркадьевич проводил дорогих гостей до калитки…

Подходил Иванов день. Петро переживал неприятные колебания: с одной стороны хотелось ему подкараулить, как цветет папоротник, а затем, с заветным цветком в кармане, пойти под Вартец поискать клад, а с другой стороны было очень боязно. Петро совсем не был труслив: и с медведем встречался носом к носу не раз, и на раненого матерого волка бросался без малейшего колебания, но тут было нечто большее, чем медведь или волк: неизвестное, таинственное. Наконец, поколебавшись достаточно, Петро сказал себе: «Э, где наше не пропадало!» и, хотя в словах этих не было, в сущности, решительно никакого смысла, колебания Петро кончились: он решил попытать счастья.

Решив попытать счастья, Петро стал фантазировать: что он сделает, когда найдет клад. Он решил купить себе тогда серебряные часы с цепочкой, тульскую централку двенадцатого калибра и новый картуз, непременно с блестящим козырьком. А Дуняше — ах, и хороша дивчинка! — платье полушелковое, платок и колечко. А помимо всего этого он выпишет себе всяких прейскурантов прямо без числа, ворохами. Он так привык наслаждаться изображенными в прейскурантах богатствами платонически, что ему и в голову не приходило увеличить, в случае удачи с кладом, список своих приобретений…

Наконец, подошел и заветный вечер. Все затихло — только где-то за наличником все возился и ссорился со своей воробьихой Васька, старый воробей. Наконец, затих и он. В черно-бархатном небе затеплились, зашевелились звезды. Кое-где по деревням, на выгоне, молодежь разложила костры и стала прыгать через огонь, веселясь, но совершенно не зная, что это они, в сущности, делают: они забыли, что тысячу лет тому назад это было венчальным обрядом… И тихо зажглись в дремлющей траве зелененькие огоньки светляков, — точно кто изумруды на поляне растерял…. И жутко, тихо, точно насторожившись, стоял темный лес…

Дуняша — она была чрезвычайно ревнива, — беспокойно заметалась: Петро куда-то исчез. Ни ей, ни кому другому он не сказал о своем предприятии ни слова и, сняв крест, — он полагал, что так будет лучше, — с замирающим сердцем, он быстро шагал с лопатой на плече едва видными в свете звезд лесными дорогами и тропками к далекому, сумрачному Вартцу, высокой, но пологой горе, которая хмуро поднималась над лесной пустыней…

По окрестным деревням издавна ходило глухое предание, что в старину держалась на Вартце шайка разбойников, которые и закопали где-то на горе свои несметные сокровища. Мужики говорили о закопанных богатствах так, что если вся Древлянская губерния целые десять лет ни пахать, ни косить, ни на заработки на сторону ходить не будет и будет подати все исправно вносить, и будут все мужики и бабы в шелку ходить, то и тогда не прожить древлянцам разбойничьего богатства! И не раз, и не два, а многие сотни раз пробирались смельчаки лесными тропами с лопатой к заветному Вартцу и пытали там свое счастье. У подошвы горы, на полночь, лежал огромный, величиною с добрую крестьянскую избу, валун, блестящий и гладкий, совершенно один, — точно вот он с неба упал. И вкруг этого-то вот странного камня и рыли лесные люди землю — и на семь шагов, и на тринадцать, и на сто, и на полночь, и на восход, и на заход, и на красную сторону. И по ямкам этим видно было, что большим терпением искатели не обладали и что тяжелая работа быстро отрезвляла и самые пылкие головы: редкая ямка и среди старых, совсем заросших, и среди совсем свежих была больше двух аршин… Но клад не давался никому, — старики говорили, что надо знать слово…

И не только скрытое золото привлекало людей на Вартец: в жутком и глухом овраге бил тут из горы древлий, чистый и студеный Гремячий Ключ, открывшийся, как говорило седое предание, от громовой стрелы и отсюда протекавший в Ужву, в которую и впадал он около Спаса-на Крови. Ледяная вода ключа помогала при всяких детских болезнях, в особенности же от «кумохи»: так звали тут упорную детскую лихорадку. И всякий раз, как разные домашние средства не помогали заболевшему ребенку, мать, творя молитву, лесной тропой — звонкие, торные были эти тропы, — несла его в лесную глушь и купала его в студеной, гремячей, святой воде, а, выкупав, чтобы отдарить незримый дух святого ключа, она вешала на вековых елях, обступивших ключ, — их никто не осмеливался срубить, или образок какой махонький, или же ленточку яркую. Дети иногда и выздоравливали, а чаще помирали, но и так и эдак это была «развязка», облегчение, милость Господа, прибравшего в селениях праведных чистую детскую душу. И потому крепко любили бабы Гремячий Ключ и тысячами пестрели и сияли их дары на косматых ветвях старых елей в глубине угрюмого темного оврага…

Тихо, осторожно, стараясь не шуметь ногами по узловатым корням, Петро шел по направлению к Гремячему Ключу: там по сырому оврагу росло много папоротника и там он решил выждать страшный и желанный момент его вещего цветения. Он шел и зорко вглядывался в темноту, и чутко, чутко вслушивался в тишину лесную не только ухом, но как-то всем существом своим. Но ничего не было видно, кроме звезд, которые плыли над косматыми вершинами, и ничего не было слышно, кроме скорого биения его сердца да тех неясных лесных шорохов, которые Петро часто слышал на ночных охотах и которые были жутки всегда, а теперь в особенности. Но он крепко держал себя в руках и все шел и шел своим скорым, почти бесшумным охотничьим шагом…

Вот, наконец, и Вартец, и густой, пряный запах болотной сырости, и жуткая, жуткая тишина, а среди этой тишины — серебристый, немолчный рокот, и плеск, и звон Гремячего Ключа. Немые папоротники неподвижно застыли в сумраке, точно готовясь к великому таинству. Кое-где, как упавшие с неба звезды, светились огоньки ивановских червячков. И слышались шорохи непонятные, и точно вздохи чьи-то осторожные, и шепоты, и мнилось, что смотрят из чащей глаза, жуткие, светлые, круглые лесные глаза, каких и не бывает, — и оттуда, и отсюда, и со всех сторон, а в особенности сзади… И загнувшийся к восходу хвост Большой Медведицы показывал, что страшная полночь уже недалеко…

Петро сел на поваленную бурей ель, приготовил чистый платок, в который он завернет огненный цветок папоротника, и стал ждать. Смерть хотелось свернуть собачью ножку и покурить, но было это почему-то страшно: надо было — и не надо, собственно, а иначе было нельзя, — слушать, смотреть, замирая душой, во все стороны. Вот где-то в овраге громко заорал филин-пугач. Петро отлично знал, что это филин, да, но тем не менее также несомненно чувствовал он, что в диких криках зловещей птицы было сегодня что-то особенно значительное, точно предостерегающее…

И послышался едва уловимый шелест ветвей, и потрескивание точно под чьей-то крадущейся ногой, старых сучков и Петро, весь бледный и захолодавший, чуть повернул туда, на звуки голову и вдруг по лесу что-то тяжело понеслось с великим шумом. Что это? Лось? Но лоси ночью лежат, а, кроме того, и не шумит так осторожный лось никогда. Леший? Господи, спаси и помилуй!.. Мороз железный, январский сковал вдруг всю душу Петро и волосы на голове его зашевелились… И вдруг кругом все точно вспыхнуло золотисто-голубым огнем. Петро, задыхаясь, вскочил: зацвел! Нет: то звезда падучая с неба туда, к монастырю, скатилась… И что-то сразу сорвалось в душе Петро и полный страха, бледный, с круглыми глазами, он понесся лесом к далекому дому…

Что-то бросалось ему с обеих сторон под ноги, стараясь уронить его, что-то хватало его за руки, что-то кричало, звенело, ухало и свистело со всех сторон ему в уши и он, едва переводя горячее, сухое дыхание, только твердил: «Господи Исусе… Микола Угодник… Чур меня, чур… Матушка-заступница, чур меня… Он не помнил ни дороги, ни того, что с ним это время было, а только каким-то звериным чутьем угадывал он в жутких лесных чащах, где разгулялась в ночи всякая нечисть, путь к дому… Он изнемогал, он почти валился с ног, еще немного и он задохнется… Но вот и знакомая широкая поляна, и смутные силуэты построек на звездном небе, и мягкий ровный свет синей лампы в комнате Сергее Ивановича, который всегда сидел за полночь…

Петро, весь дрожа, облегченно вздохнул всей своей широкой грудью. Он едва на ногах держался, в голове его стоял звон, как на Святой в городе, и в глазах расходились радужные круги. Нет, — стояло в его голове, — нет, дудки! Никаких прискурантов больше не возьму, чтобы идти на такое дело!.. Да погоди… — говорил ему какой-то насмешливый голос рассудительно. — Что же случилось?.. Ничего страшного и не было, — так, сам ты только дурака свалял…» Но Петро не слушал его: нет уж, извините, больше не проведешь!.. И днем-то теперь близко к проклятому месту не подойду, а не то что…

На крылечке господского дома неподвижно сидела какая-то тень. Петро, оправившись, подошел поближе поглядеть, кто это. И сердце тепло подсказало: Дуняша…

— Ты что это тут полуношничаешь? — ласково сказал ей Петро.

Дуняша молчала.

— Хиба ты оглохла? А?

Петро считал свой родной, хохлацкий язык «мужицким» языком и всегда говорил, как полагается, «по благородному», но в минуты волнения он неизменно срывался и выпускал словечки малороссийские. Дуняше эти словечки очень нравились, хотя и были иногда смешны, но теперь ответом ему было молчание. Петро начал сознавать свою вину.

— Ну, что молчать-то?… Дуняш, а?

Он попытался взять ее за руку. Она рванула в сердцах руку назад и язвительно, сухо проговорила:

— Идите разговаривать туда, где вы сичас были… Бессовестный! — жарко вдруг вырвалось у нее. — Изменщик!

И Петро услышал звуки подавленного рыданья. Что-то точно оборвалось в его душе. Он не выносил, когда кто говорил ему вы, а в особенности Дуняша. И было совершенно ясно: он во всем виноват…

— Да будет тебе… — с ласковой укоризной протянул он. — Я… я… за папортником ходил: завтра Иванов день, ведь… платье полушелковое сшить тебе хотел, и платок ковровый купить, и колечко… И сережки еще… — приврал он для пущей важности.

— За папортником?! — подняла она к нему свое бледное, искаженное страданием лицо. — За папортником?.. Это вы дурам мещерским или вошеловским рассказывайте, а я… а я… — задохнулась она. — Знаю я эти папортники!.. Ишь, какой тожа ловкач выискался: папортник!

Но в душе ее что-то точно смягчилось: если это и неправда, то правдоподобно, а это очень много значит. Но она, зло отвернувшись, молчала: не наказать Петро за свое беспокойство, за свою муку было бы непростительно. А он, почуяв оттаивание, сел рядом с ней, но ступенькой ниже, и ласково говорил ей всякие слова — как голубь дикий в лесной чаще: турлы-урлы… урлы-турлы…, без конца. И Дуняша из всех сил крепилась, чтобы не броситься ему на шею, но когда он осмелился взять ее за руку, она снова сердито рванула ее:

— Идите к вашим мещерским!

И опять, еще убедительнее, начал Петро: турлы-урлы… урлы-турлы… И через какие-нибудь четверть часа темная парочка, обнявшись, тихо ушла по росистой траве за сараи, потом дальше, в темный лес, где совсем не было уж так страшно, — разве чуть-чуть только, для того, чтобы покрепче прижаться один к другому…

— Турлы-урлы… — убедительно говорил Петро тихонько. — Урлы-турлы-курлы…

И в необъятном, черном, усыпанном звездами чертоге, среди пахучих трав, на теплой земле они шли и шли, сами не зная, куда…

На другое утро за чаем с горячими пирогами — было воскресенье, — Петро стал рассказывать Гавриле, Марине и принесшей пироги Дуняше, которая никак не могла не улыбаться и глаза которой смущенно, но неудержимо смеялись, сияли и грели, о своих похождениях. Рассказывать о походе за папоротником так, как все было, значило прежде всего разочаровать слушателей, значит, не доставить им никакого удовольствия, а, ежели так, то, стало быть, и рассказывать не за чем. И потому Петро рассказывал так:

— Ну, иду, значит… А темь это, хоть глаза выколи… И словно волки где воют целым табуном, да как-то эдак чудно, индо мороз по спине полозит… Ну, пришел я к Вартцу, — там папротнику-то сколько! — сел на пенек, сижу, жду, а сердце так вот и колотится, словно выпрыгнуть хочет. Засветится это в траве, бросишься, — нет, червячок этот самый… Отойдешь, в другом месте засветится, туда бросишься — опять червячок! Обманывает, значит, пытает… И вдруг весь овраг как осветится, — точно вот омет соломы сухой загорелся! Оборотился, гляжу: на одном папротнике точно уголек вдруг зарделся, так и горит вот, так и пышет… Подстелил я под него живым манером платок, рванул его под корень, завернул кое-как, за пазуху сунул да ходу! А за мной как заревет на тысячи голосов: держи его, держи! Я еще пуще… И не оглядываюсь: потому оглянешься, так не только цветок твой пропадет, а и самому несдобровать… Н-ну, бегу… Вылетел это на дорогу — жарь! И вдруг слышу, сзади тройка с колокольцем летит, аж гудеть все кругом: «берегись… берегись!» Врешь, думаю, не обманешь, нечистая сила! Бегу, не оглядываюсь… А тройка вот так и настигает: за самой спиной, слышу, лошади храпят, аж шее жарко, и колокольчик так вот и захлебывается… Врешь, думаю, ни за какия не обернусь… Только подумал и пропала тройка, словно вот ее и не было. Тут из лесу волки выскочили, за мной пустились, — вот, вот схватят… Нет, выдержал и тут, не обернулся… И волки пропали… И так тихо вдруг стало, точно и не было ничего. А я уж из сил выбиваюсь, в груди ровно вот молотом кто бьет, дыхание спирается, в глазах круги зеленые ходят… Неужели, думаю, отстала нечистая сила? Ну, сбавил я это рыси маленько, а потом и вовсе шагом пошел. Щупаю это платок за пазухой — тут! Что, думаю, взяла нечистая сила? И вдруг… и вдруг сзади где-то, с Ужвы кричит словно кто. Остановился я, слушаю. «Ой, батюшки, помогите, тону! Ой, спасите!..» Так вот за сердце меня и ухватило: человек погибает! Обернулся это я да бегом под берег… И только это обернулся я, как вдруг на весь лес: ха-ха-ха-ха… — как захохочет!.. Аж волос на голове у меня дыбом стал, ей Богу, — до чего страшно!.. Хвать это я за пазуху, а цветка и след простыл… Страхом нечистая сила не взяла, так жалостью взять ухитрилась….

У слушателей точно кто натянутые струны в душе спустил. Рассказ им понравился чрезвычайно. Так пишется — всегда — история деяний человеческих и всегда с большим успехом. О второй половине ночи под Ивана Купалу, когда он собственно клад нашел, Петро рассказывать не стал, — об этом рассказывала его улыбка, которую он никак не мог сдержать, да глаза сияющие, ласковые, счастливые. Но понимала эту улыбку и этот немой язык глаз только Дуняша одна и в выражении ямочек ее было много нежного счастья…

И Петро, наевшись пирогов и напившись чаю, чтобы завершить блаженное состояние свое достойным образом, уселся на солнышке и взялся за свои прискуранты: и на будильники, и на церковные облачения, и на охотничьи принадлежности, и на дамское белье, и на велосипеды… А Дуняша, то и дело рассыпаясь счастливым смехом, рассказывала Марье Семеновне о том, как Петро искал сегодня ночью клад. Марья Семеновна неодобрительно слушала: в ней жило врожденно-уважительное отношение к нечистой силе и никакого легкомыслия она в этой области не допускала.

— А у тебя что юбка-то на солнышке висит, чуть не до пояса мокрая? — вдруг строго взглянула на рассказчицу Марья Семеновна. — Или и ты тоже клада по лесу искала?

— Я?! — вспыхнула Дуняша. — Что это вы, Марья Семеновна? Я только круг дома раз, другой обошла… Скажете тоже…

Марья Семеновна выразительно погрозила ей пальцем:

— Смотри у меня, девка!

В знойном сиянии быстро сгорали один за другим летние, яркие дни. Был уже август. В зелени деревьев уже мелькал местами золотой лист, улетели уже стрижи — они всегда убираются первыми, — и стабунились, готовясь к отлету, ласточки. Тетерева взматерели и выпустили косицы. Вода посветлела и стала холодной и прозрачной, небо побледнело и ярче стали звезды темными ночами.

И вот раз по утру явился к окну Ивана Степановича чем-то взволнованный Гаврила и до ушей запачканный черной, пахучей болотной грязью Стоп.

— Ну, Иван Степаныч, извините, что мешаю, а только такой собаки, как Стопка, я еще не видывал… — сказал Гаврила восторженно. — Прямо одно удивление, истинный Господь: умна, позывиста, а чутье, чутье — индо глазам своим просто не веришь! Ну, и бекаса в пойму много вывалило…

Иван Степанович ласково смотрел на молодого красавца, так напоминавшего ему его славного деда, Крака II: та же стальная мускулатура, тот же крупный рост, та же общая красота линий, та же тяжелая умная голова с несколько светлыми глазами и даже то же темно-красное, немного съехавшее на бок седло на спине… И было решено сегодня же взять вечернее поле по болотцам Ужвы.

— Но только и Крака взять надо, — сказал Иван Степанович, которому не хотелось изменять своему старому испытанному другу. — А то старик обидится… Пусть так и работают по очереди…

— Так что… — согласился Гаврила, вполне понимая своего старого хозяина. — Только этот горячиться бы не стал…

И тотчас же начались всегда немножко волнующие даже старых охотников сборы. Ваня уперся, чтобы ему непременно идти сегодня на охоту вместе со всеми, но так как в бекасиных местах было топко, то дедушка, чтобы утешить внука, задумался, чем бы он мог вознаградить его за отказ. Чары сине-красного карандаша давно уже рассеялись и огрызок его был затерян, уже погибла вслед за ним целая баночка гуммиарабика в бесплодных попытках склеить удобообитаемый какими-то воображаемыми дядями домик, уже надоела ветряная мельничка, сооруженная Петром и бесплодно вертящаяся теперь у палисадника, не возбуждая не только удивления, но даже простого внимания своего хозяина. Что же придумать еще? Старик был в затруднении. И вдруг гениальная мысль осенила его голову: как мог он забыть такую штуку?! Только вот сумеет ли?..

— Ну, идем… — решительно сказал он, взяв внука за руку. — Попробуем….

— А чего, дедушка?

— Экий ты любопытный, братец!.. Увидишь, подожди…

Забрав последний номер «Русских Ведомостей» с неснятой еще серой бандеролькой, — Марья Семеновна не читала теперь газет, некогда было ей заниматься пустяками: она мариновала грибы, и доваривала варенье из яблоков, — и только что начатую баночку с гуммиарабиком, дед с внуком пошли к Петро и заказали ему тут же выстрогать несколько лучин поаккуратнее и надрать мочала.

— Дедушка, а что это будет? — приставал Ваня. — А, дедушка?

Но дедушка не слыхал его: он вспоминал, как делается путля, и не мог вспомнить. Но помнил, что это самое важное.

— Что? — рассеянно отвечал он. — Ах, братец, погоди и без тебя ум за разум заходит…

На тенистой терраске, затканной нежным розовым и лиловым вьюнком, где в тени дремал могучий Рэкс, дед разложил на столе «Русские Ведомости», отрезал от них сколько было нужно, наложил на бумагу, как полагается, густо смазанные клеем лучинки и, выставив сделанный щиток на солнышко, взялся налаживать хвост.

— А ты чем канючить, беги к Марье Семеновне, — сказал он внуку, — и попроси у нее суровых ниток, да побольше… Я знаю, у нее их много… Но только побольше, смотри…

Взволнованный ожиданием, ребенок убежал и скоро на террасу явилась сама Марья Семеновна, немножко недовольная: она не любила, когда у нее спрашивали из ее запасов чего-нибудь сразу много.

— На что вам нитки понадобились? — спросила она, останавливаясь в дверях.

— А вот мы змей хотим с Иваном Сергеевичем запустить… — отвечал занятый Иван Степанович.

— А как он оборвется да унесет нитки?

— У нас не оборвется… — рассеянно говорил Иван Степанович. — У нас, брат, на-совесть, крепко…

Марья Семеновна недовольно помолчала, постояла, ушла и скоро вернулась с крошечным клубочком ниток.

— Да это курам на смех! — возмутился Иван Степанович. — Нет, уж вы будьте добры, Марья Семеновна, отпустите нам ниточек по совести…

— А оборвется?

— У нас не оборвется… Будьте спокойны…

Марья Семеновна поколебалась и подала большой клубок, который она прятала за спиной.

— Вот это так, это дело… Но только вы уж оставьте нам и тот, маленький…

— Еще чего вам?! — возмутилась Марья Семеновна. — Мне надо мешки под картошку чинить…

— Да ведь кы сегодня же возвратим вам все с благодарностью….

— Да, возвратите… А если оборвется?

— Говорю вам: не оборвется…

Но Марья Семеновна не уступила и ушла.

Щиток между тем уже высох на солнышке, Иван Степанович приладил к нему длинный и тонкий хвост и, как только взглянул он на скрещенные лучинки, так вся тайна путли разом стала ясна ему. Он торопливо дрожащими руками завязал, где было нужно, нитки и змей был готов. Воробей Васька, чирикая на карнизе, внимательно смотрел на все эти приготовления: он был чрезвычайно любопытен.

— А теперь пойдем на лужайку, друг мой… — сказал дед, осторожно вынося свое произведение с террасы и оглядывая небо.

Ветерок был не сильный, но ровный… Но некоторое сомнение все же тревожило старика: так ли все он сделал? Полетит ли? Если бы змей его не полетел, авторское самолюбие его пострадало бы, может быть, не меньше, чем, бывало, при чтении какой-нибудь кислой рецензии на его книгу.

— Ну, а теперь, братец ты мой, надо опять идти на поклон к Петро… — сказал он, стоя весь залитый солнцем, посредине луга, со змеем в руках. — Я бегать уж не мастер, а ты, пожалуй, с делом не справишься…

Весь разгоревшийся от нетерпения, Ваня с криком «Петро! Петро!.. Скорее!..» полетел к службам и скоро улыбающийся Петро уже держался за длинную нитку, Ваня набожно, с испуганным, ожидающим лицом поднял над головой змее, а Иван Степанович отдавал последние распоряжения.

— Ну… — торжественно поднял он руку вверх.

— Раз… два… три!

Ваня отпустил щиток, Петро, громыхая сапогами, бросился вперед и змей красиво и плавно поплыл вверх. Иван Степанович заволновался.

— Стой! Стой, Петро!.. — крикнул он. — Так… Не спускай нитку, — погоди, он вышины наберет… Постой я сам….

Торопливо подошел он к Петро, ревниво взял у него из рук нитку и стал постепенно отпускать ее. Вверху ветер оказался посвежее и змей, весело покачиваясь из стороны в сторону, одновременно и отдалялся, и поднимался, приятно натягивая нитку и унося ввысь, к опаловым, тающим облакам и конец строгой передовицы по финансовым делам, и телеграммы, и два столбца фельетона, не говоря уже об объявлениях. Ласточки, куры, индейки, голуби, полагая что это какой-то новый, еще незнакомый враг, тревожно заметались по двору. Воробей Васька — хотя он своими глазами видел изготовление змее, — тоже чрезвычайно тревожился: он вертелся по карнизам и кричал: «жив… жив… жив…», но видно было, что душа его уходит в пятки…. Ваня, присев от восторга, пронзительно визжал, а на крыльце, улыбаясь, стояла Марья Семеновна и Дуняша с сияющим медным тазом в руке. Торжество было полное, тем более значительное, что оно было несколько неожиданно.

— Дедушка, дай же мне подержать!.. — ныл Ваня.

— Погоди, братец мой… — отвечал дед, приятно испытывая напряжение нитки, точь-в-точь, как это было полвека назад… — Успеешь… И смотри, не упусти, а то нам Марья Семеновна такого перцу за нитки задаст, что не возрадуешься… На, держи… Да крепче!

Ваня восхищенными глазами смотрел на новое чудо жизни, возникшее из несложной комбинации «Русских Ведомостей», лучины, клее и мочал, но еще более восхищен он был, когда дедушка, вспомнив и это, послал змею по упругой дуге нитки первого беленького «посланника». Но тут Марья Семеновна настойчиво позвала обедать: она неаккуратности не допускала. И, когда все трое уселись за стол и Иван Степанович, выпив обычную рюмку холодной водки, закусил маринованным грибком, Марья Семеновна простодушно спросила:

— Ну, как свежие грибки-то? Ничего?

— Великолепны… весело отвечал Иван.

— Великолепны — весело отвечал Иван Степанович, все еще переживая свое торжество со змеем. — Лучше и желать грех…

— А вы говорите: Лисьи Горы… — сказала Марья Семеновна, довольная. — А это все с моих мест, с ближних… Какие же они трухлявые?

