Несмотря на то что разведка, контрразведка и политический сыск в России фактически ведут свою родословную со времен царя Ивана IV Грозного, как особая государственная служба они оформились лишь к концу XIX — началу XX веков, и тогда же возникли соответствующие государственные институты.

Сам термин «государственная безопасность» впервые встречается в Манифесте Николая I от 13 июля 1826 года «О совершении приговора над государственными преступниками» (как нетрудно догадаться, речь в нем идет о вооруженном выступлении на Сенатской площади в Санкт-Петербурге в декабре предыдущего года).

В России в XVII–XVIII веках функции политического сыска и отчасти борьбы с «иностранным шпионством» последовательно выполняли Преображенский приказ, Тайная канцелярия и Тайная экспедиция.

Убийство в результате очередного дворцового переворота императора Павла I и восшествие на престол его старшего сына Александра Павловича повлекли за собой масштабную реформу, сопровождавшуюся ликвидацией коллегий и учреждением новой системы государственного управления.

На образованное 8 сентября 1802 года Министерство внутренних дел в числе прочих функций возлагалось и «попечение о повсеместном благосостоянии народа, о спокойствии, тишине и благоустройстве всей империи». Второй экспедиции этого министерства были вверены «дела благочиния».

Тринадцатого января 1807 года был учрежден Комитет общей безопасности (формально он просуществовал до января 1829 года, однако пик его деятельности пришелся на 1807–1810 годы). Задачей этой структуры было «предупреждать пагубные замыслы внешних врагов государства», а также организовать политический сыск и «предписывать порядок следствий и наблюдать за производством оных». Фактически же на комитет возлагалась также и контрразведка: он ведал делами о «переписывающихся с неприятелем, подозреваемых в зловредных разглашениях, в государственной измене», а также делами о возбуждении народа «слухами и наветами», о составлении «возмутительных воззваний и вредных сочинений», об «обществах и запрещенных сходбищах».

С образованием в 1810 году Министерства полиции ему были поручены все дела «внутренней безопасности». На учрежденную императорским указом 25 июня 1811 года Особенную канцелярию в числе прочих «дел благочиния» были возложены и дела об иностранцах, шпионаже, деятельности масонских лож, религиозных сект, распространении всевозможных слухов и толков.

Возглавил Особенную канцелярию Максим Яковлевич фон Фок, оказавшийся непревзойденным мастером агентурной работы и впоследствии, с 1826 по 1831 год, занимавший пост управляющего III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии (С. Е. И. В. К.). С упразднением Министерства полиции в 1819 году Особенная канцелярия во главе с фон Фоком вновь вошла в структуру Министерства внутренних дел Российской империи. В губерниях организацией работы по «делам благочиния» и политическому сыску долженствовало заниматься губернаторам.

Несмотря на доносы и сообщения агентов о появлении многочисленных тайных обществ и активной деятельности масонских лож (последняя, правда, была запрещена императором в 1822 году), а также о о брожении в офицерских кругах и возникновении оппозиционных организаций, выдвигавших конституционно-республиканские программы, вооруженное выступление на Сенатской площади в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года стало для властей полной неожиданностью.

Примечателен тот факт, что в период работы в следственной комиссии по делу декабристов А. X. Бенкендорф не только познакомился с идеями П. И. Пестеля об организации «высшего благочиния», изложенными этим «государевым преступником» в проекте «Русской правды», но впоследствии и реализовал многие из них при создании III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

В январе 1826 года Бенкендорф представил императору Николаю Павловичу первую «верноподданическую записку» об учреждении новой тайной полиции, «какую бы боялись и уважали». В результате указом императора от 3 июля 1826 года и было основано III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии под началом генерал-адъютанта Бенкендорфа.

Ныне истории этой структуры в отечественной историографии посвящено немалое число работ. Однако первой из них является очерк в юбилейном издании «Министерство внутренних дел России. 1802–1902 годы», подготовленном под руководством министра Д. С. Сипягина и изданном по его дозволению. Большая часть текста была написана чиновником упомянутого министерства С. А. Андриановым.

Познакомим читателей с фрагментами этого первого официального очерка по истории органов государственной безопасности Российской империи.

«Высочайшим указом 3 июля 1826 г. Особая канцелярия Министерства внутренних дел преобразована в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Круг ведения нового учреждения определен так:

1. все распоряжения и известия по всем вообще случаям высшей полиции;

2. сведения о числе существующих в государстве разных сект и расколов;

3. известия об открытиях по фальшивым ассигнациям, монетам, штемпелям, документам и проч., коих розыскание и дальнейшее производство остаются в зависимости министров финансов и внутренних дел;

4. сведения подробные о всех людях, под надзором полиции состоящих, равно и все по сему предмету распоряжения;

5. высылка и размещение людей подозрительных и вредных;

6. заведывание наблюдательное и хозяйственное всех мест заключения, в коих заключаются государственные преступники;

7. все постановления и распоряжения об иностранцах, в России проживающих, в пределы государства прибывающих и из оного выезжающих;

8. ведомости о всех без исключения происшествиях;

9. статистические сведения, до полиции относящиеся».

В 1828 году к этим обязанностям присоединена была еще и театральная цензура.

«Таким образом, — писал официальный полицейский историограф Андрианов, — высшая полиция и жандармская часть соединялись под начальством одного лица и вступали в тесную связь, которая значительно видоизменила круг обязанностей жандармских чинов».

Граф Бенкендорф в своих записках так объясняет возникновение вверенного ему учреждения: «Император Николай стремился к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления, и убедился из внезапно открытого заговора, обагрившего кровью первые минуты нового царствования, в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие. Государь избрал меня для образования высшей полиции, которая бы покровительствовала угнетенным и наблюдала бы за злоумышлениями и людьми, к ним склонными».

Таким образом, отмечает Андрианов, император создавал орган, при помощи которого он мог непосредственно следить не только за появлением антигосударственных элементов в обществе, но и за действиями всей сложной административной машины. Поэтому Высочайшее повеление об учреждении Третьего отделения гласит между прочим: «Предписать всем начальникам губерний и сообщить всем другим лицам, до которых сие касаться может, дабы они о всех предметах, входящих в состав III отделения Собственной Моей канцелярии, доносили прямо на мое имя, с надписью: по III отделению сей Моей канцелярии».

Четырнадцатого июля 1826 года Бенкендорф представил на утверждение Николаю I структуру и штат нового отделения императорской канцелярии, а уже 27 июля оно приступило к работе.

Изначально организация III отделения С. Е. И. В. К. была следующая.

Первая экспедиция «ведает предметы высшей полиции и сосредотачивает сведения о лицах, состоящих под полицейским надзором».

Вторая экспедиция занималась сектантами и раскольниками, а также теми, кто изготовлял фальшивые деньги и документы. Кроме того, под ее началом находилась хозяйственная часть всех мест, где держали в заключении государственных преступников.

Выполнение, выражаясь современным языком, контрразведывательных функций по наблюдению за иностранцами и их выдворению за пределы империи возлагалось на Третью экспедицию.

Четвертая экспедиция составляла отчеты и вела «переписку о всех вообще происшествиях в империи».

Штат сотрудников III отделения в 1826 году был определен в 16 человек; в 1829 году он был увеличен до 20 человек, а в 1841-м — до 28. Затем, в 1842 году, была образована Пятая экспедиция (занимавшаяся театральной цензурой) в составе 3 сотрудников; в 1849 году определены еще 3 чиновника для содержания архива, и, наконец, в 1850 году разрешено было усилить III отделение еще 6 чиновниками.

В апреле 1856 года штат отделения включал 41 чиновника и еще 8 прикомандированных лиц. А к моменту его ликвидации в августе 1880 года там насчитывалось 72 сотрудника.

Правда, к этому необходимо прибавить также около 5500 чинов Корпуса жандармов: он был учрежден 28 апреля 1827 года, а с 1835 года стал официально именоваться Отдельным корпусом жандармов, и к концу следующего года там было уже 4278 служащих. А всего на 1 января 1880 года в штате Отдельного корпуса жандармов состояли 521 офицер и 6287 нижних чинов.

В отличие от своих предшественников, III отделение было не только головным органом политического сыска, но и координировало деятельность полицейских и жандармских властей на всей территории Российской империи.

Помимо прочего, III отделение С. Е. И. В. К. готовило ежегодные нравственно-политические отчеты «о состоянии народного духа», представляющие собой интереснейший источник для изучения социально-политической истории России.

Процитируем первый из указанных отчетов о деятельности III отделения. Он был составлен на французском языке управляющим канцелярией III отделения М. Я. фон Фоком, что свидетельствует как о степени доверия Бенкендорфа этому сотруднику, так и о его роли в истории страны.

Стремясь представить императору полную картину о назначении и «методологии» деятельности политической полиции, фон Фок осмелился начать «всеподданнейший краткий обзор общественного мнения за 1827 год» следующими словами: «Общественное мнение для власти то же, что топографическая карта для начальствующего армией во время войны. Но составить верный обзор общественного мнения так же трудно, как и сделать точную топографическую карту. Чтобы ознакомиться с мнением большинства во всех классах общества, то есть с мнением лиц, пользующихся в своем кругу наибольшим влиянием, органы высшего надзора использовали все находящиеся в их распоряжении средства, а также содействие достойных доверия и уважения лиц. Все данные проверялись по нескольку раз для того, чтобы мнение какой-либо партии не было принято за мнение целого класса. Представляем здесь краткий обзор результатов этого исследования…»

Обращаем внимание читателей на два важных обстоятельства.

Во-первых, понимание политической элитой того времени объективного факта: структура общества складывается из различных групп населения, уже тогда именовавшихся классами.

Во-вторых, наличие внутри подобных «классов» течений и групп, придерживавшихся различной ориентации и взглядов, именовавшихся «партиями», хотя понятно, что они и не являлись политическими партиями в современном значении этого слова.

Далее в упомянутом документе III отделение информировало монарха о настроениях двора, «высшего общества» (представленного классами «довольных» и «недовольных» политикой императора) и «среднего класса», к которому были отнесены помещики, купцы первой гильдии, «образованные люди» и литераторы, представители чиновничества, армии, духовенства и крепостных крестьян. Помимо этого давался обзор «умонастроений» населения национальных провинций: Эстляндии, Ливонии, Курляндии, Финляндии и Польши.

Приведем также полностью заключительный раздел этого документа, автор которого не только дерзнул представить на высочайший суд оценку состояния социальной ситуации в стране, но и изложил собственное видение мер, необходимых для укрепления авторитета самодержавной власти в различных классах общества:

«Отличительной чертой нашего века является его активность. Пружины правительственного механизма в большинстве случаев действовали плохо, ход дел пришел в расстройство; первые места были заняты людьми неспособными или нерадивыми; хищения и взяточничество не прекращались.

Вот что породило то неудовольствие, то болезненное настроение умов, которое так пагубно проявилось за эти последние два года. Деятельность Государя императора влила новую жизнь в умы и сердца. Большинство суждений ему благоприятно, но вся Россия ждет с нетерпением перемен как в системе, так и в людях. Требуется вновь завести машину. Ключами для этого являются правосудие и промышленность. Вот чего не хватало России. Чтобы у каждой пружины иметь верных двигателей, надо урегулировать воспитание и образование юношества.

Самые благонамеренные люди изнывают в ожидании и не перестают повторять: „Если этот Государь не преобразует Россию, никто не остановит ее падение. Российскому императору нужны только ум, твердость и воля (последние три слова подчеркнуты в подлиннике документа фон Фоком. — О. X.), а наш Государь обладает этими качествами во всей их полноте“».

Следует отметить, что с момента своего образования III отделение С. Е. И. В. К., как и его исторические предшественники и преемники, взяло на вооружение в качестве главных методов борьбы с крамолой внутреннее (агентурное) осведомление, наружное наблюдение за «злоумышленниками» и «неблагонадежными» и перлюстрацию частной и деловой корреспонденции, в том числе и иностранных граждан (так называемые черные кабинеты). Методы эти отнюдь не являлись чисто российским изобретением и применялись (да и применяются поныне) разведывательными и контрразведывательными службами и правоохранительными органами всего мира.

Точно так же во все времена, включая и советский период отечественной истории, среди агентов политической полиции было немало авантюристов и проходимцев. Многие из этих «секретных сотрудников» стремились использовать сотрудничество с «органами» для достижения собственных, сугубо личных и корыстных целей, не гнушаясь при этом оговорами, провокацией и фальсификацией доказательств. Нередко провокация (как это было во времена III отделения, а затем — Г. П. Судейкина, П. И. Рачковского, С. В. Зубатова) возводилась в организационный принцип оперативно-розыскной работы.

Вернемся, однако, к первому очерку по истории политической полиции России и вновь процитируем Андрианова: «Имея основною целью своей деятельности охранение устоев русской государственной жизни, III отделение С. Е. И. В. канцелярии сосредоточивало преимущественное внимание свое на разных вопросах, выбирая те стороны жизни, которые по обстоятельствам данного времени получали преобладающее значение.

Политическая часть в первые годы царствования императора Николая Павловича не требовала особых усилий, потому что почти все революционные элементы, образовавшиеся в предшествующую эпоху, были захвачены процессом декабристов. Поэтому деятельность III отделения по политическому надзору ограничивалась почти исключительно распоряжениями касательно осужденных декабристов.

Вполне спокойное настроение массы общества не подлежало сомнению, но некоторые отдельные личности и особенно кружки молодежи привлекали внимание III отделения, которое стояло на той точке зрения, что со злом надо бороться в его зародыше, так как отвлеченные разговоры в тесном кружке легко могут получить распространение и перейти в недопустимые поступки, а тогда неизбежной каре придется подвергать уже значительно большее количество лиц…»

«Спокойное течение общественной жизни в коренных русских губерниях, — продолжал полицейский историограф, — дало возможность III отделению внимательно отнестись и ко второй задаче его деятельности, то есть к наблюдению за недостатками общественного строя и администрации. С первых же месяцев своего существования III отделение занялось изучением состояния России и раскрытием тех сторон ее жизни, которые, не соответствуя современным требованиям действительности, уже вызвали отрицательное отношение лучших и наиболее сознательных умов, а в будущем, хотя бы и далеком, могли повести к массовому недовольству и, следовательно, нарушить общественное спокойствие.

Так, после тщательного изучения крестьянского вопроса, III отделение пришло к зрелому выводу о необходимости и даже неизбежности отмены крепостного состояния в непродолжительном времени…»

Хотим обратить внимание читателей на следующий абзац данного документа: «Особое значение придавало III отделение и рабочему вопросу, о котором у нас в то время мало кто думал, так как самое количество профессиональных рабочих было в России ничтожно и достигало некоторой значимости только в столицах. Заботясь об улучшении быта столичных рабочих, III отделение настояло на устройстве в Санкт-Петербурге постоянной больницы для чернорабочих, а вскоре по ее образцу была открыта такая же больница и в Москве».

Не менее интересно и то, что автор первой официальной истории политической полиции Российской империи пишет далее: «Усиление деятельности по политической части возобновилось в III отделении с 1848 года, когда Февральская революция во Франции и ряд политических движений, взволновавших почти всю Европу, нашли отражение и у нас в Западном крае. Поляки с живейшим интересом следили за европейскими революционными движениями: появились многочисленные прокламации, пошла усиленная пропаганда, местами вспыхивали беспорядки, много поляков эмигрировало за границу (в течение 1848–1849 гг. — свыше 1500 человек)».

Однако «остальные части империи оставались совершенно спокойны, и не было никакого повода опасаться волнений или беспорядков», хотя III отделение и беспокоил тот факт, что «мнения, господствовавшие в некоторых наших литературных кружках, казались органически связанными с крайними учениями французских теоретиков». А поэтому «состоялось Высочайшее повеление принять энергичные и решительные меры против наплыва в Россию разрушительных теорий; часть этих мер была возложена на III отделение».

Вот как пишет Андрианов о самом главном политическом процессе времен Николая I: «В такую-то тревожную пору и возникло дело о кружке Буташевича-Петрашевского. Впрочем, к делу Петрашевского III отделение имело только косвенное отношение, так как ведение следствия и самый суд над виновными были сосредоточены в Военном ведомстве».

Появление за границей политической эмиграции, состоявшей в основном из поляков, покинувших Россию после подавления очередного восстания, вызвало как зарождение института заграничной агентуры III отделения С. Е. И. В. К., так и усиление надзора за иностранцами, прибывающими в пределы страны. При этом, как и во времена Екатерины II, свободолюбивая мысль Европы считалась одной из главных внешних угроз спокойствию государства.

Готовя на основании полученных от заграничных агентов сообщений обзоры внешнеполитического состояния Российской империи, III отделение фактически выполняло также функцию внешнеполитической разведки. Правда, этим занимались наряду с ним посольства и посланники Министерства иностранных дел и военные агенты (атташе) Военного ведомства.

Революционные события 1848 года в Европе привели к еще более тесному сплочению для «борьбы с крамолой» не только III отделения, Отдельного корпуса жандармов и губернской полиции. К этой борьбе подключили также и другие структуры: министерства иностранных и внутренних дел, юстиции и просвещения. Это объяснялось тем, что, по мнению руководства III отделения, «умственная зараза» проникала в Россию тремя основными путями: «путешествиями наших по Европе, просвещением и ввозом к нам иностранных книг».

Первые оперативные контакты со своими зарубежными коллегами III отделение установило в 1835 году, командировав в Австрию по приглашению ее канцлера жандармского подполковника Н. И. Озерецкого.

В 1850-1860-е годы эта структура самое пристальное внимание уделяла слежке за Вольной русской типографией А. И. Герцена в Лондоне, издания которой, нелегально переправляемые в Россию, встречали здесь большой интерес и отклик.

Но деятельность агентуры III отделения не оставалась секретом и для самих поднадзорных. Так, в декабре 1860 года А. И. Герцен и Н. П. Огарёв уведомляли издателя газеты «Дэйли ньюз» о приезде в Лондон управляющего III отделения А. Е. Тимашева, целью которого являлось преследование Вольной русской типографии и ее создателей.

Позднее не меньшее беспокойство политической полиции империи стали внушать политэмигранты: С. Г. Нечаев, М. А. Бакунин и П. Л. Лавров.

В конце 50-х годов XIX века губернаторы и жандармские штаб-офицеры все чаще доносили в III отделение об усилении «глухого брожения» среди крестьянства. И действительно, только в 1857–1861 годах в России произошло 2165 крестьянских волнений, причем почти 62 % их приходится на январь — май 1861 года.

Как отмечалось в официальном обзоре деятельности III отделения за пятьдесят лет работы, оно, совместно с Отдельным корпусом жандармов, «принимая участие в предупреждении крестьянских волнений… в то же время следило за беспристрастием и правильным ходом дела, постоянно обращая внимание на те уклонения от закона, которые извращали высочайшую волю».

Уже во второй половине 1830-х годов жандармские офицеры все чаще стали доносить Бенкендорфу и сменившему его на посту начальника III отделения А. Ф. Орлову о волнениях рабочих промышленных предприятий, докладывая о вызывавших их причинах, ходе следствия по возникающим в связи с этим делам, бедственном положении мастеровых и необходимости оказания им помощи для предупреждения социального взрыва.

Причем эта информация, на основании которой готовились доклады Николаю I, зачастую более объективно освещала события (радение о спокойствии империи в целом и в отдельных ее местах!), нежели сообщения местных властей, стремившихся скрывать подлинные причины и масштабы происходившего.

Так, по представлению III отделения в соответствии с указом Николая в мае 1839 года в Санкт-Петербурге была основана больница на четыреста коек для беднейших слоев населения, а в 1844 году аналогичная больница появилась в Москве. В 1841 году, сообщалось в юбилейном отчете, «была учреждена под председательством генерал-майора корпуса жандармов П. Ф. Буксгевдена особая комиссия для исследования быта рабочих людей и ремесленников в Санкт-Петербурге. Представленные ею сведения были сообщены подлежащим министерствам и вызвали некоторые административные меры, содействовавшие улучшению положения столичного рабочего населения». По результатам работы комиссии 18 декабря 1841 года Бенкендорф представил императору записку «О мерах к отвращению беспорядков в содержании рабочих и ремесленников в Санкт-Петербурге».

Еще в апреле 1869 года Александр II предписывал начальнику Московского губернского жандармского управления генералу И. Л. Слёзкину обратить «особенное внимание на фабрики и фабричных рабочих». Последний, в свою очередь, отмечая, что «рабочие… весьма легко могут быть увлекаемы к разным беспорядкам и даже стачкам», обязал своих подчиненных «иметь самое тщательное наблюдение за фабриками, заводами, мастерскими и вообще за всеми теми местами, где находится приток рабочих, стараться узнавать негласно, не находятся ли между ними злонамеренные лица».

В июне 1869 года в циркуляре III отделения начальникам губернских жандармских управлений подчеркивалось, что «в среде молодежи сильно распространяется вредное в общественном и политическом отношениях направление, и молодежь эта предполагает действовать в возмутительном духе преимущественно среди нижних слоев населения…», причем «агитирующие обращают особое внимание на рабочие артели, в среде которых предполагают развивать социализм».

С середины 1850-х годов все чаще стали возникать также студенческие волнения в университетах. Как отмечалось в нравственно-политическом отчете III отделения за 1858 год, студенты «начали предъявлять неудовольствие на существующий порядок, желать преобразований, обращаться к начальству с разными просьбами». А начиная с 1861 года волнения студентов приобретают «хронический характер» и будут продолжаться вплоть до выхода «даровавшего свободы» царского Манифеста от 17 октября 1905 года.

Так, только при разгоне сходки 12 октября 1861 года были арестованы и отправлены в Петропавловскую крепость триста студентов Санкт-Петербургского университета. В тот же день в Москве были задержаны за участие в демонстрации перед домом генерал-губернатора еще три сотни человек, тридцать девять из которых впоследствии были высланы под надзор полиции.

«Волнения в университетах, — писал в 1888 году один из первых аналитиков-криминологов Департамента полиции Николай Николаевич Голицын, — которые принимали иногда очень серьезный размер, открыли собою начало революционных волнений в русском обществе. Дурные примеры прививались очень быстро, и 17 октября 1861 г. уже имел место первый „политический процесс“, рассмотренный Сенатом (процесс Михаила Михайлова). Переживалось тяжелое время… разгул печати, беспорядки в высших учебных заведениях, появление нового типа женщины — „нигилистки“, „стриженой“… нового и совершенно неизвестного до сих пор типа русского бунтаря, анархиста и „нигилиста“; собрания, темные слухи, сильное экономическое потрясение вследствие изменений отношений между помещиками и крестьянами и т. п. — таковы были новые факторы в первые годы освободительной эпохи. Подпольное движение начало приобретать устойчивость; политические процессы продолжались непрерывно: в 1861 г. их было 2; в 1962 г. — 8, в 1863 г. — 6, в 1864 г. — 4. Становилось очевидным, что приходится иметь дело с известной силой, если не организованной, то во всяком случае широкой, завладевшей частью общества, главным образом молодежью, этой представительницей ближайшего будущего, силы которой были столь необходимы стране для того чтобы довершить дело реформ, уже дарованных и тех, которые должны были еще последовать».

Далее, по словам Голицына, движение начало вовсю развиваться и «выдвигать тип смелых характеров вроде Рахметова — тип непоколебимого физического колосса, вышедшего из низших слоев общества, нечто вроде Геркулеса, каких мог еще в то время выставлять русский народ».