— Позвольте! Я не говорил «трухлявые»… — живо возразил Иван Степанович. — Не говорил! Я говорил, что там, на горах, гриб боровой, крепкий, а здесь низинный, слабый, — кто же этого не знает?! А что эти замечательны, не спорю… Я даже по этому поводу еще рюмочку выпью…

Марья Семеновна, довольная, не стала спорить. Она радовалась удачным грибам и жалела, что мало только намариновала их. Ну, да впереди еще много их будет. В самом деле, можно будет и на «Лисьи Горы» еще съездить…

После обеда Ваня сразу ринулся к змею, оставленному под охраной Петро, Марья Семеновна стала тут же, около мальчика, примащиваться варить яблочное варенье, Сергей Иванович ушел к себе дописывать свою статью для «Вестника Лесоводства» — что-то не ладилась она! — а Иван Степанович прилег отдохнуть. В три часа, оставив свое варенье, — а какое оно выходило! — Марья Семеновна начала, как обычно, усиленно передвигать стулья в передней и ронять нечаянно щетку с полки. Иван Степанович умылся, выпил наскоро два стакана чаю, с помощью Марьи Семеновны облачился в свои охотничьи доспехи и, взяв своего старого Франкотта, вышел на крыльцо, где его ждал уже совсем готовый сын с «Гленкаром» и Гаврила с «Краном» и «Стопом». Собаки, увидев старого хозяина, засеменили ногами, стали нервно и громко зевать, а «Стоп» сердито залаял, что все идет так медленно. «Рэкс» стоял на террасе и печально смотрел на эти сборы. Знакомая штука! Сейчас начнется беснование этих вертлявых собачонок по грязному болоту, неприятный треск выстрелов и опять беснование — придумают же такую чепуху! И, вздохнув, «Рэкс» печально побрел на свой половичек, покружился, лег, почавкал губами и закрыл глаза…

Охотники, приятно возбужденные, веселые, спустились к реке и на своей пахнущей смолой лодке поехали на ту сторону. Собаки от нетерпения дрожали мелкой дрожью и глаза их уже загорелись зеленым огнем. А над задумчивой лесной рекой сиял золотой августовский день и яркими свечечками горели вдали над зубчатой стеной леса кресты монастыря. Лодка тупо ткнулась в мокрый песок.

— Ну, кто куда?

— Вы идите направо, а я туда… — кивнул Сергей Иванович в сторону далекого монастыря.

— Лучше бы наоборот… — сказал отец. — Сюда бекаса больше будет, а я стал, брат, уже стрелок горевой…

Но Сергей Иванович настаивал на своем: все равно, пусть «Стоп» позабавится, как следует, а он, может, в «Угор» заглянет. И как только, пожелав по обычаю друг другу «ни шерсти, ни пера», охотники разошлись, Гаврила задумчиво заметил:

— А у Сергее Иваныча на душе большая забота какая-то…

— Ну? Почему ты так думаешь?

— Да вы поглядите, то и дело с охоты с пустой сумкой приходит… Да и стреляли-то они разве раньше так, как теперь? Нет, что-то грызет их…

— Да что же у нас в лесу может грызть? Живем, как в скиту…

— Может, по супруге тоскуют… — тихо сказал Гаврила.

Они подошли к первой, узкой и длинной, мочежине.

— Надо спускать, Иван Степаныч…

— С Богом…

Гаврила спустил «Стопа». «Ирак» понял, что его еще не пустят теперь, под атласной кожей его прошла напряженная дрожь и лицо стало грустно. А «Стоп» потрещал ушами, вывалялся в траве и с еще более зелеными глазами снова стал лаять на хозяина.

— Ну, что ты, дурачок, шумишь? — ласково говорил старик. — Начать хочется скорее? Ну, начинай… Вперед!

Неслышными машками, едва касаясь земли своими стальными ногами, Стоп понесся по зеленому потному лугу, чуть подняв красивую голову, чтобы взять ветра. Воздух был полон целыми потоками всяких запахов, но это были не те запахи, которых было нужно. И, круто завернув, он понесся в другую сторону. Оба охотника восхищенно следили глазами за прекрасным животным. «Стоп» летел, восторженный и буйный, летел, как на крыльях и вдруг его точно молнией с ясного неба сразило: в одно мгновение в воздухе он разом переменил направление и точно врос в землю, точно окаменел, чуть приподнявшись на передних ногах, завернув правое ухо и зелеными горячими глазами глядя в даль.

— Надо поаккуратнее… — низким голосом сказал Гаврила. — Что-то строг бекас, — должно, отава низка…

Они осторожно подошли к собаке. «Стоп» испуганно покосился на них своим раскаленным взглядом, напряженная дрожь прешла по его батистовой коже и он, едва переступая ногами, чуть не ползком, то и дело замирая в чутких стойках, двинулся вперед и снова окаменел: он, волнующий безмерно, был совсем близко, — вон, должно быть, в том кустике травы… Иван Степанович, чувствуя какой-то клубок в горле и дрожь в руках, изготовился:

— Ну, вперед, вперед, собачка… — ласково говорил он. — Вперед!..

«Стоп» отвечал только дрожью: он не мог вперед, очарованный, скованный, он знал, что сейчас тот порвется, но, чтобы сделать удовольствие хозяину, которому приятно послушание, он поднял ногу, чтобы сделать еще один шаг только, как вдруг случилось то очаровательно-страшное, чего он и страшно желал и боялся: впереди, в кустике раздался шелковый шорох крыльев, что-то мелькнуло… Уйдет!.. «Стоп» рванулся вперед.

— «Стоп»! — строго окрикнул его Гаврила.

Собака распласталась по земле и в то же время над ней грянул выстрел, всегда приятно завершающий эту гамму страстных переживаний. И какой-то лохматый комочек впереди красиво и мягко кувырнулся в траву.

— Дупель! — радостный, сказал Гаврила:

— Да. Слава Богу, что не промазал… — так же радостно сказал Иван Степанович, меняя патрон.

— Нет, а собака-то какова! — продолжал Гаврила, сияя и восторженно глядя на своего ученика. — Вы вот погодите, как он себя по бекасам покажет, на глади… Ведь, по первому полю… Милиёна не взял бы за такую собаку, глаза лопни!

Иван Степанович блаженно смеялся.

— Вот и его дед такой же был… — говорил он. — Такой же артист…

Гаврила поднял жирного дупеля и «Стопу» разрешено было встать. Он с наслаждением потыкал носом и полизал еще теплую птицу и страстно гавкнул несколько раз на хозяина: не теряйте же времени! Его огладили, успокоили, снова пустили и снова через несколько минут он прихватил и повел — еще воздушнее, еще чище… И Иван Степанович, не спуская глаз с собаки, коротко приказал Гавриле спустить и «Крака». Гаврила повиновался, хотя это и взволновало его: опыт с молодым был серьезный… Крак сразу прихватил и поплыл к сыну. Тот злобно покосился на него: «тише… все дело испортишь!..», и старик застыл в трех шагах сзади сына… Гаврила почувствовал, что его душат слезы восторга. Ему было стыдно самого себя, но он ничего не мог с собой поделать…

Из кочек, сочно хрипнув, вырвалась одна белая молния в одну сторону, другая в другую, стукнули раз за разом два выстрела и одна из молний взъерошенным комочком упала в отаву, а другая с коротким, отрывистым хрипом бешено заметалась в лазури, исчезая. «Стоп» уже не посмел посунуться при взлете бекасов вперед, он знал, что это строго запрещается, и могучим напряжением воли он переломил свой буйный порыв и, чтобы не соблазниться, быстро лег. Он уже понял и поверил, что раз чего от него требуют, то это к лучшему и надо это делать. «Крак», повеселевший, оживленно вертел хвостом и глядел на охотников, говоря глазами: «а, что? Ведь, и я молодец?.. То-то…» Иван Степанович приласкал его и велел подать бекаса. Старик мягко понесся за птицей, а «Стоп» взволнованно и строго приподнялся: это еще что такое?! Гаврила строго остановил его и снова он лег и только удивленно и немножко сердито смотрел, как отец с важностью, немножко кокетничая, подносить хозяину птицу: он еще не видывал этого…

А охотники влажными, радостными глазами смотрели друг на друга, говорили оба вместе что-то веселое и приятное и чувствовали себя самыми закадычными друзьями на свете, — этот молодой лесник, никогда не покидавший лесов своей губернии, и этот старый писатель, имя которого было уже в энциклопедическом словаре и портреты печатались на открытках.

— Нет, еще повоюем, видно… — говорил Иван Степанович и дребезжал старческим смехом. — Повоюем еще…

— А у Сергее Иваныча еще ни одного выстрела… — заметил Гаврила. — Нет, грызет их что-то, грызет… Батюшки, что это там летит?

Высоко в вечереющем небе странно порхал какой-то огромный, белый не то мотылек, не то птица. Дальнозоркий Иван Степанович всмотрелся.

— А ведь это наш змей! — вдруг испуганно ахнул он. — Значит, либо упустил, либо оборвался… И достанется же теперь нам от Марьи Семеновны за нитки!.

«Гленкар» потянул и стал. Опытный пес отлично знал, что на мочежине перед ним целая стайка бекасов и что хозяин сделает сейчас один из своих великолепных дублетов, от которых всегда делается так весело на душе и вся жизнь представляется широким, солнечным, зеленым и пахучим праздником… Он осторожно покосился — хозяин с ружьем на плече, повесив голову и не обращая на него никакого внимания, шел лугами дальше. Это было очень редко, такое невнимание к делу, но это было неприятно всегда. «Гленкар» понял, что надо доложить. Одно мгновение он поколебался, а потом неслышной красной тенью понесся к хозяину, забежал вперед и, усиленно вертя хвостом, ласково посмотрел ему в глаза. Правда, Сергей Иванович и всегда понимал аннонс слабо — люди вообще часто бывают очень бестолковы, — и теперь он только рассеянно поласкал собаку и пошел дальше. Нетерпеливый «Гленкар» возмутился и, отлетев в сторону, сделал стойку так, впустую. Хозяин заметил на этот раз и приготовился. «Гленкар» быстро повел туда, к мочежине, до которой, однако, было не меньше полутораста шагов. Сергей Иванович недоумевал — что-то уж очень долго ведет…

— Э-э, врешь, старик! — с неудовольствием сказал он. — Это ты по утренним набродам, должно быть, ведешь… Стыдно, брат, брось!

И, закинув ружье за спину, он решительно повернул обратно. «Гленкаром» овладело отчаяние. Он понесся к мочежине, разогнало всех бекасов, но и этого хозяин не заметил. Тогда «Гленкар» спорол дупеля, спорол коростеля и с лаем стал гоняться за жаворонком.

— Да ты что, сбесился, что-ли? — удивился хозяин. — Иди назад…

«Гленкар», полный мрачного отчаяния, уныло повесив уши и хвост, поплелся за хозяином. Все в жизни опротивело ему…

Не лучше было и на душе хозяина. Он не видел и не слышал ничего, — ни широкой, зеленой поймы, где так пряно пахло то старым листом, то болотом, то стогами, ни любимого им леса, синей тучей затянувшего все горизонты, ни горя любимой собаки… Он видел только одно: тонкий овал склоненного милого лица, всю эту закованную в черную рясу стройную девичью фигуру, это едва уловимое мерцание длинных ресниц, закрывших прелестные глаза и — старинную, крепкую монастырскую стену, о которую безнадежно бились теперь волны его жизни. И черная мантия монахини, как холодная ночь, окутала собой весь солнечный, привольный мир…

Об охоте он и не думал. В нем жила смутная надежда, что он как-нибудь, хоть издали, хоть на миг один, хоть глазами только скажет ей, как безгранично он любит ее. И было немножко жутко: а вдруг заметят это другие? Он стал так часто бывать в этой стороне…

Даже не выстрелив ни разу, дошел он до монастырского парома. Шураль, молча, чуть позванивая своими веригами, перевез его на ту сторону и он берегом пошел в монастырские пожни, где в изобилии водились тетерева. «Гленкар» оживился, сунулся без спроса в мелоча, быстро отыскал выводок, — уже большие, сильные, бегут… — но Сергей Иванович опять не обратил на него ни малейшего внимания. Полный злобы на непонятное, полный отчаяния, «Гленкар» взорвал выводок. Гром крыльев заставил Сергее Ивановича встрепенуться и схватиться за ружье. Один молодой черныш с нарядным белым подхвостьем и с красными бровями нарвался на него, от первого выстрела колом пошел вверх, а от второго, сложив вдруг крылья, красиво упал в густой ягодник, где они только что кормились. Сергей Иванович рассеянно полюбовался нарядной птицей, положил ее в сумку и, побранив «Гленкара» за сорванный выводок, приказал ему снова идти у ноги…

И вдруг Сергей Иванович окаменел: на опушке молодого березняка, в десяти шагах от него, с небольшим кузовком в руках, из которого теперь сыпались на траву грибы, в черном платочке, испуганная, прекрасная, стояла — Нина!.. Что делать? Бежать? Поклониться и пройти?.. Сказать разом все, а там будь что будет?.. У него закружилась голова… А чрез полянку сияли на него милые, голубые звезды, испуганные и — Боже мой, да не сон ли это?! — как будто зовущие!..

— Ау!.. — послышался на пожне свежий девичий голос.

— Ау!.. — отозвался ему другой, дальше.

Он понял, что, может быть, года не представится ему такого случая, что в эту минуту решается, может быть, вся его жизнь и он, не чувствуя себя, весь в горячем тумане, шагнул к ней. Она, точно защищаясь от удара, закрыла лицо руками.

— Простите… Не пугайтесь… — умоляюще сказал он. — Это, конечно, страшная дерзость с моей стороны… кощунство… но я не могу больше молчать… Я… измучен… Я люблю вас безумно… Я без вас умру…

— Ау! — раздалось в перелеске.

— Ау! — отозвалось дальше.

— Боже мой!.. — прошептала она и, собрав силы, крикнула: — Ау!.. Уйдите, уйдите, уйдите… — зашептала она, сжимая его руки и не пуская его. — Это ужасно… Уйдите…

И, вдруг откинув голову, она, в упоении, мгновение, другое смотрела на него, оглушенного предчувствием огромного счастья, и вдруг обняла его, прижалась к нему, точно ища у него защиты от него же…

— Милая… радость моя… счастье мое… Нина…

— Ау! — раздалось неподалеку.

— Ау!.. — послышалось дальше. — Ау!..

Она оторвалась от него и зашептала:

— Уходи, уходи скорее… В старой сосне… в дупле… над Гремячим Ключом… будет завтра письмо… У часовни… Иди, иди…

— Ау!..

Она порывисто обняла его, исчезла со своим кузовком в кустах и тотчас же оттуда прозвенел ее чистый, дрожащий от волнения голосок:

— Вот я… Ау!..

Неподалеку, среди белых березок, мелькнуло черное платье одной из сестер. Сергей Иванович торопливо отступил в чащу и, шатаясь, ничего не видя, пошел дальше. Оставаться тут было нельзя, но мучительно было и уходить, когда она вот тут, за этой зеленой стеной. И вдруг в вешней грозе его души точно клочок лазури засиял: завтра… в дупле… около часовни… И он испугался: а вдруг он этого дупла не найдет и снова оборвется этот зыбкий, только что наведенный чрез пропасть между ним и ею мост?! И он торопливо зашагал к старой часовне, а сзади его по веселой пожне певуче перекликались девичьи голоса: ау… ау… ау…

Старенькая, серенькая часовенка стояла поодаль от монастыря, над светлым говорливым Гремячим Ключом, который, играя по каменистому дну, падал тут в Ужву. Неподалеку от часовни стояла старая, обожженная молнией сосна, распластав свои опаленные, узловатые сучья по небу. И в этой мертвой сосне и в диком, немножко сумрачном овраге, и в этой ветхой часовенке со старинными суровыми образами было много какой-то тихой печали, но, должно-быть, за эту-то печаль и любили их скорбящие люди; отовсюду к часовенке змеились лесом тропы…

И как только вышел Сергей Иванович из пожней к старой сосне, так сразу увидал овальное отверстие, которое выдолбила в могучем стволе мертвого великана красноголовая желна. Он осмотрелся вокруг и, видя, что никого нет, подошел к сосне и, делая вид, что осматривает ее, осторожно просунул руку в дупло. Там было сухо и пахло древесной прелью. Значит, завтра, здесь… И вспыхнуло в нем горячее желание еще и еще сказать ей о своей любви и он, снова отойдя в лесок, сел на старый пень и, вырвав из записной книжки несколько листков, стал торопливо покрывать их узорным, огневым бредом своей любви… И он положил их в дупло, и, снова отойдя в лес, лег и стал, не спуская глаз с монастырской тропки, ждать: а вдруг она придет еще сегодня?

Но час проходил за часом, а девушки не было. Он представлял себе, как вошла она в свою келийку, как… но он не знал хорошо чина монастырской жизни и путался, воображая себе, что в данный момент она может делать. И скрылось солнце за лесом, и потухла яркая, по осеннему, заря, и четко вырезался в темном небе алмазный серпик молодого месяца, и печально прозвонил, вещая что-то, монастырский старый колокол… Значит, до завтра… И, печальный, он медленно пошел лесом к дому — того, что было в пожнях, уже было мало ненасытному сердцу, хотя воспоминание об этом и зажигало душу ослепительным пожаром счастья.

Он подошел в темноте к избе Гаврилы и сдал ему ружье для промывки и совсем расстроенного «Гленкара».

— Ну, как, Сергей Иванович, с полем?

— Нет, плохо что-то… Вот только одного черныша и взял… — отвечал тот и пошел домой.

Гаврила только головой покачал, — скушно ему было все это, — и, покормив «Гленкара», повел его на покой. Собаки встретили его зевками и стуком хвостов по полу и по удовлетворенному сиянию их глаз в сумраке, по самому запаху их, «Гленкар» узнал, как чудесно провели они этот день и, ложась на солому, он тяжело вздохнул: есть же вот, ведь, счастливые собаки на свете!

Сергей Иванович снял около кухни грязные сапоги и неслышно прошел к себе. В столовой ждал его холодный ужин, но он лишь жадно выпил три стакана парного молока и, привернув лампу, прошел в свою комнату. Он вернулся в нее не тем человеком, каким вышел из нее несколько часов тому назад. Прислушиваясь к тому, что делается у него в душе, он остановился у широко раскрытого окна. Из садика пахло доцветающими на клумбах цветами и с терраски слышался голос отца, неторопливо рассказывающего что-то внуку.

— Нет, ты расскажи лучше, как ты был маленьким… — уже сонно проговорил мальчик.

— Ну, это, брат, музыка длинная… — сказал дед. — Ну, вот, на закуску расскажу я тебе, пожалуй, про большого петуха…

— Живого?

— А вот слушай… — сказал дед и начал: — Было это в Москве, когда мне было лет пять-шесть, кажется, — такой же вот, как и ты, фрукт был… А Москва, братец ты мой, это большущий город, все дома, дома, дома — конца-краю нет, а между домами, по каменным улицам с утра и до утра бегают люди, бегают и бегают, без конца, без устали…

— Зачем? — спросил Ваня.

— Это, брат, и сами они не всегда знают, но бегают… — отвечал старик. — Да… И не далеко от того дома, в котором я жил, была крошечная, поганая лавчонка в одно окно. Там продавался и линючий ситец, и тетради, и пуговицы всякие, и дешевые гармошки, и булавки, и переводные картинки, и наперстки, — прямо всего и не перечтешь… И часто, гуляя с моей няней, Александрой Федоровной, проходил я мимо этого окна и подолгу, остановившись, рассматривал выставленные там сокровища. Но всего прекраснее казался мне выставленный там картонный, из папье-маше, петух. Он был очень велик, необыкновенно ярко раскрашен и имел вид гордый и независимый. Иметь такого петуха казалось мне верхом человеческого счастья, но по справкам, увы, оказалось, что стоит он тридцать пять копеек, сумма по тем временам огромная, которою мы с няней не располагали. И я ходил к моему петуху на поклонение каждый день и одна только забота мучила меня: как бы кто его не купил. И вот раз, действительно, как раз накануне моих именин, петух мой с окна исчез. Удар для меня был, братец ты мой, страшный, вся жизнь померкла для меня и даже завтрашние именины не радовали меня. Д-да… Но когда я на утро проснулся, смотрю и не верю своим глазам: у кроватки моей, на столике, стоит мой желанный петух, красный, синий, желтый, зеленый, всякий, гордый и независимый, как всегда. Я забыл все и бросился к нему. Он был совсем не тяжел, от него восхитительно пахло клеевой краской и, если прижать нижнюю дощечку, на которой он стоял, он кричал, коротко, совсем не по-петушиному, но внушительно басисто. Я не помню, как я умылся, оделся, как шел в церковь к обедне. Я был полон мечтою о своем сокровище, которое ожидало меня дома, и за обедней я, конечно, молился своей маленькой душой не столько Богу, сколько моему прекрасному петуху. Я торопливо вернулся домой, рассеянно выслушал скучные поздравления близких и понесся к своему петуху. Меня чрезвычайно интересовало происхождение его баса. Я поковырял пальцем, где нужно, поковырял няниными ножницами, а потом отодрал нижнюю дощечку: там оказался какой-то дрянной пищик. Я и его расковырял. И в нем ничего такого особенного не было. Это меня озадачило. Очевидно, тайна этого осанистого баса и вообще всего этого очарования была внутри самого петуха, — может быть, в этой молодецкой, сизо-багрово-пламенной груди. Я продолжал свое исследование дальше, — в груди оказалась пустота. Это меня еще более поразило и я разломил петуха на-двое — в гордом, блистательном петухе ничего не было! Он весь был пустой…

— Ну, и что же дальше? — спросил мальчик сонным голосом.

— Дальше? Ничего… Это все. Останки петуха няня бросила в печку, а меня долго бранила, называя и глупым, и неблагодарным, и не знаю еще как… Ей было очень обидно, потому что петух был ее подарок мне. Так-то вот, братец ты мой…

Мальчик молчал. Нет, сказки деда ему не нравились. Ему казалось, что дед рассказывает их не столько ему, сколько себе. И убежденно он сказал:

— Нет, Марья Семеновна рассказывает лучше…

— А про что же она тебе рассказывает?

— Про Ивана-царевича, про серого волка, про жар-птицу…

— Да ведь и я рассказывал тебе, братец, про жар-птицу, — только по другому немножко… — сказал дед. — Эх-ты, голова!.. Идем-ка лучше спать… О-хо-хо-хо… Да, вот когда я помру, а ты вырастешь большой, так иногда, когда встретишь ты в жизни какого-нибудь эдакого большого петуха, вспомни, брат, своего деда… Снаружи они все, брат, жар-птицы, а внутри — нет ничего… Так то вот… Пойдем…

Рэкс стал и благодарно лизнул руку старого хозяина: такие вот тихие семейные вечера он любил. Правда, она понимал не все, что говорили люди между собой, но так сладко было дремать в прохладе под это тихое журчанье слов человеческих. А что они значат, — не все ли это, в конце концов, равно?

Дед с Ваней ушли. А Сергей Иванович все стоял у темного окна, дышал душистой ночной свежестью и душа его была далеко: он не понял сказки про большого петуха…

Ночью Иван Степанович спал своим обычным легким старческим сном, и снов никаких особенных не видел, и ничего особенного не болело, и дум никаких особенных не было, но когда утром, на зорьке, он проснулся, он вдруг с несомненностью почувствовал, что в жизни его за ночь произошла какая-то огромная перемена. И вся такая обычная комната его, и портрет любимой дочурки, которая улыбалась ему изо ржи, и его бумаги, над которыми он прожил всю свою жизнь, и эта милая синяя пустыня леса, все точно отодвинулось от него куда-то в даль, точно стало уже чуть-чуть чужим, точно перешло в какой-то другой, уже не его, мир. Без слов, но ясно он понял, что пружина его жизни, раскручиваясь, подошла к концу. Он не испугался, не опечалился, а только весь исполнился какою-то новою, светлой важностью. И когда из-за леса долетел до него чистый звук монастырского колокола, он подумал, что хорошо бы зажечь лампадочку…

Он тихо умылся, оделся, но гулять, как обыкновенно, не пошел, а сел за стол и стал перебирать свои бумаги, но вскоре отодвинул в сторону и их и написал коротенькое письмо Софье Михайловне, жене. Марья Семеновна услыхав, что хозяин проснулся, но не выходит, встревожилась, не нездоров ли он, и, осторожно постучавшись, вошла. Иван Степанович ласково поздоровался с ней, успокоил, что все у него в порядке, что с удовольствием выпьет он вот сейчас кофейку, но и в глазах его, и в звуках голоса, и во всем она почувствовала что-то новое, пугающее: точно он оторвался от всего, точно он куда-то пошел. И, едва выйдя от него, она горько расплакалась, а потом немного справилась с собой и с красными, то и дело туманящимися слезой глазами принялась за свои обычные дела. Она никому ни слова не сказала о том, что она заметила, но весь дом скоро исполнился тишины и торжественности…

Она неслышно убрала его комнату, а потом принесла ему кофе и поставила его на обычное место. И Иван Степанович этим новым, спокойным, точно матовым голосом, сказал ей:

— Вот это письмо надо послать Софье Михайловне… А потом, когда Сережа позавтракает, надо попросить его зайти ко мне… А про письмо лучше ему не говорить…

— Хорошо…. — тихо сказала Марья Семеновна и вдруг лицо ее искривилось и из глаз закапали слезы.

Иван Степанович заметил это и спокойно, по новому, сказал:

— Э-э, нет…. Зачем это, Марья Семеновна? Всякому овощу свое время… А вот лампадочку хорошо бы мне зажигать каждый день — с ней потеплее. А?

Марья Семеновна взяла письмо, и, давясь рыданиями, вышла. А старик рассеянно взялся за кофе, а потом снова стал перебирать бумаги, чтобы потом им было легче во всем разобраться. Скоро вошел Сергей Иванович в охотничьем снаряжении — чтобы скоротать мучительный день, он решил промять гончих. Утро было тихое, туманное, влажное — гон будет великолепный….

— Нет, Сережа, сегодня я уж не пойду… — сказал старик. — А ты вот присядь минут на десять — поговорить мне с тобой надо…. Да… Вот так… Видишь ли, милый, я уже стар и надо мне готовиться к неизбежному, так вот и хочется мне посвятить тебя в мои последние распоряжения. Нет, нет, не тревожься, я нисколько не болен и поживу еще с вами немножко, но я всегда любил в жизни аккуратность и порядок. Так вот, голубчик, в этом конверте мое духовное завещание. В нем известная сумма отчислена в пользу Литературного Фонда — нельзя, надо своей братии помогать. Затем кое-что в пользу нашего монастыря, где я провел столько хороших минут и где я буду отдыхать. Затем есть дар Марье Семеновне, которая столько лет служила мне и вам. И я очень прошу тебя оставить ее в доме — мало ли в жизни чего бывает? А человек она преданный, верный… Это всегда большая редкость… Затем, есть кое-что для всех наших лесников, а в особенности для Гаврилы и Петро. Пусть поминают… Да… Ну, а остальное маме и всем вам поровну… Вы все молодцы, работать умеете, а мои книжки будут вам некоторым подспорьем. Вот, кажется, и все…

— Папа, милый, ты тревожишь меня….

— Зачем тревожиться? Неизбежное — неизбежно, а порядок, брать, хорошая вещь… Ничего, иди с Богом, промни собачек… Да, только вот еще что: никаких телеграмм в газеты и никому, кроме близких, голубчик. Я никогда не любил этой шумихи на похоронах: смерть дело, во всяком случае, серьезное и зачем тут… баловаться? А пройдет неделя, другая, пусть тогда наш милый Юрий Аркадьевич напечатает мой некролог: он давно уж заготовлен у него…. Ну вот…. Теперь, наверное, все. Иди, милый, — ни шерсти, ни пера…. Где думаешь набросить?

— Да думал в Ревяке…

— Прекрасно… Я выйду на крыльцо, послушаю — гон сегодня будет чудесный…. Ну, иди с Богом…

Сын, взволнованный, вышел, но того, что почувствовала Марья Семеновна, он не почувствовал: женщины и вообще более чутки в этом отношении да и весь он был поглощен своим, таким неожиданным, таким ярким и в то же время таким еще неуверенным счастьем. И чувствовал он, что в затишье его любимого леса на него вот-вот сорвется буря, но он не боялся ее, он звал ее… А об отце он подумал, что тот просто занемог немного….

За дверью в коридоре послышалось нетерпеливое повизгивание и этот сухой стук когтей по полу. Марья Семеновна чуть приотворила дверь и весело сказала:

— Гости приехали к вам, Иван Степанович…

— Ну, ну, пустите… — догадываясь, сказал старик.

Дверь отворилась и в комнату, оскользаясь по полу, ворвались «Крак» и «Стоп», и заюлили, и запрыгали вокруг хозяина. «Стоп» обнюхал книги, туфли, стойку с ружьями, все углы и, сев на зад посредине комнаты, уставился на хозяина своими ореховыми, говорящими глазами.

— Что, в поле хочется? — ласково спросил тот. — А?

«Стоп» нетерпеливо гавкнул.

— Нет, уж сегодня не пойдем, хоть и хорошо бы вальдшнепов поискать…. Да, брат, делать нечего….

«Стоп» жалобно завизжал.

— Ну, ну, завтра, может быть, и сходим… Да… А теперь идите, побегайте….

Он приласкал еще раз своих собак и Марья Семеновна почувствовала, что их надо увести: и эта давняя связь порывалась. Жутко было у нее на душе и, выманив собак в коридор, она, стараясь подавить волнение, сказала:

— А в газетах пишут, что в Вене, в этой самой палате-то ихней, опять депутаты страшенный шум подняли: кулаками стучали, свистели, в кого-то чернильницей бросили… И что разоряются эдак, не поймешь…

— Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало…. — спокойно, не интересуясь, отвечал старик.

И Марья Семеновна закрыла дверь, с тревогой отметив, что первый раз в жизни старик не спросил ее о внуке.

По росистому двору прошли Сергей Иванович с Гаврилой и Петром. За ними, подняв крутые гоны, трусили на смычках костромичи, черные с багряным, похожие на волков… И вдруг большая любовь и к сыну, и к лесникам, и к собакам, и ко всему этому тихому туманному утру вспыхнула в сердце Ивана Степановича и он, умиленный, прослезился. Марья Семеновна снова вошла с лампадкой и с особенным, умиротворенным и сильнее человеческим лицом, которое бывает у женщин, когда они зажигают лампаду, поставила ее к образу. И лик Спасителя, кроткий, благостный, согрелся и стал как живой и не только комната, но и вся жизнь точно осветилась, согрелась и стала кроткой и торжественной.

— А вы хотели собак послушать, Иван Степанович… — сказала она. — Идите, гонят…

— А-а, это хорошо… — сказал он тихо. — С удовольствием послушаю…

С помощью ее он надел свой охотничий, на беличьем меху, тулупчик, шапку и вышел на крылечко. Там его встретил Ваня и «Рэкс» и он обоих их приласкал…. Утро было тихое, тихое, — ни одна веточка не шелохнется — и в этой тишине, внизу, у реки, в тумане, стоял и не проходил какой-то новый, длинный, музыкальный, страстно-дикий стон: то паратая стайка костромичей шла в добор по красному. «Рэкс», прислушиваясь к кипевшей внизу стае, скашивал голову то в одну, то в другую сторону, и лицо его было строго, а на лице его старого хозяина выступила и не сходила слабая далекая улыбка: сколько раз в жизни волновал его до слез этот дикий, торжествующий лесной рев! И вдруг вспомнилось сегодняшнее, ночное, новое; Иван Степанович сгорбился, точно забыл все и, тихо задумчивый, вернулся в свою осиянную лампадой комнату. Марья Семеновна, исподтишка наблюдавшая за ним, с красными глазами ушла в кладовку. Там стояли ее бесчисленные, разноцветные, остро и вкусно пахучие баночки и кадушечки с вареньями, соленьями, моченьями, маринадами, — в созерцании этих своих богатств она всегда находила утешение, это было ее убежищем в минуты смятения души и скорби…

А гончие варом-варили в уже тронутой ржавью осени «Ревяке», среди тихих, точно остекленевших озер, и матерой, еще только что начавший кунеть, лисовин, распустив трубу и вывалив красный язык, бесшумно летел по кустам и еланям. Охотники не раз видели уже его близко на перемычках, но Сергей Иванович приказал его не трогать до осени, пока хорошо выкунеет. Сергей Иванович лишь в пол-уха, не как раньше, слушал дикую, точно доисторическую, волнующую музыку гона, — его душа тоскующей чайкой вилась вокруг старой часовни над Гремячим Ключом. И все властнее овладевала им неотвязная мысль: а вдруг она вот сейчас, в эту самую минуту подходит к старой сосне — ведь он может лишний раз ее увидеть, может быть, даже говорить с ней! И все вокруг точно провалилось куда, он не видел и не слышал ничего и, полный смятения, твердил себе только одно: нет, надо идти немедленно… И, наконец, глядя в сторону, — точно ему было совестно чего… — он сказал лесникам:

— Ну, пусть собаки погоняют, как следует, а потом собьете их и к дому. А я пройду, на питомники посмотрю да и вальдшнепков дорогой поищу. Должны бы быть…

— Слушаю… — тоже глядя в сторону, уныло отвечал Гаврила. — «Вальдшнепков поищу»… — уныло повторил он про себя. — Это без собаки-то? О-хо-хо-хо…

И, закинув ружье за спину, Сергей Иванович быстро скрылся в тумане, мягко окутавшем лес. И в сердце его было только одно: мучительная боязнь опоздать. Скорее, скорее!..

И вот среди мокрых стволов старых сосен смутно обрисовались в уже редеющем тумане стены монастыря. Чтобы не быть замеченным, он сделал большой обход. И с тяжким напряжением, мешая дышать, забилось в груди его сердце: неподалеку стояла опаленная старая сосна. Забыв всякую осторожность, он быстро подошел к ней, сунул руку в дупло — бумага! Он лихорадочно выхватил ее — нет, это его письмо к ней! Значит, она еще не была… Сзади, у часовни, послышался легкий шорох. Он быстро обернулся — на пороге часовни стояла в своей черной мантии с белыми черепами и костями мать Евфросиния, схимница, и смотрела на него своими потухшими, всегда налитыми, как свинцом, тяжкою неизжитою скорбью глазами…. Он оторопел.

— Подите сюда, — мне надо говорить с вами… — сказала схимница своим угасшим, шелестящим, как омертвевшая осенью трава, голосом и он, как провинившийся школьник, послушно подошел к ней: в этой черной, угасшей женщине с белыми черепами на мантии он чувствовал какую-то огромную, мистическую силу, которая внушала ему и почтение и какую-то жуть. — Беседуя с вами, я нарушаю данный мною обет невмешательства ни в какия дела мира, — продолжала она. — Но я надеюсь, что милосердный Господь простит мне мой грех, так как дело идет о спасении души самого мне близкого человека. Сядьте…

Сергей Иванович послушно сел на старенькую скамеечку у часовни. Она опустилась рядом с ним. От нее пахло храмом — ладаном, воском, старыми книгами, — и в бледных, как у мертвой, и высохших руках была черная, старая лестовка.

— Она не придет… — тихо сказала схимница, не подымая глаз. — И не старайтесь ее увидеть, вы этого не достигнете… Я давно заметила тяжелое искушение, овладевшее ею. Вчера поздно ночью в щель занавески я увидала, что у нее в келье горит огонь, я вошла к ней; она писала вам, рвала написанное и опять писала… Она не могла таиться и открылась мне во всем. Я провела с ней всю ночь в беседе и молитве, а с утра жду вас здесь, чтобы сообщить вам ее решение не видеть вас больше… Подождите… Я еще не кончила… — бесстрастно и печально продолжала монахиня, заметив его невольное движение недоверия, боли и протеста. — Может быть, то, что я скажу вам, еще более увеличит ваши страдания, но я должна сказать вам все. Она не приняла еще полного пострига, она могла бы совершенно свободно оставить монастырь и идти за вами, но… она сама решила иначе…

— Боже мой! — схватился он за голову. — И зачем вы это все сделали?

Она подняла на него свои налитые тяжелой скорбью глаза и холодно, размеренно, точно ударяя по сердцу тяжелым молотом, сказала:

— Несколько лет тому назад пьяные люди, подкравшись ночью к моему дому, как звери, подожгли этот дом, в котором был мой муж и мои дети, не сделавшие им никогда никакого зла. И пока дом горел… из огня слышались крики о помощи… детские крики… они бесновались вокруг дома, как… я не знаю как кто… ни зверь, ни дикарь, ни дьявол, кажется, неспособен на это… И, когда я, как безумная, примчалась домой, я нашла от всего, что было, только… несколько обгорелых костей… Жизнь, в которой это было, в которой это может быть всегда, — я такой жизни признать не могла. И я отказалась от всего и ушла вот сюда, чтобы молиться о них, моих дорогих, милых, таких радостных, таких ласковых, и чтобы молиться о тех, которые погубили их. Да, я нашла в себе силы на это — я молюсь, чтобы Господь помиловал их, открыл им глаза на содеянное ими и привел их к спасению… И Нину, единственного теперь мне близкого человека, отпустить в этот страшный, звериный мир?! И у нее может быть любимый человек, и у нее могут быть дети и этих детей могут у нее замучить, сжечь, убить, осквернить… Нет! Мы проговорили с ней всю ночь и Господь укрепил ее заколебавшуюся душу и удержал ее от ложного шага… Вот ее письмо вам…

И из складок своей пахучей мантии она вынула беленькую бумажку. С болью в сердце, точно в тумане, Сергей Иванович прочел:

Простите меня за те страдания, которые я причиняю вам. Между нами все кончено. Я навсегда отказываюсь от вас, от всего мира, я отдаю себя Богу. Ради Бога, не старайтесь видеть меня. Нет, я не могу больше! Простите, простите меня… — Н.

Стояли удивительные августовские дни, тихие, хрустальные. Старый парк «Угора» одевался все пышнее и пышнее в золото и багрянец. В полях и лесах стояла тишина. И нежной грустью звучало курлыканье прощавшихся с родными болотами журавлиных стай в посветлевшем небе… А над «Угором» точно черные тучи сгущались и слышно было смятенным душам людей, как кто-то роковой железной поступью подходить все ближе и ближе. Лев Аполлонович все уединялся и тосковал. Андрей смятенными глазами смотрел в загадочный лик жизни и впервые только почувствовал, какая это трудная задача жить, и боялся, и трепетно чего-то ждал. Поэма его остановилась: теперь его герой был вдвоем, его мечты златокудрой волшебнице исполнились, жизнь их на пустынно-прекрасной земле была ясна, солнечна, но удивительно: в ней как-то не было вкуса, как в блюде, которое забыли посолить, в ней не стало содержания и писать стало не о чем.

Резко сказались эти недели и на Ксении Федоровне. Она совсем перестала смеяться, лицо ее побледнело и между бровями залегла страдальческая складка — точно она во что-то все мучительно всматривалась и чего-то никак не могла понять. То чувство к Андрею, которое вызывало в ней сперва только смех, которое она сперва, как и все «идеальное», пыталась по своему обыкновению посадить, как наивную нарядную бабочку, на булавку насмешки, это чувство с силой невероятной, как пожар, охватило вдруг все ее существо. Она понимала всю невозможность счастья, но именно сознание-то этой невозможности и разжигало ее всю еще более. И она перестала смеяться и с недоверием вглядывалась в то, что полыхало теперь в ее душе, и спрашивала себя, что же будет дальше, и не находила ответа… И горбунья Варвара ходила вокруг и смотрела, и тяжело вздыхала и еще более ела побледневшую Наташу, рассеянную, слабую, с заплаканными глазами…

Тихий, кротко ясный день догорал. Красное, огромное солнце спустилось за грандиозные, сверкающие золотом и медью облака. В природе все затаилось и молчало — только последние кузнечики едва слышно стрекотали в увядающей уже траве. Над опустевшими ржаными полями, из-за старых деревьев парка, вставала огромная, бледно-серебряная луна…

Томимый душевной смутой, Лев Аполлонович уехал к члену Государственной Думы Самоквасову, только что приехавшему из Петербурга. Ксения Федоровна места себе не находила. Она и искала Андрее, и боялась его, и презирала его за то, что он так по-детски прячется от нее, и желала его со всей страстью молодой любви. И то, что он так избегает ее, так боится ее, говорило ей ясно, что он, в сущности, уже весь ее, и сомневалась она опять в этом, и мучилась, и опять утверждалась, переживая все те терзания, которые переживались людьми миллионы раз и которые все же так пугают и чаруют каждого своей вечной новизной… С бьющимся сердцем, полная невыносимой тоски и горячих, как будто беспричинных слез, с холодными руками и пылающей головой, почти больная, она обошла весь парк, заглянула в старую беседку над Старицей, где молча бледнели в сумраке последние белые лилии и где так пряно пахло болотом. Нет, нигде его нет и нет…

Она устало опустилась на скамейку в боковой аллее, недалеко от Перуна, откуда открывался широкий вид на поля и леса и в то же мгновение уловила в засыпанных золотыми листьями аллеях знакомые шаги. Она затаилась. И увидела его, жутко-черного в сиянии луны и мерцании зарниц. Только лицо его, грустно поникнув к земле, смутно белело.

— А… — смущенно уронил он, заметив ее. — Я не знал… Виноват…

— «Виноват»… — с нервным смехом повторила она, чувствуя, что у нее кружится голова, что больше ждать она не может и что все сейчас должно кончиться. — Идите сюда… — слабо сказала она. — Идите, я вам говорю… — повторила она настойчивее.

Он, точно во сне, подошел ближе к ней. Знакомый запах ее духов взволновал его. И она, точно сдаваясь на милосердие его, взяла вдруг его за руки и прижала их к своим горячим вискам и закрыла глаза, как птица, ослепленная грозой. Оба чувствовали, что всякие слова теперь излишни, что все вдруг открылось в потрясающей ясности. И хриплым голосом он проговорил испуганно:

— Боже мой… Но что же дальше?!

Ее точно ужалили эти испуганные слова.

— Не смей! — горячо прошептала она. — Не смей об этом… ни говорить, ни даже думать! Дальше то, что будет, а что будет, никто не знает. Это вы только воображаете, что вы идете в жизни так, как вы себе наметили… — точно потерянная, горячо шептала она, как в бреду, хотя именно Андрей этого никогда и не думал. — А в жизни все неожиданно… все вопреки нам… Будет то, что будет… Сядь сюда… ближе… не уходи…

Но Андрей не сел, а вдруг упал на колени и прижал лицо к ее коленям, и без счета, жадно целовал ее руки холодные, то трепетно ласкающие его голову, то как будто отталкивающие его, то притягивающие к себе, зовущие. И из глаз ее лились слезы, и из груди вдруг серебристо вырвался счастливый смех:

— Мальчик мой милый… мальчик мой… Какое это счастье!..

Краем парка, вдоль опустевшего ржаного поля, над которым под звездами неслись, переговариваясь, стаи диких гусей, шла, лениво позванивая бубенцами, пара Льва Аполлоновича, но они не слышали ни говора бубенцов, ни сердитого покашливания Корнее, не заметили широкой тени Льва Аполлоновича, который в крылатке и широкополой шляпе вышел вдруг в аллею. В неверном свете луны он сразу увидал их фигуры, услышал этот серебристый, счастливый смех, на мгновение замер на одном месте, а потом тихонько, незамеченный, скрылся в главной аллее и, понурившись, тихо прошел к дому.

— Как я тебя люблю!.. Я только тебя и любила… и тогда… давно, помнишь, когда мы впервые встретились с тобой на Троицын день, на любительском спектакле у князя Судогодскаго? — говорила она, блаженно задыхаясь под его сумасшедшими поцелуями и сама целуя его в глаза, волосы, губы, и смеясь, и плача. — Эти последние дни без тебя я прямо задыхалась… я думала уже о смерти…

— Но… но… — мучительно говорил Андрей.

— Не смей!.. Нет никаких но!.. — горячо говорила она низким голосом. — Никаких но! Все эти но — проклятая ложь, от которой… нельзя человеку жить! Что я «другому отдана»? Я не вещь! Я ошиблась и хочу поправиться… Я не раба… «Жена»? Ложь! Вчера жена, а сегодня не жена, только и всего… Вон в твоих противных книжках я читала, что в древности славяне вместе с умершим сжигали на костре и его жену. Я была в бешенстве, читая это! Если Лев Аполлонович взял от жизни все и если ему ничего уже не осталось, то я на его костре сгорать не намерена! Нет, нет, нет! Я хочу жить, я хочу взять от жизни все, что только в моих силах взять… Я уже сейчас чувствую себя, как те несчастные, в старину, на костре, но я не хочу, не хочу, не хочу! Все ложь! Не ложь только одно: вот эта минута счастья!

Она говорила точно в бреду, точно горячие угли из души она выбрасывала. И все эти сумасшедшие слова рождались в ней вдруг, точно в каком-то озарении, точно кто подсказывал их ей.

— Мы все трусы и воры, которые запутались во всякой лжи и сами себя обкрадывают! — говорила она горячо. — Мы лжем всегда! А я не хочу больше лжи. Правда жизни не в словах громких, не в словах благородных, не в словах жалких, а в счастье, хотя бы на один миг только… А остальное все призраки… А потом? А потом видно будет… Только ты моя правда, только ты мое счастье…

Луна поднималась все выше и выше и серебристый свет ее делался все чище и светлее. Над темными полями в вышине все неслись гусиные стаи, И молитвенной торжественностью была исполнена тихая земля…

И острая боль прорезала вдруг душу Андрее.

— Нет, нет… — хватаясь за голову, прошептал он. — А вдруг он узнает?! Подумай, какая мука будет это для него! Сразу два удара: и ты, и я… Ведь он мой приемный отец…

— Что делать, что делать! Я не виновата, ни в чем не виновата… — горячо и как будто сердито даже, защищаясь, говорила она. — Это не то вот, что я взяла да и выдумала: дай-ка, я его огорчу, дай-ка, я полюблю другого… Это пришло само, незваное, непрошеное, и я — ничего не могу! Я боролась, но ничего не могла… А теперь и не хочу мочь… Быть счастливым — право человека! Он взял от жизни свое, а я беру свое, и на его костер я не хочу и не хочу! Почему мы с тобой хуже его? Почему мы должны испугаться?!.. Я — нет! Я свое возьму… Отец! Это выдумка… Ты не сын его, а только приемыш, т. е., в сущности, совершенно ему чужой человек…

— Нет, это не верно… — сказал Андрей. — Это не верно… Пусть по крови, по паспорту он мне чужой человек, но он все эти годы был мне самым настоящим отцом…

— А-а… Ну, если ты хочешь сам себе выдумывать препятствия… драмы всякие… если моя мука для тебя ничто… то, конечно…

— Что ты говоришь? Что ты говоришь?! — перебивал Андрей. — Ведь ты же знаешь, что все это вздор, что я измучен, что я без тебя дышать не могу…

И плела любовь свои горячие сказки, и тихо дремал весь золотой, старый парк, и смутно белел в серебристом сумраке старый Перун…

Старый дом, казалось, спал. Все окна были темны — только в одном красной, кроткой звездой светилась лампада: то пред Владычицей, в сердце которой было воткнуто семь окровавленных мечей, исступленно молилась Наташа, прося ее дать ей силы, и плакала, и билась. Нет, конец — пусть тетка живет, как хочет, а она больше не может… И среди темного моря лесов каким-то бело-золотым цветком вставал в ее воображении ее любимый монастырь Спаса-на-Крови. С его узкими окнами-бойницами, с его высокими белыми стенами он представлялся ей какою-то отрадной крепостью, в которой она спрячется от скорбей мира. И из жидких глаз ее по белому, с синими жилками на висках, лицу катились горячие слезы…

А Лев Аполлонович так, как был, в крылатке и широкополой шляпе стоял у себя в темном кабинете, у окна и думал. Он никого не осуждал, он не протестовал, он только устал и хотел покоя… Но вдруг, совсем неожиданно, в нем точно плотина какая прорвалась и старик затрясся и как-то странно заквохтал, давясь судорожными рыданиями…

Была глухая ночь. Он сидел у своего письменного стола, в старом привычном кресле и думал. Первый порыв горя прошел и встал грозный вопрос: что же делать? И ответа не было. Все спуталось. Как на море после яркой вспышки бури еще долго катятся большие, тяжелые, угрюмо-свинцовые валы мертвой зыби, так в душе Льва Аполлоновича катились теперь одна за другой тяжелые, угрюмые мысли, и не было им конца, и не давали они никакого результата. Да, тогда, на крейсере он думал, что порт, штиль, мир это только подарок судьбы, а нормальное состояние моряка это буря и бой, так и теперь в тихом «Угоре» оказалось, что порт, штиль мир это только приятная случайность, а нормальное состояние человека это буря и борьба…

Первым порывом его было: не они перед ним виноваты, молодые, жадные до жизни и счастья, а скорее он перед ними тем, что, поддавшись искушению, иллюзии, он невольно стал им поперек дороги. И как-то само-собой получалось решение: следовательно, надо ему уйти, устраниться. Ибо виноват — он. Но за плечами его стояла уже пятидесятилетняя жизнь и опыт ее говорил ему ясно, что цена этому «счастью» очень невысока: может быть, когда пыл первой страсти пройдет, через месяц, через год они станут непримиримыми врагами, врагами на всю жизнь. А если даже этого и не случится, то кто знает, как примет его жертву впечатлительный и в душе благородный Андрей? Очень возможно, что его жертва отравит навсегда его последующую жизнь, а, может быть, даже и ее жизнь, несмотря на весь этот ее эгоизм и жажду жизни… Нет, это не выход, не решение…

Решение правильное может быть построено только на нравственном начале, — твердо сказал он себе. Прекрасно. Но что же говорить ему в данном случае его нравственное начало? И это было неясно — опять-таки потому, что за плечами его стоял пятидесятилетний опыт, вся жизнь, которую в уединении «Угора» он успел основательно продумать. То, что раньше казалось совершенно ясным и бесспорным, в последнее время, после долгой и напряженной духовной работы, стало неясным и часто очень сомнительным. Вот в последнее время он не раз и не два продумывал, например, свой поступок во время мятежа матросов на «Пантере», который тогда представлялся ему и геройским и правильным. Как-то раз ночью, точно нечаянно, он поставил себе вопрос: «а что, если бы они, понадеявшись на авось, не сдались бы тогда и не выдали мятежников, — имел ли бы я, в сущности, право взорвать судно?» Тогда, на крейсере, ответ был ясен: да. И он, не колеблясь, взорвал бы корабль. А теперь вдруг ответ получился совершенно иной: нет, взорвать тысячу человек, невежественных и раздраженных, он не имел никакого права, ибо они в возмущении своем были правы. Они, живые люди, видели общий развал и страны, и флота под ударами бессмысленной войны, затеянной кучкой преступников-авантюристов, они видели страшную гибель эскадры адмирала Рождественского, которая была послана безумцами, засевшими у власти, на явную гибель, и их, матросов, собственными головами эти безумцы играли так же бессовестно и беззаботно, — восстав, они не только не делали, в сущности, ничего преступного, но как раз наоборот: нравственное начало и предписывало им тогда поднять свой голос против беззаконников и авантюристов. И он, капитан Столпин, должен был или восстать вместе с ними во имя справедливости и России, или — застрелиться. А он могучим напряжением воли снова подчинил их гнилому, смердящему Петербургу и этим самым погубил своего сына, на которого обрушилась темная месть покоренных, но не смирившихся матросов…

Да, жизнь много труднее и сложнее, чем казалась она тогда, с командирского мостика «Пантеры»!