Здесь необходимо пояснить, что мы процитировали выше официальный отчет, подготовленный в Департаменте полиции по поручению министра чиновником для особых поручений Голицыным. Документ этот назывался «Хроника социалистического движения в России. 1878–1887» и был предназначен для передачи французской полиции с целью укрепить взаимное сотрудничество в деле борьбы с российской политической эмиграцией. В 1890 году типография Министерства внутренних дел издала эту брошюру тиражом в сто экземпляров. В самом начале революции 1905 года один экземпляр данного издания попал в руки революционеров и весной следующего года был ими легально опубликован в Москве, в типографии книгоиздательства В. М. Саблина.

Выстрел Д. В. Каракозова, покушавшегося на жизнь императора Александра II 4 апреля 1866 года у ворот Летнего сада в Санкт-Петербурге, открыл новую эпоху в истории России — эпоху политического терроризма.

«События 4 апреля», как в официальных документах того времени именовалось покушение на монарха, и расследование связанных с этим обстоятельств положили начало ужесточению карательной политики самодержавия. Так в России зародился известный алгоритм, действовавший потом на протяжении многих лет: террористическое покушение ведет к ужесточению политических репрессий, в том числе и необоснованных, а последние, в свою очередь, — к новым террористическим актам.

Только в Петербурге в апреле 1866 года было проведено около 450 обысков и арестовано около 200 человек. В Москве была вскрыта целая организация, вынашивавшая планы цареубийства.

В связи с последовавшим после покушения Каракозова усилением реакции все учреждения, порожденные реформами 1860-х годов, были взяты под жандармско-полицейский контроль, в том числе суды, земства, губернские и творческие собрания, университеты, школы и народные училища.

Особый интерес для III отделения представляли высшие учебные заведения, их преподаватели и, конечно, студенты. По сведениям его сотрудников, в период с 1873-го по январь 1877 года учащиеся высших и средних специальных заведений составляли свыше половины от общего числа лиц, «причастных к антиправительственной пропаганде и деятельности».

«События 4 апреля» закономерно повлекли за собой резкое усиление «охранительных» настроений, прежде всего в придворных и правительственных кругах.

В записке нового начальника III отделения и шефа жандармов П. А. Шувалова указывалось, что «под внешностью общего спокойствия и порядка некоторые слои общества подвергаются разрушительным действиям вредных элементов, выпускаемых отчасти из извращенных ученых и учебных заведений», которые «проникнутые самым крайним социализмом… образуют себе приверженцев, распространяющих в народе вредные теории».

Тринадцатого мая 1866 года появился царский указ, определявший задачи «воспитания юношества в духе истин религии, уважения к правам собственности и соблюдения основных начал общественного порядка». Александр II при этом апеллировал к содействию «здравых, охранительных и добронадежных сил» общества. В мае же последовало закрытие журнала «Русское слово», а в июне — «Современника», бывших, с точки зрения властей, главными «рассадниками крамолы».

Во «всеподданнейшем» отчете о действиях III отделения и Корпуса жандармов за 1866 год подчеркивалось, что «обстоятельства дела о событиях 4 апреля представили фактические доказательства, что те разрушительные начала и пагубное направление, которые вкоренились в известной среде нашего общества, преимущественно в юношестве, не только продолжают существовать, но и приобретают все более последователей, не останавливающихся ни перед какими преградами и готовых на самые безнравственные и кровавые преступления».

Правительство, писал все тот же Голицын, «которое до сих пор мягко относилось к вопросу о нигилизме и нигилистах, теперь прибегнуло к более энергичным мерам… В 1867 г. был один только политический процесс, а с 1868-го по 1870-й — ни одного. Преследуемые внутри России нигилисты и социалисты принуждены были эмигрировать за границу, и в этот именно период началось усиленное бегство и паломничество в Цюрих и Женеву».

В сентябре 1867 года вместо ранее существовавших жандармских округов образуются губернские жандармские и жандармско-полицейские управления железных дорог (правда, последние до 1906 года не принимали участия ни в осуществлении политического розыска и надзора, ни в дознании по делам о государственных преступлениях, исполняя лишь общеполицейские функции).

Эти преобразования должны были осовременить систему политического розыска, приспособить ее к изменяющейся обстановке в стране. При этом губернским жандармским управлениям, ставшим основными розыскными органами империи по политическим делам о покушениях на государственную безопасность, вменялось в обязанность заводить и активно использовать «секретную агентуру для освещения и пресечения действий неблагонадежных лиц».

Как уточнялось в циркуляре № 17 шефа жандармов А. Л. Потапова от 14 февраля 1875 года, основной задачей жандармских управлений является наблюдение «за духом всего населения и за направлением политических идей общества», а также раскрытие и преследование любых попыток «к распространению вредных учений, клонящихся к колебанию коренных основ государственной, общественной и семейной жизни» в соответствии с законом от 19 мая 1871 года «О порядке действий чинов Корпуса жандармов по исследованию преступлений».

О масштабах деятельности III отделения как головного органа политического сыска империи свидетельствует тот факт, что только в 1869 году им было представлено императору 897 «всеподданнейших» докладов, заведено 2040 новых дел, получено 21 215 входящих и разослано 8839 исходящих документов.

В 1871 году в Петербурге возникает знаменитый кружок Н. В. Чайковского. Он просуществовал восемь лет, привлек в свои ряды тысячи участников и явился одним из главных организаторов знаменитого хождения в народ 1874–1875 годов — массовой общественно-политической кампании, охватившей, по официальным данным, тридцать семь губерний Европейской части России.

Полицейский аналитик Голицын сокрушался по этому поводу: «начался период образования и деятельности „кружков самообразования“ среди молодежи; кружки эти должны были заменить революционную организацию, и преследовать их было труднее. Кружки эти возникали повсюду, они были во всяком большом провинциальном городе».

В связи с этим правительство изыскивает новые способы борьбы с крамолой. Закон от 19 мая 1871 года вернул III отделению право производства дознания по всем государственным и политическим преступлениям, которого оно было лишено после издания судебных уставов 1864 года, а также позволил ему выносить «частные определения об отправлении неблагонадежных в ссылку или под надзор полиции в особом порядке».

Этот же закон, в связи с увеличением числа политических процессов в судах, возложил ведение дознания и следствия по государственным преступлениям на жандармские управления, минуя судебных следователей, как это было предписано судебной реформой.

С 1871 года III отделение С. Е. И. В. К. начинает ежегодно рассылать в жандармские управления «алфавитные списки» всех лиц, состоящих под негласным наблюдением политической полиции, а также тех эмигрантов, кто подлежит «задержанию в случае попытки приникнуть в Россию».

В 1872 году под негласным надзором 59 губернских жандармских управлений (не считая Петербурга и ряда уездов Петербургской губернии) состоял 1061 человек, а к январю 1878 г. эта цифра увеличилась до 2575 человек, причем сюда не входили поднадзорные в Польше, Финляндии и на Кавказе.

Если в административной ссылке на 1 января 1875 года (исключая Сибирь, Кавказ и Закавказье) находилось 15 829 человек, то к маю того же года их число возросло до 18 945 человек.

Для борьбы с «распространением крамолы», вскрытым в ходе многочисленных арестов 1874–1875 годов участников хождения в народ, в III отделении начинают создаваться так называемая библиотека «всех противу-правительственных изданий», а также «алфавит лиц, политически неблагонадежных» и фототеки «государственных преступников» (уже осужденных) и «неблагонадежных граждан» (к этой категории относились те, кто находился под гласным или негласным надзором жандармов и полиции). Губернские жандармские управления были обязаны высылать в Петербург фотографические портреты всех политически неблагонадежных подданных империи.

Начальник Московского управления генерал Слёзкин сообщал в III отделение, что в ноябре 1872 года там под тайным наблюдением находились 382 человека, причем он считал необходимым учредить секретное наблюдение еще за 250 лицами, в том числе за знаменитым адвокатом Ф. Н. Плевако по подозрению «в сочувствии к социально-демократическим идеям».

О тех, кто находился под негласным наблюдением, шеф московских жандармов писал следующее: «Преимущественная часть всех этих лиц ведет большое знакомство и старается в своих целях расширить круг его. Лица, с коими находящиеся под наблюдением знакомы и кои своим поведением обращают на себя внимание, жандармскому управлению частью уже известны. За сими последними… представляется также необходимость иметь самое строгое и бдительное наблюдение».

Для усиления борьбы с разраставшимся в стране оппозиционным движением Александр II 18 марта 1877 года образовал Особую комиссию, перед которой была поставлена задача «исследования и обнаружения причин быстрого распространения разрушительных учений в среде молодого поколения». К сожалению, материалы работы этой комиссии до историков не дошли.

Но, как впоследствии писал полицейский историограф Андрианов, «брожение в некоторых слоях интеллигенции, начавшееся в 60-х годах, быстро усиливалось, несмотря на меры правительства, направленные к пресечению его, и во вторую половину 70-х годов приняло террористический характер. Для искоренения зла требовались, очевидно, чрезвычайные меры».

После того как 2 апреля 1879 года А. К. Соловьев предпринял еще одну попытку покушения на императора Александра, деятельность III отделения С. Е. И. В. К. заметно активизируется: если в 1866 году расходы на его содержание и деятельность составляли около 250 тысяч рублей, то в следующем году — свыше 320 тысяч, а в 1869–1876 годах на нужды данного подразделения ежегодно выделялось уже около 400–500 тысяч рублей и 2100 червонцев. Обратившись к смете за 1877 год, мы увидим, что 30,5 % средств пошло на содержание личного состава, 8,7 % — на хозяйственные нужды, а 60,8 % — на «секретные расходы», то есть на оплату агентуры и филеров.

Ежегодные расходы на содержание созданной в мае 1879 года Охранной стражи (всего туда входило 89 человек), призванной впредь предупреждать покушения на императорскую фамилию, составляли 52 тысячи рублей.

Дополнительно 29 тысяч рублей было выделено на нужды секретного отделения при петербургском обер-полицмейстере и 7,5 тысяч рублей — на деятельность политического отдела при московском генерал-губернаторе (прообразы созданных впоследствии охранных отделений). Всего же к 1880 году «секретные расходы» III отделения возросли до 559 тысяч рублей (причем около 300 тысяч из этой суммы предназначались для «противодействия противуправительственной пропаганде»).

Одной из главных угроз безопасности Российской империи политическая полиция считала терроризм. Поскольку проблема терроризма чрезвычайно актуальна и сегодня, мы подробно рассмотрим ее в одном из следующих разделов книги. А сейчас поговорим о том, почему в последней четверти XIX века было необходимо реформировать органы государственной безопасности, а также расскажем, как эти реформы осуществлялись.

В это время шел интенсивный процесс возникновения все новых и новых антиправительственных организаций: «Народная расправа» С. Г. Нечаева (1869), «Земля и воля» (1876), «Черный передел» и «Народная воля» (1879). Как известно, последняя из упомянутых организаций взяла на вооружение в качестве основного средства и метода политической борьбы индивидуальный — то есть направленный против конкретных «царских сатрапов» — террор.

Все, кто отвечал за безопасность государства, были единодушны во мнении: для искоренения зла требовались чрезвычайные меры. Но вот какие именно?

Одним из направлений начатой в недрах III отделения перестройки, как раз и связанной с поисками наиболее эффективных мер борьбы с крамолой, в том числе в виде распространения радикальных политических учений, стали попытки наладить аналитическую работу. Они были продолжены в еще больших масштабах после образования 6 августа 1880 года Департамента государственной полиции Министерства внутренних дел Российской империи.

Первым информационно-обзорным документом, вскрывавшим существо и механизм возникновения и развития социальных процессов в Российской империи, с полным правом можно назвать записку министра юстиции графа К. И. Палена «Успехи революционной пропаганды в России» (1875), в которой были проанализированы история и организация хождения в народ. Как известно, записка эта, предназначавшаяся только для высших сановников империи, попала в руки народовольцев и была опубликована ими за границей, а впоследствии неоднократно перепечатывалась в качестве информационно-пропагандистского материала в революционных изданиях.

Над подготовкой фундаментального исследования, которое должно было выявить причины возникновения «противуправительственных выступлений» и разработать наиболее эффективные меры борьбы с ними, трудились также прикомандированные к Департаменту полиции сотрудники А. П. Мальшинский, С. С. Татищев и уже известный нам Н. Н. Голицын, которых можно с полным правом назвать основоположниками отечественной криминологии.

Одним из первых собственно полицейских аналитиков-исследователей революционного движения стал Аркадий Павлович Мальшинский, журналист и юрист, составивший 1879 году по поручению III отделения секретный «Обзор социально-революционного движения в России».

По словам Мальшинского, Александр II лично ознакомился с подготовленным им документом (объем которого превышал три сотни страниц) и подверг его «высочайшему запрещению». Причиной этого, по-видимому, стал некоторый либерализм автора, дерзнувшего указать власть предержащим на «причины недовольства, заслуживающие особого внимания правительства», а также на «своевременность, полезность необходимого для общего блага вмешательства государства в отношения нанимателя-фабриканта к работнику».

В заключение Мальшинский подчеркивал, что анализ развития революционных процессов «приведет беспристрастного исследователя к тому существенному выводу, что не занесенные извне учения и лишенные всякой почвы мечтания породили и питают в нашем Отечестве дух крамолы и разрушения… На ясно сознанном разложении общества, потерявшего свое равновесие, основаны все расчеты подпольных бунтовщиков — продукта того же процесса разложения».

Мальшинский приводит в своем обзоре следующие статистические данные «о лицах, привлекавшихся к дознанию» с 1874 по 1877 год: из 1611 человек 557 были освобождены без последствий; из числа оставшихся 525 — были уличены в противоправной деятельности; 79 — «усвоили вполне вредные направления относительно участия в ней», а остальные 450 — «не принимали особого участия».

Еще одним специализированным аналитическим документом стал весьма интересный обзор «Революционное движение в России в 1861–1871 годы», подготовленный Сергеем Спиридоновичем Татищевым. В этом обзоре приводится описание наиболее и значимых расследований III отделения С. Е. И. В. канцелярии и губернских жандармских отделений со ссылками на конкретные дела и цитаты из перлюстрированных документов, рассказывается о некоторых нелегально распространявшихся «противуправительственных» прокламаций.

Татищев, который был в свое время широко известен как дипломат, историк и публицист, в 1881–1883 годах служил чиновником для особых поручений при министре внутренних дел. Он является также автором опубликованной в 1903 году монографии «Император Александр II: его жизнь и царствование», в которой излагается весьма интересный взгляд на историю возникновения социально-революционного движения в Российской империи.

Говоря об аналитических документах, следует также упомянуть работу «История социально-революционного движения в России 1861–1881 годов», принадлежащую перу Н. Н. Голицына, а также, разумеется, его фундаментальный труд «Хроника социалистического движения в России. 1878–1887», о котором мы рассказывали ранее.

Следует особо подчеркнуть, что, в отличие от Татищева и Голицына, Мальшинский был не только теоретиком, но и практиком борьбы с «противуправительственной крамолой»: летом 1881 года в качестве агента «Священной дружины» он был командирован в Женеву для организации противодействия «разрушительным социальным теориям».

«Священная дружина» — так называлась монархическая полулегальная организация российской аристократии, существовавшая в 1881–1882 годах и ставившая своей целью как борьбу с народовольцами методами террора, так и охрану членов императорской семьи. Актив организации насчитывал около 800 членов и более 14 000 добровольных «помощников», в том числе входивших в состав российской и заграничной агентуры. С деятельностью «Дружины» были связаны будущие премьер-министры С. Ю. Витте и П. А. Столыпин, а также обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев.

С августа 1881 года на средства «Священной дружины» и Департамента полиции Мальшинский начал выпускать в Женеве еженедельную русскоязычную газету «Вольное слово», печатный орган некоего якобы существовавшего в действительности либерального «Земского союза». (На самом деле это был своего рода псевдоним «Священной дружины»: от его имени она вела переговоры с остатками разгромленного Исполнительного комитета «Народной воли» о прекращении террористической деятельности в России.)

Деятельность Мальшинского как редактора-учредителя «Вольного слова» была настолько успешной, что ему удалось привлечь к сотрудничеству известных политэмигрантов: П. Б. Аксельрода и М. П. Драгоманова — причем последний в начале 1882 года даже стал главным редактором этого издания.

Весьма успешное поначалу полицейско-пропагандистское предприятие завершилось внезапно, в марте 1883 года, после того как в «Календаре „Народной воли“» появилось сообщение о том, что Мальшинский (в тексте он был ошибочно назван Мальчинским) является агентом III отделения.

Уже в следующем веке наиболее последовательным продолжателем дела первых отечественных криминологов стал генерал-майор А. И. Спиридович, начальник Дворцовой агентуры — личной охраны Николая II и его семьи, автор работ «Революционное движение в России» (1914) и «Партия социалистов-революционеров и ее предшественники» (1916).

Итак, подводя итоги деятельности III отделения С. Е. И. В. К., следует сказать, что на заключительном этапе своего существования оно было призвано решать следующие задачи: охрана императорской фамилии, надзор над всеми сторонами политической и общественной жизни империи, контроль за деятельностью государственного аппарата и выборных (после 1861 года), а также земских учреждений. Основной функцией С. Е. И. В. К. являлась борьба со всеми антиправительственными и антимонархическими проявлениями, любой «крамолой» — будь то в области культуры, идеологии или политики.

Взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, организованный народовольцами, оказался роковым для III отделения С. Е. И. В. канцелярии, поскольку столь очевидный провал сотрудников данной структуры вполне закономерно привел к ее ликвидации: сначала фактической, а в августе того же года — и юридической. В 1880 году III отделение С. Е. И. В. К. было упразднено, а его функции переданы Департаменту государственной полиции Министерства внутренних дел Российской империи.

Вот как разворачивались события. Обратимся вновь к очерку Андрианова.

«Пятого апреля совершена была террористическая попытка, дерзостью своею превзошедшая все предшествовавшие, — взрыв в Зимнем дворце. Вопрос о решительных и действенных мерах борьбы с крамолою снова вступил в очередь… Восьмого февраля император собрал на совещание в Зимнем дворце высших сановников.

Присутствовавший на совещании наследник цесаревич Александр Александрович (будущий император Александр III) предложил учредить Верховную следственную комиссию с обширными полномочиями, которые распространялись бы на всю Россию. Государь император принял эту мысль и решил поставить во главе комиссии генерал-адъютанта графа Михаила Тариэловича Лорис-Меликова, одного из героев Русско-турецкой войны 1877–1878 гг., прославившегося взятием крепости Карса… Теперь Высочайшая воля призывала графа Лорис-Меликова на пост чрезвычайного значения».

Выработать «основания деятельности» Верховной распорядительной комиссии и определить ее полномочия Александр II поручил Особому совещанию под руководством председателя кабинета министров П. А. Валуева. Особое совещание окончило свою работу в два дня. Император немедленно утвердил принесенный ему указ и надписал на нем: «Дай Бог в добрый час».

Указ от 12 февраля гласил, что учреждение Верховной распорядительной комиссии по охранению государственного порядка и общественного спокойствия и назначение графа М. Т. Лорис-Меликова ее главным начальником вызваны «твердым решением Верховной Власти положить предел беспрерывно повторяющимся в последнее время покушениям дерзких злоумышленников поколебать в России государственный и общественный порядок».

А через три дня на главного начальника Верховной распорядительной комиссии возлагается «прямое ведение и направление следственных дел по государственным преступлениям» в пределах Российской империи. Лорис-Меликову были временно подчинены III отделение и Отдельный корпус жандармов «с целью сосредоточить в одних руках высшее заведование всеми органами, призванными к охранению государственного спокойствия, и внести в деятельность этих органов полное единство».

«Верховная распорядительная комиссия, — подчеркивал Андрианов, — ставила себе двойную задачу: с одной стороны — уничтожить внешние проявления крамолы средствами охраны, с другой — выяснить причины, вызвавшие и поддерживающие столь упорную болезнь, и на основании этого выяснения указать способы коренного оздоровления русской государственной и общественной жизни. Результаты работы Комиссии по обоим указанным вопросам изложены были в пространном докладе, представленном графом Лорис-Меликовым государю в начале апреля 1880 г. и подробно изображавшем современное состояние русского общества и администрации».

Один из главных выводов Верховной распорядительной комиссии заключался в следующем: возникла необходимость как в дальнейшей централизации и активизации всего дела политического розыска в империи, так и в соблюдении взвешенного, осторожного отношения к неблагонадежным лицам, дабы «не озлоблять их произвольным лишением свободы, преследованиями, укреплением в противуправительственных настроениях и действиях».

Одобрив предложения Лорис-Меликова, Александр II предоставил ему полную свободу действий для осуществления предлагавшихся мер. Ревизия дел III отделения констатировала низкую эффективность его деятельности, связанную с застоем в работе, волокитой, запущенностью документации, бюрократизацией, слабым знанием реальной обстановки в революционных организациях.

Современник, со слов сенатора И. И. Шамшина, записал, что, пересмотрев около 1500 дел о лицах, высланных за неблагонадежность, он обнаружил, что многие из них были сосланы без всяких оснований и что «при таком направлении деятельности III отделения не удивительно, с одной стороны, что ему частенько вовсе были неизвестны выдающиеся анархисты, а с другой стороны — что оно без разбора ссылало всех подозрительных ему лиц».

В марте 1880 года Лорис-Меликов предложил императору учредить в Санкт-Петербурге Секретное отделения по охране общественного порядка и спокойствия (в народе новой структуре дали презрительное прозвище охранка); чуть позднее такое же подразделение было образовано и в Москве, при канцелярии обер-полицмейстера.

Многочисленные правоохранительные инициативы Лорис-Меликова неизменно получали высочайшее одобрение, но ирония истории состоит в том, что они не спасли самодержца, решившегося «даровать» стране конституцию. Трагизм и парадоксальность ситуации заключались также и в том, что, если судить по показаниям арестованного в Одессе Г. Д. Гольденберга, III отделение уже в марте 1880 года знало не только об активной деятельности народовольцев вообще (их на тот момент насчитывалось свыше шестидесяти человек), но и о вполне конкретных планах покушения на самодержца, которые вынашивали его активисты А. Д. Михайлов, Л. А. Тихомиров, А. И. Желябов и С. Л. Перовская.

К августу 1880 года Лорис-Меликов, наделенный императором широчайшими полномочиями, стал самым влиятельным чиновником, «диктатором», призванным определить стратегию и тактику правоохранительной деятельности в империи. В период с марта по июль 1880 года в стране не было совершено ни одного террористического акта, и, как пишет Андрианов, «казалось, что для поддержания государственного порядка нет более надобности в чрезвычайных мерах». Лорис-Меликов посчитал, что настал подходящий момент для ликвидации как Верховной распорядительной комиссии, так и III отделения С. Е. И. В. К. Отныне все жандармско-полицейские и следственно-розыскные функции были сосредоточены в Министерстве внутренних дел.

Исторической правды ради следует подчеркнуть, что граф Лорис-Меликов отнюдь не являлся тем грубым и прямолинейным охранителем самодержавного режима, каким его порой представляют, а, судя по имеющимся документам и свидетельствам современников, был мудрым политиком, пытавшимся найти наименее болезненные способы и методы преодоления антагонистических конфликтов в обществе. Именно поэтому краткий период его властвования (до апреля 1881 года) и был назван впоследствии «диктатурой сердца».