Ну, а теперь? Возвратить ей свободу путем развода? Не говоря уже о совершенно невыносимой и совершенно недопустимой грязи всей этой процедуры, грязи, которой требует от человека в таких случаях и государство, и церковь, это значит навсегда порвать связь с Андреем и с ней. И то, и другое тяжело и опять-таки, если эту жертву его примет Ксения Федоровна — ему казалось, что она примет ее легко, — то примет ли ее Андрей?…

И тяжелые, свинцовые, безрадостные мысли, как валы мертвой зыби, прокатывались его душой, и не было решения, и ниже, ниже, ниже склонялся он на грудь усталой и печальной, сильно поседевшей головой.

И вдруг он насторожился: матросы с озлобленными, упрямыми лицами всею своею тысячной массой бросились на штурм командирского мостика. Его рука невольно протянулась к телефону, чтобы дать приказ сыну в крюйт-камеру, но — какая-то высшая сила сковала ее… И вот на его глазах были схвачены и перевязаны матросами все офицеры крейсера. Его самого сильные руки поволокли в трюм и втиснули его, большого, тяжелого, в маленькую, тесовую клетку, в которой обыкновенно держали кур для офицерского стола. Ящик был не больше кубического метра размером и грубые тесины больно резали и напряженную спину его, и голову, и все тело ныло от тяжелого, согнутого положения, и мучительно приливала кровь к голове. Вокруг него в таких же клетках, как обезьяны, сидели другие офицеры крейсера, а как раз напротив его — сын, Володя, бледный, весь в крови. И крейсер сделался весь вдруг как стеклянный и ему из клетки было видно все, что на нем происходить. В кают-компании заседал военно-морской суд, весь состоящий из матросов. И офицеров по очереди вводили в кают-компанию и, издеваясь над ними всячески, присуждали их к самым ужасным наказаниям: одних вешали по мачтам, других, привязав к ногам их снаряды, бросали через борт в море, третьих, связав по рукам и по ногам, швыряли в раскаленные, ревущие топки крейсера…

И вдруг дверь его кабинета — это было очень странно, но это было так: стеклянный крейсер «Пантера» и его кабинет, как оказывалось, было одно и то же, — отворилась и в трюм-кабинет вошел его вестовой Юфим Омельченко, славный, добродушный хохол, который некогда сбежал с крейсера и пропал без вести. Омельченко оглядел удовлетворенно измученных людей-обезьян в клетках и, мотнув головой, сказал:

— Ну, вот и ладно… В самый раз…

Лев Аполлонович ужаснулся: что в самый раз? Эти клетки? Эти издевательства? Эти муки невероятные? И, точно угадав его мысль, Омельченко повернулся к нему и проговорил:

— А как же? Вы тысячи лет держите людей в таких клетках и хоть бы что… Попробуйте теперь сами, сладко ли это?

Со всех сторон из клеток на Омельченко вопросительно, с мукой смотрели налившиеся кровью глаза людей-обезьян, а он продолжал рассудительно и спокойно:

— А нешто крейцер-то ваш не клетка для нас был? Ведь мы, люди все молодые, здоровые, веселые, жить хотели, а вы приковали нас к пушкам вашим, вы не позволяли нам ни думать, ни чувствовать по своему, как нам хотелось, а единственное слово человеческое, которое вы от нас требовали, было «так точно», хотя бы все было и не так, и не точно. А потом поведете вы нас незнамо куда и незнамо зачем — вон как матросов Рождественского, — да и потопите в море чужом… И для того, чтобы сняли вы вашу власть с людей и выпустили души их из клеток опоганенных, вот и дано вам испить чашу эту до дна — как следоваит, по закону…

И вдруг сын, Володя, содрогаясь от ужасай дико вращая глазами завыл, как волк в капкане железном, так страшно завыл, что вся душа Льва Аполлоновича оледенела. И рос этот звериный вой все больше, все страшнее… Лев Аполлонович бросился к нему и — проснулся в кабинете на кресле. На стене, над диваном, теплились, рдея, розовато-золотистые зайчики восходящего солнца. Вокруг тяжело воняло остывшей керосиновой копотью от потухшей лампы. Лев Аполлонович посмотрел вокруг себя мутным, усталым взглядом и первое, что ему резко вспомнилось, был волчий, страшный вой сына в клетке. Мороз прошел широко по его душе, сотрясая все.

— Слава Богу, слава Богу, что это был только сон!.. — подумал он с облегчением. — Слава Богу, что он уже умер и уже не может пережить этого никогда…

Все тело ныло от бессонной ночи в кресле, но бесконечная апатия сковывала волю Льва Аполлоновича и он, вместо того, чтобы перейти на диван, снова склонил голову на грудь и закрыл глаза. Но сон не пришел к нему более и снова в душе его покатились седые волны мертвой зыби, мысли о том, что он не решил, но что решить было надо.

— Можно? — раздался за дверью свежий голос Ксении Федоровны.

— Да, да, пожалуйста…

Она вошла, свежая, молодая, прелестная. Обыкновенно он при утренней встрече целовал ее в щеку, но теперь он сделал вид, что роется в ящике. Она заметила умысел и сердце ее тревожно забилось.

— Чай готов… — сказала она только.

— Пришлите мне его, пожалуйста, сюда с Варварой… — сказал он. — Я занят и мне не хочется развлекаться… И вот что еще, Ксения Федоровна… — вдруг решился он покончить разом все и — оборвал: он не знал, что ей сказать.

— Ну, что же вы хотите сказать? — вспыхнула она, как огонь.

— Нет, пока ничего… — смутился он. — Лучше потом…

Он смущенно посмотрел на нее и она вдруг с ужасом поняла, что он знает все. Она справилась с собой и, пожав плечами, вышла. Все, что говорила она накануне о костре, о праве на счастье, о свободе, вдруг потеряло всякое значение в эту минуту: вся горящая, как в огне, пристыженно поникнув прекрасной золотистой головкой, ничего от волнения не видя пред собой, она вышла на залитую утренним, радостным блеском террасу. Там шумел на столе самовар, все было так чисто, уютно, привычно и в то же время как-то уже чуждо. И нежился на солнышке старый парк, весь в парче осени, и яркими фонариками горели пышные георгины, и из белой вазы посредине росистой клумбы неподвижным огненным водопадом падали косматые настурции…

А перед ней черной загадкой стояло ее будущее. Непобедимая любовь к одному и это тяжелое, сложное, непобедимое чувство к другому: тогда… он знал тогда о ее рискованном романе с этим кирасиром и все же не остановился… И разве упрекнул он когда ее? Разве не поставил он ее твердо на ноги в жизни?… И она без всякой мысли смотрела перед собой в какую-то черноту и на глаза просились слезы: нет, нет, красивыми и гордыми словами мучительных вопросов жизни не разрешить, видно!

— Барин приказали подать им чаю… — строго поджимая сухие губы, проговорила сзади горбунья. — Велели покрепче…

И пока она, ничего не видя пред собой, машинально наливала чай, Варвара, стоя сзади, с ненавистью, с отвращением смотрела на ее красивый затылок, весь в путанице прелестных золотистых волос. Варвара подозревала, что исступленные молитвы Наташи, ее мучительные порывы из «Угора» в монастырь, ее бессонные ночи и слезы находятся в какой-то тесной связи с этой «мишухой», которая вторглась, неизвестно зачем и как, в тихую жизнь «Угора», и это было чрезвычайно противно ей. Варваре казалось, что главное в «Угоре» это она, Варвара…

И лес, и пойма разрядились в пышные ткани осени. Воды очистились и стали прозрачны и холодны, как стекло, пышнее горели зори, ярче блистали в чистом, похолодевшем воздухе черно-бархатными ночами звезды. Всюду тянулись нежные, длинные паутинки и к утру, покрытые росой, становились похожими на нитки матовых жемчугов. Лес заметно просветлел, затих и только по опушкам в красно-оранжевой, уже прохваченной утренником рябине цокотали и трещали жирные дрозды… Гаврила с Петро уже ходили несколько раз по вальдшнепам, караулили глухарей на осине, ходили на послухи, не ревут ли уже лоси, но лесники чувствовали, что всегда интересная осенняя охота в этом году пропадет…

Как будто неожиданно приехала в лесную усадьбу Софья Михайловна с Шурой. Иван Степанович тихо обрадовался им. Шура, худенькая женщина с доброй улыбкой, с тихой, нежной, беззащитной в суровой жизни душой, как и Марья Семеновна, почувствовала веяние близкой смерти над белой головой любимого отца, была с ним особенно нежна и звала его, как и раньше, в детстве, «папик», а он не мог смотреть на нее без слез, ласкал ее, старался сделать для нее что-нибудь приятное. И очень жалко старику было Софью Михайловну, маленькую, худенькую старушку, с когда-то пышными белокурыми, а теперь такими жиденькими, грязно-желтыми волосами, с сердитыми глазами, — жалка была ему эта ее тонкая шее с обвисшей кожей, жалко, что она так стара и слаба, жалка эта ее постоянная раздраженность. В молодости она знала и тюрьму и далекую ссылку, но теперь крестьян она звала мужичьем или сиволапыми, боялась крыс, лягушек, пауков и даже кузнечиков и всюду и везде чувствовала опасные сквозняки. И в то время, как для Ивана Степановича все в мире стало источником радования и умиления, для нее все было причиной огорчения, злобы или страха: он на росистой траве видел алмазные россыпи, она прежде всего боялась тут сырости, которая сейчас насквозь промочит ее башмаки, он любовался игрой голубей с их лазоревыми шейками, она требовала изгнать эту несносную птицу, которая все возится за наличниками и мешает ей спать, от лампады она непременно ожидала пожара и всячески старалась не дать Марье Семеновне газет, так, на зло: «вот еще! Что она тут понимает!?» И вот это-то ее озлобление там, где было столько радости, особенно печалило старика: голодный человек топтал ногами хлеб, жалкий нищий сидел на золотой россыпи и не понимал этого! У них, как и у огромного большинства супругов, не все в жизни было гладко, — ему хотелось теперь все это забыть, все простить от всей души, ему хотелось последней ласки, но, вся занятая собой, в постоянном страхе перед сквозняками и крысами, эта маленькая старушка с желтыми волосами и жалкими сердитыми глазами не замечала того, что происходить с мужем и немножко ворчала, что он неизвестно зачем вызвал ее с Шурой осенью, когда так легко простудиться, в этот хмурый, противный лес…

Невесело было в лесной усадьбе, тем более, что Сергей Иванович, похудевший, почерневший, точно опаляемый внутренним огнем, никак не мог, несмотря на все усилия, быть гостеприимным, веселым, ласковым, как прежде. Его, видимо, тяготило все и все, он беспрерывно курил, он часто задумывался в разговоре и не слышал, что ему говорили; а то вдруг встанет среди беседы, возьмет ружье и исчезнет в лесу. Все женщины понимали, что причиной его страданий — женщина, но так как, по их мнению, в лесном краю не было близко никого, кто мог бы заставить его так мучиться, то все решили, что он тоскует по когда-то так горячо любимой им жене. Иногда мелькала мысль: уж не Ксения ли Федоровна? Но это было всем почему-то так неприятно и жутко, что предположение это тотчас же отбрасывалось… Даже Ваня, и тот, чувствуя, что вокруг что-то неладно, замечая, что у тети Шуры и Марьи Семеновны глаза часто красны, что отец всегда молчит, хмурится и убегает, притих. Пробовал он занимать деда своими новыми игрушками, которые привезла тетя Шура, но хотя дедушка и делал вид, что все это очень занимает его, Ваня несомненно чувствовал, что дедушка уже где-то далеко, что он едва слышит его, и встревоженный мальчик смотрел на старика круглыми, недоумевающими глазами и убегал к своему другу Петро, чтобы часами рассматривать вместе с ним прейскуранты…

Потом приехала на несколько дней шумная, веселая, полная жизнью Лиза. Она усердно работала теперь при московских клиниках, посещала всякие рефераты, вотировала всюду, где можно только вотировать, и была убеждена, что мир идет вперед и что идет он вперед, только благодаря усилиям ее и ее приятелей, которые открывают перед человечеством такие светлые, безбрежные горизонты. А когда приехала навестить Ивана Степановича мать Агнесса, игуменья, его старая приятельница, Лиза говорила с тихой старухой свысока… Важные дела в Москве не позволили однако Лизе побыть в лесу подольше, она перецеловала всех, звонко смеясь, закуталась в халат Сергее Ивановича и унеслась из лесов, конечно, непременно с курьерским, причем дорогой до станции она старалась хоть немного развить Гаврилу, на прощанье на чай ему не дала, потому что это унизило бы его человеческое достоинство, а пожала ему только руку, чем очень сконфузила его перед станционными сторожами… В этом же поезде уезжал и Алексей Петрович — Мэри Блэнч давно уже жила в Москве, в «Славянском Базаре», а он часто наезжал сюда по лесным делам, — но оба сделали вид, что не узнают друг друга.

И, сев в вагон, Лиза горько всплакнула. Она ездила в «Угор», но Андрей был так далеко от нее, как будто бы он был на луне. И он не заметил даже, как была она первые полчаса своего пребывания в «Угоре» кротка с ним и со всеми. Но потом Лиза вспомнила, что плакать сознательной личности стыдно, утешилась и стала просвещать своих спутников по части политической, уверяя их, что в России все не годится ни к черту…

Сергей Иванович видел всю жизнь, как во сне, как на приглядевшейся картине, — он то уходил в себя, сгорая в этом бушевавшем внутри его пожаре, то, спрятавшись в сырой, душистой чаще молодого ельника, горячими глазами смотрел на старые монастырские стены, стараясь хоть издали, хоть мельком увидеть тень Нины. Но никакого намека на ее присутствие в монастыре не было. Изредка проходили, низко кланяясь одна за другой, монахини, тащились редкие в эту пору года богомольцы, уныло и гнусаво тянули у старинных сводчатых ворот свои песни слепые, просили милостыню калеки, жертвы японской войны, пели над лесной ширью колокола, но ее не было, не было… Он понимал, что все кончено, что надо побороть, сломить себя, что надо как-нибудь жить, работать, но ничего поделать с собою он не мог…

Софья Михайловна решила, что здесь, в сыром лесу, она непременно захворает и собралась в Москву, тем более, что Капа, старшая, разорвала с мужем и собиралась на зиму с детьми в Крым, отдохнуть от пережитых бурь. Шура, прощаясь с отцом, рыдала, плакал старик, плакала Марья Семеновна. И Шура обещала устроить только детей, приготовить им все тепленькое к зиме, посмотреть, как они без нее живут, как началось ученье и снова приехать к старику.

— Ничего не понимаю… — морщась болезненно, говорила Софья Михайловна. — Такой трагизм при обыкновенном прощании…

И, когда тарантас под звон колокольчика скрылся в лесу, Иван Степанович ушел к себе и, сев к рабочему столу, тихо заплакал над грустью жизни, а потом скоро опять затих: и это все вдруг отошло куда-то назад, далеко. А Марья Семеновна несмело вошла к Сергею Ивановичу.

— Вы что, Марья Семеновна? — рассеянно спросил он, надевая шведскую куртку.

— Ох, не знаю уж, как и сказать вам… — тихо сказала она. — Прокатиться бы вам куда, что-ли, Сергей Иваныч. А то и вы извелись совсем да и Ивана Степановича тревожит это. А им бы теперь покой дороже всего…

— Что такое? Что с ним? — встревожился Сергей Иванович.

— Ничего такого особенного, а только… готовятся они.

— То есть, как готовятся?

— К смерти готовятся… — тихо пояснила Марья Семеновна. — И хорошо бы покой душе их дать… Да и вас ветерком обдуло бы, может, стало бы полегче…

Сергей Иванович рассеянно — он уже снова ушел в свое — взял ружье, надел шапку и на ходу сказал:

— Да, да, хорошо… Я обдумаю… У меня, действительно, нервы немножко порасстроились…

Он скрылся в лесу, влажном, пахучем, тихом. И подумал он, что хорошо было бы ему, в самом деле, уехать отсюда, где каждый уголок был отравлен неотвязной думой, злой тоской по ней… И несколько дней он боролся с собой: уехать хорошо, но не может он уехать, не может он оторваться от нее, от ее тени, от этого ею отравленного леса! И, наконец, он сделал над собой героическое усилие и, чтобы сразу сжечь за собой все мосты, вошел к отцу.

— А что, папа, ты ничего не будешь иметь против, если я прокачусь немного? — сказал он, стараясь казаться обыкновенным. — Я что-то расклеился и отдохнуть немножко мне было бы не вредно. К тому же мне давно хотелось посмотреть хвойные питомники и посадки в имениях князя Шенбурга…

— Великолепная мысль!.. — согласился старик. — А то ты, действительно, поосунулся что-то… Прокатись, прокатись…

— А к тебе Шура хотела приехать погостить пока…

— Обо мне ты не беспокойся, голубчик… Мы здесь, в лесу, в тишине проживем отлично… Поезжай с Богом…

Сергей Иванович быстро собрал свои чемоданы, но в последний момент у него снова опустились руки и он, бросив сборы, снова побежал в сырую чащу ельника: авось, он увидит ее… авось, случится чудо какое, — не может быть, чтобы все так кончилось!.. Но опять и опять ничего, кроме нового яда, не нашел он у белых стен обители и, дождавшись темноты, пробрался к опаленной сосне, обыскал ее пустое, пахнущее прелью дупло и вернулся, измокший под осенним дождем, домой и не знал, что ему делать, ехать или не ехать. И раскрытые чемоданы терпеливо выжидали его решения…

— А как быки ревут, Сергей Иванович, индо ужасти подобно! — сказал ему как-то на дворе совсем заскучавший без охоты Гаврила. — Может, сходим разок? Наверное одного заполюем…

— Отлично… — согласился Сергей Иванович: надо же, в самом деле, хоть что-нибудь делать… — Сегодня и пойдем… А вечер будет тихий… Готовься…

Обрадовавшийся Гаврила торопливо пошел готовить все необходимое для интересной охоты. Он ожил: авось, пронесет как Господь это наваждение, авось, снова заживут они милой, мирной лесной жизнью! Он осмотрел свои пули, приготовил манок из бересты, попробовал его и снова стал объяснять Марине, жене, как надо кормить сегодня вечером собак.

— А ну тебя!.. Отвяжись, смола! — отмахнулась она, бледная, преждевременно опустившаяся женщина. — Не знают с твое-то…

— Главное дело, Ледьку покорми отдельной поменьше… — продолжал он. — Что-то заскучала собачонка и чутье горячее… Уж не чума ли, храни Бог…

— А паралик всех их расшиби! — раздраженно крикнула Марина. — И до чего осточертел мне этот твой лес, и сказать не могу… — Прямо хушь в петлю, истинный Господь!..

Гаврила встал и, безнадежно махнув рукой, вышел и взволнованно закурил собачью ножку: беда с этими бабами! И по кой леший понесло его жениться? Но, когда осторожно, будто мимоходом, заглянул он в окно Сергее Ивановича и увидел, что он промазывает пиролем своего удивительного Себастиана Функа, на душе его опять повеселело.

В три часа они вышли, чтобы до сумерек быть на месте, на «Красной Горке», неподалеку от «Журавлинаго Дола». Дорогой молчали: Сергей Иванович все упорно думал свое и только односложно и рассеянно отвечал на слова Гаврилы, и тот снова заскучал. Он показал Сергею Ивановичу «ямы», вырванную шерсть и кров на месте побоища быков и тихонько, говоря едва слышным шепотом, провел его с подветренной стороны на заранее намеченное место, а сам залег позади, поодаль, в густом ельнике, чтобы «вабить».

Багрово засветился сумрачный вечер. В небе клубились косматые тучи. И было в лесу так угрюмо, как будто умерли на земле все радости навсегда. И тишина, тишина стояла необыкновенная — только резко прокричит иногда красноголовая желна, затинькает нежно стайка синичек да быстро и беспокойно стучит свое неугомонное сердце…

И вот все замерло, и угасли над черными вершинами последние отсветы угрюмой, оранжевой зари и вдруг где-то, не то далеко, не то близко, раздался какой-то странный, глухо-ревущий, короткий звук, точно кашель громадного лешего. Сергей Иванович вздрогнул, приготовил свой короткий тяжелый штуцер… Опять все тихо — только глухо и тревожно бьется сердце… И опять такой же грубый, дикий звук раздался сзади Сергее Ивановича и он вздрогнул от странной жути, хотя и знал, что это манит Гаврила. И в третьем месте раздался рев, нетерпеливый, злой, вызывающий. Выждав некоторое время, Гаврила взревел снова в свою берестяную трубу и в чуткой тишине, там, за оврагом, послышался чуть слышный треск сухих сучьев: то, приняв вызов, шел он на смертный бой с врагом невидимым, но ненавистным…

— А вдруг все это обман? — ослепительно яркой ракетой взорвалась в мозгу Сергее Ивановича новая мысль. — Обман и это письмо ее — ведь, он же не знает ее почерка! Может быть, это совсем и не она писала… — и все это вмешательство старой схимницы, и это близкое будто бы пострижение, все?! Что, если она ждет только случая, чтобы дать ему знать о себе, вырваться хотя к старой сосне только, позвать на помощь?!

Снова сзади вызывающе заревел Гаврила. Треск ветвей был уже совсем недалеко, у самого края глухого оврага. Тишина точно вся напружинилась, затаилась точно вся лесная пустыня, но Сергей Иванович не слышал уже ничего: и лес, и могучий зверь, ослеплено идущий на смертный бой с предполагаемым соперником, и Гаврила, и тяжелый штуцер на коленях, все разом пропало. Новая яркая надежда опьянила его и заставила все забыть… Гаврила ухнул в сторону, тише, как бы уходя, но тот, слепо идущий во мраке на страдание, может быть, на смерть, уже не допускал отказа от боя, взревел яростно и, высоко подняв свою массивную с раскидистыми рогами, голову, прекрасную во всем своем безобразии, уверенно и красиво шел на врага — близко, совсем близко… Но Сергей Иванович не слышал уже ни сухого хруста сучьев под могучими ногами разъяренного зверя: как мог он позволить так одурачить себя?! Ведь, она, вероятно, измучилась вся, ожидая его помощи! Радость, спасенье, счастье, все, может быть, в его руках, а он пришел в отчаяние, опустил руки и столько времени упустил, ничего не предпринимая!.. Потрясенный, он нервно сунул руку в боковой карман, где всегда лежали наготове папиросы, и чиркнул огнивом. Момент тишины и вдруг по лесу точно вихрь понесся, с шумом удаляясь, а сзади раздался, полный бесконечного отчаяния, крик:

— Сергей Иваныч… да что же вы это? Да разве так можно?!

Он пришел в себя.

— Извини, брат… Я задумался… — неловко пробормотал он. — Я… пойду…

И, не дожидаясь ответа, он неверными шагами пошел в лес, к монастырю. Растерянный, огорченный, испуганный, Гаврила не посмел последовать за ним. А Сергей Иванович, как только остался один, сразу точно проснулся: Боже мой, да ведь это только тысяча первая надежда, это бред! И зачем он туда идет? Кончено — кончено… И никаких поездок никуда не надо: от себя никуда не спрячешься… Пулю в лоб и конец…

А Ваня? А старик?

И бессильными ногами, полный тоски, он шел знакомой дорогой к дому, слушая безнадежный рэквием истекающей кровью души… Начался сильный дождь, но он не замечал его… Вот засветились уже, освещая мокрые деревья, огоньки усадьбы… Уныло подошел он к калитке и в белом снопе света, падавшего из столовой в сырой мрак, увидал какую-то закутанную, мокрую фигуру. Он удивился…

— Кто это? — строго спросил он.

Молчание.

Он схватился за карманный электрический фонарик — на него с измученного бледного лица смотрели полные страдания, мольбы и любви глаза… Ему показалось, что он с ума сходит.

— Нина?! Ты?

Рыдая, она бросилась ему на шею…

Через несколько минут лесники уже запрягли ему Буланчика. Гаврила предложил-было ему себя в кучера, но он, возбужденный, сумасшедший, только руками замахал: нет, нет, он сам!.. И как был, в шведской куртке и высоких сапогах, засунув халат под сиденье, он вскочил в тарантас и скрылся под дождем во мраке. Никто не заметил, что на опушке леса он остановился, кого-то посадил, бережно укутал в халат и Буланчик, поглядывая чутко по сторонам, потащил усердно тарантас дальше…

— Беда, Марина… — вздыхал Гаврила, переобуваясь. — Не в себе барин. Господи помилуй: бык во, а он за папироску! Беспременно свихнется…

— Посиди вот еще в лесу и ты свихнешься… — зевая, сердито отвечала Марина. — И разве ты не сумашедчий? Только и есть в голове, что пичужки всякие да собаки… Ох глазыньки мои на вас, лешманов, не глядели бы!..

Тяжелые тучи все клубились над тихим «Угором» и жизнь людей билась в каком-то душном тупике. Лев Аполлонович, под предлогом нездоровья, почти не выходил из своего кабинета, где он все решал никак не решающиеся вопросы, которые поставила перед ним жизнь тогда, когда особенно хотелось прожить последние годы на земле спокойно и уединенно.

Мучился и Андрей мукой безвыходной: уехать? Бесполезно: как и летом тогда, вся его душа, все равно, осталась бы здесь и, вероятно, он долго не выдержал бы разлуки и снова прибежал бы сюда, тем более, что чрезвычайная страстность Ксении Федоровны очень пугала его: в порыве страсти она могла наделать Бог знает чего. Не раз и не два пробовал он забыться в своей поэме «Колокола», но из нее решительно ничего не выходило: эта новая сказка об Адаме и Еве как-то не завершалась. Им, очевидно, не хватало животной непосредственности их прародителей, чтобы жить солнечной жизнью полевых лилий и птиц небесных. Их жизнь выходила пресна, травяниста и бездушна. И становилась все яснее мысль, что в глубокой основе человеческого счастья всегда должна лежать как-то трагедия, а трагедия жизни человеческой создается людьми. И, как это было и в старом мифе об Адаме и Еве, и в его поэму стучались уже смутные образы человеческие — и в особенности почему-то образ Лизы, которая так очевидно была чем-то огорчена в ее последний приезд в «Угор» осенью, — и нестройными еще толпами рвались они на опустошенную по капризу поэта землю, чтобы снова создать в ней жизнь, в которой неотделимо переплеталось бы светлое с темным, прекрасное с безобразным, нежное счастье с горячими слезами, корчами страдания и даже кровью. И часто долгими часами сидел он над своей рукописью, исчерченной и перемаранной и, точно загипнотизированный, не отрываясь, созерцал прекрасно исковерканную страстью маску, которая была изображена на обложке трагедий Эсхила…

И заметно изменялась в борьбе с собой, с Андреем, с мужем, с роком Ксения Федоровна. Это была уже не торжествующая победу женщина, а покорно затихшая, иногда даже безвольная жертва и все ее дерзкие словечки, которыми она раньше сыпала, как горячими углями, теперь были похожи на привядшие цветы, которыми она сама усыпала свой путь к жертвеннику страсти, куда, покорная, она шла на закланье. И дерзких словечек этих становилось все меньше и меньше…

Была темная, почти черная, бархатная ночь, вся усыпанная алмазной пылью искрящегося неба. Андрей сидел у своего стола и машинально рисовал на полях своей рукописи женские головки. И вдруг в окно что то легонько стукнуло — точно кто бросил в него снизу ветку. Он наклонился во мрак, но было так черно, что он ничего не мог разобрать.

— Выйди ко мне… — низким грудным голосом, от которого он весь затрепетал, сказала невидимая Ксения Федоровна.

Он выпрямился, заколебался, — было совершенно ясно, что делать этого не следует, но страх за нее победил и он неслышно спустился в сад.

— Я не могу, не могу, не могу! — сразу бурно бросаясь ему на шею, залепетала она. — Я не могу! Лучше умереть…

— Но выхода нет… — страстно прижимая ее к себе, сказал он.

— А я не могу больше! — прижималась она к нему беззащитно. — Он… да, он необыкновенный, благородный человек… и я понимаю, что ты не можешь… не должен… поступать иначе, как ты поступаешь… но что же делать, если я не могу?! Может быть, нам с тобой бежать? Подумай: мы молоды и вся жизнь перед нами, такая широкая, такая упоительная… И сколько всяких возможностей! А теперь здесь, в этой дыре — ведь это только медленное умирание…. И для него это, может быть, было бы лучше, и для нас: по крайней мере сразу…. Или — расстаться?… — пролепетала она растерянно и тут же в ужасе схватилась за голову. — Нет, тогда лучше в Старицу!..

Они незаметно подошли к старой беседке. Над ними в черной тьме смутным пятном белел Перун. И стоял старый парк, как заколдованный…

И снова, и снова, лаская один другого и страстно, и боязливо, повторяли они себе все, что каждый из них в отдельности и оба вместе повторяли себе уже тысячи раз: если бы даже он и не был приемным отцом, и то разбить так чужое гнездо было бы тяжело, но он был приемным отцом. Но что значит приемный отец? Ведь тут, в конце концов, гипнотизирует и страшит только слово отец. Но какой же он отец? И по крови, и даже по имени он совсем чужой человек. Да, но в то же время что-то ясно и властно говорило, что он совсем не чужой человек, что он, действительно, почти отец, что чрез его честь, чрез его, может быть, жизнь переступить они не имеют права ни в каком случае… И Андрей невольно отметил, что Ксения Федоровна совсем уже не говорить больше о том, что он стар, а она молода, не говорить о своем праве на счастье, не говорить о том, что она ничего не боится. Точно переломилось в ней что и точно страсть пошла в ней каким-то новым, мучительным путем. И жалость к ней — самое опасное — примешивалась к его безмерной любви и терзался он бессильными муками, которые были нестерпимы и был в которых такой сладкий яд, что не было сил от него отказаться…

Ночь — и эта! — не принесла им ничего, кроме еще более обостренного сознания, что выхода нет, что — думал Андрей и это было нечто новое, — и то уже, что они делают, встречаясь тайно для слез, поцелуев и слов безнадежных, уже есть, если не преступление, то ложь. И Андрей почувствовал, что Ксения Федоровна — она как-то сразу вся затихла, — как-то собралась вся в себя точно для прыжка приготовилась, точно решилась на что-то новое и большое.

— Нет, я больше не могу, уже действительно не могу!., — тихо, но решительно сказала она. — Прощай, милый, любимый!..

И они расстались….

И, когда, как всегда неспавшая, Варвара уловила настороженным ухом — оно у нее всегда было, как и вся душа, настороже, — едва слышный шелест платья возвращающейся к себе Ксении Федоровны, она чуть слышно прошептала испуганно и точно злобно: «что делают… что делают…» Горбунья была уверена в том, что все грани они уже перешагнули и что, мало того, все это люди делают вполне добровольно. Слышала этот тихий шелест и Наташа и, обливаясь горячими слезами, она кусала подушки — только бы как не закричать… И Лев Аполлонович слышал осторожные, крадущиеся шаги Андрее наверху и не знал, что думать: немыслимым казалось ему, чтобы гордый и чистый Андрей его — да, да, его Андрей, сын его дорогого друга, заменивший ему погибшего сына, — пошел на преступление, но с другой стороны опыт прожитой жизни говорил, что в угаре страсти возможно все. И опять просидел он у стола всю ночь в кресле, и опять мучили его страшные кошмары всю ночь, и опять мертвая зыбь мертвых мыслей безрезультатно катилась в его душе…

У Ксении Федоровны тоже до самого рассвета горел огонь. Она что-то все писала, перечитывала, рвала и опять писала. Лицо ее было бледно, зло и решительно. Видно было, что она берет разбег для какого-то большого, головоломного прыжка.

В обычное время из кабинета Льва Аполлоновича раздался звонок и горбунья, значительно поджимая губы, внесла ему чай.

— А тут Липатка Безродный карасей с Исехры принес, барин…. — сказала Варвара, степенно складывая руки на животике. — Только я брать не хочу: хоша карась и крупный, хороший на вид, но только рыба с Исехры всегда маленько болотом отдает…

— Ну, это там как хотите… — рассеянно отвечал Лев Аполлонович, чувствуя разбитость и крайнюю усталость во всем теле.

— И говорил Липатка, что схиномонахиня мать Афросиния наказывала вам бесприменно быть у нее севодни после поздней обедни по очень важному делу….

— Мать Ефросиния? Через Липатку? — поднял слегка брови Лев Аполлонович. — По важному делу? Что же, разве не могла она написать мне? Тут что-то не так…. Он здесь?

— На кухне. Дожидается….

— Пошли его сюда…

— Слушаюсь….

Через три минуты в дверях кабинета робко остановился Липатка, серый, корявый, со смущением в диких лесных глазах.

— Тебя прислала мать Евфросиния? — спросил Лев Аполлонович.

— Да… То-ись не мать Афросинья, а Шураль, перевошик… — косноязычно спотыкаясь, с усилием заговорил Липатка. — Иду я это мимо землянки его, а он поклоны перед образами бьет. Ты, говорит, куда это, Липатка? Я инда спужался: никто николи слова от него не слыхал, а тут вдруг заговорил! К угорскому барину, говорю, иду, рыбу несу… А он эдак словно задумался маленько, а потом и говорить: скажи, грит, угорскому барину, что мать Афросиния, грит, его к себе по важному делу сегодня, грит, требоваит… Что бесприменно, грит, сегодни… Она, грит, мне велела сбегать да, грит, перевоз мне покинуть не на кого, а то, грит, люди серчать будут, коли на берегу ждать кому придется… Ты ему, грит, передай, как я тебе сказал, грит. Ну-к што, говорю, передам, чай мне не трудно…

Лев Аполлонович с недоумением слушал.

— Ну, вот возьми это себе за рыбу… — сказал он, подавая Липатке целковый. — И скажи там, что буду…

Липатка даже перепугался: целковый! И, нелепо кланяясь и за все задевая, он на цыпочках прошел на кухню, сдал рыбу недовольной Варваре — она осуждала эту невыгодную покупку, — и сильными и ловкими ногами своими зашагал к Устью.

Целый целковый отвалил — вот так барин! Чести приписать… И он сладко предвкушал, как он сейчас за его здоровье раздавит полдиковинки…

И Лев Аполлонович тотчас же после завтрака, смутно тревожный, поехал в монастырь: ему чудилось что-то зловещее в этом странном послании…

— Э-эй, паром! — повелительно крикнул Корней на монастырский берег. — Жива!

Из землянки Шураля показалась пожилая, крепкая, как мужик, мать Софья, монахиня, которая иногда сменяла Шураля на перевозе, когда тому нужно было отлучиться куда. Мужики звали ее «мать Софья Премудрая» и боялись ее, как огня. Чуть что не так, мать Софья, не говоря худого слова, — это было ее любимое присловье — так отделывала мужика, что тот в другой раз и ехать на монастырский перевоз не осмеливался, а переправлялся под Устьем. И без всякого стеснения мать Софья обирала с проезжих семитки и пятаки: бес гортаннобесия владел ею издавна и никак не могла она совладать с ним. И селедка с лучком, и малиновое варенье, и копчушки эти маленькие, и халва ореховая, и многое другое составляло предмет постоянных мечтаний матери Софьи.

Через десять минут паром тупо ткнулся в берег и Корней осторожно свел свою пару на дощатый помост.

— А где же Шураль? — спросил мать Софью Лев Аполлонович.

— Отлучился куда-то, батюшка… Не знаю… — отвечала та. — Меня вот заместо его потрудиться поставили…

Переехав через Ужву, Лев Аполлонович пошел пешком в крутую монастырскую гору. С высоких деревьев сыпался последний золотой лист. И серо, и низко, и грустно было осеннее небо…

Прозвонили уже «к достойне», когда Лев Аполлонович вошел в церковь. Служба сразу захватила его встревоженную последними событиями душу и тишина, полная бездонной грусти, спустилась на нее. И Лев Аполлонович начал молиться тепло и проникновенно…

Он и не заметил, как кончилась обедня. Богомольцы, шаркая ногами и сдержанно покашливая, двинулись к выходу. «К Тебе прибегааааем…» торопился с молебном в глубине церкви уставший хор. На паперти нищие жалобно просили о подаянии… Лев Аполлонович нагнал схимницу:

— Вы изволили выразить желание видеть меня, мать Евфросиния? — почтительно осведомился он.

— Я? — удивленно уронила схимница, подняв на него свои скорбные, тяжелые глаза. — Нет…

— Но… — удивился Лев Аполлонович.

Он с удивлением огляделся: народ, вышедший из церкви, не расходился, а становился широким кругом неподалеку от лестницы храма. А запоздавших богомольцев, которые, крестясь, выходили из церкви, Шураль, перевозчик, в новых лапотках, с ореховым подожком и с холщовой сумочкой за плечами, совсем как странник, останавливал:

— Не уходите, православные, сделайте милость… Обождите маленько… Дело до вас всех тут есть… Постойте маленько…

И все, удивленные и этой просьбой, и тем, что он заговорил, становились в круг и, ничего не понимая, недоумевающе переглядывались. Наконец, Шураль, быстро оглядев всех, истово перекрестился и, весь бронзовый, точно опаленный, с ярко сияющими глазами и крепко сжатыми челюстями, решительно шагнул навстречу Льву Аполлоновичу:

— Честь имею явиться, ваше высокородие: бывший матрос с крейцера «Пантера» Юфим Омельченко… — вытянувшись, обратился он к Льву Аполлоновичу и было слышно, как звякнули его вериги. — Имею сделать вашему высокородию важное донесение…

Пораженный, Лев Аполлонович вгляделся в бородатое, бронзовое, исхудалое, какое-то точно иконописное лицо и сквозь эти опаленные, обострившиеся черты проступило что-то смутное, давно забытое: то молодое, наивное, полное жизни лицо, которое он еще недавно видел во сне.

— Говори… — сказал Лев Аполлонович, чувствуя, что и его охватывает волнение.

Богомольцы, вытягивая шеи, беспорядочно надвинулись ближе. И было что-то неприятное в этих жадно ожидающих глазах их, в этом стадном, тупом любопытстве…

— Признаете ли вы меня, ваше высокородие? — спросил Шураль тихо. — Я ведь недолго под вашим начальством на крейцере служил, ваше высокородие… И трех месяцев не выслужил и ушел в бега…

— Почему? — строго спросил Лев Аполлонович, в котором вдруг проснулся былой командир «Пантеры».

— Дюже тяжко на судне было, ваше высокородие, уж вы извините… — отвечал Шураль. — Я человек степной, вольный, а крейцер-то был для нас все одно, что клетка для птицы… Ведь, живые люди все, ваше высокородие, а на службе, извините, не только лишнего не скажи, а и не подумай… Только одно и знали, что «так точно»… И бывало, идете вы по крейцеру-то, — уж извините, ваше высокородие, — так у всей тысячи человек ноги трясутся: пронеси только, Господи… Ну, другие, которые посмирнее, терпели, а я ушел…

— Постой… — остановил его Лев Аполлонович. — Ты скажи мне прежде всего, для чего тебе нужно было вызывать меня сюда? И для чего собрал ты тут народ?

— Об этом речь впереди, ваше высокородие… — отвечал почтительно Шураль. — Дозвольте все по порядку… Я понимал, ваше высокородие, что вся эта строгость для пользы дела… я видел, ведь, что и себя вы не жалеете нисколько, — не то, что иные протчие командеры… И здесь вот, кого ни спроси, все в один голос скажут: строг угорский барин, но справедлив и милостив… Да… Я это очень понимал, ваше высокородие, а все таки вытерпеть не мог, потому сызмальства я к степи, к своей воле привык. Ну, как убег я, показаться домой мне было уж нельзя и я забосячил — вместе с голотой этой всякой беспашпортной: их тысячи, ведь милиёны, по Расее шатаются, где день, где два, сегодня сыт, а завтра голоден… И озлобился я, ваше высокородие: потому такие же ведь люди, а житье им горе-горькое… Оно, правда, многие от себя страдают — больше все через пьянство, — ну, я так полагаю, что ко всякому человеку жалость иметь надобно, ваше высокородие… И вот болтался я раз в Сухуме городе, от небилизации против японцев прятался и вдруг вижу, в бухте «Пантера» якорь бросила. А вечером как-то с матросами я повстречался и рассказывали мне они, что был у их на борту бунт большой и что военный суд расстрелял восемь человек. И были все матросы как бы вне себя. И загорелся я, ваше высокородие, так что хошь на нож… Ваше высокородие, дело прошлое, но вот, как перед Истинным — он широко перекрестился на церковь и вериги его звякнули, как кандалы, — вы, человек справедливый, в том деле поставили себя неправильно. Ваше высокородие! — стукнул он себя кулаком в грудь и опять звякнули его вериги, — на убой гнали нас тогда тысячами и не знамо за что, и не по совести вели войну правители наши, и народ возроптал по закону, по Божьему. Ведь, и мы живые люди, ваше высокородие, ведь, и нам больно бывает… И вы, человек справедливый, заместо того, чтобы поддержать народ в правде его, вы восемь человек расстрелять приказали!.. И загорелся я… И сговорились мы с матросами, чтобы сосчитаться с вами за кровь народную, невинно пролитую, и когда ваш сын с патрулем шел два дня спустя за городом, я… я… из колючки… я убил его… — едва выговорил он и, чуть звякнув веригами, поднял руку просительно и быстро добавил: — Подождите, ваше высокородие: я кончу, тогда вы и прикажете связать меня… и отправить… Дайте только докончить: я не сбегу… я сам же пришел к вам, чтобы повиниться… Да… Ударился я на Волгу… А там тоже народ крепко зашумел: потому и теснота там в земле большая — все помещики под себя забрали, — и всех война с японцами прямо на дыбы подняла: тысячи народику положили, а кроме страмоты на весь свет ничего не получилось… И попал я как-то по заходу в одно село большое, Хороброво прозывается…

Мать Евфросиния вздрогнула, выпрямилась и остановила глаза на Шурале.

— Да… И как раз и там народ взбунтовался… — продолжал Шураль. — И я стал с народом за одно… И прослышали мы, что на село к нам казачишки эти посланы — здорово они в ту пору над народом озорничали, разбойники… Ну, и порешили мы всем миром посчитаться с ними. И вот, как стемнело, разбились мы на две партии: одна должна была усадьбу княжескую громить идти, а другая собрала со всего села бороны железные и зубьями вверх стала выстилать ими улицу, к въезду, откуда казаки скакать должны были… Ну, как дали нам знать огнем из степи дозорные наши, что казаки близко, идут, ударили мы на селе в набат и зажгли усадьбу княжескую. Казаки — а ночь была темная, хошь в глаз коли, — во весь апорт спасать усадьбу кинулись, налетели в темноте на бороны и, почитай, все перекалечились, а какие и душу Богу отдали тут же, на зубьях… А мы тем временем на усадьбе дело делали… — обращаясь уже больше к матери Евфросинии, в глубоком волнении продолжал Шураль. — На шум сперва выбежал князь и я… и я… тут же топором голову ему рассек… а другие завалили все двери и… зажгли… а под окнами с вилами и топорами стали… И слышали мы, как… кричали в доме… в огне… дети княжеские…

— Так это… был ты?… — задохнулась, вся белая, схимница.

— Я, матушка… Только погодите… — опять поднял он руку. — Я же сам пришел к вам… Да, и бросился народ… много тогда промежду нас пьяных было, и то надо сказать… — все ломать и жечь… овец тонкорунных в огонь табунами загоняли… жеребцам кровным глаза выкалывали… бугаев дорогих так, зря, порезали всех и побросали… И от села к селу и пошло, и пошло — пока не залили пожара кровушкой народной. Мне уйти удалось, ну… не на радость только: кровь пролитая, как ржа, ела душу мою и ни в чем не находил я себе спокою… И вот потянуло меня сюды… поближе к вам, кого так изобидел я… и жил вот я тут, в нищете… в трудах… и молился, но не нашел себе спокою ни в чем, пока, наконец того, не повелел мне Господь идти к вам и повиниться во всем…

И, звеня веригами, он рухнул на колени и поклонился схимнице до земли. Она едва на ногах держалась и была бела, как снег.

— Матушка, прости меня, окаянного… — задохнувшись во вдруг поднявшемся рыдании, проговорил Шураль. — Прости ради Христа… И не затем о прощении прошу я, чтобы ты никому не говорила о грехе моем, — нет, вяжите меня, везите в острог, я пострадать хочу… Ну, только ты первая сними с меня грех кровавый…

Судорожно сжав сухие руки, схимница свинцовыми глазами, из которых падали на черную мантию крупные слезы, долго смотрела на икону Богоматери над папертью — семь мечей было воткнуто в сердце ее… — и, наконец, обернулась к Шуралю и низким, прерывающимся голосом тихо проговорила:

— Бог простит… А я… я… тебя прощаю…

Рыданья снова бурно подняли грудь Шураля и он ударил головой в ноги Льву Аполлоновичу.

— Ваше высокородие… ради Христа…

— Встань! — повелительно сказал Лев Аполлонович, весь бледный, чувствуя себя во власти какой-то огромной силы. — Встань!

И, когда Шураль, повинуясь, звеня веригами, поднялся, Лев Аполлонович, твердо глядя ему сияющими глазами в глаза, проговорил:

— Не только я прощаю тебя в грехе твоем, но… сам прошу у тебя… у всех… прощения…

И он твердо протянул своему бывшему матросу руку.

Тот быстро спрятал руки за спину.

— Не смею, ваше высокородие… — с дрожащей челюстью едва выговорил он.

— Я прошу о прощении! — новым, высоким, странно звенящим голосом крикнул, не опуская руки, Лев Аполлонович. — Понял? Как же ты… можешь?

Шураль несмело, плача, протянул корявую, натруженную руку Льву Аполлоновичу и тот, восторженно испуганный каким-то ярким светом, вдруг залившим всю его душу, притянул его к себе и крепко обнял, и отвернулся, и судорожно всхлипнул… И странно: что-то теплое и светлое пробежало по затаившейся толпе богомольцев. Лица людей согрелись, просветлели, очеловечились… Шураль хотел-было так, как он обдумал это еще в землянке, сказать, чтобы его вязали и отправили, куда следует, но он вдруг с несомненностью почувствовал, что сказать теперь этого нельзя. И он нерешительно спросил:

— Как же прикажете мне… поступить теперь?

— Поступай так, как ты сам находишь лучше… — отвечал старый моряк. — Тебе виднее…

— Мать Афросинья… — тихонько позвал Шураль скорбно задумавшуюся схимницу.

— Что? А, да… — очнулась она. — И я скажу: поступай так, как велит тебе совесть…

Шураль, потупившись, задумался.

— Так я пойду, заявлюсь… — вдруг решительно тряхнул он головой и лицо его неудержимо просияло.

Шураль снова земно поклонился сперва им обоим, а потом потрясенной толпе и, не подымая глаз, точно боясь расплескать что, поднялся.

— Не надо ли тебе денег на дорогу? — справившись с собой, проговорил тихо Лев Аполлонович.

— Нет, покорно благодарю, ваше высокородие… — дрогнул голосом Шураль. — Ничего не надобно… Так лутче… Бог там сам укажет место всему… По крайности, душе спокой я нашел…

Шураль еще раз низко поклонился на все четыре стороны и мягким спорым шагом направился по дороге в город.

Народ точно проснулся и возбужденно и радостно загалдел. Некоторые отошли от толпы в сторону, думали что-то, молчали и глаза их напряженно сияли…

— Здравствуйте, барин! — поклонился Льву Аполлоновичу белобрысый парень. — Меня Марья Стегневна к вам было послала, — вот как хорошо потрапилось, что я вас здеся встретил…

— А-а… — ласково отвечал Лев Аполлонович, признав Митюху, работника Бронзовых. — В чем дело?

— Так что хозяин наш Петр Иваныч приказал вам долго жить…

— Как?! — встрепенулся Лев Аполлонович. — Когда?!

— В ночь. Ударом… С вечера такой веселый был, чай с Марьей Стегневной пил, все, как следоваит, а в ночь и преставился… — сказал Митюха. — Сичас я на полустанок гонял, телеграм Лексею Петровичу подал, а оттедова сюда вот хозяйка велела заехать насчет псалтыря, а потом к вам наказывала побывать, чтобы на панифидку вас звать…

— Конечно, конечно… Кланяйся Марье Стегнеевне и скажи, что буду…

Он простился с Митюхой и, взволнованный вестью о смерти Петра Ивановича, сел в свою старенькую коляску и спустился к перевозу.

Мать Софья Премудрая переправила Льва Аполлоновича на тот берег и, получив от него двугривенный, все низко кланялась ему и благодарила. А он, снова сев в коляску, все повторял себе слова Шураля: Бог сам свое место всему укажет… Да, да… — подумал он радостно. — Весь секрет в том, чтобы ни о чем не заботиться, а только свое дело исполнять… А в чем мое дело, теперь я знаю наверное: в жалости, в сострадании, в любви, в милосердии…

И снова все его существо залил радостный и пугающий свет и он должен был собрать все свои силы, чтобы не заплакать от умиления. И всегда торжественное известие о смерти — в котором всегда кроется напоминание о смерти своей, — придавало и этому свету, и этому умилению углубленное и торжественное значение.

«Как все сразу стало ясно, просто и легко!» — думал он. — Вот он сейчас приедет домой и позовет их обоих, и скажет им мягко и ласково, что он им и не судья и не враг и что они могут поступать, как находят лучше… И в голове его сами собой складывались эти новые, мягкие, ласкающие слова и из взволнованной души все просились горячие слезы безграничной радости. Как все просто, как хорошо, как легко — только свести к нулю себя! И нет, второй раз так, как поступил он тогда на «Пантере», он уже не поступит и крейсера не взорвет! Не дисциплина, не порядок, не честь, не слава, не государство, — сострадание, вот в чем суть жизни! Со-страдание — повторил он вполголоса внимательно, — страдание с кем-нибудь вместе… Какое прекрасное и какое неверное слово! Как только является со-страдание, так разом превращается оно в этот ослепляющий свет радости…

Коляска остановилась у крыльца. Горбунья Варвара, степенно уложив ручки на животике и как-то особенно значительно поджимая высохшие губы, тихо доложила:

— А барыня уехадчи в город, барин…

— Когда? — не понял сразу Лев Аполлонович. — Зачем?