Во «всеподданнейшем докладе», представленном 11 апреля 1880 года, Лорис-Меликов отмечал, что для вывода страны из кризиса, нормализации обстановки и успокоения общества необходимо проведение реформ различных сторон общественной жизни. В части, касающейся «охранения государственного порядка и общественного спокойствия», он предлагал «идти твердо и решительно в деле преследования злоумышленников, но не смешивать с ними людей, виновных лишь в проступках, не имеющих прямого отношения к социально-революционным проявлениям». В то же время подчеркивалась необходимость «побуждать правительственные учреждения… к более внимательному отношению к насущным потребностям населения и его представителям».

В своей следующей записке Лорис-Меликов указывал, что основную задачу видит в том, чтобы отнять у крамолы почву для эксцессов, что «возможно только в результате объединения усилий правительственной власти и общества».

На основании «верноподданнейшей записки», 26 июля представленной Лорис-Меликовым Александру II, указом императора от 6 августа 1880 года в структуре Министерства внутренних дел был образован Департамент государственной полиции, ставший центральным розыскным органом империи взамен упраздненного этим же указом III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

В изданном в 1904 году сборнике «Министерство внутренних дел: его права и обязанности» об этом органе государственной безопасности сообщалось следующее: «Департамент полиции находится под особым ведением одного из товарищей министра и непосредственным начальством директора. Состоит из 6 дело-производств и Особого отдела.

Ведению Департамента подлежат дела: по предупреждению и пресечению преступлений по охранению общественной безопасности и порядка; о государственных преступлениях; по устройству полицейских учреждений, наблюдению за их деятельностью и за правильным течением дел в них; по определению, перемещению, увольнению и награждению чинов полиции и назначению им пенсий и других установленных законом денежных выдач; об охранении и возобновлении государственной границы; о пограничных сообщениях и о снабжении иностранцев видами на проживание в России и о высылке иностранцев; по проверке показаний лиц, именующих себя за границей русскими подданными; по передаче в Россию русских подданных, задержанных за границею, дезертиров и обвиняемых в разных преступлениях; об учреждении опек в особых случаях; по надзору за питейными и трактирными заведениями; о мерах безопасности от огня и по надзору за приготовлением, хранением, торговлею и перевозкой пороха и других взрывчатых веществ; по утверждению уставов разных обществ, клубов и разрешению публичных лекций, чтений, выставок и съездов; по наблюдению за исполнением».

Как видим, основное назначение и методы деятельности Департамента полиции в этом официальном источнике не раскрывались. А ведь главный акцент в деятельности Департамента полиции делался на «правильную постановку агентуры», то есть розыскной деятельности. И вследствие перетряски, устроенной Верховной распорядительной комиссией, были достигнуты некоторые результаты, хотя тогда же начал, особенно инспектором Петербургского охранного отделения Г. П. Судейкиным, активно применяться и метод провокации.

Следует отметить, что фактически выполнение контрразведывательной функции в империи также было возложено на Департамент полиции и систему подчиненных ему губернских жандармских управлений и охранных отделений, чем он и занимался вплоть до начала нового века. При этом функция военной контрразведки осуществлялась командованием военных округов (отделениями генерал-квартирмейстерской службы, как это повелось в России еще со времен Петра I).

Пятнадцатого ноября 1880 года при Министерстве внутренних дел был учрежден Судебный отдел, ведавший вопросами административной высылки неблагонадежных лиц, на которых не имелось достаточных оснований для предания их суду. Подобное право было предоставлено начальникам губернских жандармских управлений еще 1 сентября 1878 года. С 13 февраля 1883 года этот отдел вошел в структуру Департамента полиции как его 5-е делопроизводство.

Разумеется, в деятельности Департамента далеко не всё шло гладко, были в новом сыскном ведомстве провалы и потери. Первый крупный скандал разразился в январе 1881 года, когда выяснилось, что один из лучших сотрудников, Н. В. Клеточников, на самом деле является искусно замаскировавшимся агентом «Народной воли». А 16 декабря 1883 года в Петербурге народовольцами был убит упоминавшийся выше Судейкин, причем покушение на него готовилось одновременно в Петербурге и в Париже и было санкционировано членом Исполнительного комитета «Народной воли» Тихомировым.

Как известно, Судейкин был рьяным приверженцем активного использования метода провокации. В подготовленном им в 1881 году циркуляре рекомендовалось:

«1. Возбуждать с помощью особых активных агентов ссоры и распри между различными революционными группами.

2. Распространять ложные слухи, удручающие и терроризирующие революционную среду.

3. Передавать через тех же агентов (а иногда с помощью приглашений в полицию и кратковременных арестов) обвинения наиболее опасных революционеров в шпионстве, вместе с тем дискредитировать революционные прокламации и разные органы печати, придавая им значение агентурной, провокационной работы».

Упомянутые приемы в той или иной степени применялись в работе органов политического сыска империи на всем протяжении их существования, особенно последовательно этой тактики придерживался помощник Судейкина известный провокатор П. И. Рачковский.

Но революционеры вполне успешно вели свою игру. Так, упоминавшийся выше Н. В. Клеточников, внедренный в январе 1879 года народовольцами в III отделение С. Е. И. В. К. и перешедший потом «чиновником для письма» в Департамент государственной полиции, сумел до своего ареста, то есть за два года, узнать и сообщить товарищам фамилии ста с лишним агентов тайной полиции, действовавших как в Российской империи, так и за ее пределами (включая Рачковского и Мальшинского). Среди раскрытых Клеточниковым агентов III отделения — более тридцати студентов Санкт-Петербургского университета, Технологического института, Медико-хирургической и Духовной академий, Бестужевских высших женских курсов, Надеждинских акушерских курсов.

Но подлинным провалом политической полиции империи стало убийство самого Александра II, осуществленное народовольцами 1 марта 1881 года.

«Мученическая кончина Царя-Освободителя, — писал Андрианов, — показала, до каких размеров дошла смута в известных кругах так называемого образованного общества… Выяснилась необходимость многотрудной работы в двух направлениях: прежде всего искоренить смуту и восстановить государственный порядок, а затем урегулировать и привести в стройную систему результаты предшествовавшей реформационной деятельности, сохраняя и развивая плодотворные элементы ее, с одной стороны, устраняя, с другой стороны, те недостатки, которые обнаружились многолетним практическим применением новых порядков».

В знаменитом Манифесте о незыблемости самодержавия от 29 апреля 1881 года Александр III призвал «всех верных подданных Наших служить Нам и государству верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую и утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к искоренению неправды и хищения — к водворению порядка и правды в действия учреждений, дарованных России Благодетелем ее, Возлюбленным Нашим Родителем».

В мае 1881 года было высочайше утверждено «Положение о мерах по охранению государственного порядка и общественного спокойствия», введенное в действие 14 августа на три года. Однако впоследствии срок его действия постоянно, вплоть до февраля 1917 года, продлевался, так что документ этот стал главным правовым основанием для деятельности политической полиции Российской империи.

Согласно ему предусматривалась возможность введения в губерниях двух степеней исключительного положения — состояния усиленной охраны и состояния чрезвычайной охраны, наделявших полицию неограниченными правами и предоставлявших генерал-губернаторам право по своему усмотрению передавать любые дела судам военного трибунала. Применение этого документа привело к тому, что в начале XX века режим усиленной охраны распространялся уже более чем на треть населения страны.

Ставший министром внутренних дел 30 мая 1882 года граф Д. А. Толстой во «всеподданнейшем докладе» Александру III так сформулировал свое видение будущего России: «При осуществлении реформы надлежит руководствоваться не отвлеченными принципами или чуждыми нам идеалами западноевропейской государственной теории и практики, а ясным пониманием коренных, самостоятельных основ русской государственной жизни и сознанием настоятельной необходимости строго последовательного, с духом оных сообразованного развития нашего законодательства».

В соответствии со статьей 34 «Положения о мерах по охранению государственного порядка и общественного спокойствия» было образовано Особое совещание из представителей министерств внутренних дел и юстиции, по два от каждого из них, под председательством товарища (заместителя) министра внутренних дел для рассмотрения вопросов об административных высылках политически неблагонадежных лиц.

Нельзя не упомянуть, что впоследствии эта, безусловно порочная, практика была взята на вооружение и НКВД — МГБ — МВД СССР, где Особое совещание просуществовало с июля 1934 по 1 сентября 1953 года.

Но вернемся в XIX век. Вот как полицейский историограф Голицын характеризовал деятельность царского Особого совещания: если за 6,5 лет, с 1 июля 1881 по 1 января 1888 года, судебных приговоров вынесли 224, то в административном порядке наказания были определены 2822 лицам.

При этом по суду к смертной казни были приговорены 25 человек, к каторжным работам — 128, к ссылке в Сибирь — 46 и к менее суровым видам наказания — 224. Пусть читателей не смущает, что осужденных при таком раскладе получается больше, чем приговоров: просто по одному делу могли быть осуждены три — пять и более лиц.

В административном же порядке были направлены в ссылку в Сибирь 635 человек, высланы под гласный надзор полиции — 1500 человек, а менее суровые наказания без передачи под надзор полиции было наложены на 668 человек; 10 иностранцев были высланы из России.

Основным оперативно-розыскным подразделением Департамента полиции первоначально являлось 3-е (секретное) делопроизводство, на которое возлагались организация наблюдения за общественными организациями (группами и кружками) и отдельными неблагонадежными элементами, а также выявление их связей и противодействие их деятельности.

С 1882 года Департаментом полиции, как головным органом политического сыска в империи, готовились и рассылались по всей России ежегодные «Обзоры важнейших дознаний по государственным преступлениям, производившихся губернскими жандармскими управлениями», призванные знакомить розыскные учреждения с развитием революционно-оппозиционного движения в империи и успехами полиции в деле его подавления.

В связи с постоянным возрастанием объема работы 3-го делопроизводства на его основе в 1898 году был образован Особый отдел Департамента полиции. Он занимался не только непосредственной организацией оперативно-розыскной работы в империи и за ее пределами (через специальный институт Заграничной агентуры). В нем концентрировались также материалы наблюдения за всеми общественными процессами (будь то оппозиционное студенческое или рабочее движения, деятельность Всероссийского учительского союза, съезды фабричных врачей или Пироговского врачебного общества, работа Союза земств и городов или Общества женской взаимопомощи и даже издание энциклопедического словаря Ф. Ф. Павленкова), а также иными проявлениями «гражданских инициатив, возникавших без высочайшего соизволения».

В записке, обосновывавшей необходимость образования этого нового подразделения, директор Департамента полиции С. Э. Зволянский, указывая на рост социал-демократической пропаганды, подчеркивал, что «в ближайшем будущем предвидится еще более быстрое возрастание дел, ввиду увеличивающегося рабочего движения и признанной необходимости упорядочения розыскного дела в более крупных центрах».

Особый отдел Департамента полиции был призван организовывать и направлять политический розыск в империи посредством рассылки соответствующих ориентировок, циркуляров и указаний подведомственным учреждениям — Санкт-Петербургскому, Московскому и Варшавскому отделениям по охранению общественной безопасности и порядка, губернским жандармским управлениям, а затем и районным охранным отделениям. Последние были созданы 13 августа 1904 года в Вильно (ныне Вильнюс), Казани, Екатеринославе (ныне Днепропетровск), Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе (ныне Тбилиси) и Харькове.

Особый отдел находился в Санкт-Петербурге, на набережной реки Фонтанки, в доме номер 16, на четвертом этаже. Первоначально штат его состоял из 13 человек, хотя на самом деле, с учетом «прикомандированных сотрудников», он был больше, и в 1911 году с их учетом насчитывал 59 человек, а к декабрю 1916 года разросся уже до 100 единиц.

На работников Особого отдела, не считая руководства агентурой (включая зарубежную, которая возглавлялась штатным сотрудником Департамента полиции), возлагались также обязанности по систематизации всей информации, поступавшей из местных розыскных органов, ее анализу, подготовке отчетов, обзоров, записок как министру внутренних дел, так и самому Николаю II. Они также разрабатывали и рассылали в подведомственные учреждения «циркулярные указания по организации и осуществлению политического розыска».

В циркулярах Департамента полиции указывалось, что критерием успешности деятельности охранных отделений является не количество произведенных ими «ликвидаций» (то есть арестов лиц, типографий, складов литературы, оружия и тому подобного), а число предупрежденных преступлений и процентное соотношение числа арестов к числу дел, переданных в суды.

В докладной записке от 2 февраля 1902 года заведующий Особым отделом Л. А. Ратаев отмечал, что «революция идет вперед, захватывая все более и более широкие слои общества, изобретает новые формы… Студенческие волнения, стачки, забастовки застигли высшую администрацию провинциальных городов совершенно неподготовленной к борьбе».

В связи с этим он полагал, что сотрудники розыскных учреждений, включая и губернские жандармские управления, должны «быть ознакомлены со всеми новейшими явлениями общественной жизни, дабы стоять на уровне современного течения и развития общественной мысли». Этот фрагмент цитируемой записки позволяет нам перейти к крайне важному вопросу — подбору кадров для органов государственной безопасности Российской империи и их профессиональной подготовке.

Со времен Николая I политическим розыском в России занимались две категории лиц — статские чиновники III отделения или Министерства внутренних дел и жандармские офицеры, проходившие службу как в подразделениях Отдельного корпуса жандармов и его губернских управлениях, так и в розыскных учреждениях Департамента полиции — его отделениях и пунктах. (На службу в Отдельный корпус жандармов зачислялись только армейские офицеры, имевшие не менее трех лет военной выслуги и выдержавшие вступительный экзамен.) Сотрудники учреждений политического розыска могли закончить военные или гражданские учебные заведения, иметь тот или иной уровень общего образования в зависимости от личных наклонностей и интересов, но специальную розыскную подготовку с начала 90-х годов XIX века все они получали на краткосрочных курсах при штабе Отдельного корпуса жандармов.

Жандармские офицеры, считавшиеся наиболее подготовленными для политического сыска, возглавляли розыскные отделения и пункты в губерниях и городах. Единственное исключение из этого правила составлял Сергей Васильевич Зубатов, являвшийся чиновником статской службы в ранге надворного советника (гражданский чин VII класса, соответствовавший чину подполковника). В 1896–1902 годах Зубатов возглавлял Московское охранное отделение (причем его деятельность распространялась на восемь губерний европейской России), а затем в течение года был начальником Особого отдела Департамента полиции. (Зубатов сменил на этой должности Л. А. Ратаева, с июля 1902 года возглавившего Заграничную агентуру Департамента полиции со штаб-квартирой в Париже.)

П. П. Заварзин, служивший до революции в жандармском корпусе, впоследствии, уже находясь в эмиграции, опубликовал в 1927 году в Париже книгу «Работа тайной полиции». Вот что он, в частности, пишет там о середине 1890-х годов: «В то время политический розыск в империи был поставлен настолько слабо, что многие чины его не были знакомы с самыми элементарными приемами той работы, которую они вели, не говоря уже об отсутствии умения разбираться в программах партий и политических доктринах. Зубатов первый поставил розыск в Империи по образцу западноевропейскому, введя систематическую регистрацию, фотографирование, конспирирование внутренней агентуры и так далее».

Опытный сотрудник Особого отдела Г. М. Трутков, хорошо знавший реальное положение дел в политическом розыске, писал в докладной записке в 1903 году, что «революционная среда оказалась прочно организованной, действовавшей в полном согласии со своими центральными органами, в связи с чем охранные органы должны были подняться не только до уровня, выставляемого противоправительственным движением, но стать выше этого уровня». Однако, если говорить откровенно, задача эта — стать выше своего противника — для системы политического сыска Российской империи так и осталась неразрешенной.

Обучение на курсах было организовано в разные сроки (в среднем от трех до шести месяцев), а общее число учебных часов было не менее ста. Занятия на курсах будущих сотрудников политического сыска при штабе Отдельного корпуса жандармов, помимо штатных преподавателей, проводили также вице-директор Департамента полиции С. Е. Виссарионов, начальники Особого отдела А. В. Герасимов и А. М. Ерёмин, известные «историки-жандармы» А. И. Спиридович и Ф. С. Рожанов.

Юридические вопросы, то есть изучение важнейших документов — «Уложения о наказаниях уголовных и исправительных» и «Устава о наказаниях, налагаемых мировыми судьями», считались второстепенными, и на них выделялся всего лишь один час учебного времени.

В курсе истории особое место отводилось подпольным оппозиционным и революционным изданиям; кроме того, учащиеся должны были разбираться в идеологии и тактике различных политических партий. Для слушателей жандармских курсов был разработан специальный «Вопросник по истории революционного движения» на сорока шести листах, содержавший сто семьдесят девять вопросов. Сохранившийся экземпляр его датируется 1910 годом, и в нем подробно освещается деятельность РСДРП, в частности съезды этой партии и принятые на них решения.

В 1907 году для нужд сотрудников политико-розыскных учреждений начальником Московского охранного отделения Е. К. Климовичем была подготовлена «Краткая таблица важнейших политических партий России», а в 1912 году были изданы «Записки по истории революционного движения» Ф. С. Рожанова.

Интересно, что самое первое исследование «История революционных движений в России» было подготовлено профессором Базельского университета А. Туном и опубликовано на немецком языке еще в 1883 году (первое издание на русском языке вышло в 1906 году).

Однако, несмотря на все предпринимавшиеся меры по повышению уровня профессиональной подготовки сотрудников, которым была доверена безопасность Российской империи, мастерство их оставляло желать много лучшего. Недаром в 1911 году в одной из докладных записок вице-директор Департамента полиции С. Е. Виссарионов подчеркивал, что проверка деятельности охранных отделений и губернских жандармских управлений выявила «явную неспособность весьма многих чинов жандармского надзора к розыску… они были бездеятельны в деле политического розыска, некоторые не знали дела, а некоторые отрицательно-сознательно относились к нему».

В связи с этим в 1912 году было разработано «Положение о повторных курсах», целью которых являлось «повысить познания в области розыска» у офицеров, назначаемых на руководящие должности в губернских жандармских управлениях и розыскных учреждениях. Обучение на упомянутых курсах длилось два — три месяца, причем особое уделялось событиям 1905–1907 годов: углубленно изучались Партия социалистов-революционеров, РСДРП и национальные движения. В 1915 году в условиях военного времени вступает в действие новое «Временное положение об офицерских жандармских курсах».

Поскольку политический сыск Российской империи в начале XX века переживал трудные времена, в октябре 1900 года штаб Отдельного корпуса жандармов разослал в губернские управления предписание «о представлении своих соображений относительно изменений организации и порядка деятельности этих учреждений».

В ответ на это начальник Воронежского губернского жандармского управления Н. В. Васильев, этакий жандарм-философ, составил служебную записку. В ней имеется весьма любопытный пассаж, свидетельствующий о том, что реализм мышления отнюдь не был чужд некоторым представителям охранки. Он писал: «Убить идею нельзя. Эволюция человеческой мысли совершается безостановочно, неудержимо трансформируя взгляды, убеждения, а затем и социальный строй жизни народов. История революционных движений учит нас, что остановить ход крупных исторических событий невозможно, как невозможно человеку остановить вращение Земли. Но та же история приводит на своих страницах слишком полновесные доказательства того, что пионеры революции, полные энергии и увлечения, всегда бывали утопистами и в своей борьбе с общественной косностью, в своем стремлении воссоздать новые формы жизни, обыкновенно не только не содействовали прогрессу своей Родины, но нередко служили тормозом правильному ходу развития общественного самосознания. Роль пионеров в истории осуждена самой историей. Человечеству свойственно заблуждаться, и передовики-теоретики, как бы ни были, по-видимому, идеальны их стремления, не были и не будут истинными вождями народа…»

Заведующий Особым отделом Ратаев отмечал в июле 1902 года, что «революционная пропаганда охватила весьма широкий район, что в настоящее время нет такого уголка в империи, где бы не воспроизводились революционные воззвания… При настоящем своем составе Особый отдел совершенно лишен возможности справиться с делом, и с каждым днем положение его становится затруднительнее».

Убийство 14 февраля 1901 года министра народного просвещения Н. П. Боголепова, знаменовавшее собой начало нового этапа террористической борьбы в России — выход на политическую сцену «Боевой организации партии социалистов-революционеров», о чем еще не подозревала имперская полиция, — показало неэффективность предпринимавшихся охранно-розыскных мер.

Дополнительный удар как по самодержавию, так и по Департаменту полиции нанесла революция 1905 года. Как впоследствии вспоминал товарищ министра внутренних дел С. П. Белецкий, «события 1905 года — результат непринятия своевременно решительных мер, что в свое время было результатом неосведомленности розыскных органов вследствие неудовлетворительной постановки политического розыска, почему все подготовительные работы революционеров происходили незамеченными или были учтены недостаточно серьезно местными розыскными органами».

События, последовавшие в России за Кровавым воскресеньем 9 января 1905 года, не только наглядно продемонстрировали слабость охранно-полицейских органов империи и провал их предыдущей стратегии «умиротворения» общественных движений, но и повлекли за собой перестройку всей работы в связи с появлением царского Манифеста об усовершенствовании государственного порядка от 17 октября.

При этом первостепенное внимание было уделено борьбе с посягательствами на общественную безопасность, связанными как с террористическими действиями, так и с попытками инспирировать вооруженное противодействие властям.

В циркуляре Департамента полиции отмечалось: «Противоправительственное движение, органами борьбы с которым являются, главным образом, жандармские управления и охранные отделения, получило за последнее время весьма широкое развитие, выразившееся в образовании целого ряда самостоятельных революционных партий и организаций, действующих каждая по собственной программе и системе.

Ближайшее знакомство с характером, целями и способами действий тайных организаций, несомненно, должно составлять первейшую обязанность офицеров Отдельного корпуса жандармов, призванных к непосредственной борьбе с ними, так как только полная в этом отношении осведомленность может дать розыскным органам правительства правильный взгляд на дело и содействовать выработке целесообразных приемов борьбы, которые в противном случае будут сводиться к временному, чисто случайному изъятию из преступной среды отдельных ее представителей».

Но в том же циркуляре подчеркивалось, что многие представители розыска на местах «не проявляют надлежащего интереса к теоретическому ознакомлению с программами и тактикой отдельных революционных организаций, не имеют посему ясного представления о характере противоправительственного движения во вверенных им районах».

По результатам проверки за неспособность к руководству розыскными органами были уволены четырнадцать начальников губернских жандармских управлений, а еще четыре были перемещены.

Предвидя возрастание революционной активности в стране, Департамент полиции предпринимает ряд мер по изысканию наиболее эффективных методов и противодействия этому.

Исходя из опыта борьбы с революционным движением, Особый отдел разрабатывает новые организационные подходы к борьбе с оппозиционерами. Так, с 1 января 1906 года вводится линейный принцип организации работы данной структуры.

На 1-е отделение возлагается общее руководство деятельностью всех политико-розыскных органов в империи.

2-е отделение специализируется на оперативно-розыскной работе по Партии социалистов-революционеров (эсеров) и связанных с нею союзов и групп, включая анархистов и террористические организации.

3-е отделение специализируется на борьбе с деятельностью РСДРП и других социал-демократических организаций.

4-е отделение ведет наблюдение за профсоюзами и несоциалистическими партиями.

Об определенной успешности работы Департамента полиции по проникновению в политические партии свидетельствует тот факт, что отчет на ста листах об итогах V съезда РСДРП, закончившего работу в Лондоне 19 мая 1907 года, был представлен Заграничной агентурой в Особый отдел уже 26 мая. Вот что входило в этот документ: исчерпывающее описание каждого дня работы съезда; подробное содержание выступлений и характеристика каждого из ораторов; резолюции (как принятые, так и отклоненные); список избранных членов ЦК (включая резервные кандидатуры на случай кооптации) — всего 163 фамилии.

В этот период Особым отделом была проделана большая работа по систематизации всех данных о партиях и движениях, профсоюзах и оппозиционных деятелях, подготовлены обстоятельные обзоры их деятельности — причем весь этот информационный материал был разослан в подведомственные розыскные учреждения.

Был также разработан Центральный справочный аппарат (ЦСА), содержавший адресную информацию (в алфавитном порядке) о лицах, попавших в поле зрения полиции. Если к 1 января 1907 года в 1400 ящиках ЦСА Департамента полиции находилось около полутора миллионов именных учетных карточек, то к февралю 1917 года их насчитывалось уже около двух миллионов.

Следует подчеркнуть, что в феврале 1907 года руководителям охранных отделений впервые была разослана «Инструкция по организации и ведению внутреннего секретного наблюдения». Ранее же эта деятельность, по словам Заварзина, строилась «на охранной традиции».

Вскоре, однако, инструкцию пришлось переработать, поскольку она фактически допускала провокацию как метод борьбы с оппозиционным движением.

В значительной степени поводом к разработке новых нормативных документов Особого отдела по работе с агентурой стала разоблачительная деятельность В. Л. Бурцева, снискавшего даже славу «руководителя революционной охранки». По его материалам Государственная дума в 1908 году сделала запрос министру внутренних дел П. А. Столыпину о провокаторской деятельности политической полиции и ее «секретных сотрудников» (агентуры).

В то же время и сам Бурцев был объектом пристального внимания Заграничной агентуры: его деятельность освещали четыре агента.

В 1910–1912 годах Особым отделом проводилась активная работа по дальнейшему совершенствованию политического розыска в Российской империи. В утвержденной в 1911 году «Инструкции по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения» подчеркивалось, что «лица, ведущие розыск, должны проникнуться сознанием того, что лучшим показателем успешной и плодотворной их деятельности будет то, что в местности, вверенной их надзору, совсем не будет ни типографий, ни бомб, ни складов литературы, ни агитации, ни пропаганды. Это достигается при серьезной осведомленности о революционной деятельности и умении систематически и планомерно пользоваться этим знанием, достигнуть того, что революционеры вынуждены будут прекратить в данной местности свою преступную работу… Необходимо помнить, что все стремление политического розыска должно быть направлено к выяснению центров революционных организаций и к уничтожению их в момент проявления ими наиболее интенсивной деятельности… Изъятие типографии или складов оружия только тогда приобретает особо важное значение, если они послужат к изобличению более или менее видных революционных деятелей, к уничтожению организации».

В заключение отметим, что если центральный аппарат политического розыска, Особый отдел Департамента полиции, был немногочисленным, то этого никак нельзя сказать о других органах политического сыска Российской империи.

К 1917 году только в структуре Отдельного корпуса жандармов имелись 67 губернских, 3 областных, 2 территориальных, 4 городских (Кронштадт, Одесса, Омск, Севастополь), 30 уездных (в Царстве Польском) жандармских управлений и 32 жандармско-полицейских управления железных дорог с 321 отделением. Вырос и штат Отдельного корпуса жандармов: с 9243 человек (721 из них — генералы и старшие офицеры) в 1895 году и до 15 718 человек (в том числе более 1000 генералов и старших офицеров) к моменту его упразднения указом Временного правительства 4 марта 1917 года.

Штаты охранных отделений были различными, в зависимости от их дислокации. Так, в самом многочисленном, столичном Санкт-Петербургском охранном отделении работал 151 сотрудник.

Ясно заявившее о себе в последней четверти XIX века рабочее движение являлось лишь одной из составных частей зарождавшегося оппозиционного общественно-политического движения в Российской империи.

Возвращаясь, однако, к деятельности политической полиции, не будет большим преувеличением сказать, что история рабочего движения во многом писалась самими охранниками, причем яркие штрихи в нее вносились подчас лично самодержцем, о чем со всей убедительностью свидетельствуют архивные документы.

Проследим динамику развития рабочего движения. Только в 1875–1879 годах в России произошло 165 волнений и стачек фабрично-заводских рабочих, причем почти 60 % их приходились на 1878–1879 годы.

Уже упоминавшийся нами Татищев так описывал процесс зарождения рабочего движения в России: «С начала 70-х годов отдельные личности из социалистов искали сближения с простонародьем, водворяясь в деревнях и приурочивая себя к деятельности сельских учителей, фельдшеров и других профессий, близких к крестьянскому быту. В 1872 году петербургские кружки занялись систематическим совращением рабочих столичных фабрик и заводов. С этой целью они… под предлогом обучения грамоте, заводили с ними речь о бедственном их положении, несправедливости распределения богатств между трудом и капиталом, об успехах рабочего сословия на Западе в борьбе за свое освобождение из-под ига хозяев, читали им лекции по истории и естественным наукам, стараясь подорвать в них веру в Бога и царя. Пропаганда эта велась целые два года и не в одном Петербурге, но и во многих других городах, преимущественно университетских. Она обратила на себя внимание полицейских властей лишь в конце 1873-го и в начале 1874-го годов. В Петербурге произведено по этому поводу несколько обысков, задержано несколько лиц, но только немногие подверглись административным взысканиям, большая же часть выпущена на свободу за недостатком улик».

Необходимо только отметить, что полицейский историограф несколько лукавит, говоря об относительно мягком отношении властей к революционным «пропагаторам» и участникам хождения в народ с целью его просвещения. Известно, что в 1874 году на первоначальном этапе к «дознанию о зловредной пропаганде» было привлечено около 4000 человек, хотя в дальнейшем число обвиняемых сократилось до 770 (612 мужчин и 158 женщин) — тех, кого заключили в тюремные камеры. Вследствие этого до начала 18 октября 1877 года процесса по Делу о пропаганде в империи (неофициальные исторические названия Большой процесс и Процесс ста девяноста трех) в заключении умерли 40 человек (а к моменту оглашения приговора скончались еще 3 подсудимых), 12 человек окончили жизнь самоубийством и еще 3 пытались его совершить, а 38 арестованных сошли с ума.

В итоге перед Особым присутствием Правительствующего сената предстали 265 обвиняемых. Двадцать третьего января 1878 года суд приговорил: 28 подсудимых к каторжным работам от 3 до 10 лет, 36 — к ссылке, 30 — к менее суровым видам наказания; оставшиеся обвиняемые были оправданы или освобождены от наказания ввиду продолжительности нахождения в предварительном заключении. Но для 80 из 90 оправданных судом Александр II санкционировал ссылку в «административном порядке».

В это же время заявили о себе и первые пролетарские организации, появилось два рабочих союза: в 1875 году в Одессе — Южнороссийский, а в 1878 году в Санкт-Петербурге — Северный. Первый из них насчитывал около трехсот участников и сочувствующих, представлявших два десятка предприятий города; второй — около двухсот членов, объединившихся под руководством С. Н. Халтурина и В. П. Обнорского. Программа петербургского Северного союза рабочих предусматривала борьбу за демократические свободы, изменение социального строя, свержение самодержавия. Организация эта вела пропаганду в рабочих кружках, создала нелегальную типографию, в которой начала выпуск газеты «Рабочая заря», сотрудничала с народнической организацией «Земля и воля», а также организовывала стачки на предприятиях города.

Следующей попыткой создания самодеятельной рабочей организации стал Южнорусский рабочий союз, существовавший в Киеве в 1880–1881 годах. Союз этот также обзавелся типографией и установил связи с рабочими кружками Одессы, Ростова-на-Дону и Кременчуга.

Выход на сцену социально-политической жизни «без высочайшего дозволения» первых пролетарских организаций не на шутку встревожил власти, о чем свидетельствует беспримерная жестокость расправы с их членами. Так, в мае 1877 года создатель Южнороссийского союза рабочих Е. О. Заславский был приговорен к десяти годам каторги, а 14 других участников этой организации — осуждены на различные сроки каторги и ссылки в Сибирь. В 1880 году Северный союз также был разгромлен полицией, а часть оставшихся на свободе его участников, включая Халтурина, примкнула к «Народной воле». В мае 1881 года члены Южнорусского рабочего союза были осуждены киевским военно-окружным судом: его руководители — Е. Н. Ковальская и Н. П. Щедрин приговорены к вечной каторге, которую, вплоть до ее ликвидации в 1890 году, отбывали в заполярной Каре, известной самым суровым режимом содержания осужденных.

Заметим, что возникновение организованного рабочего движения в России явилось закономерным объективным явлением социально-исторического процесса, отражающим эволюцию всей системы общественных отношений в стране. Оно было обусловлено появлением и стремительным ростом первоначально новой социально-профессиональной группы — наемных работников, ставших в скором времени новым классом общества — пролетариатом.

Согласно данным государственной статистики, за двадцать пять лет (1865–1890) число рабочих, трудившихся только на крупных фабриках, заводах и железных дорогах Российской империи, выросло более чем вдвое: с 706 тысяч до 1433 тысяч человек. А уже к концу 90-х годов XIX века количество занятых на крупных предприятиях только пятидесяти губерний Европейской России увеличилось до 2207 тысяч человек.

Понятно, что этот стремительно росший класс, становившийся основным производителем материальных ценностей общества, не только проходил фазу самоосознания своего места и роли в системе общественных отношений, но и вырабатывал основы собственного корпоративного мировоззрения, отражавшего как его потребности, интересы и необходимые права, так и представления о средствах их удовлетворения, включая необходимость вооруженной борьбы.

Наиболее развитые представители рабочего класса, равно как и представители иных классов и социальных групп российского общества, начали активно искать ответы на злободневные социально-экономические вопросы, которые возникали в результате стремительного развития капиталистических отношений.

В 1869 году вышло из печати интереснейшее исследование Василия Васильевича Верви (литературный псевдоним — Н. Флеровский) «Положение рабочего класса в России». Ввиду его яркой социальной направленности оно было запрещено для публичных библиотек, а второе издание книги (1872), с подачи III отделения С. Е. И. В. канцелярии, было и вовсе уничтожено по специальному постановлению Комитета министров. В этой работе, наряду с характеристикой изменения социально-экономического положения всех классов пореформенной России, автор уделил особое внимание условиям труда и быта крестьян и рабочих, которых считал «одним рабочим классом». Публикация исследования Верви оказала сильнейшее социально-нравственное воздействие на современников, и даже два десятилетия спустя его труд использовался оппозицией с целью пропаганды.

Летом 1870 года III отделение предписало всем губернаторам осуществлять «самое строгое и неослабное наблюдение за фабричным и заводским населением» и «при первом полученном известии о стачке… не допуская дела до судебного разбирательства, немедленно по обнаружении полицией главных зачинщиков высылать таковых, не испрашивая на то разрешения министра внутренних дел» в одну из восьми специально определенных для этого губерний.

Информируя о данном предписании начальников губернских жандармских управлений, начальник III отделения Н. В. Мезенцов подчеркивал, что «Его величеству благоугодно, чтобы чины корпуса жандармов со своей стороны обратили на этот предмет самое бдительное внимание».

В соответствии с этим указанием начальник Московского губернского жандармского управления генерал Слёзкин, помимо требования «обращать особенно строгое и бдительное внимание» на надзор за рабочими, конкретизировал его, указав, что необходимо выявлять лиц, «которые могут иметь вредное влияние на рабочих, поселять между ними смуты, волнения, а затем производить беспорядки и общие стачки; наблюдать за сношениями с рабочими лиц подозрительных: выгнанных студентов, семинаристов, гимназистов и вообще молодых людей, обращающих на себя внимание чем-либо».

Аналитическая работа в полиции и жандармерии в конце 70-х годов XIX века была поставлена неплохо, о чем свидетельствует циркуляр начальникам губернских и жандармско-полицейских управлений железных дорог 1875 года о том, что «молодые люди стремятся пропагандировать преимущественно в среде заводских и фабричных рабочих, снабжая их книгами революционного содержания», содержавший также требования по выявлению подобных лиц.

Но никакие действия охранки и жандармов не могли переломить объективную тенденцию роста и развития рабочего движения как одной из важнейших составляющих общественно-политического движения в стране.

В поздней советской историографии наиболее известной рабочей организацией считается петербургский Союз борьбы за освобождение рабочего класса, созданный при деятельном участии В. И. Ульянова (Ленина). Однако мы считаем необходимым также вкратце рассказать нашим читателям и о деятельности его предшественников.

В 1873 году появилась листовка «К вам, интеллигентные люди…», в которой «образованную молодежь» призывали идти в народ, «чтобы возбудить его к протесту во имя лучшего общественного устройства». Вокруг ее автора, Александра Васильевича Долгушина, в Петербурге сложился кружок, в который входило около двадцати активных его единомышленников. Члены этого кружка полагали, что в народе необходимо вызвать «сознательное чувство протеста» посредством распространения конструктивных социальных идей. Для этого они организовали агитацию среди работников мастерской, которой заведовал А. В. Долгушин, с целью подготовить из них агитаторов для последующей пропаганды среди крестьян. Долгушинцы установили связи с Верви, который по их просьбе подготовил ряд агитационных брошюр, в том числе «Как должно жить по закону природы и правды», отпечатанную в подпольной типографии.

В своих изданиях долгушинцы пропагандировали идеи экономического равенства, полного передела земли и распределения ее между всеми «по справедливости», уничтожения правления дворян и чиновников и установления правительства, избранного народом.

В августе 1873 года они начали распространять свои издания среди крестьян Московской губернии и рабочих Реутовской мануфактуры, а партия брошюр и прокламаций была доставлена в Петербург и использовалась членами народнического кружка Н. В. Чайковского для пропаганды среди рабочих. Но через месяц все члены кружка были арестованы, и 15 июля 1874 года судом Особого присутствия Правительствующего сената двое из них, включая Долгушина, приговорены к 10, один — к 8 и еще двое — к 5 годам каторги.

Однако социально-политические идеи имеют ту особенность, что даже, казалось бы, потерпев поражение в столкновении с суровой действительностью, они не умирают, а продолжают свое существование, будучи подхваченными современниками, и даже намного переживают своих творцов и последователей.

Уже через два года после осуждения долгушинцев в Петербурге случилось невиданное событие, наглядно показавшее всему миру рост оппозиционных настроений в империи: 6 декабря 1876 года на площади перед Казанским собором состоялась первая политическая демонстрация, участие в которой приняло несколько сотен студентов и рабочих.

После молебна «во здравие раба Божьего Николая» — отбывавшего ссылку в Вилюйске писателя Н. Г. Чернышевского перед собравшимися выступил двадцатилетний студент Георгий Плеханов, а рабочий Я. С. Потапов впервые поднял красное знамя с надписью «Земля и воля!».

Полиция под руководством градоначальника Ф. Ф. Трепова избила многих демонстрантов и арестовала более 30 из них; Плеханову рабочие помогли скрыться. Из 21 подсудимого по этому делу 3 были оправданы, 3 приговорены к 15 и 10 годам каторги, остальные — к различным срокам ссылки в Сибирь.

В феврале 1880 года появился первый (и единственный!) номер нелегальной газеты «Рабочая заря»; в 1880–1881 годах в Москве и Петербурге распространялась нелегальная «Рабочая газета», имевшая тираж 600-1000 экземпляров (всего вышло три выпуска этого издания).

А Плеханов в 1883 году создал в Женеве из числа русских политэмигрантов группу «Освобождение труда», которая ставила своей целью организацию пропаганды марксизма в России для последующего образования политической партии рабочего класса и решения важнейших вопросов российской общественной жизни в интересах трудящихся. Плеханову со временем удалось установить связи с действовавшими в России группами Д. Благоева, П. В. Точисского, М. И. Бруснева, московским Рабочим союзом, а впоследствии — и с петербургским Союзом борьбы за освобождение рабочего класса.

Одной из первых марксистских организаций в России считается группа Димитра Благоева, сложившаяся в декабре 1883 года в Санкт-Петербурге и насчитывавшая около 30 активных участников, главным образом студентов Императорского университета и Технологического института. В следующем году этот кружок принял название Партии русской социал-демократии, а после установления контактов со швейцарской группой «Освобождение труда» стал именоваться Петербургской группой Партии русской социал-демократии.

Группа Благоева организовала около 15 рабочих кружков (до 10 участников в каждом), в которых изучались история культуры, политическая экономия и основы марксизма, а также создала кассу взаимопомощи, занималась распространением общеобразовательной и нелегальной литературы. Благоевцы основали первую библиотеку для рабочих кружков, выпускали прокламации и распространяли получаемые из Швейцарии произведения К. Маркса, Ф. Энгельса и Г. В. Плеханова в Москве, Киеве, Одессе, Самаре, Саратове и Туле, а также создали нелегальные типографии и в 1885 году организовали выпуск двух номеров газеты «Рабочий» тиражом в 1000 экземпляров.

В 1885 году благоевцы от имени санкт-петербургских рабочих направили во Францию адрес к годовщине Парижской коммуны, который в апреле того же года был опубликован в германской социал-демократической газете.

Группа продолжала действовать даже после ареста полицией ее руководителей и окончательно распалась только в марте следующего года.

Преемником дела благоевцев стало Товарищество санкт-петербургских мастеровых, организованное в 1885 году Павлом Варфоломеевичем Точисским, как «общество поднятия морального, культурного и материального уровня рабочего класса». Согласно уставу, целью Товарищества «являлась борьба за улучшение материального положения пролетариата в форме стачек и других коллективных выступлений, повышение культурного уровня и развития самосознания путем создания кружков самообразования, библиотек, касс взаимопомощи». Главной своей задачей эта организация считала подготовку рабочих вожаков, способных руководить будущим массовым движением.

Несмотря на малочисленность основного состава, группа Точисского развернула работу на крупных предприятиях Петербурга. Центральный кружок Товарищества был разгромлен полицией в 1888 году, однако сохранились организованные им кружки на заводах.

Продолжателем дела Благоева и Точисского стал Рабочий союз — петербургская группа Михаила Ивановича Бруснева, объединившая в 1889 году ряд как рабочих, так и студенческих кружков Санкт-Петербурга. Она ставила своей целью подготовку руководителей рабочего движения. В рабочих кружках численностью по 5–7 человек проводились занятия по истории, философии, политэкономии, причем в качестве преподавателей там выступали не только студенты столичных вузов, но и сами рабочие-пропагандисты, уже прошедшие «университеты» в аналогичных кружках.

Брусневцам также удалось установить связь с швейцарской группой «Освобождение труда», и было принято решение руководствоваться ее программой. В то же время они выступали за необходимость союза с крестьянством и отвергали террор как возможный метод политической борьбы. В начале 1891 года в Рабочий союз с просьбой об оказании помощи в издании за границей русской социал-демократической газеты обратился Плеханов.

В 1890–1891 годах члены группы участвовали в стачках рабочих порта и текстильной фабрики Торнтона, выпускали прокламации, организовали сбор денег для бастующих. В 1891 году брусневцы провели первую в России маевку, в которой участвовало около 80 человек. Речи выступавших на маевке рабочих И. Д. Богданова, Ф. А. Афанасьева, Е. А. Климанова и В. Л. Прошина были отпечатаны в виде брошюры в Петербурге, а также группой «Освобождение труда» в Женеве. Кроме того, брусневцы наладили связи с рабочими организациями в Москве, Нижнем Новгороде, Казани, Туле, Харькове, Екатеринославе, Варшаве, Тифлисе.

В «Открытом письме к польским рабочим» члены группы приветствовали первомайские стачки лодзинских рабочих в 1892 году. В начале того же года брусневцы провели совещание с представителями рабочих кружков Москвы для выработки программы и планов совместных действий. После первых арестов, последовавших 25 апреля 1892 года, члены группы приняли решение разъехаться по стране и организовать работу в новых местах.

Разумеется, не только в Петербурге, но и в других городах империи также возникали и действовали, несмотря на наносимые по ним полицией удары, различные группы и организации рабочих. Так, в 1889 году в Варшаве был образован Союз польских рабочих, а годом позже — марксистская партия под названием Социал-демократия Королевства Польского и Литвы. Позднее здесь же издавалась нелегальная газета «Справа роботнича» («Рабочее дело»). Наряду с Варшавой одним из центров зарождения рабочего движения в Российской империи стала и Виленская губерния.

Параллельно с организацией Бруснева, ориентировавшейся на марксистскую социал-демократическую программу, в Петербурге осенью 1891 года сложилась группа студентов, придерживавшихся народовольческих взглядов (так называемая «Группа народовольцев»), опиравшаяся на традиции ранее разгромленной «Народной воли» и допускавшая террор в качестве метода политической борьбы. Организация эта также имела связи с рабочими кружками города. В 1892 году они выпустили на гектографе два издания брошюры «Первое мая 1891 года», в которой были опубликованы речи рабочих, участвовавших в первой маевке, а в 1894-м подготовили «Рабочий сборник», посвященный проблемам рабочего движения в России.

В декабре 1894 года многие участники этой группы были арестованы одновременно с руководителями петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», начавшегося складываться еще летом 1893 года и сыгравшего видную роль в организации стачек в Петербурге в 1896–1897 годах.

А в Москве наиболее значительной «противуправительственной» организацией стал Союз рабочих. Хотя еще в марте 1877 года губернским жандармским управлением здесь был ликвидирован студенческо-рабочий кружок, члены которого были осуждены по известному Делу о лицах, обвиняемых в государственном преступлении по составлению противозаконного сообщества и распространению преступных сочинений, или Процессу пятидесяти. Он стал первым политическим процессом в России, на котором активно выступили 14 рабочих и 16 женщин. Возраст подсудимых колебался от 18 до 23 лет; 10 из них были приговорены к каторжным работам (на срок от 3 до 10 лет), 26 — к ссылке в Сибирь, 11 — к различным срокам тюремного заключения, 3 — оправданы.

Во второй половине 1891 года в Москве, главным образом студентами университета и Технического училища, был образован насчитывавший свыше 20 участников кружок для самообразования, в том числе и для изучения марксизма (кружок Круковского — Мандельштама). Его члены получали литературу, издававшуюся в Швейцарии группой «Освобождение труда».

Однако 30 марта 1892 года полицией были арестованы Г. Н. Мандельштам и Н. Н. Шатерников, а через 8 месяцев — еще ряд членов кружка. Оставшиеся на свободе его участники вскоре примкнули к новому кружку Винокурова — Мицкевича. Естественный процесс образования все новых и новых самодеятельных организаций, в том числе и рабочих, их роста и укрепления невозможно было остановить никакими репрессиями.

Члены кружка Винокурова — Мицкевича установили связи с другими городами. В частности, в августе 1893-го и в январе следующего года к ним приезжал из Петербурга Владимир Ульянов, который на квартире Винокурова встречался с единомышленниками и, надо полагать, использовал их опыт при создании петербургского Союза борьбы за освобождение рабочего класса.

В сентябре 1893 года была образована Центральная группа кружка, так называемая Шестерка, которая провела значительную организационную работу с целью объединения разрозненных рабочих кружков и ставшая ядром будущего московского Союза рабочих. Члены группы также занимались переводами политической литературы, писали и печатали на гектографе статьи, которые распространяли среди рабочих двадцати предприятий Москвы. В том же году они принимали участие в организации стачек на ряде предприятий города. К январю следующего года Шестерка объединила около двадцати рабочих кружков. При Центральной группе были образованы библиотека нелегальных изданий и касса взаимопомощи, а осенью — Женский кружок.