— Сичас же вслед за вами уехали… — пояснила Варвара. — Иван, сторож, тарантас им запрег… Говорили, что дня на три, на четыре в город…

Лев Аполлонович прошел в кабинет и сразу на темно-зеленом сукне стола увидал белый квадратик конверта. Письмо было от жены. Он разорвал душистый конверт, вынул бумагу и прочел:

«Лев Аполлонович, я больше не могу жить с вами. Я уезжаю совсем, Не ищите меня — это бесполезно и ни к чему не поведет. Благодарю вас за все доброе, что вы для меня сделали. Но — прощайте навсегда…

Ксения».

Поздно ночью Сергей Иванович привез Нину в Древлянск и, так как никаких бумаг у нее не было да и вообще первое время хотелось избежать всякой огласки и шума, то сразу же встал вопрос: куда же ему с ней деваться? И сразу же сам собой получился ответ: да, разумеется, к Юрию Аркадьевичу Утоли-моя-печали… Было поздно, около часу, было совестно тревожить старика, но что же делать? Не оставлять же ее, иззябшую и уже перепуганную, на улице… Они подъехали к дому учителя — на их счастье в окне светилась еще лампа. Сергей Иванович легонько постучал в окно и тотчас же в форточку послышался добрый голос старика:

— Ну, кого там Бог принес?

Он совсем не был удивлен позднему гостю: к нему шли и ехали со всех сторон и во все часы дня и ночи. Но, когда из смущенных объяснений Сергее Ивановича он узнал, в чем дело, он значительно вытянул губы и покачал головой:

— Нда… Это надо обмозговать… — пробормотал он, но тотчас же спохватился: — Во всяком случае въезжайте на двор… или нет, лучше вот как: спутница ваша переночует у меня — у меня как раз комната сына свободна, тепло и уютно, — а вы уж поезжайте ночевать на постоялый, что ли… Так будет поскладнее, голубчик…

Сергей Иванович быстро устроил смущенную и взволнованную Нину в комнате Константина Юрьевича.

— Ну, а теперь подите-ка сюда, батенька… — позвал его к себе старик. — По-стариковски вижу я, что надо нам крепко совет держать, а для того, чтобы держать его толком, вам уж придется выложить мне все. Так-то… И потому садитесь и, что можно, рассказывайте…

Рассказывать, собственно, было нечего: все было, как на ладони.

— Тэк-с, тэк-с… Номерок довольно сурьезный, я вам доложу… — говорил старик задумчиво. — Но ясно одно: если вы не хотите скандала, если вы не хотите, может быть, даже потери места, то, конечно, о немедленной женитьбе и речи быть не может. Нужно, чтобы она пожила на свободе некоторое время, пока ее выход из монастыря попризабудется, а там можно и жениться будет. Но жениться, так сказать, на монахине — дело немыслимое…

Сергей Иванович — хотя сердце его и требовало решений героических, а там хоть трава не расти, — понял, что старик прав.

— Согласны? Затем пункт второй: где же пока пристроить вашу невесту? Вы говорите, что Ахмаровы ближайшие родственники ей? Знаю их и думаю, что с ними нам каши не сварить: люди помешаны на своем высоком роде и нос держат высоко. Взять меня? Рад бы всей душой, но мое положение педагога обязывает меня к большой осторожности: начальству это может не понравиться. И потому, может быть, следует нам утречком постучаться к нашим толстовцам, к Павлу Григорьевичу. Он живет хоть и серо, и неуютно, и с большой натугой, но человек он совсем свободный и ни с чем и ни с кем не считается… А там видно будет…

Так и порешили. И Сергей Иванович, горячо пожав руку старика, поплелся на постоялый двор Морозихи на Дворянской, где он всегда оставлял свою лошадь при редких приездах в город. Там, в жарко натопленной и закопченой комнате для приезжающих он продремал до утра и к восьми, по уговору, был у Юрия Аркадьевича. Нина давно уже встала, тихо как мышка, прибралась в своей комнатке и теперь сидела, взволнованная, у окна в ожидании решения своей судьбы. Горячо и стыдливо она обняла своего возлюбленного и, вся вспыхнув, торопливо отстранилась от него, когда за дверью послышался предупреждающий кашель старика. И поговорив немножко и нескладно. — все были смущены, — Сергей Иванович с Юрием Аркадьевичем направились к Павлу Григорьевичу, который жил совсем недалеко.

В неуютной, неопрятной, нестерпимо унылой столовой, полной невоспитанной, горластой детворы, вкруг нечищеного самовара тотчас же началось совещание, в котором приняла участие и жена Павла Григорьевича, Вера Александровна, худосочная, неопрятная женщина с жиденькими волосенками и дурно пахнущим ртом. Основные положения супругов — они были удивительно единогласны, — были очень ясны: с одной стороны нужно, конечно, помочь ближнему, — раз, важно вырвать молодую душу из монастырского застенка — два, но с другой стороны Сергей Иванович, поселяя Нину Георгиевну у них, имеет в виду, главным образом, сочетаться с ней в близком будущем законным браком….

— То есть, другими словами, оказывая ей приют у себя, мы тем самым будем сознательно способствовать законному браку, то есть, укреплению тех суеверий, которые так угнетают человечество… — подняв на гостей свои унылые, унылые глаза, резюмировал Павел Григорьевич.

— Да… — кивнула головой Вера Александровна.

— И потому с очень большим сожалением, верьте, но мы должны в вашей просьбе вам отказать, — заключил Павел Григорьевич. — Ибо, поступить иначе значило бы прежде всего нарушить свои принципы, которыми мы так дорожим…

— Но вы сами-то венчаны, ведь? — спросил Сергей Иванович, с любопытством глядя на них обоих.

— Да. Но это было сделано тогда, когда мы оба блуждали во тьме, как и все… — отвечал Павел Григорьевич.

— Идем, Сергей Иванович, время-то не ждет… — сказал старик, поднимаясь с тихим вздохом.

— Извините, что побеспокоили… Ффу! — пыхнул он, когда оба снова вышли на улицу. — Ну, я вам доложу… Чисто вот я из бани, с горячего полкá, право… Ну, вот что… — вдруг легкомысленно решил он. — Пусть Нина Георгиевна остается у меня, вот весь и разговор: у меня есть свободная комната — скажу, что сдал, ничего не подозревая, только и всего… В глазах архиерее я, все равно, человек пропащий: «Русские Ведомости» читаю, на стене портрет Толстого висит да опят же на днях и схватка опять с ним — вот, прости, Господи, балда! — из-за подновления фресок была… Так что тут, все одно, хуже уж быть не может… Ну, а если начальство гимназическое очень уж привязываться будет, — наплевать, голову не снимут же, Господи помилуй… Ничего, как-нибудь обойдется дело… Так, значит, на первое время приютом вы обеспечены, а там что Бог даст… Идите и скажите это Нине Георгиевне, а мне на урок в гимназию поспевать надо…

Сергей Иванович едва удержался, чтобы тут же на улице не обнять милого старика. И долго и крепко жал он ему руку…

— Ну, ну, ну… — протестовал тот сконфуженно. — Надо же войти в положение, Господи, помилуй… Ну, я буду к двенадцати…

И он потрусил-было в гимназию, но сейчас же обернулся:

— Погодите-ка, как это он сказал? Содействовать несчастному положению человечества или как? Не удерживает моя старая голова этого и шабаш!.. Ну, прощайте, до двенадцати…

Мать Евфросиния не только не предприняла никаких мер для возврата Нины в монастырь, но, наоборот, все свое влияние и все связи употребила на то, чтобы сделать ей путь в новую жизнь полегче и поглаже. И только в одном она осталась тверда: чтобы между сумасшедшим поступком девушки и свадьбой был промежуток, по крайней мере, в полгода. Ахмаровы и говорить даже не захотели об этом деле и Нина осталась пока что у Юрия Аркадьевича, почти никуда не показывалась, а Сергей Иванович то и дело стал теперь являться с докладами к ревизору лесному, который жил в Древлянске. А от ревизора всегда можно было заглянуть и к Юрию Аркадьевичу на часок.

Весь точно оживившийся, окрыленный, он не замечал ни городской болтовни, ни того, что делается дома, а между тем на тихой усадьбе лесничего тоже назревали всякие события.

С наступлением осенней непогоды и холодов Дуняше стало уже трудно видеться со своим возлюбленным и очень скоро случилось неизбежное: Марья Семеновна изловила-таки свою помощницу и воспитанницу на недозволенном. И на другой же день после обеда, когда Петро, будто по делу какому, крутился около кухни, она вышла на крыльцо.

— Ну-ка, ты, прискурантик… — тихо, но значительно позвала она его. — Пойди-ка сюда…

Петро сразу струхнул и покорно пошел за домоправительницей, нервно покручивая свои золотистые усики и стараясь не громыхать сапогами. Марья Семеновна завела его в свою теплую комнатку с чудовищной постелью и массой образов и, сев сама и оставив его стоять, — она умела-таки garder les distances!.. — обратилась к нему:

— Ты это что с Дуняшей-то надумал? А? Бесстыжие твои глаза… Что, если вот возьму да хозяину скажу, а? Похвалят тебя, верзилу? Ты поиграл с девкой, собрал свое лопотьишко да только тебя и видели, а что с девкой будет, а? В пролубь?… Ишь, наел морду-то…

— Да помилуйте, Марья Семеновна… Да хиба я позволю себе… — заговорил Петро, весь в поту от смущения. — Да я с моим полным удовольствием хоть сичас под венец, а не то что…

— Так чего ж ты до сих пор-то думал? — крикнула Марья Семеновна сердито.

Петро опешил: он как-то, в самом деле, ничего не думал — счастлив, и ладно, а там что Господь даст…

— Да я, Марья Семеновна…

— Марья Семеновна, Марья Семеновна… — сердито передразнила она его. — Ты языком-то у меня не верти, а покрывай свой грех сичас же, а то я не знаю, что с тобой и сделаю… Не угодно ли: вокруг ракитова кусточка, по модному… У-у, идол несурьезный!

В крепких, хозяйственных руках Марьи Семеновны дело сразу закипело и было решено сыграть свадьбу еще до филипповок. И вот, когда раз Сергей Иванович, счастливый, прилетел из Древлянска — опять случилось важное дело к ревизору, — на стражу, он увидал, что вся усадьба полна народу — женского сословия, по словам Гаврилы.

— В чем тут у вас дело?

— А Дуняшин девишник справляем, Сергей Иванович… — весело отозвалась Марья Семеновна. — Уж не взыщите, сегодня пошумим немножко…

— С Богом, с Богом…

В жарко натопленной большой избе лесников было полно девушек — и мещерские тут были, и вошеловские, и с Устья, и луговские, все, к которым раньше Дуняша так ревновала Петро. Они расчесывали красивые темно-каштановые волосы ее, чтобы убрать ее голову уже на бабий манер, и пели старинную песню:

Дуня горько и искренно, от всей души, плакала.

Плакали, глядя на нее, и Марья Семеновна, и Марина, и все бабы, плакали и вспоминали свою молодость. И Сергей Иванович слушал издали печальную песню и думал: почему же так печальна эта предсвадебная песня? Как странно!.. Точно хоронят что… И впервые пронеслось душой его чувство, что и его жизнь с Ниной, может быть, не будет сплошным праздником, каким она представлялась ему теперь…

А Петро, прифранченный, напряженный, потный, неловко утешал Дуняшу, как того требовал обычай: «да будет тебе, Дуня… Да что ты?… Да полно…», но Дуняша, плача на голос, отвечала ему песней подруг:

И Марья Семеновна строго блюла, чтобы ни один из старых обычаев не был опущен и про себя отмечала все приметы, и приметы были, большей частью, очень хорошие… К венцу молодых благословил старый барин, Иван Степанович, а потом и Марья Семеновна, а когда свадебный поезд тронулся со стражи, вдруг пошел первый да такой спорый, снег и все были рады: самая верная примета — к богатству, к счастью… На Устье о. Настигай разом «окрутил» Петро с Дуняшей и, когда молодые вернулись на стражу, Марья Семеновна встретила их у порога и своими руками осыпала их и золотым зерном и душистым хмелем. И на веселый пир пришел не только молодой барин, но и старый, — он был, как всегда, тих, забывчив, но иногда как будто на некоторое время возвращался к окружавшей его жизни. Оба выпили за здоровье молодых, а на другой день, когда молодые явились к ним благодарить за честь, оба щедро одарили их, а Марья Семеновна, гордая тем, что все произвела в порядок, приняла у себя молодых с честью, напоила их чаем покуда некуда, но все же, когда они прощались, она не удержалась и пробурчала Петру:

— У-у, ты… прискурантик!

И с этого дня сразу легла пороша да какая!

Сергей Иванович усаживался уже в кошевку, чтобы ехать к ревизору посоветоваться на счет неправильной, по его мнению, расценки назначенных к рубке делянок, как вдруг из лесу выбежал Петро, потный, точно растерзанный и возбужденный до последней степени.

— Стой, стой! Сергей Иваныч, погодить!

— В чем дело? Что ты точно сумасшедший?

— Вылезьте из саней, сделайте милость: два слова сказать вам надо…

У него тряслись и руки, и губы, и все.

Сергей Иванович отошел с ним в сторону.

— Сергей Иваныч, а я ведмедя обложил… — едва выговорил Петро. — Неподалеку от Вартца, у оврага…

— Да что ты?!

— Вот сичас провалиться… И здоровай! Пудов мабуть на десять будет…

— Ну, молодчина… Хорошо заработаешь… Я сегодня же доложу ревизору…

Это был уже не первый медведь в Ужвинской Даче. Обыкновенно из вежливости Сергей Иванович докладывал об этом ревизору, но тот, — болезненный, слабый, уже в годах, — обыкновенно отказывался и Сергей Иванович брал зверя или один, на берлоге, или в тесном кружке приятелей-охотников. Но на этот раз, когда Сергей Иванович сделал доклад об этом ревизору, чахлому человечку, бывшему петровцу, а потому большому радикалу, тот сказал:

— Смотрите, берегите зверя пуще глаза! К нам собирается большая компания американцев — ну, из тех, что заводы тут хотят ставить… ну, с инженером Бронзовым во главе… И мы должны угостить их хорошей охотой. Большие дела они тут разводить собираются — просто замучил меня Петербург перепиской…

— Слушаю… — довольно кисло отвечал Сергей Иванович, очень ревнивый в деле охоты ко всем.

— А затем вот что… — несколько смутился ревизор. — Вы извините меня: вы знаете, как я ценю вас… Но… но в городе о вас болтают слишком уж много… Говорят, даже губернаторша хотела в дело ввязаться — а она большая приятельница с Елизаветой Федоровной, с великой княгиней, и тоже ханжа совершенно нестерпимая — да отговорили ее из-за схимницы… Я сам на это смотрю вот как… — сказал он, расставив пальцы перед лицом. — Но надо быть… поаккуратнее…

Сергей Иванович уважал своего начальника, знающего, толкового и честного человека, и потому, покраснев слегка, только сказал:

— Принимаю к сведению, Василий Ефимович…

Ревизор улыбнулся своей слабой улыбкой:

— Я очень понимаю вас, голубчик, но… в город надо ездить все же пореже… Ну-с, так какия неправильности находите вы в таксации назначенных на торги участков?

И потекли на Ужвинской страже тихие, серенькие, зимние дни. Марья Семеновна, узнав о бегстве Нины, теперь поняла все и очень боялась, как бы это не узнал Иван Степанович: зачем бесплодно волновать тихо угасавшего старика? Много времени проводила она в своей кладовке: то выстилала полки свежими газетами, то вносила какую-то кадочку, то ставила мышеловки, то пересматривала все свои запасы. И чего-чего тут не было: и рыжики — да какие! — и грузди, и капуста, и брусника моченая, и пахучая антоновка, и окорока, а варенья, варенья всякого, а белых грибов, и маринованных, и сушеных, а наливки какия! И когда видела она все это свое пестрое, вкусно-пахучее богатство, на душе ей становилось легче, покойнее, уютнее… И она садилась пить с Ваней чай с новым вареньем, и они в сотый раз обсуждали, какия именно привезет игрушки добрая тетя Шура, а то Марья Семеновна брала свое вязанье и рассказывала Ване разные сказки, которые он много раз слышал, но которые от этого были не менее интересны, а в особенности, когда они вот так сопровождались этим чуть слышным звуком вяжущих спиц, от которого в теплой комнатке и на душе делалось так уютно. Изредка Марья Семеновна надевала очки, которые подарил ей Иван Степанович и которые она носила, не меняя стекол — вот еще новости, и так сойдет… — и брала «Русские Ведомости» и искала там, нет ли чего нового в Вене, в Берлине, в Швейцарии и всюду, где она побывала с хозяевами тогда, после бунта 905. И, если она что находила, то сообщала новость Ване и авторитетно, как бывалый человек, объясняла ему прочитанную телеграмму… Иногда рассказывала она ему о тогдашних скитаниях их по заграницам, причем к жизни тамошней она относилась критически и считала, что в России все же лучше всего.

— Правда, порядок там во всем, а чистота такая, что иной раз и глазам не веришь… — степенно говорила она. — Ну, а на счет пищи вот очень слабо, а в особенности у немцев: жидкая пища, несурьезная, а супы ежели взять, так и вовсе смотреть не на что: наш «Рэкс» и нюхать не стал бы. Ну, не понравилось мне тоже очень, что которые детей до двенадцатого году не хрестят. А так к церкви усердны очень — как воскресенье, так все у обедни, в книжку смотрят и поют. Народ вообще ничего, обстоятельный хороший…

А Иван Степанович все сидел в одиночестве в своей тепло натопленной, уютной комнатке. В печке урчать, прихлопывая заслонкой, березовые дрова, кошка, пригревшись на диване, дремотно мурлыкает и кротко, благостно смотрит большеокий лик Спасителя, согретый лампадой, а старик неторопливо проглядывает свои записки и вся его жизнь, потеряв свои острые углы и резкие изломы, смягченная, осиянная, преобразившаяся, проходит перед ним, и все ему в ней равно дорого и мило, и не в чем как будто раскаиваться, не о чем сожалеть, ибо все на своем месте, как хорошо выбранное слово в красивом стихе…

Иногда, в ядреный, солнечный день лесники запрягали для него Буланчика и тихо возили его часок-другой лесными дорогами, и он замечал, что белки в этом году очень много, что вот тут перешли дорогу лоси, что в Осиновом логу держится выводок волков… И случалось, увидит вдруг Иван Степанович солнечный луч, тепло зардевшийся на золотом стволе сосны где-нибудь в лесной чаще, и заплачет — так покажется ему это умилительно! А то пойнтерков своих выпустить велит и стоит в шубке на крыльце, любуется, как они, воздушные, прекрасные, носятся по двору в то время, как «Рэкс», стоя рядом со своим старым хозяином, смотрит неодобрительно и печально на суету этих вертлявых, легкомысленных собак. Воробей Васька хлопотливо летает вокруг дома, вертится по карнизам и все подчеркивает, что вот он жив, жив, жив…

И вот раз утром, когда в тихом, морозном воздухе с ясного, бледно-голубого неба порхали редкие веселые звездочки-снежинки и особенно четко и ярко алела по белым опушкам рябина, в звонком лесу отдаленно запел колокольчик. Ваня, торопливо одевшись, выбежал на крыльцо: папа из города едет, папа едет!.. Действительно, земская пара завернула на усадьбу, но в тарантасе сидел не папа, а какая-то дама, закутанная в шаль — путь с полустанка был не близкий. Еще несколько минут, тарантас остановился у крыльца и Ваня завизжал и запрыгал от радости: тетя Шура, его любимая тетя приехала!..

— Не могла вытерпеть… — говорила тетя Шура, целуясь и улыбаясь своей доброй улыбкой. — Устроила кое-как ребятишек с няней и к вам… Она у меня славная… Ну, а у вас как?..

И тотчас же лицо Марьи Семеновны приняло умиленное выражение и глаза налились слезами.

— Готовятся все… И до чего тихи, до чего тихи стали, прямо на удивленье…

И тетя Шура заплакала потихоньку…

Осторожно, без шума разделась она в передней, передала сразу племяннику игрушки, чтобы он шел играть и не шумел, — прежде всего чувствовалось, что нельзя в доме шуметь… — погрелась у печки и потихоньку постучалась к отцу. Тихо — только слышно, как весело урчат в печке, похлопывая заслонкой, березовые дрова… Она постучала еще, — ответа нет…

Шура тихонько отворила дверь — Иван Степанович, как-то странно опустившись, сидел в своем кресле, за рабочим столом, точно над работой какой глубоко задумался… И весело урчал огонь в печи, и уютно мурлыкала кошка, и солнечный свет трогательно смешивался с тихим сиянием лампады и золотил белую, пушистую голову старика…

— Папик! — испуганно уронила Шура.

Старик не шевельнулся.

Обе в тревоге бросились к нему, уже зная, но не желая еще знать, что пред ними. Но сомнения не было: Иван Степанович был мертв.

Шура, рыдая, опустилась перед ним на колени, а Марья Семеновна, истово перекрестившись на образ Спасителя, залюбовалась сквозь слезы на трогательно-кроткое лицо Ивана Степановича, — точно золотым летним вечером слушал он тихий звон старого леса… Потом, то и дело прорываясь рыданиями, она торопливо пошла за лесниками и Дуняшей: надо было прибрать старого хозяина. И в голове ее уже, несмотря на горе, восстанавливался строгий чин похорон: перво-наперво на окне надо будет поставить чашку с чистой водой, чтобы перед отлетом из родного дома душа покойного могла омыться, надо сейчас же послать к Спасу-на-Крови на счет монахини читать псалтирь, надо приготовить и кутью, и поминки для всех…

А Шура, полная тихой, но глубокой скорби, — она вспоминала, как особенно нежен был с ней отец в ее последний приезд сюда, — стояла около него и сквозь слезы машинально смотрела на ту страницу записок, над которой он умер. Там неуверенным, старческим почерком, как видно, совсем еще недавно, в конце главы было приписано:

«Да, мы слишком, слишком большое значение придаем всем этим писаниям нашим. Сегодня, шутя, я сказал Марье Семеновне, что не стоит так уж заботиться, если курица снесет хозяйке одним яйцом меньше; на это она вполне резонно возразила мне, что не стоит так же заботиться и о том, если какой писатель напишет одной книжкой меньше… Вот воистину золотые слова!»

Стояли тихие, солнечные, морозные дни. Неподвижный воздух крепко жег лицо и веселил душу. Ужвинские леса превратились в прекрасные, белые чертоги: башни, арки, купола, минареты, огромные белые залы, колонны и нет конца, нет конца этому прекрасному белому городу… Деревни до коньков потонули в снегу и по утрам золотисто-розовыми столбиками поднимался из изб кудрявый, пахучий дымок. Ночью по синему снегу крутились свирепые волчьи свадьбы и глаза зверей горели зеленым огнем и рвали они один другого на смерть…

Неподалеку от Вартца, под коблом, в теплой яме, отрезанная от всего мира непроходимыми снегами, лежала медведица с двумя крошечными медвежатами и, посасывая могучую лапу, тихонько урчала: ур-ур-ур-ур… ур-ур-ур-ур.. — Люди думают, что медведи сосут лапу для того, чтобы жиром своим обманывать зимний голод, но это совершенно неверно: лапа для медведя это то же, что для человека весело шумящий самовар морозным вечером. Бесконечное ур-ур-ур-ур… это только выражение, завершение чувства уюта и наслаждения тишиной жизни. И сладко грезились медведице овсы вошеловские, где провела она не один приятный час, и лесной пчельник артюшинского Вавилы, и любовные встречи с другом своим, там, на далеких Лисьих Горах…

И вдруг — она вся насторожилась….

Да, несомненно: вокруг что-то новое… Она посунулась к оконцу. Черный, блестящий нос ее глубоко втянул морозный воздух. Да, люди… Слышно осторожное шурканье лыж, низкие, потушенные голоса, морозный скрип снега, — и здесь, и там, и сзади. Она затаилась. Но было тревожно…

Гаврила осторожно заводил по глубокому снегу облаву, набранную по окрестным деревням. Над закутанными во всякие лохмотья фигурами мужиков и баб стояли столбики пара. Сергей Иванович и возбужденный Петро расставляли по номерам чужеземных гостей: чудесные, невиданные шубы, шапки с ушами, ружья, которым нет цены, крепкий запах сигар… На лучшем номере, на пяте, поставлен был главный директор американской компании, высокий, сильный янки с бритым лицом и стальными глазами. На соседних номерах стояли его компанионы, такие же крепко сбитые, чистые, стальные. Сзади каждого из них поставлен был лесник — они собраны были со всей Ужвинской дачи для услуг важным гостям. На одном из номеров стоял Алексей Петрович, который охоты, как и всякой вообще зряшной потери времени, не любил. За ним поставили исхудавшего и печального Андрее и последний номер должен был занять сам Сергей Иванович….

— Ну, и бродно! — продираясь глубоким, мягким снегом на лыжах, возбужденно прошептал Петро, то и дело отирая платком пот. — Прямо не пролезешь….

— А ты сам проверял круг? — спросил Сергей Иванович.