Тридцатого апреля 1894 года в лесу близ Вешняков была проведена первая московская маевка, на которой присутствовали около трехсот представителей тридцати пяти предприятий. Тогда-то у новой организации и появилось название — Союз рабочих. Союз этот сумел создать нелегальную типографию, издавал листовки и брошюры, организовал воскресные и вечерние школы для рабочих и к июлю 1896 года насчитывал уже около двух тысяч участников.

В июне 1896 года московский Союз рабочих направил В. И. Засулич мандат для представительства на Международном социалистическом конгрессе в Лондоне.

Аресты полицией его членов в 1895–1897 годах, естественно, затрудняли работу Союза, но он не прекратил своего существования: в 1896 году агитация велась на пятидесяти пяти предприятиях города, участники этой организации устраивали стачки в знак солидарности с бастовавшими питерскими рабочими.

Не удивительно, что деятельность Союза привлекла самое пристальное внимание начальника Московского охранного отделения Зубатова, который приступил к реализации своей политики «полицейского социализма», завербовав для начала некоторых из арестованных его членов.

В декабре 1897 года оставшиеся на свободе члены московского Союза рабочих переименовали его в Союз борьбы за освобождение рабочего класса, приняли деятельное участие в подготовке учредительного съезда Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП), состоявшегося в Минске в марте 1898 года, и признали его решения.

Руководящей группой Союза в первых числах марта был образован первый московский комитет РСДРП. Об этом, однако, стало известно охранному отделению, которое в ночь на 12 марта арестовало 42 человека, причастных к деятельности Союза, что и привело к его фактической ликвидации.

Следует подчеркнуть, что все перечисленные выше кружки и группы в той или иной мере являлись прообразами будущих политических партий, в частности РСДРП и Партии социалистов-революционеров. И именно эта альтернативно-оппозиционная направленность их деятельности вызывала со стороны государственной власти суровые кары за инакомыслие и недозволенную социальную активность их членов.

Под натиском революционного движения правительство в 1897 году было вынуждено принять закон, впервые ограничив продолжительность рабочего дня — теперь она составляла одиннадцать с половиной часов.

Продолжая борьбу, последователи Союза борьбы за освобождение рабочего класса подготовили и провели ряд массовых политических акций, в том числе демонстрацию рабочих и студентов на площади у Казанского собора 4 марта 1901 года, в которой приняли участие около пятнадцати тысяч человек.

Над демонстрантами были подняты красные знамена с лозунгами «Да здравствует политическая свобода!» и «Долой Временные правила!» (речь шла о царском указе 1899 года об отдаче в солдаты участников «студенческих беспорядков«). На разгон демонстрации были брошены полиция, казаки и жандармы. Несколько человек были убиты, свыше ста ранены и более тысячи арестованы. Впоследствии двадцать шесть из них были в высланы в Сибирь в административном порядке.

С протестом против расправы над демонстрантами выступил Союз взаимопомощи русских писателей: документ подписали семьдесят девять его членов, в том числе А. М. Горький и Д. Н. Мамин-Сибиряк.

Несмотря на репрессии, через год, 3 марта 1902 года, перед Казанским собором состоялась еще одна демонстрация рабочих и студентов. Хотя полиция приняла превентивные меры, арестовав около двухсот предполагаемых ее участников, а также блокировала рабочие районы города, на площадь вышли несколько тысяч человек, открыто выдвинувших лозунг «Долой самодержавие!». При разгоне демонстрации полицией было арестовано около пятисот человек, более семидесяти из которых впоследствии были высланы в Восточную Сибирь в административном порядке.

Эти демонстрации показали как неуклонное увеличение численности сторонников оппозиционных организаций, так и рост их самоотверженности, организованности, дисциплинированности, политической сознательности, солидарности с другими слоями населения. Подспудно развивавшееся рабочее движение вступило в фазу открытой политической борьбы.

Движение это, соединившееся с социал-демократическим и иными оппозиционными движениями в империи, поддерживаемое широкими слоями населения, в том числе интеллигенцией и студенчеством, крепло и набирало силу, о чем, в частности, наглядно свидетельствует лишь наиболее видимая его часть, выражавшаяся в массовых первомайских манифестациях.

Отметим один примечательный факт. Маевки, стачки и демонстрации 1 мая 1890–1900 годов в Российской империи были связаны с зарождавшимися социал-демократическими организациями весьма опосредованно.

Как известно, решение о проведении рабочих демонстраций ежегодно 1 мая было принято в июле 1889 года I конгрессом II Интернационала в знак солидарности с демонстрацией рабочих 1886 года в американском городе Чикаго. Тогда, из-за провокации анархистов, полиция открыла огонь по демонстрантам, что повлекло за собой жертвы.

Впервые в мае 1890 года демонстрации прошли в Австро-Венгрии, Бельгии, Германии, Дании, США, Испании, Италии, Норвегии, Франции, Швеции и Великобритании. А также в столице Царства Польского, входившего тогда в состав Российской империи, Варшаве, где состоялась десятитысячная стачка. Выступавшие на первой петербургской маевке 1891 года, собравшей около двухсот человек, рабочие ораторы говорили о необходимости объединения для совместной борьбы за свои права.

В 1892–1894 годах 1 мая отмечалось уже в Петербурге, Москве, Туле, Варшаве, Лодзи, Вильно, Казани, Киеве и Нижнем Новгороде.

Как вспоминал впоследствии один из видных деятелей политического сыска Российской империи генерал Спиридович, к 1 мая 1897 года одна из киевских рабочих групп издала специальную прокламацию, в которой «обрисовывала характер всемирного рабочего движения, его успехи и конечную цель — социалистический строй, разъясняла значение первомайского праздника и указывала, что успех борьбы западноевропейских рабочих обусловливается их политическими правами, призывая рабочих к борьбе не только за свои экономические права, но и за политические права».

В первомайской демонстрации 1899 года в Либаве (ныне латвийский город Лиепая) участвовало свыше двадцати тысяч рабочих. В следующем году открытые демонстрации, сопровождавшиеся маевками и стачками, прошли также в Харькове, Киеве, Варшаве, Вильно и Гельсингфорсе (ныне Хельсинки). Размах состоявшихся рабочих выступлений заставил царское правительство предписать губернаторам «быть наготове». Ленин ответил на этот призыв в предисловии к брошюре «Майские дни в Харькове», изданной редакцией «Искры» в январе 1901 года. Вот что там говорилось:

«Рабочие будут праздновать 1 мая первого года нового века, — и пора позаботиться о том, чтобы это празднество охватило как можно больше центров, чтобы оно было как можно внушительнее не только числом своих участников, но и их организованностью, их сознательностью, их решимостью начать бесповоротную борьбу за политическое освобождение русского народа, а тем самым и за свободное поприще классового развития пролетариата и открытой борьбы его за социализм… Харьковская маевка показывает, какой открытой политической демонстрацией способно стать празднование рабочего праздника и чего недостает нам для того, чтобы это празднование действительно стало великой общерусской демонстрацией сознательного пролетариата».

В 1901 году в подготовку первомайских мероприятий включилась редакция социал-демократической газеты «Искра», издававшейся за границей. Впервые была издана общепартийная первомайская прокламация РСДРП, сформулировавшая политические задачи организаций пролетариата.

На демонстрациях в Гомеле, Тифлисе и Харькове впервые прозвучали призывы «Долой самодержавие!» и «Да здравствует республика!», а также появились лозунги протеста против произвола властей в отношении студентов. В Петербурге произошло первое столкновение рабочей демонстрации с войсками (так называемая Обуховская оборона). В целом эти выступления стали началом массового объединительного рабочего движения.

В 1902 году рабочие демонстрации прошли в пятнадцати городах империи, в 1903-м — уже в двадцати трех, причем в четырнадцати из них они сопровождались забастовками.

Тринадцатого августа 1902 года директор Департамента полиции А. А. Лопухин разослал начальникам губернских жандармских управлений циркуляр о создании особых «розыскных пунктов» в целом ряде городов: Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе и Харькове. Это решение мотивировалось тем, что в предыдущие годы произошло «развитие кружков, занимающихся пропагандой социал-демократических идей в рабочей среде, брожение среди учащейся молодежи и… наконец возникновение революционных организаций, задавшихся целью перенести преступную пропаганду в среду сельского населения для подстрекательства крестьян к устройству аграрных беспорядков».

Следует отметить, что власть предержащие хорошо осознали потенциальную угрозу основам самодержавия, исходившую от набиравшего силу рабочего движения. И с одной стороны, они отвечали на него расширением уголовных и административных репрессий против «строптивцев», а с другой — были озабочены поиском новых действенных мер по противодействию этому социальному протесту.

В подобных условиях Особый отдел Департамента полиции (то есть фактически весь политический сыск империи) в сентябре 1902 года было поручено возглавить уже упоминавшемуся начальнику Московского охранного отделения Зубатову, предложившему свой оригинальный вариант «увода рабочего движения от политики и революции, из-под влияния революционных радикалов». Эта попытка урегулирования «рабочего вопроса», как известно, получила в истории наименование «политики полицейского социализма».

Суть ее состояла в создании легальных рабочих организаций, открыто выступающих в защиту экономических и социальных интересов и прав трудящихся, приобретающих при этом право вести прямые переговоры с работодателями, но под патронажем властей.

Эту идею Зубатов первоначально изложил в апреле 1898 года в записке обер-полицмейстеру Трепову, который представил ее московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу.

Оба они с пониманием отнеслись к этому предложению и дозволили проведение подобного эксперимента, на первых порах оказавшегося удачным: освобожденные из-под ареста «распропагандированные» Зубатовым и снабженные им соответствующей литературой, отдельные бывшие члены московского Союза рабочих действительно повели соответствующую агитацию в рабочих коллективах. В 1901 году на имя Трепова было подано (и удовлетворено им) прошение об образовании Общества взаимопомощи рабочих механического производства. Организация эта просуществовала до 1910 года. Отныне были разрешены открытые собрания членов Общества взаимопомощи, которое начало стремительно расти, не встречая противодействия со стороны полиции и охранного отделения.

Для повышения образовательного уровня участников своей организации Зубатов организовал выступления перед ними ряда известных профессоров Московского университета (экономистов И. X. Озерова и А. А. Мануйлова, эконом-географа и статистика В. Э. Дена и других), привлек к написанию и изданию брошюр о западных профсоюзах легендарного Тигрича (подпольная кличка Л. А. Тихомирова, бывшего идеолога народовольцев). В 1888 году Тихомиров, отрекшийся от революционных «заблуждений» юности, получил высочайшее соизволение Александра III вернуться из эмиграции в Москву[1].

В то же время Зубатов продолжал безжалостное преследование лиц, не склонных к конформизму и сделкам с полицией; не гнушался он прибегать при этом и к методу провокации с целью последующего ареста и осуждения «неудобных возмутителей спокойствия».

Как вспоминал впоследствии начальник Петербургского охранного отделения генерал-майор Отдельного корпуса жандармов Герасимов, Зубатов «наряду с задачей перетягивания на сторону своих идей отдельных улавливаемых душ, стремился наиболее непримиримых революционеров, не поддающихся его увещеваниям, толкать влево, в радикализм, в террор, рассчитывая таким образом их скорее и легче обезвредить и ликвидировать».

С мая 1901 года в Москве, в противовес социал-демократическим маевкам, в здании Политехнического музея по воскресеньям стали проводиться еженедельные собрания и «чтения по рабочему вопросу».

Стремительный рост «легальных» рабочих организаций в 1901–1903 годах однозначно свидетельствует как о стремлении трудящихся к объединению для коллективного отстаивания своих интересов, приобретения и защиты экономических и социальных прав, так и о понимании полицейским руководством объективного и неискоренимого характера этого движения, которое, однако, можно попытаться вписать в социальный и экономический процесс развития самодержавной России.

Мы уже упоминали выше о трагических событиях 9 января 1905 года, вошедших в историю как Кровавое воскресенье. А апофеозом зубатовской инициативы в Москве стала невиданная до той поры «верноподданническая» демонстрация к памятнику императору Александру II в Кремле[2] 19 февраля 1902 года, участие в которой приняли более пятидесяти тысяч горожан.

Успехи Общества взаимопомощи в отстаивании экономических интересов трудящихся создали ему популярность далеко за пределами Москвы, в связи с чем Зубатов смог распространить свой эксперимент, поддержанный местными жандармскими управлениями, на Минск, Вильно и Бобруйск.

На известной встрече с московскими предпринимателями 26 июля 1902 года Зубатов предлагал им образовать на предприятиях рабочие комитеты для разрешения трудовых конфликтов и споров, что, естественно, не вызвало у капиталистов энтузиазма.

Таким образом, объективно позитивная (с точки зрения социального прогресса) и новаторская для того времени идея развития социально-экономических отношений в России была отвергнута косными самодержавно-охранительными кругами, что неизбежно привело впоследствии к двум революциям — Февральской и Октябрьской.

И не случайно современник Зубатова, председатель Совета министров Российской империи С. Ю. Витте, замечал впоследствии, что «все революции происходят оттого, что правительства вовремя не удовлетворяют назревшие народные требования, остаются глухими к народным нуждам».

План Зубатова, вспоминал Спиридович, предусматривал создание во всех крупных городах легальных рабочих организаций, подобных Обществу взаимопомощи рабочих механического производства. Встав во главе Особого отдела Департамента полиции, Зубатов получил возможность реализовать свои начинания в гораздо больших масштабах.

На наш взгляд, убежденный монархист Зубатов, в отличие от многих других высших сановников по долгу службы хорошо знакомый с положением дел в империи, искренне надеялся предотвратить катастрофу и выступал за экономические и социальные преобразования во имя сохранения монархии, даже ценой ряда «либеральных» уступок, которые могли бы способствовать стабилизации социально-политической обстановки.

Впрочем, подобное же мнение о необходимости социально-экономических реформ разделяли и некоторые представители тогдашней властной элиты, и не случайно поэтому новая полицейская тактика Зубатова встретила понимание и одобрение у части правительственных верхов.

В целом же, по нашему мнению, идея «социального партнерства и социальной ответственности капитала», выдвигавшаяся Зубатовым, представляется весьма рациональной и оправданной в политико-экономическом плане. Однако идея эта, увы, так и осталась непонятой его современниками.

Поводом к увольнению Зубатова из Департамента полиции стали массовые стачки в июле 1903 года на юге России, в ходе которых «зубатовские» рабочие, выйдя из-под влияния агентов полиции, выдвигали не только экономические, но и политические требования и лозунги.

Впрочем, конфликт Зубатова с министром внутренних дел В. К. Плеве имел в своей основе мировоззренческие различия: по долгу службы знакомый со многими новинками зарубежной социально-политической мысли, Сергей Васильевич Зубатов намного опередил своих современников и являлся, по сути дела, проводником идеи конституционных преобразований в империи, на которые Николай II был вынужден пойти только после социального взрыва 1905 года.

Позорное изгнание Зубатова со службы в Департаменте полиции в ноябре 1903 года с последующей высылкой его под гласный надзор полиции во Владимир положили конец проведению «политики полицейского социализма». Зубатов фактически предпринял первую попытку внедрить новый метод борьбы с крамолой, заменив репрессии столь популярным сегодня «социальным партнерством» и патернализмом со стороны самодержца.

Уже находясь в отставке, в 1906 году Зубатов, в связи с широко развернувшейся в печати кампанией критики использования в розыскной деятельности агентов, выражал намерение «написать брошюру об агентуре и ее в общественном мнении реабилитировать». То есть хотел, разъясняя сущность и назначение агентуры в правоохранительной деятельности, защитить ее как неизбежный и необходимый государственный институт, эффективное средство борьбы с преступностью, в том числе — и государственной.

Один из учеников Зубатова приводил следующий его «наказ»: «Охранение общественной безопасности невозможно без политического розыска, а розыск без информации — это гончая собака без нюха. Жизнь меняется. При царе Иване Грозном преступников четвертовали, при нашем государе мы поставлены на пороге парламентаризма. Но как при Иване Грозном, так и при нынешнем монархе невозможно выкорчевать оппозицию правительству и революционные тенденции. Однако быть в курсе деятельности оппозиционеров — наш долг. Быть в курсе и наносить неожиданные удары. И единственное решительное средство для этого — иметь своих людей в каждой ячейке общества. Внутренняя, совершенно секретная и постоянная агентура — главное и единственное основание политического розыска. И задача жандармского офицера, главная его забота — организовать сеть секретных осведомителей во всех слоях общества».

Отказываясь от очередного предложения вернуться на охранную службу, Зубатов писал 12 декабря 1906 года: «Моя продолжительная и бессменная служебная деятельность, с массою людских встреч и предложений, привела меня к убеждению, что вся политическая борьба носит какое-то печальное, но тяжелое недоразумение, не замечаемое борющимися сторонами. Люди отчасти не могут, а отчасти не хотят понять друг друга и в силу этого тузят один другого без милосердия.

Между тем и с той, и с другой стороны в большинстве встречаются прекрасные личности. Начиная с 1897 г. я пытался найти почву для примирения… взывал к реформам, доказывал выгодность всего этого и с полицейской точки зрения, и с личной точки зрения тех, „кому вольготно, весело живется на Руси“. Выйдя на волю, освобожденные из-под стражи глубокомысленно объясняли мои действия „заигрыванием“, провокаторством, а консервативный элемент видел в них „гениальничание“, отрыжку революции».

По нашему мнению, Сергей Васильевич Зубатов отнюдь не был службистом-карьеристом, бездумным исполнителем охранительных приказов, но являлся государственно мыслящей личностью, стремившейся реализовать собственные, пусть и амбициозные, проекты.

А возобладавшая после отставки Зубатова тенденция, выражаясь современным языком, «закручивания гаек» и усиления репрессий неминуемо вела к социальному взрыву в империи.

Первомайские демонстрации 1905 года, последовавшие после Кровавого воскресенья, состоялись во многих городах империи — Риге, Ревеле (ныне Таллин), Лодзи, Ярославле и Екатеринбурге и повсюду сопровождались столкновениями с полицией и войсками. В Варшаве в результате расстрела войсками двадцатитысячной демонстрации несколько сотен человек было убито и ранено. На эту акцию самодержавия рабочие ответили всеобщей забастовкой протеста: целый месяц не прекращались стачки и демонстрации, в которых участвовало более 200 тысяч человек.

В 1912 году, после расстрела войсками демонстрации рабочих Ленских золотодобывающих приисков, в мае бастовали уже 400 тысяч рабочих, в 1913 году — 420 тысяч, в 1914-м — более 500 тысяч. А 1 мая 1915 года, несмотря на условия военного времени, в стране прошла тридцать одна забастовка.

Интереснейший анализ и обзор развития рабочего движения Российской империи в начале XX века был представлен в циркулярном указании Департамента полиции № 175641 от 2 октября 1914 года. Ниже приводятся некоторые выдержки из него:

«В переживаемый ныне нашим Отечеством исторический момент, объединивший, по-видимому, людей всех политических партий, наблюдается почти полное отсутствие революционных эксцессов.

Было бы ошибочным, однако, заключить из этого, что революционное движение в России прекратилось. Наоборот, изучение революционного движения в проявлениях последнего перед войной времени указывает, что движение приостановилось, ибо, естественно, оно было бы не только непопулярно теперь, но и вызвало бы колоссальный взрыв контрреволюции и приостановилось с тем именно, чтобы, даже при благоприятном окончании для нас войны, напрячь все усилия для новых безумных попыток достигнуть ниспровержения установленного основными законами образа правления в России.

Из изложенного явствует, что все розыскные органы империи, деятельность коих объединяется Департаментом полиции, настоящее время должны использовать для всемерного подготовления к подавлению внутренней смуты с тем, чтобы предупредить своевременно все выступления в этом отношении разрушительных антигосударственных сил.

Вследствие сего Департамент полиции считает необходимым наметить вкратце тот путь, по которому должны идти розыскные органы при выработке сказанных предупредительных мер. В этих целях представляется полезным охарактеризовать тот момент революционного движения в России, на котором оно застигнуто было текущими событиями.

Как известно, главную руководящую роль в русском революционном движении играло и продолжает играть так называемое общественное или оппозиционное движение. Оставаясь в стороне от активного участия в революционных эксцессах, за исключением периода 1904–1905 годов, либеральная часть общества всегда была интеллектуальным участником его, вызывая и поддерживая во всех слоях населения оппозиционное настроение по отношению к правительству и создавая тем благоприятную в стране почву для пропаганды и агитации явно революционных идей, а также широко снабжая революционные партии материальными средствами.

Изучение революционной смуты 1904–1905 годов выяснило, что в организации ее первенствующее руководящее значение имели представители той оппозиционной части общества, которая с разделением русского общества на политические партии образовала всем известную Конституционно-демократическую партию, а в частности, левое крыло ее, скрывающее под флагом Конституционно-демократической партии республиканские стремления.

С трибуны Государственной думы была выяснена роль представителей этой партии, совместно с представителями революционных русских партий, выработавших план, по которому осуществлялась смута 1904–1905 годов.

И по настоящее время положение вещей в революционном лагере остается то же: несмотря на совершенную ненависть доминирующих революционных партий — Партии социалистов-революционеров и Российской социал-демократической рабочей партии к Конституционно-демократической партии, несмотря на сознание революционных партий, что они являются лишь физической силой в руках, отвергающих лицемерно в своей программе насильственный путь изменения государственного строя левых „кадетов“, все же и та, и другая партия, следуя революционному лозунгу „Врозь идти, вместе бить“, признают неизбежным единение с оппозицией, рассчитывая, что на том этапе движения, до которого доведет общее мятежное выступление революционных сил, представители кадетской партии займут важнейшие правительственные посты, почему будет достигнуто расширение свободы слова, союзов, собраний и т. п., то есть создадутся такие условия, при которых усиленная социалистическая пропаганда и агитация почти не будут встречать противодействия, что, в свою очередь, ускорит приближение к осуществлению программы всех социально-революционных партий — к водворению в России республики.

Из изложенного явствует, что розыскные органы на местах обязаны выяснить и всегда иметь на учете таких представителей Конституционно-демократической партии, которые, не выходя внешне за пределы лояльности, являются тайными руководителями революционных организаций.

Переходя затем от этого, так сказать, управляющего революцией элемента к революционной армии, как с гордостью себя именуют обе социал-революционные русские партии, необходимо отметить, что во главе этой „армии“ стоит ныне, как и ранее, рабочая масса и что так же, как и прежде, понятия „революционное“ и „рабочее“ движения являются синонимами.

Поэтому Департамент полиции считает необходимым упомянуть здесь о состоянии рабочих организаций, независимо от партийности последних, в том виде, как они представляются после 1905 года.

Должно сказать, что в то время как до означенного года рабочее движение находилось в подполье и являлось результатом деятельности тайных организаций, после возникновения в 1905 году смуты оно как бы вышло наружу благодаря возможности вести преступную деятельность под прикрытием внешних легальных форм.

В разгар смуты в октябре — декабре 1905 года, как известно, все тайные, частные рабочие организации, заменились одной общей, наименовавшей себя Советом рабочих депутатов, роль которого в мятежах в Петрограде и в Москве достаточно известна, чтобы останавливаться на ней.

Достаточно отметить, что эта организация впервые взяла в свои руки как политическую, так и экономическую сторону рабочего движения и первая пыталась провести явочным революционным порядком восьмичасовой рабочий день.

Эта же организация дала новый вид революционных вожаков — так называемую теперь „рабочую интеллигенцию“, которая должна заменить постепенно прежних „буржуазных интеллигентов“ — организаторов, пропагандистов и агитаторов в рабочей среде из учащихся высших учебных заведений, врачей, учителей и других. Уже теперь значение этой рабочей интеллигенции громадно. Кадры ее создались из тех распропагандированных социальных рабочих, получивших революционную подготовку в подпольных организациях и усовершенствовавшихся в тюрьмах и ссылках, где и восприняли немудреную технику революционной пропаганды и агитации, усвоив, в виде теоретической подготовки, ту массу революционных брошюр, которая выброшена была на книжный рынок в конце 1905 и начале 1906 годов. Почувствовав свои силы, эта рабочая интеллигенция прежде всего стала вытеснять из организации буржуазную интеллигенцию, к которой всегда существовало отрицательное отношение со стороны рабочих из-за требований ею себе права домогательства организационных реформ в подпольных организациях и т. п., и мало-помалу взяла руководящую власть, добившись, таким образом, демократизации движения.

Возобновление рабочего движения на „новых“ началах относится к концу 1906 и началу 1907 годов, когда стали основываться рабочие клубы, явившиеся первой попыткой использовать новые законы о собраниях и союзах для революционной работы при легальных возможностях; затем клубы эти вскоре заменились культурно-просветительскими обществами, больничными кассами и профессиональными союзами.

Особенно привились, развились и заняли угрожающее положение последние. Безошибочным будет сказать, что все рабочее движение, а также и движение среди приказчиков и других категорий лиц профессионального труда теперь находится в руках профессиональных союзов, которые сделались центром организации рабочей массы, одной из задач которых партиями поставлено подготовлять новый строй, пробуждая инициативу пролетариата и формируя органы действия, которые, будучи применены в коммунистическом строе, сделаются органами администрации.

С возникновением профессиональных союзов на заводах явился новый род пропагандистов и агитаторов за вступление в эти союзы, так называемые уполномоченные, которые являются фактически авторами и проводниками решений союзов.

Что касается чисто революционной работы в этих организациях, то надо отметить следующее. Культурно-просветительные общества занимаются чисто революционной работой. В их делах происходят непрерывные дискуссии большевиков с меньшевиками, ликвидаторов с партийцами, а также социал-революционеров с социал-демократами и синдикалистами. Этим и исчерпывается культурно-просветительная деятельность среди рабочих. Эти общества выработали тип пропагандистов и агитаторов в виде рабочих дискуссантов, рабочих лекторов и рабочих референтов.

Что касается профессиональных союзов, то здесь, как выше сказано, собран цвет революционеров — рабочих интеллигентов. Первейшее значение в этих союзах имеют правления их, на которых лежат всецело организационные и агитационные обязанности.

Дезорганизация этих правлений должна составлять одну из самых неотступных задач розыска. (Выделено в тексте циркуляра его составителями. — О. X.)

На должности в этих правлениях — председателей, секретарей и казначеев, а также в члены ревизионных и разных специальных комиссий попадают рабочие интеллигенты исключительно с солидным революционным прошлым, основательно разбирающиеся в политических и социальных вопросах, чтобы надлежащим образом руководить организацией.

В то время как культурно-просветительные общества и профессиональные союзы привлекают в свои ряды революционную боевую и активную молодежь, больничные кассы притягивают к себе „революционных инвалидов“, „потерпевших“ рабочих более пожилого возраста, которые занимают в них места или в правлениях касс, или же в качестве уполномоченных от рабочих и также составляют солидное революционное ядро.

Наконец, в самое последнее время, в рабочем движении стали принимать более или менее видное участие и женщины-работницы; во всяком случае, заметны настойчивые стремления сорганизовать для революционных выступлений и их; есть случаи, что женщины являются членами правлений профессиональных союзов, должностными лицами в просветительных обществах и даже уполномоченными и членами правлений больничных касс. Всякое выступление женщины в организациях искусственно раздувается с целью привлечения в организации наибольшего числа их. Отмечается роль женщин-работниц и в забастовочных движениях, где их агитационное значение иногда больше, чем мужчин.

Настоящий очерк о рабочей интеллигенции был бы не полон, если не сказать, что одной из главнейших задач перечисленных здесь новых революционных рабочих организаций является вовлечение во все эти общества, союзы самой зеленой молодежи как материала, наиболее подходящего для революционизирования.

Объединение и направление деятельности всех рабочих организаций лежит на легальной профессиональной прессе, причем состав редакций рабочих газет необходимо рассматривать как бывшие местные „комитеты“. Так как в рабочем движении доминирует Социал-демократическая партия, то и большинство профессиональных органов прессы являются как бы и органами этой партии. В таких же партийных органах Партии социалистов-революционеров рабочему движению отводится второе место, так как первое отводится крестьянскому движению, находящемуся, по-прежнему в руках этой партии и ее правого крыла „трудовиков“, о чем будет сказано ниже.

В профессиональной прессе с самого ее возникновения принимают участие „рабочие публицисты“ — представители всех рабочих организаций. Этим рабочим публицистам принадлежат корреспонденция с мест, заметки дискуссионного характера, статьи на злободневные темы и, наконец, фельетоны и обзоры. Что же касается буржуазной интеллигенции, то ее исторической привилегией в профессиональной прессе остались пока передовые статьи о задачах движения и общие стачечные обзоры.

Как только что сказано, руководящая роль в революционной работе в крестьянской среде осталась за Партией социалистов-революционеров, в частности, ввиду дезорганизации, наблюдаемой ныне в этой партии, работа эта ведется тщательно законспирированной организацией, так называемой Трудовой народно-социалистической партией. Истинное значение ее выяснилось в 1906 году, когда учредители ее, пользуясь некоторое время чрезмерной свободой печати, высказались, что, в сущности, партия эта представляет собою замаскированную часть Партии социалистов-революционеров.

Начало Трудовой народно-социалистической партии („трудовики“) положил кружок литераторов, группирующихся по преимуществу около журнала „Русское богатство“ (Вл. Короленко, Пешехонов, Мякотин, Тан, Стааль и другие). Основатели ее, не отрицая важности и необходимости существования революционных социалистических партий, действующих на конспиративных началах, поставили себе задачей составить свою программу так, чтобы партия могла существовать открыто и не отталкивала от себя широких масс трудового народа, подразумевая под таковым рабочих и крестьян, а равно и не давала бы властям прямого указания на преступность замыслов партии. В этих целях „трудовики“, оставляя, так сказать, сердцевину, идейное основание программы Партии социалистов-революционеров без всякого изменения, обратили внимание на внешнюю формулировку отдельных положений программы: так, из программы Трудовой партии выкинут путь вооруженной борьбы, а вопрос о тактике оставлен как бы открытым в расчете, что при общем революционизированном настроении вопрос о действиях только насильственным путем разрешится сам собою; затем, некоторые понятия заменены аналогичными, но не содержащими в себе явных социалистических признаков преступления, так, „диктатура класса“ заменена „силой и волей всего народа“, „демократическая республика“ заменена „всей полнотой законодательной власти народного представительства“ и т. п.

Эта Трудовая партия выдвинула в 1905 году активную организацию под партийным флагом — Всероссийский крестьянский союз, который именно благодаря сохранению в тайне даже от видных представителей и организаторов союза истинных революционных целей его получил громадное распространение, тем более что проводниками идей его, якобы вполне лояльных, явилась громадная армия народных учителей, объединившихся в Союз учителей, почва для возникновения которого всегда существует, фельдшеров, фельдшериц, статистиков и тому подобных, заменяющих рабочую интеллигенцию социал-демократов, работающих на этом поприще под руководством партийных земских деятелей, земских врачей и тому подобных.

Борьба с разрушительной работой „трудовиков“ (или, как они называют себя в легальной прессе, „народников“), благодаря описанной замаскированной тактике их, крайне затруднительна и требует громадного напряжения внимания со стороны розыскных органов, ибо медленная, подтачивающая деятельность Всероссийского крестьянского союза и крестьянских братств Партии социалистов-революционеров, этих двух идущих рука об руку опаснейших революционных организаций, трудно поддается обследованию обычными розыскными приемами и требует проявления в каждом отдельном случае личной инициативы и находчивости представителя розыска.

В то время как профессиональные союзы служат, как выше было отмечено, социал-демократам для соорганизования рабочих масс, сплачивания их, объединения общностью профессиональных интересов, социалистами-революционерами и народниками используются с теми же целями легко прививающиеся в деревне кооперативы (объединения мелких производителей в товарищества для производства кредитных операций и различные артели). При этом указанными элементами проводится мысль, что кооперативы могут достигнуть своей благотворной цели тогда, когда они не будут находиться под опекой, как теперь, правительства, а будут пользоваться полнейшей свободой, что может быть достигнуто только путем завоевания „гражданской свободы“. К объединению для такого завоевания и призывают крестьян руководители кооперативного движения, убеждая, что с достижением этой свободы разрешится благоприятно для крестьян и аграрный вопрос, так как тогда последние будут обладать средствами производства на правах полной собственности.

Как подготовительная мера к такой борьбе за гражданскую свободу и является, по толкованию агитаторов, объединение отдельных лиц в первичные ячейки — кооперативы (а последних — в коалиции), которые подразделяются по однородности (на сельскохозяйственные, потребительские лавки, скотородные и тому подобные) и по территориальным условиям (на уездные, губернские, областные) для удобства управления ими из революционных центров.

Крестьянская рабочая пресса Партии социалистов-революционеров и Трудовой партии находится главным образом в руках активных интеллигентных деятелей, в том числе и находящихся за границей. Перу сознательных крестьян-рабочих принадлежит лишь корреспонденция с мест.

Говоря о Партии социалистов-революционеров, уместно будет напомнить о той ее особенности, которая привлекает в ее ряды и заставляет выступать под ее флагом таких отдельных лиц и такие организации, которые в обычное время держатся вдали от явно революционного пути, тая в себе лишь революционные стремления. Особенность эта — активный дух партии, мало обращающей внимания на теоретическую сторону дела, которой так увлекаются социал-демократы, а прямо начинающей с действия (социалисты-революционеры так и называют себя — „партия действия“).

Поэтому мы видим, что в 1904–1905 годах в ее именно ряды вступили боевые элементы, а также под ее флагом выступили такие почти внезапно возникшие организации, сыгравшие столь видную роль в смуте, как Всероссийский железнодорожный союз и Почтово-телеграфный союз. Отсюда вытекает, что нельзя оставлять без внимательного наблюдения сохранившиеся ячейки этих организаций, готовых так же внезапно возникнуть при первом благоприятном к тому случае.

Что касается партий националистических, окраинных, то в программах их за это время существенных перемен не произошло, тактика же их применяется к тактике доминирующих русских партий, к которым они тяготеют. Так, например, Бунд и другие еврейские организации — к Социал-демократической рабочей партии, Дашнакцутюн — к Партии социалистов-революционеров и так далее.

Обращаясь к оценке успехов, достигнутых революционным движением в момент возобновления его и до последнего времени, необходимо прежде указать ту постепенность, в которой осуществляются, как показал опыт, революционные выступления. Постепенность эта такова: 1) устная и письменная пропаганда с целью распространения идей социализма: 2) таковая же агитация с целью организации масс; 3) частичные экономические забастовки с той же целью организации масс и внедрения в них партийной дисциплины; 4) частичные и общие в отдельных местностях явно политические забастовки как средство организации больших масс и проверка партийной дисциплины; 5) демонстрации и манифестации по важным поводам и без всяких поводов в целях придать сорганизованным массам боевое настроение; 6) вооруженные демонстрации как подготовка к боевым выступлениям; 7) террор единичный (направленный против определенных лиц) и массовый (в отношении известной категории правительственных агентов); 8) партизанские выступления для развития инициативы и смелости в отдельных боевых дружинах; 9) экономический террор (аграрный и фабричный); 10) всеобщая политическая забастовка; 11) частичные вооруженные восстания; 12) общее вооруженное восстание.

В таком порядке шли события до 1905 года, в таком порядке дошли они до вооруженных демонстраций, имевших место в Петрограде в июле сего года.

Ко всему изложенному необходимо присовокупить, что сами революционные партии возлагают большие надежды на долженствующие возникнуть при последующих выступлениях такие выработанные опытом 1905 года общепартийные объединяющие и руководящие центральные организации, как Совет рабочих депутатов и Совет крестьянских депутатов, а в подготовительный период на такие способствующие организации масс, как профессиональные союзы и Всероссийский крестьянский союз.

Конечно, в текущий момент невозможно предположить даже, в какие именно формы выльется новая революционная волна, но тем не менее представляется соответственным быть готовым встретить более сложные революционные эксцессы и, сообразно этому, направить розыскную работу.

Для этого Департамент полиции считает необходимым, чтобы теперь же, без всякого отлагательства лица, ведущие политический розыск на местах, приняв во внимание сказанное в настоящем циркуляре, ориентировались бы в положении вещей в обслуживаемых ими местностях, с тем чтобы, не предпринимая никаких активных частных мер, если, конечно, таковые не будут вызваны необходимостью предупредить или пресечь определенные революционные эксцессы, были бы готовы в каждый данный момент, когда в том встретится надобность, принять решительные и в то же время действенные меры к парализованию злоумышлений, имея в виду, главным образом, что существеннее всего должно будет обезвредить руководящие „верхи“, „центры“, а никак не начинать снизу, с не отдающей себе отчета массы, которая в большинстве случаев, как известно, является жертвой пропаганды и агитации сознательных врагов существующего строя».

Поскольку и сегодня политический терроризм является одной из главных угроз безопасности граждан, общества и государства, в своей книге мы никак не можем обойти вниманием эту чрезвычайно важную проблему.

Прежде всего отметим, что появление политического терроризма в России не было чем-то уникальным: в тогдашней Европе подобного рода идеи развивались в работах германских, итальянских, французских авторов, оказывая пагубное влияние на умы и настроения наших соотечественников.

Как уже упоминалось, первым актом политического терроризма в России явилось покушение на Александра II, совершенное Дмитрием Каракозовым 4 апреля 1866 года.

Хотя Каракозов и был членом тайного революционного общества «Организация», однако покушение это, как отмечал полицейский историограф Н. Н. Голицын, «исходило почти из личной инициативы, потому что заговор имел очень мало участников и не обладал действительными связями с тогдашними революционными кружками».

Основателем «Организации», как и террористической группы с лаконичным названием «Ад», являлся двоюродный брат Каракозова, Николай Андреевич Иптутин. Всего по делу о покушении на государя императора в Москве полицией было арестовано около двухсот человек. После неудачного выстрела Каракозова «император призвал все общественные классы и сословия стать на путь порядка, отказаться от разрушительных, крайних идей, показать бдительность и строгость, призывал к умиротворению умов и сердец».

С заговорщиками Александр II обошелся относительно мягко. Из двухсот арестованных по делу о покушении только тридцать два предстали осенью 1866 года перед Верховным уголовным судом. Пятерых приговорили к смертной казни, которая «по высочайшей конфирмации» была заменена каторжными работами на двадцать лет; однако в 1871 году все находившиеся на каторге были переведены на поселение. Многие из числа не представших перед судом ишутинцев были сосланы в административном порядке.

Хотим обратить внимание читателей на одно важное обстоятельство: террористические замыслы ишутинцев были вдохновлены слухами о некоем Европейском комитете, ставившем своей целью совершение убийств монархов (об этом сообщил своим товарищам, вернувшись из-за границы в 1865 году, один из членов кружка, И. А. Худяков). Кроме того, заговорщиков воодушевило и покушение на Наполеона III: 4 января 1858 года итальянский революционер Феличе Орсини бросил бомбу, вследствие чего погибли около десятка человек, хотя сам император и не пострадал. Это был не только первый в истории случай применения в террористических целях взрывного метательного устройства, но и первый акт «рассеянного», или «слепого», терроризма.

В нелегальной печати развернулась целая дискуссия: а допустимы ли вообще террористические методы как средство революционной борьбы?

Активно обсуждался этот вопрос и в российском обществе в конце XIX — начале XX веков.

Отметим также, что полицейские чиновники, готовившие официальные обзоры революционного движения в России, не обвиняли огульно всех оппозиционеров в приверженности исключительно насильственным, террористическим методам борьбы. Так, сообщая о деятельности петербургского комитета «Земли и воли», Голицын подчеркивал, что тот отличался «от чисто террористических комитетов тенденциями более мирными, более реформаторскими и, прежде всего, демократическими».

Следующим шагом в истории политического терроризма в России стала попытка Сергея Нечаева организовать террористическую организацию «Народная расправа». В ходе одного из обысков у Нечаева был обнаружен составленный им устав этой организации, называвшийся «Катехизис революционера». По нашему мнению, глубоко ошибочным явилось решение властей опубликовать в официальном «Правительственном вестнике» этот документ, дабы дискредитировать заговорщиков. В результате «Катехизис» приобрел широкую известность и стал своего рода учебным пособием для будущих террористов.

Проходивший в Москве в 1869 году суд над участниками кружка Нечаева — сам он предусмотрительно скрылся за границу — стал первым открытым судебным процессом над террористами в России. Интересно, что осуждение Нечаева в 1873 году стало возможным благодаря его экстрадиции швейцарскими властями России как уголовного преступника.

Апофеозом развития террористических тенденций в российском социально-политическом движении стало образование в 1879 году «Народной воли» — многочисленной народнической организации, провозгласившей своей целью борьбу с самодержавием и с самого начала избравшей основным методом действия террор. Народовольцы сразу заявили о себе, осуществив в том же году ряд террористических акций. Они выпускали нелегальную газету, распространяли прокламации и установили связи с многочисленными революционными кружками.

Выстрел Веры Засулич в петербургского градоначальника Трепова 24 января 1878 года, констатирует Голицын, «освятил собой начало террористического периода, к которому ни правительство, ни полиция не были достаточно готовы». Оправдание Засулич судом присяжных, пишет он далее, показало, что «а) правительство в некоторые моменты может оказаться в затруднительном положении и б) что большая партия „либералов“ была в состоянии серьезно поддержать дело революционеров. Убеждение это, которое превратилось вскоре… в преувеличенное мнение о своем могуществе и уверенность в слабости сопротивления, которое может быть им оказано, довело террористов до покушений на самых высоких представителей власти».

Оставшийся безнаказанным выстрел Засулич повлек за собой целую серию террористических покушений на различных сановников в 1878–1881 годах. Так, 23 февраля 1878 года в Киеве был убит товарищ прокурора М. М. Котляревский, а 25 мая там же — жандармский ротмистр Г. Э. Гейкинг. Ну а 4 августа террористы нанесли удар уже в Петербурге: среди белого дня был смертельно ранен главный начальник III отделения С. Е. И. В. канцелярии и шеф Отдельного корпуса жандармов Н. В. Мезенцов.

В связи с этим убийством 20 августа в «Правительственном вестнике» было опубликовано специальное заявление. В нем, в частности, подчеркивалось: «Правительство отныне с неуклонной твердостью и строгостью будет преследовать тех, которые окажутся виновными или прикосновенными к злоумышлению против существующего государственного устройства, против основных начал общественного и семейного быта и против освященных законов прав собственности…»

Порочный круг, как это еще не раз случится в истории, замкнулся: революционный террор закономерно вел к усилению репрессий.

В связи с очередным покушением на Александра II, предпринятым 2 апреля 1879 года А. К. Соловьевым, последовал ряд указов: отныне дела о политических преступлениях передавались в ведение военных судов. А с 1 сентября ими также рассматривались и дела о сопротивлении полиции.

У террористов, безусловно, имелась и своя, пусть и извращенная, логика. В марте 1879 года они откровенно изложили свои взгляды в «Листке „Земли и воли“»: «Три-четыре удачных политических убийства заставили наше правительство вводить военные законы, увеличивать жандармские дивизионы, расставлять казаков по улицам, назначать урядников по деревням — одним словом, выкидывать такие salto mortale[3] самодержавия, к каким не принуждали его ни годы пропаганды, ни века недовольства во всей России, ни волнения молодежи, ни проклятия тысяч жертв, замученных на каторге и в ссылке… Вот почему мы признаем политическое убийство за одно из главных средств борьбы с деспотизмом».

Вот уж поистине: чем хуже — тем лучше! Ведь только с 1 июля 1881-го по 1 января 1888 года, то есть за шесть с половиной лет, Департаментом полиции было заведено 1500 политических дел на 3046 человек.

Та же порочно-извращенная логика терроризма брала затем верх в 1902–1907 годах, руководствовались ею впоследствии и организаторы белого и красного террора. И, если отказаться от цинично-нигилистического вывода о том, что единственный урок истории состоит в том, что потомки не извлекают из истории никаких уроков, следует признать: уже в самом начале кровавой террористической эпопеи становилось все более очевидным, что этот путь ведет в никуда.

Понял это и Лорис-Меликов, пожелавший прервать «дурную бесконечность» политического произвола и насилия «диктатурой сердца». Увы! Похоже, было уже слишком поздно, и его попытка не увенчалась успехом. А за ней последовали очередные политико-правовые заморозки.

Понял всю абсурдность и пагубность террора также и бывший идеолог народовольцев, деятельный член Исполнительного комитета «Народной воли» Лев Александрович Тихомиров — тот самый Тигрич, о котором мы уже упоминали в предыдущем разделе. Вот что он писал в предисловии к брошюре «Почему я перестал быть революционером» (1888): «Я не буду настаивать на моральной стороне этой системы деятельности… Я говорю только о политической выгоде, на этой точке зрения нахожу террористический принцип совершенно ложным. Одно из двух: или имеется достаточно сил для изменения режима путем ниспровержения правительства, которое противится этой перемене, — или их нет. В первом случае нет никакой нужды в политических убийствах; во втором — эти убийства не приведут ни к чему… Бесполезный или бессильный, терроризм не есть система политической борьбы… Надежды на террор показывают недостаточное понимание социологических законов… Только здоровые, положительные идеи одни могут его разъяснить, одни могут указать путь России — не для пролития крови, а для развития ее сил».

Нельзя, правда, забывать, что брошюра эта впервые была издана на французском языке в Париже при деятельном участии Рачковского, стремившегося склонить Тихомирова к «идейному разоружению». Однако, несмотря на это, все последующие действия и выступления Тихомирова свидетельствуют именно о его осознанном и искреннем отказе от террористических воззрений.

Еще ранее, в декабре 1885 года, когда правительству только-только удалось наконец подавить народовольческое движение, Тихомиров признавал в частном письме, перехваченном полицией, что «все движение, в особенности в последнее время, сделало огромную ошибку, слишком отдавшись террористическим идеям и действиям, что оно потеряло из виду существенную цель, потому что страна не видит больше в лице партии (имеется в виду организация «Народная воля». — О. X.) своего представителя — в этом и есть причина того, почему движение затихло, подорвано».