— Будьте спокойны… — усмехнулся Петро. — Оба с Гаврилой еще вечером проверяли… Ну, вот вы за этой елочкой станьте, Сергей Иваныч, — толков больших тут ждать нельзя, ну, да на грех-то и из полена выстрелит, как говорится…

И он, приглядевшись еще раз к расположению цепи стрелков, осторожно двигая лыжами, направился в глубь леса. Прямо перед ним сквозь редкий погонистый сосняк, весь запушенный снегом, виднелся сумрачный Вартец. За последние месяцы Петро, рассказывая о своих похождениях под Ивана Купала, чтобы понравиться слушателям, невольно насочинил столько новых жутких подробностей, что теперь и сам он не мог бы уже отличить Wahrheit от Dichtung и потому теперь, при взгляде на жуткое место, у него невольно дрожь прошла по спине. Но впереди между деревьями замелькали люди: то был Гаврила с загоном.

— В кругу? — весь дрожа, как в лихорадке, спросил тихонько Петро.

— В кругу, — весь дрожа, отвечал Гаврила.

Загон продвинулся еще вперед, ближе к Сергею Ивановичу, и стал.

Мертвая тишина — только где-то попискивают синички тихонько да за стеной точно заколдованных деревьев звенит и плещет и рокочет никогда не замерзающий Гремячий Ключ. Бьются напряженно сердца и слеза застилает глаза и сжимают руки тяжелые штуцера… Американцы гордились уже достигнутыми в деле огромными результатами и предвкушали удовольствие застрелить настоящего русского медведя. Алексей Петрович просматривал, разрушал и вновь собирал свои столбики цифр и находил в них источник радости и гордости. Сергей Иванович смутно чувствовал беду, которая грозит его милому лесу, и был сумрачен: пока американцам удалось урвать еще немного, но кто знает, что будет дальше? Андрей был бледен и печален и все звучала в душе его вековечная песнь песней, песнь о любви разбитой, песнь о любви желанной, Как это ни странно, и он, и Лев Аполлонович успокоились после побега Ксении Федоровны значительно скорее, чем можно было ожидать: с него точно наваждение какое сразу вдруг свалилось, а старик понял, что он был для нее только ступенью куда-то и — смирился. А от нее вскоре пришло письмо, в котором она извещала, что поступила артисткой в одно большое кинематографическое предприятие и просила выслать некоторые ее вещи. И ходили глухие слухи, что молодой князь Судогодский очень усидчив опять около нее… Вспомнилась вдруг Андрею почему-то Лиза, которую он в последний раз видел на похоронах Ивана Степановича. Какая странная враждебность в этой девушке к нему!.. Он вздохнул тихонько и стал думать о своих занятиях в тихом «Угоре», в которых он топил свою тоску…

В глубине леса стукнул сигнальный выстрел.

— А-а-а-а-а… — заголосила вдруг облава дикими голосами. — А-а-а-а… Пошел, пошел, косолапый, — не морозь господ… Ну, вставай давай!.. А-а-а-а….

Встревоженная медведица снова посунулась-было к окну, но оглянулась на завозившихся детей и осталась. Она темно чувствовала, что все эти люди пришли за ней, и ей было и страшно, и злобно. И, решив отлеживаться до последнего, она мягким, горячим языком стала, успокаивая, лизать своих малышей….

— А-а-а-а-а… — надрывалась облава зяблыми голосами и пар стоял над лохматыми фигурами этими. — Да ну, чертище!.. Оглох, что ли?.. А-а-а…

— Надо идти в круг ершить… — весь дрожа, как осиновый лист, сказал Петро. — Не встает…

— Надо идти… — едва выговорил от волнения Гаврила.

И, взяв только топор, — охотничий обычай не позволяет обкладчикам, будящим медведя, другого оружия, — оба уверенно скрылись в лесу. Берлогу узнать им было легко по инею, густо обсевшему ее чело.

— Ну, Господи, благослови…

Гаврила тут же вырубил погонистую, с длинными голомянами сосенку, опустил ее под кобел и сразу нащупал мягкого зверя.

— Да ну, вставай… Замерзли все! — крикнул он трясущимся голосом. — Ну, подымайся…

И он ударил зверя. Медведица рявкнула, одним движением могучей лапы переломила шест, но — не выходила…

— Значит, дети… — сказал дрожа, Гаврила.

Медведицу уже ершил теперь Петро. Вот его шест, должно быть, больно задел зверя, медведица рявкнула, опять выбила шест из его рук, разом в холодном облаке инее вылетела из берлоги и бросилась на Петро. Тот попятился, упал навзничь и медведица была-бы на нем, если бы Гаврила обломком шеста не вытянул зверя вдоль бока. Глухо рявкнув, она бросилась на Гаврилу. Но в это мгновение облава, пометив мечущегося по сугробам черного зверя, яростно заголосила, застучала палками по деревьям, забила в «на смех» принесенные с собой старые чугуны и разбитые сковороды и медведица, фыркнув, вздыбила, осмотрелась и — желая прежде всего отвести врагов от детей, — огромными машками пошла старым, осенним следом своим на-утек.

За молоденькой елкой, едва видной под снегом, что-то шевельнулось, стукнул выстрел и что-то обожгло шею зверя. Медведица коротко рявкнула от неожиданности и, оставляя по сугробам длинные, красные бусы, яростными машками пошла вправо. Раз-раз…. — сверкнуло из-за другой елки. Мимо!.. Раз… Удар в ногу, но легко…. Скорее, скорее!.. Еще два торопливых выстрела…

«Что это? — думал, замирая, Сергей Иванович. — Мажут? Ну, и слава Богу, Ты только сюда-то добирайся, а уж я тебя выпущу… — про себя обратился он любовно к зверю. — Ну, выбирайся, выбирайся…».

Он вообще очень любил зверя и всячески старался щадить его. И медведя он решил от заморских гостей укрыть — только бы дошел зверь до него…. Но после нелепого выстрела Алексее Петровича — было слышно, как защелкала пуля высоко по стволам, — медведица повернула на облаву. Мужики и бабы, в совершенно непонятном остервенении, забыв решительно о всякой личной опасности, с дикой яростью набросились на нее и, уже уставшая от прыжков по глубокому снегу, медведица снова повернула на цепь стрелков в надежде быстрым натиском прорвать ее. Но с первого номера снова уверенно стукнул выстрел и с разбитым в мелкие куски черепом медведица ткнулась носом в холодный, рассыпчатый и пахучий снег….

Облава, радостно расстроив ряды, бросилась по глубокому снегу к зверю. Шуркая лыжами, подходили с номеров стрелки. Русский возбужденный говор мешался с уверенным птичьим говором американцев. Прибежали оба обкладчика, бледные, как смерть, от пережитых волнений, с огромными сияющими глазами и все трясущиеся с ног до головы. И сейчас же нашлись охотники лезть под кобел, и вытащили из ямы двух крошечных, черненьких, в белых галстучках, медвежат, которые бессильно загребали в воздухе своими лапками и сердито орали. Здоровый мужицкий хохот стоял в белых чертогах леса.

— Во: ишь, как верезжит!.. — слышались голоса. — Сразу свою породу сказывать… А ногами-то, ногами-то, гляди, как загребать… А когтищи-то, а?

— А very fine beast… — разглядывая убитую медведицу, сказал директор.

— Oh, yes, very fine indeed… — послышались голоса. — Is n’t it?

— Ну-ка, Липатка, поговори-ка с ними по мерикански-то… — пустил кто-то. — Кто? Липатка-то? Он у нас на все языки может… Ну-ка, Липатк, а?… Чего ты, дура, скесняешься?

Но Липатка, оборванный, в лаптях, с дикими глазами, отмалчивался: потупившись, он смотрел на распростертую по взрытому, окровавленному снегу медведицу и ему было жалко лесного зверя-богатыря… И вспомнилось ему жаркое июльское утро, когда он, за Исехрой, в моховых болотах налаживал пружки на глухарей и тетеревей, и вдруг, почувствовав чью-то близость, вскинул глазами и обмер: неподалеку, среди белых кочек, стояла крупная, черная медведица и недоверчиво смотрел на него. Затем, поняв, что это свой, она удовлетворенно фыркнула и, не торопясь, потянула на бор. И подсказало ему его дикое сердце, что это была она, и стало ему сумно… Хмурился и Сергей Иванович: и ему это кровавое вторжение чуждого мира в его леса было очень не по душе и, хотя начальством и было ему вменено в обязанность оказывать высоким гостям всякое внимание, он смотрел на них холодно и отделывался только короткими, вежливыми фразами….

И гости по развороченному снегу пошли осматривать берлогу.

— Oh, what is it?

Над плещущим, рокочущим, звенящим среди бело-голубых глыб льда Гремячим Ключом, на разубранных снегом старых елях ярко сверкали маленькие образки и весело пестрели бесчисленные ленточки. Сергей Иванович коротко объяснил это убранство Алексею Петровичу и тот перевел американцам. Они равнодушно посмотрели на столетние ели — они ничего не поняли и даже и не желали понимать: что-то дикое, русское, что does not matter at all.

Между тем лесники, по распоряжению Сергея Ивановича, обносили замерзшую облаву традиционным стаканчиком. Мужики хлопали шкалики, рычали от удовольствия и галдели все больше и больше.

— Ну, Липатк… Чево-ж ты?… — приставали они все к Липатке. — Переговори с господами-то по-мерикански… А? Елды-булды — ишь, как наяривают….

Сразу захмелевший Гришак Голый, мещерский обличитель, сделал вдруг ловкую «выходку» и плясовым говорком пустил:

— Го-го-го-го… — раскатились мужики. — Айда, Гришак, в рот тебе ногой!.. Го-го-го-го…

После короткого, но шумного завтрака на тихой Ужвинской Страже — осиротевший старый Рэкс просто не знал, куда и деваться от этого неприятного шума. — по белой, сверкающей алмазами дороге снова вытянулся длинный ряд саней. На каждых санях, рядом с ямщиком, на облучке сидел лесник. Обындевевшие стражники и урядники скакали сзади на обындевевших лошадях. Заливались веселым звоном колокольчики и рокотали бубенчики и глухари. Встречные мужики в испуге торопливо валились со своими возами в придорожные сувои и, сняв шапки, долго смотрели вслед пышному поезду. А тем временем Гаврила с Петром, получив оглушительную награду, снимали пышную шкуру с fine beast. Они скрывали это друг от друга и каждый от самого себя, но им было нехорошо и точно чего-то совестно… Тут же, на снегу, вертелся вкруг них любопытный Васька, старый воробей, и звонко заявлял, что он вот жив, жив, жив….

И снова затих, занесенный снегом, старый лес. Только стайки синичек чуть звенели в прекрасных белых покоях, а когда белка, прыгая, рушила с лохматой ветви снег, весь покой наполнялся вдруг нежным, серебристым сверканием. Из оврага вылез к Гремячему Ключу матерой волк и долго нюхал взрытый и окровавленный снег. Он совсем приготовился было завыть, но вдруг что-то жуткое ухватило его за душу и он, поджав полено, снова бесшумно свалился в глухой овраг…

А в далеком Древлянске в это время в ярко освещенной столовой губернатора в великолепно сшитых фраках кушали высокие гости и, поднимая в честь Нового Года бокалы с пенящимся шампанским, на птичьем языке своем уверенно произносили тосты за преуспеение своего огромного предприятия и за дружеские отношения двух великих и благородных наций. Губернатор сперва и Алексей Петрович потом отвечали им тостами за процветание великой заокеанской республики и они дружно кричали:

— Hip, hip, hip — hourrah!

И весь город, вся земля Русская сияла в звездной темноте морозной ночи веселыми новогодними огнями, и с нарядным звоном колокольцев и бубенчиков носились в холодной, искрящейся пыли тройки по улицам, и слышался счастливый смех…

Лиза сидела в своей рабочей комнатке на Девичьем Поле, неподалеку от клиник, и грустила. Грустила она, во-первых, потому, что на дворе ослепительно сверкало солнце и бриллиантами вспыхивала звенящая капель, а она вот одна, во-вторых, потому, что до сих пор никак не могла она простить себе, что зимой, после похорон отца, она наговорила столько колкостей Андрею, а в-третьих, и главным образом потому, что в душе ее все не угасал давний и тяжелый разлад.

В Лизе было собственно две Лизы. Одна Лиза любила ходить по грибы, петь в звонком лесу русские песни, играть в горелки, говорить всякие глупости и хохотать так, здорово живешь, без всякой причины, а другая Лиза считала непременным долгом своим ходить на концерты Скрябина и мучиться и считать себя круглой дурой потому, что — если говорить по совести — ничего она в этой странной музыке не понимала и никакого удовольствия она ей не доставляла; одна Лиза могла часами, с увлечением, с восторгом возиться с Марьей Семеновной в ее пахучей кладовке, варить, солить, мочить, мариновать, увязывать, пробовать всякие съедобные сокровища, а другая Лиза терзалась над разногласиями эсэров и эсдеков и никак не могла взять в толк, «почему сие важно в-пятых»; одна Лиза могла искренно расплакаться, если дурак-гребень не хотел сразу расчесать ее красивых, мягких черных волос и швырнуть его, идиота, к черту в угол, и плакать ночами потому, что никак она не может не говорить Андрею дерзостей, а другая Лиза умирала от тоски над «Божественной Комедией», из которой ее знакомый революционер Константин Юрьевич с такой легкостью цитировал «Lasciate ogni speranza», над «Потерянным Раем», над Карлом Марксом, который — вот проклятый! — написал целых три тома «Капитала», один непонятнее другого, и шла на реферат Евдокии Ивановны Кукшиной, и спорила с курсистками и студентками о мировой революции. Лизе кажется, что г-жа Кукшина несет плоский и пошлый вздор от которого уши вянут, но оглянется — везде внимательные лица, аплодисменты и на утро во всех газетах: Евдокия Ивановна… Евдокия Ивановна… Евдокия Ивановна, чтобы ее черти совсем побрали… И Лиза с сияющими глазами начинает аплодировать тоже… И, естественно, Лизе кажется, что заседать, реферировать, сказать во время «Lasciate ogni speranza», поспорить про Маркса, попасть в газеты чрезвычайно важно и значительно. И она никак не могла понять, какая же Лиза в ней настоящая, печалилась и изнемогала под той, во-истину, непосильной ношей, которую она, подчиняясь чьей-то сторонней и странной воле, взваливала на свои молодые плечи… И что всего хуже, одна Лиза хотела бы хоть раз, но всем сердцем броситься на шею Андрею и, как лесная мавка-русалка, зацеловать, заласкать его до смерти, а другая Лиза, Лиза Маркса, г-жи Кукшиной и «Lasciate ogni speranza», презрительно вздергивала кверху свой хорошенький носик и советовала ему, прежде чем спорить с ней, прочесть книгу Бебеля о женщине…

— Можно?

Весенняя печаль сразу слетела с хорошенького личика. Лиза притворила дверь в свою белую спаленку, быстро напустила на себя выражение совершенно сознательной личности и сказала:

— Пожалуйста!

В комнату вошел развязно и нагло Константин Юрьевич. На его козлином лице нагло сияло золотое пенснэ, а в красивом, небрежно повязанном галстухе сказывался одновременно и кокетство, и презрение к буржуазному миру и его гнусным предрассудкам. Его очень тянуло к хорошенькой землячке, но он считал бы для себя величайшим позором обнаруживать какие-то там сантименты. В этом слове слышалось ему что-то такое от сантима, от всей этой буржуазной сволочи и вообще чепухи, как правильно заметил это Базаров и блестяще подтвердил Джон-Стюарт-Милль. Он с аффектированной небрежностью поздоровался с Лизой, повалился в кресло и стал нагло раскачивать ногой. Это раскачивание было неудобно ему, утомительно, но это говорило о его презрении к предрассудкам да, пожалуй, отчасти и к жизни вообще, это было довольно шикарно…

— Хотите чаю? — спросила Лиза.

— Ну, вот… Как придешь, так непременно чаю… — усмехнулся Константин Юрьевич. — Как еще крепко сидит в вас бабушка! А еще современная женщина…

— Пожалуйста! — вздернула Лиза носиком. — Я люблю пить чай и без всякой бабушки… Хотите или нет?

— Ну, что же, пожалуй, раз это доставляет вам удовольствие. А вы были вчера на реферате Кукшиной?

— Разумеется!

— Ну, что, как?

— Чрезвычайно, чрезвычайно интересно!

— Да, она бабец с темпераментом… — снисходительно заметил Константин Юрьевич. — Хотя много еще в ней сидит этой буржуазной маниловщины…

В дверь осторожно постучали.

— Войдите!

На пороге стоял Андрей, исхудавший и печальный. Лиза вспыхнула и мысленно быстро обратилась к своему языку: «если ты и теперь мне что напортишь, так и знай: исколю булавкой!» И ласково она проговорила:

— А-а, Андрей Ипполитович… Это очень любезно с вашей стороны… Давно из «Угора»!?

— Только вчера…

Он заметил вдруг развязную позу Константина Юрьевича и его нагло качающуюся ногу, по лицу его прошла тень и в душе потянуло холодком.

— Ну, садитесь… Сейчас будем пить чай… — говорила разрумянившаяся Лиза. — Но сперва только скажите: как у вас там? Все слава Богу?

— Нет, не совсем…

— Что такое?

— Да это нашествие иноплеменников взбудоражило весь край… — отвечал Андрей, поздоровавшись с Константином Юрьевичем и садясь от него подальше. — Инженеры в город понаехали, свои и американцы, лазят по лесам, все что-то вычисляют, записывают, измеряют… А в городе кутежи без конца, тройки, шампанское… Идет Капитал и — что-то будет?

— Ну, и что же? И прекрасно… — поднялся кверху хорошенький носик. — По крайней мере край оживится… Не все такие медведи, как вы: лежит в своей берлоге, сосет лапу и ни до чего ему дела нет…

— И это мировой процесс и бороться против него отдельному человеку также бесполезно, как бесполезно комару пытаться остановить курьерский поезд… — важно вставил Константин Юрьевич, качая ногой.

Андрей пропустил его замечание мимо ушей. Константин Юрьевич всегда раздражал его. Но он сдержался.

— Почему же берлога? — обратился он к Лизе. — Жизнь, если в нее вдуматься поглубже, и там также интересна, как и везде… Возьмите хотя эту драму, которая начинает теперь развертываться там, эту борьбу богов, — разве это не интересно? С одной стороны в лесных пустынях наших живо еще древнее славянское язычество, этот светлый пантеизм, с которым вот уже тысячу лет бесплодно борется враждебная ему мрачная византийщина, подменившая собою Христа, теперь выступает на сцену новый, желтый Бог нашего времени, Капитал, и уже чуется в воздухе, в тысяче мелочей, ход бога новейшего, Революции, который идет вслед за Капиталом. Что победит, когда, как?..

— Конечно, революция… — авторитетно усмехнулась Лиза.

— Само собой разумеется, она сотрет и ваше дикое язычество, и противную византийщину, и гнусный капитал… — раскачивая ногой, презрительно сказал Константин Юрьевич.

— Я не так уверен в этом… — стараясь удержать разговор в мирных рамках, хотя что-то темное уже поднималось в его сердце, сказал Андрей. — Если вы присмотритесь к истории человечества, то вы не можете не видеть, что история человечества есть прежде всего история необыкновенных приключений, борьбы и смерти богов. И в этой истории богов вас поражает какая-то фатальность: светлый и ласковый в начале к человеку пантеизм как-то постепенно, незаметно доходит до человеческих жертвоприношений и «обагришася холмы наша кровию»; Христос, говоривший о лилиях солнечных полей и радостных птицах небесных, чрез несколько веков превращается в грозного Бога, который заставляет людей зарываться в землю и тоже заливать эту землю морями человеческой крови в религиозных войнах из-за слов, утверждает инквизицию и пр.; капитал очень склонен забывать, что его назначение служить человеку, служить жизни — ведь, и белка, собирая на зиму орехи в дупло, собирает капитал, — и скоро начинает пожирать людей, осквернять и опустошать природу, уродовать всю жизнь, как это делают и другие идолы… И революция победит только тогда, когда она будет помнить, что роль ее служебная; если же она забудет это и превратится в нечто самодовлеющее, — а опасность эта есть, — то и она станет, как и другие боги, страшным Ваалом, бесчувственным, все пожирающим идолом. Не забывайте страшного факта: в начале всякой революции стоит святой, который хочет отдать людям все, даже жизнь свою, а в конце всегда появляется шарлатан, который хочет взять у людей все, даже жизнь их. Революция должна усилить нравственный элемент в жизни людей, а она разрушает его…

Задорно поднятый кверху носик опустился — это было и интересно, и как-то особенно задушевно, и совсем не похоже ни на Маркса, ни на Евдокию Ивановну Кукшину, ни на споры курсисток со студентами… Лиза не знала еще, что все, что он ни говорил бы, было бы для нее одинаково убедительно.

— Все это… фантазии… — сказал Константин Юрьевич и сильнее закачал наглой ногой.

Носик поднялся кверху.

— Позвольте… В чем же решение вопроса?..

Это было угловато и совсем непонятно, но Андрей, как и всегда, понял ее.

— Решение вопроса, может быть, в том, чтобы помирить богов… — еще задумчивее сказал он: в последнее время он много думал на эту тему. — Для этого нужно возвратить их к их первоначальному состоянию, чистому и простому. Если вы от современной церкви с ее золотыми митрами, которая охраняется от врат адовых отрядами стражников, подниметесь к ее источникам, к Христу, простому и ясному, то вы увидите, что он совсем не враг ни светлому и теплому Дажьбогу нашему, ни благодатному Перуну, ни прекрасной Мокоши, но, наоборот, он, воспевший лилии полей и птиц небесных, такой же бог любви, бог жизни, бог вечный, как и они. И если вы знаете, что в начале капитал это горсть орехов, спрятанных белкой в дупле, закром крестьянина, из которого он будет кормить свою семью и нищего-прохожего, прекрасный лес, и зверь, и птица, которых ваш брат свято блюдет для грядущих поколений, вы увидите, что и капитал это жизнь, тепло, радость. И если от липкой, вонючей гильотины и шарлатана, перевязавшего себя красным шарфом, вы пойдете к источнику, вы найдете благородную, теплую мысль, в которой сияет и светлый Сварог, и живет Христос, и дума мужика о нищем, — тепло, жизнь, свет, любовь… Решение вопроса, как вы говорите, в простоте, в ясности, в первоисточнике, ибо в основе всех богов человеческих покоится — Бог, Единый, всюдусущий и присносущий…

Опять опустился хорошенький носик. Сколько в его душе тепла! И почему он так печален? Милый, милый… О чае было совсем забыто… Нога нагло качалась и нагло было козлиное лицо… Что-то сжало сердце Андрее и ему захотелось уйти. Да, уйти совсем… Но только бы узнать: отчего в ней столько враждебности к нему?

— Какой-то странный… мистицизм… — усмехнулся Константин Юрьевич. — Это совсем не по моей части… И вообще, я боюсь, что подобная проповедь не найдет отклика в современном обществе…

— Я ничего и не проповедую… — сказал Андрей тоскливо и снова обратился к Лизе: — И знаете, что здесь у вас, в Москве, особенно режет глаз деревенскому жителю?

— Ну-с? — сощурилась Лиза, желавшая показать, что растрогать ее совсем уж не так то легко. — Это интересно…

— Блестящие магазины, миллионы книг, рефераты, разговоры, театры, роскошь, а там… Вот что случилось у нас в Вошелове этим летом, когда вас на страже не было. Заметили мужики, что у них кто-то производить зажины…

— Зажины? Это что такое?

— У крестьян существует поверье, что если на зорьке, в одной рубашке, без креста, нажать несколько колосьев на чужой полосе и колосья эти повесить у себя над сусеком, то с них как бы невидимо потечет в сусек зерно того, с чьей полосы они сжаты. А у того, у хозяина, зерна будет соответственно убывать. Это очень распространенное у нас поверье. И вот заметили вошеловцы, что у них кто-то зажинает. Два парня вызвались идти покараулить с ружьем. Пошли… И действительно, на зорьке, видят, бежит полями какая-то баба в одной рубашке и все зажинает, все зажинает… Парни подпустили ее поближе и — выстрелили. Та закричала и упала на дорогу. Бросились они к ней и Гараська, тот, что стрелял, видит вдруг, что это — его мать! И привезли ее к нам на усадьбу: вся в крови, грудь разворочена волчьей картечью, уже умирает… И она мучилась, без конца, а парней урядник увез в острог…

— Какая дикость! — презрительно вздернул плечами Константин Юрьевич. — Какое невежество!

— Да. Но кто в этом виноват? — сказал тихо Андрей.

— Во всяком случае не я! — нагло захохотал Константин Юрьевич.

— И что же старуха? — тихо спросила Лиза.

— Так у нас на дворе и умерла, — до больницы, ведь, больше двадцати верст… — сказал Андрей. — Мой отец не раз предлагал отвести под больницу наш большой флигель, давал освещение и отопление, но на содержание персонала у него средств не хватает… Просили-было князей Судогодских… — он только рукой махнул. — И народ видит это пренебрежение к нему и озлобляется. Давно ли отшумел 905? И теперь успокоилось, ведь, только снаружи, а внутри ох, как бродит…

— Вот это как раз то, что говорю и я… — заметил самодовольно Константин Юрьевич, особенно нагло раскачивая ногой. — Только вы, как я вижу, склонны опасаться, что ли, этого, а мы приветствуем этот новый и, надеюсь, окончательный взрыв…

Андрею стало совсем тоскливо и он встал.

— Ну, мне пора идти… — сказал он. — Может быть, забегу к вам еще как-нибудь потом… Вы на Пасхе приедете к нам?