Вернемся, однако, к покушению на шефа жандармов Мезенцова. С. М. Степняк-Кравчинский, нанесший ему кинжалом смертельный удар, был вынужден скрываться за границей. Находясь в эмиграции, он написал специальную прокламацию «Смерть за смерть», в которой разъяснялось «политическое значение» убийства Мезенцова. Прокламация эта была издана народовольцами. Вот что в ней говорилось: «Само правительство толкнуло нас на тот кровавый путь, на который мы встали. Само правительство вложило нам в руки кинжал и револьвер. Оно довело нас до этого своей циничной игрой десятками и сотнями человеческих жизней и тем наглым презрением к какому бы то ни было праву, которое оно всегда обнаруживало в отношении к нам…

Выслушайте наши требования:

1. Мы требуем полного прекращения всяких преследований за выражение каких бы то ни было убеждений как словесно, так и печатно.

2. Мы требуем полного уничтожения всякого административного произвола и полной ненаказуемости за поступки какого бы то ни было характера иначе, как по свободному приговору народного суда присяжных.

3. Мы требуем полной амнистии для всех политических преступников без различия категорий и национальностей — что логически вытекает из первых двух требований.

Вот чего мы требуем от вас, господа правительствующие…»

Подчеркнем то немаловажное обстоятельство, что периодам начала активной террористической борьбы практически всегда предшествовало появление разного рода пропагандистских и «теоретических» материалов, содержащих апологию террора, подробное обоснование его допустимости, оправданности и политической целесообразности. Так, в период народовольческого террора 1878–1881 годов широко распространялись прокламации, листовки, воззвания, печатавшиеся как легально, так и в нелегальных газетах и брошюрах.

Позднее, в 1897–1890 годах, появление такого рода пропагандистских материалов также стало предтечей эсеровского терроризма, главным организатором которого выступала так называемая Боевая организация Партии социалистов-революционеров. Аналогичные примеры дает нам и история некоторых зарубежных террористических организаций, возникших уже в XX веке, что, по-видимому, можно считать одной из общесоциологических закономерностей. Но вернемся к народовольцам.

Как отмечал Спиридович, «выработав программу и разработав всесторонне вопросы о задачах деятельности и о принципах организации, „Народная воля“ широко развернула свою деятельность: проникла в революционные кружки в разных городах, в военную среду, создав там даже несколько „офицерских организаций“, оборудовала ряд типографий».

Программа «Народной воли», принятая в ноябре 1879 года, была опубликована в январе следующего года в нелегальной газете этой организации. Там подчеркивалось: «Террористическая деятельность… имеет своей целью подорвать обаяние правительственной силы, давать непрерывное доказательство возможности борьбы против правительства, поднимать таким образом революционный дух народа и веру в успех дела и, наконец, формировать годные и привычные к бою силы».

То есть здесь мы уже видим отход от требований, выдвигавшихся Степняком-Кравчинским. Что вполне объяснимо: нередко рядовой террорист-исполнитель выступает от имени организации, выражая при этом лишь собственную точку зрения и волю. В числе «руководящих принципов действий» в программе Исполнительного комитета «Народной воли» отмечалось:

«1) по отношению к правительству, как к врагу, цель оправдывает средства, то есть всякое средство, идущее к цели, мы считаем дозволительным <…>;

3) лица и общественные группы, стоящие вне нашей борьбы с правительством, признаются нейтральными, их личность и имущество неприкосновенны;

4) лица и общественные группы, сознательно и деятельно помогающие правительству в нашей с ним борьбе, как вышедшие из нейтралитета, принимаются за врага».

В числе задач Исполнительного комитета указывалось и на «приобретение влиятельного положения и связей в администрации, войске, обществе и народе». На это и была направлена информационно-пропагандистская активность «Народной воли», которая приносила свои результаты: к деятельности террористов «общество» (по крайней мере до 1 марта 1881 года, пока оно было знакомо только с пропагандистскими воззваниями организации) относилось с некоторым сочувствием и пониманием, о чем, например, свидетельствует оправдание Засулич и устроенная по этому поводу манифестация солидарности с ней у здания суда.

После взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, в очередной раз продемонстрировавшего потенциальные возможности и намерения террористов, Лорис-Меликов пошел на беспрецедентный шаг; 15 февраля он выступил в «Правительственном вестнике» с обращением «К жителям столицы», в котором обещал «приложить все старание и умение к тому, чтобы, с одной стороны, не допускать ни малейшего послабления и не останавливаться ни перед какими строгими мерами для наказания преступных действий, позорящих наше общество, а с другой стороны — успокоить и оградить законные интересы его здравомыслящей части» и просил «здравомыслящие силы общества» оказать правительству помощь в противодействии терроризму.

Основную массу террористов составляли молодые люди в возрасте до двадцати восьми лет, выходцы из всех слоев и сословий общества — от дворян и разночинцев до крестьян, рабочих и детей священнослужителей. Привлекали в их ряды также подростков и женщин. Интересно, что, согласно статистике, и в XIX, и в XX веках за рубежом представительницы слабого пола составляли до трети участников террористических организаций.

Члены «Народной воли» были знакомы как с методами деятельности полиции, так и с правилами конспирации с целью сбить агентов со следа. Имелись у них и свои тактические приемы, которые они черпали из различных источников, включая и официально опубликованный в «Правительственном вестнике» и получивший таким образом известность нечаевский «Катехизис революционера», о котором мы уже упоминали ранее. (Сам автор познакомил с ним лишь нескольких человек.)

Профессиональных революционеров-террористов отличали фанатизм, доходящий до самопожертвования (отказ от ухода с места покушения), а также готовность давать развернутые показания на судебных процессах в целях пропаганды своих идей: они рассчитывали таким образом вовлечь в борьбу новых участников. Эти характерные особенности деятельности «Народной воли» были затем взяты на вооружение ее последователями.

Средства совершения терактов постепенно модернизировались: от кинжалов и револьверов до метательных снарядов и мин (включая электроприводные). Мало того, уже в 1907 году Боевой организацией эсеров рассматривалась возможность использования в террористических акциях аэропланов, а также маломерных быстроходных морских судов и торпед.

Выступая в сентябре 1911 года в Государственной думе, А. И. Гучков, один из лидеров Конституционно-демократической партии (кадетов), подчеркивал: «Поколение, к которому я принадлежу, родилось под выстрелы Каракозова; в семидесятых — восьмидесятых годах кровавая и грязная волна террора прокатилась по России… Какую тризну отпраздновал террор над нашей бедной родиной в дни ее несчастья и позора! Это у нас у всех в памяти. Террор тогда затормозил и тормозит с тех пор поступательный ход реформы. Террор дал оружие в руки реакционерам. Террор своим кровавым туманом окутал зарю русской свободы».

Члены «Народной воли» также первыми предприняли попытки создания заграничных «представительств» своей организации, баз и даже «групп поддержки» — впоследствии, уже в XX веке, многие террористы переняли их опыт.

Однако и после окончательного разгрома «Народной воли» в 1884 году радикализация общественных настроений, нередко приводившая к формированию террористических намерений и групп единомышленников, продолжалась.

Так, в 1886 году члены кружка последователей «Народной воли» в Харькове предполагали, наряду с агитационной и пропагандистской работой, вести также и деятельность «террористическую и разрушительную». Они уже включают в свою программу также и «слепой» то есть безадресный, «рассеянный» терроризм, обращенный на случайных лиц. Члены группы установили связи с единомышленниками в Одессе, Екатеринославе, Москве и Петербурге.

В феврале 1887 года принятая санкт-петербургской Террористической фракцией «Народной воли» программа провозгласила строгую централизацию террористической деятельности нецелесообразной. Члены фракции полагали, что «организация террора должна быть более гибкой, она должна быть подсказана всей окружающей обстановкой, условиями жизни».

Возникшая в Москве в 1887 году Социально-революционная партия, одна из непосредственных предшественниц Партии социалистов-революционеров, взяла эту тактическую установку на вооружение. Проект ее программы был разослан в Петербург, Орел, Курск, Харьков, Киев и Одессу, но встретил возражения из-за своего ярко выраженного террористического характера.

В январе 1888 года в Цюрихе увидел свет первый номер издававшегося народниками журнала «Самоуправление» с «Программой социалистов-революционеров», в которой провозглашалось, что «не отдельный террористический факт, но ряд таких фактов… заставит монархизм… положить оружие». До февраля 1889 года вышло еще три номера журнала, после чего его издание прекратилось.

Следующей в отечественной истории разветвленной террористической организацией стала Боевая организация Партии социалистов-революционеров. Однако, как и ранее, во времена народовольческого террора, ее возникновению предшествовал длительный инкубационный период пропаганды террора как метода борьбы.

Новый подъем террористической (точнее — теоретико-подготовительной) активности, последовавший после разгрома Террористической фракции «Народной воли» в марте 1887 года, Спиридович связывал с всколыхнувшими общество беспорядками в деревнях. Беспорядки эти были обусловлены двумя факторами: голодом, охватившим в 1891–1892 годах двадцать российских губерний, и эпидемией холеры. Как раз в это время, писал полицейский аналитик, и возник ряд «террористических кружков», правда, так и не успевших перейти к реальной террористической деятельности (большинство было ликвидировано полицией в течение 3–8 месяцев). Однако некоторые из них успели установить связи с единомышленниками-эмигрантами в Европе (Швейцария, Франция, Великобритания), а также с созданными ими в США и Англии Обществами друзей свободы в России и Фондом вольной русской прессы, получали издававшуюся за рубежом литературу, в которой открыто пропагандировался терроризм.

Группы русских террористов возникли в Париже (1890) и Берне (1894). Правда, их деятельность широко освещалась Заграничной агентурой Департамента полиции, и вскоре они были ликвидированы ею при помощи местной полиции вследствие провокации, организованной Рачковским.

В 1901 году так называемый Северный союз Партии социалистов-революционеров выпустил листовку, посвященную двадцатилетию убийства Александра II, что можно считать началом нового этапа систематической пропаганды террора. В конце мая того же года эсеровская газета «Революционная Россия» писала относительно убийства министра просвещения Боголепова: «Не теоретизировать теперь время, а действовать. Борьбу, начавшуюся стихийно, ведущуюся эпизодически, надо сделать сознательной и планомерной. В этом неотложная задача. Для ее осуществления должна быть проявлена вся мощь ума, весь запас чувств, вся энергия воли».

В связи с этим в докладе директора Департамента полиции от 20 июля 1902 года высказывалось весьма обоснованное предположение о том, что вскоре Россию может захлестнуть новая волна терроризма.

Прежде чем продолжить рассказ о борьбе Департамента полиции с деятельностью террористических организаций в России, следует подчеркнуть, что апология и пропаганда террора получали глубоко аргументированную отповедь со стороны его идейных противников, в том числе… социал-демократов — большевиков.

В последние два десятилетия нередко приходится слышать, что большевики якобы являлись сторонниками террористических методов, а их руководитель В. И. Ульянов (Ленин) был чуть ли не идеологом политического терроризма в России.

Однако на самом деле это не так. Обратимся непосредственно к работам самого Ленина.

Еще в 1897 году в брошюре «Задачи русских социал-демократов», явившейся своеобразным ответом на развернувшуюся в обществе дискуссию о месте терроризма в политической борьбе, он писал о предшественниках Партии социалистов-революционеров: «Безыдейность и беспринципность ведут их на практике к революционному авантюризму, выражающемуся… в их шумной проповеди систематического террора…»

В 1899 году в «Проекте программы нашей партии», говоря о проблемах тактики, Ленин отмечал: «Сюда же относится… и вопрос о терроре: обсуждение этого вопроса, и, конечно, не с принципиальной, а с тактической стороны, непременно должны поднять социал-демократы, ибо рост движения сам собой, стихийно приводит к участившимся случаям убийств шпионов, к усилению страстного возмущения в рядах рабочих и социалистов, которые видят, что все большая и большая часть их товарищей замучивается насмерть в одиночных тюрьмах и в местах ссылки. Чтобы не оставлять места недомолвкам, оговоримся теперь же, что, по-нашему лично мнению, террор является… нецелесообразным средством борьбы, что партия (как партия) должна отвергнуть его… и сосредоточить все свои силы на укреплении организации и правильной доставки литературы».

Как видно из приведенных выше цитат, вопрос о терроризме в то время широко дискутировался в обществе. Достаточно сказать, что в начале 1900-х годов определенную его допустимость признавал и будущий лидер кадетов Павел Николаевич Милюков, слывший за либерала.

При встрече с Лениным в 1903 году в Лондоне он очень упрекал большевиков «за полемику против террора после убийства Балмашёвым Сипягина и уверял… что еще один-два удачных террористических акта — и мы получим конституцию».

В статье «Попятное направление в русской социал-демократии» Ленин, передавая психолого-политическую атмосферу того времени, писал: «В либеральных и радикальных салонах буржуазного общества социал-демократы могли слышать нередко сожаления о том, что революционеры оставили террор: люди, дрожавшие больше всего за свою шкуру и не оказавшие в решительный момент поддержки тем героям, которые наносили удары самодержавию, эти люди лицемерно обвиняли социал-демократов в политическом индифферентизме и жаждали возрождения партии, которая бы таскала для них каштаны из огня. Естественно, что социал-демократы проникались ненавистью к подобным людям и их фразам и уходили в более мелкую, но зато более серьезную работу пропаганды среди фабрично-заводского пролетариата».

Не менее, если не еще более ощутимый удар по теории и идеологии терроризма нанесла публикация в «Московских ведомостях» осенью 1895 года цикла статей уже упоминавшегося нами Тихомирова под названием «Почему я перестал быть революционером» (этот цикл статей являлся переработанным изданием его одноименной брошюры, ранее вышедшей в Париже). Бывший народоволец напрямую говорил своим согражданам о пагубности терроризма, предчувствуя его вероятное возрождение в России.

В частности, Тихомиров отмечал: «Не буду касаться нравственной стороны подобной [террористической] системы действий, хотя предвижу серьезные опасности, которые в нравственном отношении может породить привычка решать вопрос о жизни человеческого существа, основываясь только на собственном, личном усмотрении… Ограничиваясь даже разбором вопроса политического и с этой точки зрения террористическую идею должно признать абсолютно ложной… Мысль запугать какое-нибудь правительство, не имея силы его низвергнуть, — совершенно химерична: правительств настолько несообразительных не бывает на свете… Или не нужен, или бессилен — вот единственная дилемма для терроризма как системы политической борьбы».

И далее он прозорливо продолжал: «Надежды на политическое убийство обличают полное непонимание законов общественности. Кинжал и динамит способны только запутывать всякое положение. Распутать его способны лишь идеи — здоровые, положительные, умеющие указать России дорогу не для пролития крови, а для развития силы. Нужно иметь идею созидательную, идею социального творчества. Только тогда стоит толковать о политических вольностях».

Позднее Тихомиров вновь повторял казавшуюся ему очень важной мысль: «Идея террора сама по себе слаба: терроризм как система политической борьбы или бессилен, или излишен; он бессилен, если у революционеров нет средств низвергнуть правительство: он излишен, если эти средства есть». Похожую аргументацию далее мы встретим и в статьях Ленина.

Однако неправильно думать, что сторонниками террора были исключительно эсеры. За этот метод политической борьбы выступали также и некоторые жившие в эмиграции оппозиционеры, как связанные с «экономизмом» (журнал «Рабочее дело»), так и ставшие впоследствии меньшевиками (Ю. О. Мартов и другие). Газета «Искра» в номере от 1 мая 1901 года писала: «Нам говорят уже, что „исторический момент“ выдвинул перед партией „совершенно новый“ вопрос — о терроре… Вопрос о терроре совершенно не новый вопрос, и нам достаточно вкратце напомнить установившиеся взгляды русской социал-демократии».

Приводимая ниже цитата из печатного органа РСДРП, на наш взгляд, однозначно свидетельствует об отрицательном отношении будущих большевиков к терроризму: «Суть дела именно в том, что террор выдвигается как самостоятельное и независимое от всякой армии средство единоличного нападения. Да при отсутствии центральной и слабости местных революционных организаций террор и не может быть ничем иным. Вот поэтому-то мы решительно объявляем такое средство борьбы при данных обстоятельствах несвоевременным, нецелесообразным, отвлекающим наиболее активных борцов от их настоящей, наиболее важной в интересах всего движения задачи, дезорганизующей не правительственные, а революционные силы… Наш долг со всей энергией предостеречь от увлечения террором, от признания его главным и основным средством борьбы, к чему так сильно склоняются в настоящее время очень и очень многие».

В предисловии к программной работе «Что делать? Наболевшие вопросы нашего движения», написанной в январе 1902 года, Ленин вновь подверг критике журнал «Рабочее дело», призывавший социал-демократов не противодействовать подъему террористических настроений.

В связи с опубликованием Донским комитетом РСДРП прокламации «К русским гражданам» по поводу убийства министра внутренних дел Сипягина он рекомендовал не впадать «в ту ошибку, которую делают социалисты-революционеры. На первый план социал-демократы выдвигают рабочее (и крестьянское) движение. Требования к правительству они ставят от имени рабочего класса и всего народа, а не связывают их с угрозой дальнейших покушений и убийств».

В мае 1902 года в опубликованной в «Искре» статье «Смерть Сипягина и наши агитационные задачи» Плеханов, предупреждая об опасности «заражения идеей террора», писал: «Русское общество опять переживает теперь то оппозиционное настроение, в котором оно находилось лет двадцать тому назад и благодаря которому оно сочувствовало террористической борьбе партии „Народной воли“… Некоторые социал-демократы начинают поговаривать о том, что демонстрации обходятся слишком дорого и что террористические действия скорее поведут к цели. Опыт семидесятых годов показал, что от таких разговоров недалеко и до мысли о „систематическом терроре“. Но тут и заключается серьезная опасность для нашего освободительного движения. Если бы это движение стало террористическим, то оно тем самым подорвало бы свою собственную силу. Его сила состоит в том, что идея политической свободы, увлекавшая некогда одну интеллигенцию, проникла в некоторые слои рабочего класса. Сознательная часть пролетариата является теперь самым надежным борцом за политическую свободу… Терроризм при наших нынешних условиях привел бы к тому, что из нее [революционной армии рабочего класса] выделились бы и слились бы с терроризмом отдельные личности и группы личностей, вся же остальная масса ее стала бы гораздо менее активной».

Правда, в следующем номере «Искры» в сообщении о том, что по приказу виленского губернатора фон Валя были избиты участники первомайской демонстрации, упоминалось, что «вполне достойным и при данных условиях необходимым ответом явилось произведенное 5-го мая покушение на фон Валя». (Губернатор Вильно был легко ранен, а покушавшийся на него Г. Д. Леккерт впоследствии казнен.)

Однако даже столь краткое замечание вызвало резкие возражения со стороны Плеханова, в связи с чем Ленину пришлось специально разъяснить, что эта строчка стала вынужденным компромиссом, поскольку члены редколлегии Мартов и Засулич посчитали необходимым выразить «моральную солидарность» с Леккертом.

На покушение Леккерта откликнулся и Виктор Михайлович Чернов, один из лидеров Партии социалистов-революционеров. В статье «Террористический элемент в нашей программе», соглашаясь с Лениным относительно того, что «вопрос о своевременности или несвоевременности, вреде или пользе террористических действий вновь возродился в революционной литературе», он заявлял: «Сколько ни высказывалось сомнений, сколько возражений ни выставляли против этого способа борьбы партийные догматики, жизнь в который раз оказывалась сильнее их теоретических предубеждений, террористические действия оказывались не то что просто нужными и целесообразными, а необходимыми, неизбежными».

Здесь мы видим прямо противоположную точку зрения на террор, которой придерживались члены Партии социалистов-революционеров. Полемика большевиков с эсерами продолжалась и позднее.

Летом 1903 года Ленин подготовил ко II съезду РСДРП специальную резолюцию, посвященную вопросу о терроре, в которой говорилось: «Съезд решительно отвергает террор… как способ политической борьбы, в высшей степени нецелесообразный… отвлекающий лучшие силы от насущной и настоятельно необходимой организационной и агитационной работы, разрушающий связь революционеров с массами революционных классов населения, поселяющий и среди самих революционеров и среди населения вообще самые превратные представления о задачах и способах борьбы с самодержавием».

Газета «Вперед», ставшая преемницей большевистской «Искры», в редакционной статье в декабре 1904 года писала по поводу убийства министра внутренних дел Плеве: «И чем удачнее было это террористическое предприятие, тем ярче подтверждает оно опыт всей истории русского революционного движения, опыт, предостерегающий нас от таких приемов борьбы, как террор. Русский террор был и остается специфически интеллигентским способом борьбы. И что бы ни говорили нам о важности террора не вместо народного движения, а вместе с ним, факты свидетельствуют неопровержимо, что у нас индивидуальные политические убийства не имеют ничего общего с насильственными действиями народной революции. Массовое движение в капиталистическом обществе возможно лишь как классовое рабочее движение… У нас так часто встречается сочувствие террору среди радикальных (или радикальничающих) представителей буржуазной оппозиции. Неудивительно, что из революционной интеллигенции особенно увлекаются террором (надолго или на минуты) именно те, кто не верит в жизненную силу пролетариата и пролетарской классовой борьбы».

В резолюции совещания ЦК РСДРП в 1913 году отмечалось, что «Партия социалистов-революционеров продолжает официально отстаивать террор, история которого в России совершенно оправдала социал-демократическую критику этого метода борьбы и закончилась крахом».

В речи на съезде швейцарской Социал-демократической партии в ноябре 1916 года Ленин заявил, что «опыт революции и контрреволюции в России подтвердил правильность более чем двадцатилетней борьбы нашей партии против террора как тактики».

Итак, вследствие объективных причин одной из важнейших задач Департамента полиции в начале XX века стала борьба с эсеровскими террористическими организациями. При этом наибольшее число террористических актов приходится на 1905–1907 годы. Число жертв за этот период, согласно оглашенным на заседаниях Государственной думы сведениям, составило около 20 000 человек.

В ответ властями только в 1906–1909 годах были казнены 3796 революционеров. Кроме того, во время карательных экспедиций были расстреляны 1172 человека. Тем не менее по-прежнему весьма распространенным наказанием оставалась ссылка в «административном порядке».

Хотя Боевая организация Партии социалистов-революционеров, созданная для осуществления «центрального» террора, возникла еще осенью 1901 года, однако впервые она заявила о себе лишь в апреле 1902 года, когда член ее Степан Балмашёв убил министра внутренних дел Сипягина.

«Впечатление в рядах правительства было потрясающим, — вспоминал Спиридович, — ведь министр был убит в здании Государственного совета. Власть в полном смысле слова не знала что, откуда и почему».

Боевая организация партии эсеров просуществовала с перерывами до 1908 года (она распускалась в связи с изданием Высочайшего манифеста об усовершенствовании государственного порядка в ноябре 1905 года; деятельность ее была также приостановлена на время работы Государственной думы в 1906 и в 1907 годах).

В то же время Боевая организация, связанная лишь с узким кругом членов ЦК ПСР (руководитель ее Е. Ф. Азеф и его заместитель Б. В. Савинков являлись его членами), несмотря на финансирование ее из средств партии, считалась автономной и даже «внепартийной». В разное время в состав этой организации входило от 10–15 до 30 участников, а общее число ее членов составляет около 80 человек.

Эсеры в значительной степени восприняли опыт и теорию террористической борьбы «Народной воли». В 1903–1907 годах Боевая организация и ее отделения (летучие отряды) совершили ряд громких террористических акций. Несмотря на многочисленные аресты и казни членов этой структуры, а также наличие провокаторов в ее рядах, она неизменно восстанавливалась после наносимых полицией ударов. Противоборство Боевой организации с полицейскими силами выражалось в убийствах двух министров внутренних дел (Сипягина и Плеве), а также в ликвидации ряда других сотрудников Департамента полиции и его агентов.