— Да, как всегда…

— Ну, так пока до свидания…

— До свидания… Да, кстати… — вспомнила она уже в передней и хорошенькие глазки ее впились в его лицо. — А вы знаете… Ксения Федоровна весьма преуспевает…

Она смутно чувствовала, что эта женщина сыграла в ее жизни тяжелую роль, и хотела свои подозрения проверить.

— Да? — сдержанно спросил Андрей. — Где же вы ее видели?

— В кино… Вы слыхали об Элла Стрэй? Это — она…

— Да что вы говорите?!

— Факт… Сходите в кино или купите портрет Эллы…

Он простился и вышел. Лиза задумчиво опустила голову: нет, по-видимому не Элла. И сегодня — надо отдать себе справедливость, — она сдерживалась много больше… Но все же этот глупый тон какого-то превосходства совершенно непозволителен!

— Ну, что же наш чай? — спросил Константин Юрьевич.

— Чай? — очнулась она. — Нет, у меня что-то голова разболелась, Константин Юрьевич… Вы лучше идите, а… чай в другой раз…

Козлиное лицо криво усмехнулось и он встал. Он был оскорблен. Но — сантименты ни в каком случае! И он раскланялся небрежно и вышел, а Лиза, заперев за ним дверь, бросилась на свою беленькую кроватку и проплакала до самой ночи…

Невесело было и на душе Андрее. Он задумчиво шел широкой Садовой. На Страстной площади на него чуть не налетел огромный и роскошный автомобиль. Оглушенный могучей сиреной его, он отпрянул назад, вскинул глаза и — остолбенел: в автомобиле, развалившись на мягких подушках, вся укутанная в драгоценные меха, сидела Ксения Федоровна с подчеркнуто белым лицом и ярко-красными, как какой-то цветок, губами. А рядом с ней сидел молодой красивый кирасир, князь Судогодский, и, блестя своими золотыми зубами, рассказывал ей что-то. Она весело смеялась в свою огромную муфту из дорогих шиншилей…

И над лесным краем ярче и жарче засияло солнце. Отшумел веселый и пьяный мясоед с его катаниями и шумными свадьбами и широкий крестьянский мир, празднуя возвращение доброго Солнца, пек круглые, как солнце, и жирные блины и перед постом наедался ими до отказа. В последний день масленицы по всем деревням дети и подростки раскладывали огромные костры и торжественно сжигали на них соломенное чучело зимы, и беснуясь вокруг веселого, золотого огня, пели:

А серединой улицы, по уже черной дороге, ехал в кошевке пьяненький — заговелся!.. — о. Настигай, с красненьким личиком, с ласковыми слезящимися глазками и, размахивая для пущего воодушевления правой рукой, пел во всю головушку:

— Экий поп озорник! — смеялись, качая головами мужики. — Вот озорничище-то!.. Еще поискать такого…

— А чем он больно озорник-то? — защищали попика бабы. — Послушай-ка, какия песни-то играет… Старинные, хорошие…

А попик закатывал:

А когда потухли древние языческие огни в честь радостного солнца, все мужики и бабы, которые постепеннее, ходили тихо по соседям и, низко, в пояс, а то и в ноги, кланяясь, смиренно просили друг у друга прощения во всех прегрешениях, и при исполнении этого старинного обряда спускался в их души светлый и глубокий покой…

А с понедельника — Чистым зовут его мужики, — по вдруг притихшим деревням начал свой обход «с постной молитвой» о. Настигай, и читал он непонятные, но торжественные слова, и молился, и на лице старого греховодника была тоже тишина и умиление. Но солнце не обращало никакого внимания на эти усилия людей перестать быть тем, чем они были только накануне: с каждым днем все более и более грело оно все более и более веселевшую и пьяневшую от тепла и солнца землю. И завозились по первым проталинам грачи, и защебетали, трепеща крылышками, скворцы на старых березах, и зачуфыкали по вырубкам тетерева, но, когда первое стадо лебедей белых захотело было присесть на полынью на вздувшемся озере Исехре, сторожкие птицы вдруг заметили по топким берегам его небывалое раньше движение и шум: стучали топоры, падали деревья и, немолчный, стоял людской говор повсюду. Лебеди торопливо улетели. И глухари с мшистых берегов озера подались в крепи, и откочевали дальше лоси, и насторожился всякий зверь и птица. Мало того: Липатка Безродный, как всегда, вышел было с допотопным самопалом своим глушить щук и другую крупную рыбу, которая выходила для нереста в ручьи и на полои, и тот смутился этого нового многолюдства, шума и суеты по берегам его любимого озера и подался куда-то в места более глухие…

То шумел многолюдный авангард богатейшей русско-американской компании: сотни, а потом и тысячи людей расчищали лес, вели канавы для спуска стоячих вод, делали вычисления для постройки большой плотины при истоке Ужвы из озера, рубили огромные сараи, вели лесами и телефон, и телеграф в город, а на полустанок ближний — свою железно-дорожную ветку, носились на взмыленных тройках, слали длиннейшие, но совершенно непонятные телеграммы, пили, не считая, шампанское, исписывали бесконечное количество бумаги столбиками больших цифр. Кузьма Иванович, лавочник из Фролихи, делал тысячные дела, а Алексей Петрович, как завоеватель какой, властно командовал этой трудовой армией и весь серый лесной край мужицкий был охвачен лихорадкой небывало обильных заработков…

Но наступила Страстная неделя и все в лесах замолкло — только плакали унывно над печальными людьми голоса колоколов да из всех сил гомонила над разгулявшейся Окшей всякая птица. И вот, точно глядя на всю эту радость молодой земли, не выдержали люди и, вдруг заразившись пьяным весельем весенним, в глухую полночь, засияли торжественными веселыми огнями их сумрачные храмы и все они, праздничные, радостные, с трепетными огнями в руках, возликовали в темноте: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав!» И когда услышал эти странные, удивительные слова, стоявший в переполненном храме прифрантившийся и помолодевший, Лев Аполлонович, на его глазах — они у него становились все добрее, все мягче, все точно виноватее… — он повторил их проникновенно в душе, и изумился, и обрадовался тому, как это верно: да, да, Христос воскрес и дал бывшим во гробе эгоизма жизнь светлую… Стоявший рядом с ним Андрей тоже был растроган и взволнован: под звуки пасхальных колоколов его поэма «Колокола» окончательно рассыпалась. Как гневный Бог, опустошив землю, он хотел создать на ней какую-то новую, более прекрасную жизнь, но у него ничего не вышло, а вот эти старые колокола радостно и торжественно приветствовали возрождение жизни старой, вековечной и под звуки их миллионы людей сплетались в группы то радостные, то скорбные, то прекрасные, то безобразные, и все, все — искали счастья… И всплыло в памяти хорошенькое, задорное личико и было на душе и сладко, и горько в одно и то же время…

И не только люди, слушая перекатный звон пасхальный, умилялись и радовались, — во всех звонких чашах лесных радостным эхо отзывались ему лесные духи всякие: и им было радостно узнать, что воскресла жизнь…

На второй день праздника на Ужвинскую Стражу на паре потных, дымящихся лошадок с высоко подвязанными хвостами, едва-едва добралась с полустанка измокшая, усталая от тяжелой дороги, но радостно-оживленная Лиза. Носик ее был задорно поднят вверх, но сердчишко что-то замирало. И всю дорогу грозила она своему языку: «Ну, смотри… Если и на этот раз ты подведешь меня, я не знаю, что я с тобой и сделаю…» Она одарила игрушками Ваню, оделила подарками и Марью Семеновну, и лесников, и баб их, всех. Но всех счастливее оказался все же Петро: кроме отреза на штаны и на рубаху, она подарила ему полный прейскурант Мюра и Мерилиз, чуть не в полпуда весом, а кроме того еще и толстенный прейскурант какой-то германской фирмы на оптические и хирургические инструменты…

И не успела она как следует привести себя с дороги в порядок и напиться с братом чаю — он был с ней особенно нежен, потому что очень счастлив: отстояв с Ниной Светлую Заутреню в городе, с нею первой он и похристосовался… — и наесться чуть не до потери сознания удивительной пасхи, кулича, окорока, крашенок, которыми Марья Семеновна гордо заставила весь большой стол, как вдруг за окном послышался колокольчик. Брат с сестрой посмотрели с удивлением один на другого, но тут же Сергей Иванович выглянул в окно, радостно ахнул и бросился на крыльцо.

У крыльца уже стояла ямская пара и, весь забрызганный грязью, Юрий Аркадьевич, высаживаясь, говорил своим ласковым говорком на о:

— Что? Не ожидали? Не прогоните?

И, обернувшись назад, протянул руку:

— Нина Георгиевна, вашу ручку!

Но две молодых, сильных руки уже опередили его и счастливая, зарумянившаяся Нина точно перелетела на сухое крыльцо. Воробей Васька любопытно вертелся на ближайших наличниках и отчаянно заявлял, что вот и он жив, жив, жив…

— Ну, вот и доехали, слава Богу… — отдуваясь, говорил Юрий Аркадьевич и тихонько добавил Сергею Ивановичу: — Раз на Красной Горке свадьба, то мы уж решили не очень церемониться, а?

— Золотой вы человек, дедушка! — тихонько и тепло сказал Сергей Иванович. — Ну, идемте, идемте…

— Постой, погоди, что ты? — проговорил старик, как-то незаметно перешедший с ним на ты. — Надо и порядок знать… Христос воскрес, Гаврила, Петро… С праздником вас… А-а, и Дуняша!.. — он оглядел ее большой живот и покачал головой: — Ну, и поторопилась ты, девка!

— Да что, барин, прямо силушки моей нету! — степенно, совсем, как настоящая баба, сказала Дуняша. — Уж так чижало, так чижало, что и сказать вам не могу…

Но это было только бабье кокетство: на самом деле, Дуня не только радовалась той молодой жизни, которую она чувствовала в себе, но как-то даже гордилась ею.

И все, весело галдя, пошли сперва чиститься с дороги, а потом в благоухающую всякой доброй снедью столовую, где уже бурлил самовар. Лиза смеялась и щебетала, но какой-то колючий клубок то и дело подымался ей к горлу. И когда все, шумя, уселись вкруг стола, Лиза вдруг исчезла. С какой-то книгой в руках, ничего не видя, потупившись, она вышла из дому и молодым, пахучим соснячком прошла на высокий, обрывистый берег Ужвы.

Река гуляла на целые версты и носилась над ней пьяная птица, и шумел лес тысячью голосов, и пахло солнцем, и чуть виднелся в небе серебристый серпик месяца, старой Мокоши, богини и покровительницы женщины, а глаза, — должно быть, от яркого солнца их все слеза застилала, — невольно обращались все влево, туда, где вдали, за серебристым разливом, темнел старый угорский парк… Лиза села на старый, широкий пень и раскрыла книгу. То была «Песнь о полку Игореве», которую уже давно взяла она у Андрее, старая, самая старая русская книга. И вдруг запели-заплакали в молодой душе печально торжественные слова:

«…То не десять соколов пускал Боян на стадо лебедей, то вещие пальцы свои вкладывал он на живые струны и струны сами пели славу князю…»

«…Ярославна рано плачет, в Путивле, на городской стене, говоря: о, ветер, ветер, зачем, господине, так бурно веешь? Зачем на легких крылышках своих мчишь ханские стрелы на воинов мужа моего? Разве мало тебе веять вверху, под облаками, лелея корабли на синем море? Зачем, господине, веселье мое по ковылю развеял?..»

«…Полечу я, как кукушка, по Дунаю… Омочу я бобровый рукав в Каяле-реке… Я утру раны князю на крепком теле…»

И живо — живо отозвалась тоскующая девичья душа на тоску той сестры своей, княгини Ярославны, в Путивле, на городской стене, над степью бескрайною:

— О, да, да: «полечу я, как кукушка, по Дунаю, омочу я бобровый рукав в Каяле-реке, утру я раны князю на крепком теле…»

И, не отрываясь, она все смотрела сквозь застилавшие глаза слезы вверх по серебряному разливу, туда, где темнел старый угорский парк, потом вздохнула печально, повернулась, и:

— Ах!

— Здравствуйте, Елизавета Ивановна… А меня послали искать вас… — смущенно раскланялся Андрей. — Я, знаете, приехал к Сергею Ивановичу на глухарей…

— На глухарей? — дерзко поднялся хорошенький носик кверху. — А что же, для культурного человека разве в деревне нет занятия более полезного?

Лиза вдруг яростно стиснула зубы и подумала злобно: «ну, и что же я только тебе наделаю, проклятый!». Андрей исподлобья смотрел на нее смущенным взглядом. И вдруг робко он проговорил:

— Зачем вы… всегда… со мной говорите… так?

Взяло за сердце…

— Это не я! — живо отозвалась она. — Это — окаяшка…

— Кто?!

— Окаяшка! Как, вы не знаете, что такое окаяшка?! — поднялся носик кверху. — Марья Семеновна говорит, что на левом плече у каждого человека сидит вот этот самый окаяшка, такой малюсенький чертеночек, который и подзуживает человека на всякие глупости. Но мой окаяшка не маленький, а очень, очень большой и я почти всегда говорю совсем не то, что думаю. Все думают, что это говорю я, а это он, окаяшка…

— А если я спрошу не окаяшку, — робко улыбнулся Андрей, — а мою… милую, милую девушку, которую я… так люблю… что без нее…

— Милый, милый!

И Лиза так вся и прильнула к нему…

Сияла река, гремели хоралы птиц по лесу, и по всей солнечной земле из края в край шел немолчный красный звон: звонили колокола и в старом монастыре, и на Устье, и на Ворше, и даже из далекого города шел по серебряному разливу торжествующий гуд колоколов…

— И ты запомни раз навсегда… — говорила она, обняв его. — Если я что говорю, так ты понимай всегда наоборот… Помнишь вот, был у меня ты в Москве и я стыдила тебя за то, что ты сидишь в берлоге? Ну, вот. Это ты должен был понимать так, что мне до смерти… ну, до смерти!.. хочется в деревню…

— Так кто же тебе мешает?

— Очень многое!.. А наука? А общественная деятельность? Вот недавно была я на реферате Евдокии Ивановны Кукшиной…

— Какой Кукшиной?

— Как?! Ты не знаешь Кукшиной?! — негодующе поднялся кверху хорошенький носик. — Нет, нет, нет: это говорит опять окаяшка! — спохватилась испуганно Лиза. — Кукшина?.. Ну, это так… балаболка одна… И вот она говорила, что… Впрочем, наплевать на то, что она говорила… Хорошо? Теперь я остаюсь в твоей берлоге навсегда, навсегда! Я до сих пор не могу забыть о той несчастной старухе — помнишь? — которую застрелил сын… В самом деле, мы ужасные свиньи!.. И ты не можешь себе представить этого блаженства: ни Маркса, ни эсдеков, ни Скрябина, ни профессоров, ничего, а только все самое простое и любимое…

— Да, да только все любимое… — целуя ее без конца, понес Андрей всякую нелепицу. — Только будь ты со мной, девушка моя светлая, и все будет хорошо… Урлы-курлы-турлы… — совсем, как дикий голубь в глухом овраге, заворковал он.

Блаженная, она слушала.

— И ты знаешь, что еще замечательно? — сказала она. — Когда я говорю здесь, с братом, с лесниками, с Марьей Семеновной, даже с покойным папиком, бывало, я чувствую, что я… ну, не глупее других и можно даже прямо сказать, что я умная, а там, в Москве, меня тысячи раз в день убеждали как-то, что я круглая дура… Что это такое? Взяла «Русские Ведомости» — дура, пошла слушать Кукшину — дура, развернула Маркса — сорок раз дура… Удивительно!

И из края в край солнечной земли шел торжественный гуд красного звона, и гуляла серебряная река, и гремели хоралы птиц. Тихонько, обнявшись, они подошли к дому. Из раскрытых окон слышалась оживленная беседа.

— Подожди, давай загадаем… — прошептала Лиза. — Если говорят о хорошем, значит, все будет и у нас хорошо, а если… Слушай…

— А когда же суд над Шуралем, Юрий Аркадьевич? — спросил Лев Аполлонович.

— Как, разве вы не получили еще повестки?

— Нет…

— Удивительно… Это должно быть, водополье задержало… Назначен в понедельник после Фоминой…

— А-а… Слава Богу… Мы оба с Андреем в свидетелях защиты…

— И я… — сказал Сергей Иванович.

— И мать игуменья едет, и все сестры постарше… А как Шураль?

— Покоен и радостен… — своим ласковым говорком сказал Юрий Аркадьевич. — Конечно, его оправдают… Но исход его дела как-то совсем не интересует его: он говорит, что ему все равно, что жить везде можно, потому что Бог везде… Удивительно он стал трогательный…

— Хорошее! — радостно шепнула Лиза Андрею. — Идем… А знаешь что? — проговорила она, когда они отошли от окна. — Завтра мы должны ехать с тобой на могилку к папе, похристосоваться с ним. Хорошо?

— Отлично…

— И яичек с собой крашеных возьмем и птичкам накрошим их на могилку — ужасно, ужасно люблю я этот милый обычай!

Они, улыбаясь смущенно, остановились на пороге столовой, переглянулись.

— Сказать? — спросил он тихонько.

— Скажи! — стыдливо просияла она.

— Папа… Сергей Иванович… Господа… — вдруг оборвался голосом Андрей. — Позвольте представить вам мою невесту…

Была звездная и морозная, по весеннему, ночь. Широко и привольно разбросались по небесным долинам бесчисленные стада Велесовы. Светлая Мокошь смотрелась в серебряное зеркало Ужвы. И шумел под обрывом высоким только что проснувшийся дед Водяной и плескались мавки-русалки. Разоспавшийся за зиму старый Леший обходил в первый раз дремлющий лес. И запоздалый вальдшнеп протянул, хоркая, над лесной усадьбой. Петро радостно рассматривал новые прейскуранты: детские игрушки, кружева, трости, будильники, чернильницы, духи в граненных флакончиках, кровати, умывальники, телескопы, лупы, очки, пенснэ — всего и не перечтешь! Гаврила усердно промывал и смазывал ружья: молодые господа с невестами своими собирались после полночи на шалаши на тетеревей, на «Лешиху», и надо было все произвести в порядок. За одним из наличников печально нахохлился воробей Васька: еще вечером полетел он, — так, из любопытства больше — посмотреть на разлив Ужвы, вернулся, а около не совсем еще и достроенного гнезда их — лежит, поджав ножки и охолодав уже, его воробьиха. И сколько он ни вертелся круг нее, сколько ни кричал, что жив он, жив, жив, та так и не шелохнулась и сизая пленка затянула ее так еще недавно живые и смышленые такие глазки… Правда, она последние дни была настроена почему-то несколько меланхолически, но все же такого конца Васька никак не ожидал… И он нахохлился и затосковал глубоко, как только может тосковать воробей. Правда, он и раньше видал мертвых воробьев, но то были совсем другие воробьи, которым, может быть, и свойственно умирать, но его, Васькина, воробьиха… Это было совсем непонятно и явно несправедливо…

По темной дороге, по-над рекой, шли, обнявшись, две стройных тени… Тонкий, нежный ледок, только что под ночь затянувший все лужи, приятно хрустел и звенел у них под ногами…

— Но только если, милый друг, ты еще раз посмеешь смотреть так на Нину и так улыбаться ей, то…

— Да ты совсем сумасшедшая! Она же мне завтра сестрой будет…

Но в душе Андрей был восхищен невероятно.

— А я тебе говорю: не смей!.. Мое правило в данном случае такое: или я одна для тебя во всем свете, или, как у Данте, «lasciate ogni speranza». И чтобы это было первый и последний раз!

— Милая ты моя девушка… Ты моя радость… Урлы-курлы-турлы-урлы…

Лизе показалось это чрезвычайно логично и убедительно…

А на темном крылечке, в теплом охотничьем тулупчике, сидел, задумчиво глядя на звезды, Лев Аполлонович. Тихонько про себя он напевал пасхальную песню и, всматриваясь любовно в каждое слово ее, все поражался, как это прекрасно и глубоко…

Еще зимой в одной из зал исторического музее в Москве собралось заседание ученого общества, чтобы обсудить вопрос о перевозе в музей обретенного в Древлянской губернии Перуна. И был зеленый стол, и яркий свет, и уважительная тишина, и учтивые речи ученых старичков. Председательствовал профессор Максим Максимович Сорокопутов. Знаменитый ученый был очень смущен: с ним случилось нечто, чего не случалось с ним за всю долгую ученую карьеру ни разу. Приехав тогда из Древлянска, он передал статейку Юрия Аркадьевича в одну ему близкую редакцию — статью напечатать отказались: русский народ — сказал ему редактор с не совсем русским именем, — обрисован слишком мрачно, это может оскорбить общественное мнение и, главное, может охладить пыл революционных кругов. Старичок изумился и передал статью в другую редакцию — отказ: совершенно немыслимо рассказывать о народе такие мрачные вещи! Старичок рассердился, приказал статью переписать и, подписав ее собственным именем, сам отвез ее в редакцию третьей газеты, где он был постоянным сотрудником. Чрез три дня к нему на квартиру приехал сам редактор, чрезвычайно смущенный, и извинялся, и извивался, и не знал, куда деваться от смущения, но — статью поместить решительно немыслимо! Да еще с таким именем! Нет, нет, это решительно невозможно… Пусть глубокочтимый Максим Максимович простит его… дорогой Максим Максимович знает, как им дорожат в редакции… Но это — немыслимо!

— Да почему? Почему? — стукнул о свой рабочий стол маленьким кулачком знаменитый ученый. — Почему?

— Но, Боже мой… Выставлять крестьянство в таком свете… — разводил редактор, очень почтенный человек, руками. — Ведь, это же значить ставить крест на всем освободительном движении! Ведь, это же значит сказать нам, работающим для освобождения России, что у нас нет никакой почвы под ногами, что вся наша работа была одной сплошной ошибкой, что, словом, должно быть начато что-то совсем новое. Это — немыслимо! Пусть дорогой, бесконечно уважаемый Максим Максимович простить, но это — невозможно!

Так и не удалось старику ничего сделать. Это был первый его, профессора Сорокопутова, труд за сорок лет литературной деятельности, отвергнутый редакциями. Это его огорчило, испугало и, решив, что он утратил всякое понимание современной жизни, старик нахохлился, отошел в сторону и опустился опять в глубь веков, где было ему все так ясно и так, главное, спокойно.

Заседание старичков шло тихо и чинно. И было решено: перевезти Перуна в исторический музей. Конечно, для выполнения этого дела было бы вполне достаточно послать в «Угор» толкового дворника с запиской к Андрею Ипполитовичу и все было бы сделано прекрасно, но и Максим Максимович и все старички чувствовали, — и вполне основательно — что это было бы оскорбительно и для воскресшего бога, и для всего прошлого России, и для науки, и для них самих. И потому тихо и учтиво была выбрана комиссия из трех лиц, которой и поручено было принять все необходимые меры для того, чтобы в полной сохранности доставить Перуна в Москву. Но так как была зима, было холодно, то ценя — и вполне справедливо — здоровье и удобства старичков из комиссии, было решено перевозку отложить до тепла…

Наконец, наступила весна и старички из комиссии собрались в путь. Приехав в Древлянск, комиссия, по наказу профессора М. М. Сорокопутова, прежде всего посетила Юрия Аркадьевича. Счастливый таким высоким посещением, — старички из комиссии были все люди с именами — он жал им всем руки, и говорил ласковые слова, и, бросив все, сам водил их посмотреть и отбитые им у балды-архиерее удивительные фрески, которые тот все хотел «подновить», и показывал им трогательную старенькую церковку Божьей Матери на Сече, а затем повел их и в музей, где обратил их внимание и на перчатки нашего знаменитого писателя И. С. Тургенева, и на возок Екатерины, и на позеленевшие стрелы татарские, и на черновичок профессора Сорокопутова — выудил таки старичок! — и на зеленые бусы девушек вятских…

— А это вот, извольте посмотреть, последняя, видимо, запись, в ночь перед смертью, нашего известного писателя, Ивана Степановича, которого я имел счастье и честь знать лично… — указал он на какую-то записочку, которая висела на стене под стеклом в приличной рамочке. — Пожертвована, по моей просьбе, сыном покойного писателя…

И старички, надев поверх очков еще пенснэ, внимательно и уважительно прочитали листочек из того блок-нота, который висел всегда над кроватью Ивана Степановича для записывания его ночных дум. На листочке неуверенным почерком, карандашом, стояло:

«Жизнь людей постольку не имеет смысла, поскольку ей тщетно пытаются придать какой-то особый смысл, иной, чем смысл жизни приятеля моего, старого воробья Васьки, жизни комариной, жизни полевого цветка…»

Администрацией библиотеки было неоднократно замечено, что некоторые из клиентов (нток) позволяют себе кроме положенных трех книг брать лишние книги без записи.

Такое положение совершенно недопустимо в нашем общественном деле.

Кроме того мы обращаемся к нашим читателям с убедительной просьбой бережно обращаться с книгами, являющимися нашим общим достоянием.

Многие книги приведены в такое плохое состояние, что их приходится изъять из обращения, отчего количество книг в библиотеке заметно уменьшается.

Надо помнить, что хорошая книга это наш лучший и верный друг.

Она нас научает и утешает в нашей тяжелой эмигрантской жизни.

Мы должны ее любить и, следовательно, беречь.

Индейский петух.

Напряженный, прямой, окостенелый.

Один из бесчисленных апокрифов, которые ходят в народ по рукам — малограмотная смесь византийщины и язычества.