Как ни парадоксально, деятельность Боевой организации встречала определенное понимание, сочувствие и содействие не только в широких слоях общества, но и в самой полиции. С ЦК ПСР фактически сотрудничали и некоторые полицейские чиновники: Е. М. Бакай, Л. П. Меньшиков, а также бывший директор Департамента полиции А. А. Лопухин.

Спиридович впоследствии писал: «Убийство Плеве, принесшее изменение внутренней политики, и убийство великого князя, за которым последовали акты 18 февраля[4], как бы служили лучшим доказательством правильности революционных способов борьбы и необходимости террора как средства борьбы против правительства…» Далее он отмечал, что пример Боевой организации толкал на путь терроризма и местные партийные организации эсеров, при которых также стали создаваться «боевые группы».

Еще одним экстремистским течением в начале XX века был анархизм. По некоторым данным, в 1903–1910 годах в России насчитывалось около 7000 последователей этой социально-политической доктрины, а анархистские группы объединяли до 80-150 членов.

Приверженцами анархизма также был создан ряд «боевых групп», весьма активно участвовавших в «партизанской террористической войне», одним из главных средств ведения которой считались так называемые экспроприации — захват личной или казенной собственности и денежных средств.

Вслед за французскими анархистами, впервые в начале 90-х годов XIX века осуществившими ряд акций «рассеянного» террора путем организации «безадресных» взрывов, российские анархисты-безмотивники также устраивали взрывы в ресторане «Бристоль» в Варшаве (ноябрь 1905 года), возле кафе в Одессе (декабрь 1905 года), ряд терактов на пароходах (1906 год).

В мае 1906 года в Петербурге возникла Боевая организация максималистов, в которую входило около тридцати человек. Члены ее вынашивали планы захвата здания Государственного совета во время заседания там министров, готовили покушения на некоторых из них. В июле 1906 года максималисты организовали покушение на командующего Одесским военным округом, а в августе того же года устроили взрыв на даче премьер-министра Столыпина, в результате которого погибло более десяти человек.

Однако параллельно с организованной террористической «идейной борьбой» эсеров, максималистов и анархистов в 1904–1906 годах развивались также еще три вида терроризма: неорганизованный (то есть не проводимый какой-либо конкретной партией или организацией) и так называемые аграрный и фабричный. Аграрный терроризм заключался в призывах к осуществлению в деревне традиционных форм крестьянской борьбы (разгромы и поджоги имений, убийства помещиков и тому подобное), что получило известное распространение в 1905–1907, а также в 1915–1918 годах.

Начало этой тактике положила резолюция Женевской группы эсеров в ноябре 1904 года, которая была поддержана частью Партии социалистов-революционеров в России, Крестьянским союзом и Союзом эсеров-максималистов.

Приверженцы же фабричного терроризма провозглашали необходимость нападений на представителей администрации предприятий, чиновников, штрейкбрехеров и прочих.

Следует также отметить, что значительное распространение в 1905–1907 годах получил и так называемый грабительский терроризм, связанный с осуществлением экспроприации материальных средств, шантажом и тому подобными деяниями, причем нередко он был обусловлен не политическими, а корыстными мотивами. Не будучи, строго говоря, проявлениями политического терроризма, эти акции, в свою очередь, также создавали своеобразный морально-психологический фон, настрой в обществе, следствием чего являлось все более укреплявшееся в сознании масс убеждение в том, что «винтовка рождает власть», столь притягательное для многих последующих поколений террористов и всевозможных радикалов.

Нельзя также не упомянуть о том, что наряду с революционными, левыми организациями в 1905–1907 годах в Российской империи возникали и действовали в противовес им и правые террористические группы: так называемые боевые дружины при Союзе русского народа, Русском народном союзе имени Михаила Архангела и Обществе активной борьбы с революцией и анархией. Эти организации также осуществили целый ряд террористических актов против своих политических противников, причем некоторые из них пытались представить их как действия левых экстремистов.

Интересно, что в конце XIX — начале XX века было также положено начало международному сотрудничеству в деле борьбы с терроризмом, который, в особенности анархическая его разновидность, получил к тому времени значительное распространение во Франции, Испании и Германии. Обстоятельство это способствовало установлению и налаживанию контактов между правоохранительными органами европейских государств.

Так, например, еще в январе 1880 года российское посольство в Париже через Заграничную агентуру Департамета полиции установило, что под именем польского эмигранта Эдуарда Мейера во французской столице скрывается член Исполнительного комитета «Народной воли» и участник покушения на Александра II Лев Гартман. Это важное для III отделения открытие было сделано не без участия Петра Васильевича Корвин-Круковского, русского дворянина, женатого на французской актрисе и бывшего секретным сотрудником российской полиции.

Летом 1881 года, когда перепуганные российские монархисты решили начать «крестовый поход против врагов трона и империи», Корвин-Круковский в качестве агента «Священной дружины» возглавил парижскую агентуру Департамента полиции. Вскоре в помощь ему из Петербурга прибыл разоблаченный к тому времени на родине агент III отделения Рачковский, уже в марте 1884 года сменивший Корвин-Круковского на посту заведующего Заграничной агентурой Департамента полиции. Мы специально обращаем внимание читателей на это обстоятельство, поскольку традиционно появление постоянной полицейской резидентуры во Франции связывается с именем Рачковского, в результате чего затушевывается ее деятельность в предшествовавшие годы.

Имевший хорошие связи в обществе (в том числе в политических и полицейских кругах) и обладавший немалыми личными амбициями, Рачковский на десятилетия стал проводником политики российского Министерства внутренних дел во Франции, причем, несмотря на многочисленные авантюры и ряд провалов, в целом деятельность его можно считать весьма успешной.

Третьего февраля 1880 года по настоянию российского посла графа Орлова Гартман был арестован французской полицией. Однако, хотя доставленные из Петербурга документы и свидетельствовали о причастности Гартмана к террористической деятельности, 7 марта он был освобожден из-под ареста под давлением прессы, будоражившей общественной мнение, с чем вынуждены были считаться французские власти.

Эти события, вошедшие в историю дипломатии как «инцидент Гартмана», повлекли известные осложнения в российско-французских отношениях. Однако, будучи информированным через Заграничную агентуру Департамента полиции о приобретавших все большую популярность во Франции анархистах, не только призывавших на словах, но и реально готовившихся «взрывать бомбы на улицах Парижа», Министерство внутренних дел Российской империи решило предостеречь своих коллег, подробно рассказав им о деятельности собственных террористов, анархистов, нигилистов и социалистов, резонно рассчитывая на ответную помощь со стороны французской полиции.

С этой целью в Департаменте полиции был подготовлен уже неоднократно упоминавшийся ранее обзор хроники террористической деятельности в России в 1878–1887 годах. Составители полицейской хроники объясняли появление терроризма в России разочарованием в действенности политической пропаганды (что в значительной степени верно), недовольством имевшимися в наличии «ресурсами революционной деятельности», «нигилизмом» (то есть отрицанием существующего государственного устройства), разочарованием вследствие «пассивности народа», весьма равнодушно воспринимавшего призывы к началу строительства «новой жизни».

Одновременно с этим французским властям была передана, выражаясь современным языком, ориентировка на представлявших особую угрозу российских эмигрантов, проживающих на их территории. Приведем ниже выдержки из этого весьма любопытного документа.

«№ 76. Кравчинский Сергей (36 лет), известный под псевдонимом Степняк, эмигрировавший в 1878 году, один из убийц генерала Мезенцова. В 1884 году находился в Париже, потом поселился в Лондоне…

№ 50. Геккельман Абраам (33 года), еврей, эмигрировавший в 1884 году при помощи подложного паспорта, жил в Париже».

Ну, положим, относительно Геккельмана представители Департамента полиции слукавили, поскольку тот, как известно, был их агентом, которого, ввиду его разоблачения в России, посчитали целесообразным спрятать за рубежом. Позднее этот агент-провокатор под фамилией Гартинга дослужился до весьма высокой должности заведующего Заграничной агентурой Департамента полиции, удостоился многих правительственных наград не только в России, но также и Франции, Великобритании и Германии; правда, в конце концов был разоблачен в 1909 году В. Л. Бурцевым. (Последний, кстати, также значился в списке наиболее опасных российских эмигрантов под номером 17.)

Итак, этот документ был направлен французской полиции для возможной в будущем экстрадиции властям России разыскиваемых ими преступников.

Отметим и еще одно любопытное обстоятельство. Официальный полицейский историограф поднимает также в своем отчете и вопрос об организационных предпосылках возникновения ответного, контрреволюционного террора. Хотя и сообщает об этом крайне скупо: «Доведенная до отчаяния [убийством Александра II 1 марта 1881 года] группа мужественных добровольцев решила организовать с оружием в руках тайный „крестовый поход“ против врагов народа; целью этого похода было вырезать анархистов. Другой кружок добровольцев со специальными намерениями помочь суду и полиции в их сыскной деятельности как в России, так и за границей действительно сорганизовался; в его состав вошли лица, занимавшие самое высокое положение в столице; эта ассоциация носила имя „дружина“ и функционировала до осени 1882 года». Именно к этой организации, более известной как «Священная дружина», и был приставлен будущий глава Заграничной агентуры Департамента полиции Рачковский.

Голицын, хотя и с большой неохотой, признавал также, что упомянутая дружина оказалась причастной и к организации первого еврейского погрома в апреле 1881 года в Киеве. Он пишет, в частности, что излишнее «усердие дружинников по наказанию врагов порядка» привело к «высочайшему повелению о самороспуске дружины» (хотя, заметим в скобках, идея их, к сожалению, и прижилась впоследствии на отечественной почве).

То, что один вид терроризма — будь то правый или левый — с неизбежностью порождает своего идейного антипода, также является еще одной характерной социологической закономерностью, что подтверждает вся история XIX, XX и XXI веков.

Продолжая разговор о международном сотрудничестве правоохранительных органов, отметим, что еще в 1884 году Россия вела переговоры с Германией о заключении соглашения об экстрадиции лиц, совершивших или подготавливавших совершение террористических действий.

Убийство анархистами в декабре 1884 года во Франкфурте агента тайной полиции Румпфа произвело сильное впечатление на общественность Германии, стала очевидной необходимость энергичной борьбы против терроризма. Тексты соответствующего соглашения прошли согласование в Берлине и Петербурге и были опубликованы почти одновременно, в январе 1885 года, в немецкой и русской столицах. И хотя этот документ так и не был ратифицирован рейхстагом ввиду его неожиданного роспуска, как справедливо отмечал Голицын, «Россия и Германия могут гордиться, что первыми заложили основу международного соглашения, целью которого являлась борьба с терроризмом». Кстати, первое подобное многостороннее соглашение — Европейская конвенция о борьбе с терроризмом — появилось только в 1977 году, то есть почти столетие спустя.

Осознание правительствами европейских государств степени и масштаба реальной угрозы, исходившей от действий террористов, привело к проведению в 1898 году в Риме первой в истории международной конференции по борьбе с терроризмом. Россию там представлял директор Департамента полиции С. Э. Зволянский.

В коммюнике по итогам конференции отмечалось: «Опыт многих лет показывает, что единичные стремления отдельных государств недостаточны для искоренения зла. Для борьбы с ним необходимы совокупные усилия, основанные на международных договорах». Однако достигнутые соглашения, как и многие последующие, оказались, к сожалению, недостаточно действенными.

После образования в августе 1880 года Департамента государственной полиции Министерства внутренних дел основной объем работы по политическому розыску в Российской империи выполняли губернские (ГЖУ) и областные жандармские управления, возглавляемые старшими офицерами Отдельного корпуса жандармов (ОКЖ), наделенными правом ведения агентурно-оперативной работы, а также Отделения по охранению общественной безопасности и порядка (охранные отделения, «охранка») — Санкт-Петербургское (с мая 1866 года) и Московское (с 1 ноября 1880 года).

В Инструкции начальнику Санкт-Петербургского охранного отделения от 26 мая 1887 года его задачи определялись как производство «негласных и иных розысков и расследований по делам о государственных преступлениях с целью предупреждения и пресечения оных».

Опыт функционирования этих розыскных органов был признан успешным, вследствие чего образование охранных отделений продолжилось. Так, охранные отделения были учреждены в 1900 году в Варшаве, после августа 1902 года — в Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе и Харькове. К концу 1907 года охранных отделений насчитывалось уже 27, в 1908 году — 31. В декабре 1906 года были учреждены также 8 районных охранных отделений (РОО)[5].

В Положении об охранных отделениях, утвержденном министром внутренних дел П. А. Столыпиным 9 февраля 1907 года, их руководителям предписывалось (§ 23) «руководствоваться тем соображением, что главным мерилом успешности их деятельности будет всегда не количество произведенных им ликвидаций, а число предупрежденных преступлений и процентное отношение обысканных лиц к количеству тех из них, которые подвергнутся судебной каре»[6].

Как и жандармские управления, охранные и районные охранные отделения возглавлялись, как правило, жандармскими офицерами в чине от ротмистра до генерал-майора; назначение же их начальниками штатских чиновников Департамента полиции (ДП) было исключением. Как отмечает 3. И. Перегудова, в 1890–1916 годах в ОКЖ насчитывалось одновременно 900-1000 офицеров, наделенных правом на «ведение политического розыска», то есть правом ведения агентурно-оперативной деятельности[7].

Эффективная «постановка агентурной работы», помимо немалых личных талантов, без сомнения, требовала также специальной подготовки розыскных кадров. Сохранившиеся архивные документы, раскрывающие систему профессиональной подготовки жандармских офицеров, относятся только к началу XX века, хотя она, как об этом свидетельствуют мемуары известных деятелей политического розыска, начала складываться ранее.

До середины 1890-х годов зачислению в ОКЖ предшествовали «предварительные испытания», на которые в Штаб корпуса вызывались офицеры, получившие благоприятные аттестации. Эти «испытания» перед комиссией офицеров («старших адъютантов») Штаба ОКЖ включали собеседование, при котором основное внимание обращалось на общее развитие, способности, знакомство с иностранными языками, а также письменную работу на заданную историко-правовую тему[8].

Новые правила вступления офицеров в ОКЖ были утверждены министром 26 августа 1894 года и 4 апреля 1897 года. Для кандидатов на поступление в ОКЖ была разработана специальная программа подготовки к «предварительным испытаниям» и составлены перечни рекомендованной литературы.

Успешно прошедшие эти «испытания» соискатели жандармских должностей через несколько месяцев прикомандировывались к Штабу корпуса жандармов и под руководством опытных офицеров проходили «курс первоначального обучения» по произвольной программе и в произвольной форме.

С 1896 года некоторые из них направлялись на стажировку в Московское охранное отделение, считавшееся образцовым в деле постановки политического розыска в империи, что впоследствии способствовало выдвижению его заведующего С. В. Зубатова на пост начальника Особого отдела Департамента полиции[9].

Однако невысокий, в целом, уровень профессионально-оперативной подготовки жандармских офицеров вынуждал министра внутренних дел и его подчиненных настойчиво искать пути повышения ее качества.

Для этого с середины 1890-х годов при Штабе ОКЖ стали открываться краткосрочные курсы для подготовки к жандармской службе, включая и краткое ознакомление с техникой политического розыска. На курсы прибывали от 30 до 70 офицеров. Продолжительность занятий в разные годы варьировалась от 3 до 6 месяцев, а максимальный объем учебной программы составлял 100 часов. Занятия на курсах открывались один или два раза в год: решение об этом принимал, исходя из наличия свободных вакансий, лично командир Корпуса жандармов.

После завершения циклов занятий преподаватели курса письменно докладывали об этом начальнику штаба Корпуса, который назначал дату итогового «испытания» (экзамена), призванного определить пригодность офицеров к жандармской и розыскной службе. Председателем экзаменационной комиссии полагалось быть начальнику Штаба ОКЖ, однако среди экзаменаторов были также и представители Департамента полиции, которые непосредственно знакомились с офицерами, наиболее подготовленные из которых получали назначения в подчиненные ДП в оперативно-розыскном отношении охранные отделения.

От экзаменуемого требовалась точность ответов. Инструкция о проведении экзаменов специально оговаривала, что «каждый преподаватель должен указывать на ошибки отвечающего по своему предмету, чтобы бойкие, но неправильные ответы не производили ненадлежащего впечатления».

Ответы экзаменуемых оценивались по 12-балльной системе, причем ответ, оцененный ниже 6 баллов, считался неудовлетворительным. Провалившиеся экзаменуемые могли возвращаться к местам предыдущей службы, но допускалась и возможность переэкзаменовки.

По итогам выпускных экзаменов слушателям предоставлялось право «выбора вакансий». Новобранцы ОКЖ обычно замещали должности адъютантов ГЖУ, в которых пребывали до двух лет, на протяжении которых эмпирически — в зависимости от степени и уровня подготовки самого «наставника» — постигали технику «политического розыска».

О серьезности отношения к организации функционирования этих курсов свидетельствует тот факт, что программа обучения и преподавательский состав на курсах утверждались товарищем (заместителем) министра внутренних дел, заведующим полицией. Однако, по отзывам выпускников, обучение на курсах далеко не в полной мере удовлетворяло их запросы.

Прошедший курсы в 1898 году П. П. Заварзин свидетельствовал, что в первую половину дня в Штабе корпуса для офицеров читались лекции, а вторая половина дня отдавалась самоподготовке: изучению уголовного права, судебных уставов, различных положений ОКЖ (исключение составляли практические занятия).

Однако П. П. Заварзин, как и окончивший курсы в 1901 году А. П. Мартынов, отмечал, что лекторы практически не давали слушателям самых важных знаний — по «технике» оперативного розыска.

А. И. Спиридович, окончивший жандармские курсы в самом конце XIX века, в «Записках жандарма» отмечал, что в годы его учебы не хватало информации о революционном движении, террористических организациях, идеологии и тактике деятельности нелегальных противоправительственных организаций, оценивавшихся как «противники монархии».

Порой и сами преподаватели были недовольны ограниченностью учебного времени, так как приходилось преподносить предмет в «сжатой форме», офицеры же «выходили со слабой теоретической подготовкой».

Через несколько лет, исходя из реалий борьбы «с внутренним врагом» империи, ситуация начинает меняться. Так, в декабре 1901 года Департаментом полиции было проведено специальное совещание по вопросам повышения эффективности «борьбы с крамолой». Инициаторами изменений выступили ставшие «асами» розыска бывшие секретные сотрудники политической полиции П. И. Рачковский и С. В. Зубатов. Отметим при этом, что оба названных чина отнюдь не чурались использования приемов провокации в своей деятельности.

В пространной записке от 27 мая 1902 года «Об условиях деятельности политической полиции», адресованной новому директору Департамента полиции А. А. Лопухину, чиновник особых поручений П. И. Рачковский небезосновательно подчеркивал, что среди жандармских офицеров: «слишком мало лиц, которые по своим способностям, развитию и наклонностям вполне отвечали бы тем важным, ответственным обязанностям, которые на них возложены… офицеры, входя в состав Корпуса, не получают необходимой специальной подготовки по тем предметам, которые имеют войти в сферу их ведения… многие офицеры не имеют надлежащего представления ни о прошлом оппозиционных движений, ни о формах и приемах, в которых оно проявляется в настоящее время… При таких обстоятельствах даже офицеры с хорошими задатками теряются в провинциальной обстановке, застывают в первоначальной стадии своего развития и превращаются в самых заурядных жандармов»[10].

А. И. Спиридович, впоследствии вспоминая о собственном опыте преподавания на курсах Штаба ОКЖ, писал: «Чтение лекций на жандармских курсах по истории революционного движения показало мне, сколь велика жажда у поступающих на курсы жандармов-офицеров к познанию тех элементов, на борьбу с которыми они себя обрекают…. личная служба в Корпусе, особенно в первые годы, показала мне, сколь беспомощны офицеры в отношении изучения революционного движения, благодаря отсутствию соответствующих пособий»[11].

О важности вопроса свидетельствует и предписание начальникам охранных отделений от 12 августа 1902 года «…ознакомиться с историей революционного движения и положением сего движения в настоящее время. Должны также следить за революционной литературой.

12. С этим они, по возможности, ознакомляют и своих секретных сотрудников, развивая в последних, по возможности, сознательное отношение к делу службы».

Однако, как отмечалось в циркуляре Департамента полиции № 10950 от 24 августа 1905 года, «…опыт показывает, что некоторые представители жандармского надзора на местах не проявляют надлежащего интереса к теоретическому ознакомлению с программами и тактикой отдельных революционных организаций, не имеют посему ясного представления о характере противоправительственного движения во вверенных им районах».

Более обстоятельное изучение истории «противоправительственных» движений в России на жандармских курсах начинается в 1900-е годы, хотя первые учебные пособия по истории революционных движений появляются не ранее 1910 года. Однако эти вопросы излагались достаточно подробно, с привлечением самих «противоправительственных» нелегальных печатных изданий (программ, листовок, газет и так далее). Слушателям курсов, кроме ознакомления с подготовленными пособиями, рекомендовалось также знакомиться и с революционными «нелегальными» источниками из богатой библиотеки штаба и Департамента полиции.

С 1907 года в учебном процессе на курсах при Штабе ОКЖ стали использоваться и циркуляры Департамента полиции о тактике действий противоправительственных сил.

После утверждения Инструкции по организации и ведению внутреннего (агентурного) наблюдения (февраль 1907 года) ее положения позволили значительно облегчить преподавание вопросов политического розыска.

В частности, параграф 8 этой инструкции требовал исключить со стороны агентов розыскных органов «провокаторство». При этом под провокатором понималось «такое лицо, которое само принимает на себя инициативу преступления, вовлекая в это преступление третьих лиц, которые вступили на этот путь по побуждению агента-провокатора».

Вопрос об искоренении провокации рассматривался также на совещании начальников районных охранных отделений 2–4 апреля 1908 года.

В выступлении директора Департамента полиции М. И. Трусевича подчеркивалась необходимость «зорко следить за секретными сотрудниками, дабы они не заходили в своей партийной работе до недопустимых пределов, направлять их действия, — особенному же вниманию начальников районных охранных отделений поручаются молодые розыскные офицеры, которые иногда при полной добросовестности и искреннем желании соблюсти интересы, благодаря неопытности и непрактичности в тонких и щекотливых приемах розыска, могут подавать более или менее основательные поводы для обвинения».

Однако и через год, 18 января 1909-го, потребовалось издание специального циркуляра Департамента полиции о недопустимости провокации, в котором М. И. Трусевич вновь подчеркивал: «Не допуская возможности проявления подобной преступной деятельности секретных агентов с ведома лиц, руководящих ими, так как подобные явления свидетельствовали бы о полном забвении должностными лицами святости данной ими присяги, я отношу означенные прискорбные факты к небрежному или неумелому ведению дела или к чрезмерному непохвальному усердию», и требовал «искоренить означенную практику розыска»[12].

Очередной циркуляр начальникам РОО, ГЖУ и охранных отделений от 5 февраля 1909 года, связанный с разоблачением агента ДП Е. Ф. Азефа, «вновь подтверждает делавшиеся уже неоднократно указания по поводу так называемой „провокации“ и предписывает руководителям розыска „категорически предупредить“ секретных сотрудников, что всякая провокационная деятельность непременно разоблачится… и что за такое нарушение своих обязанностей они будут предаваться неукоснительно в руки правосудия без всякой надежды на снисхождение…»[13].

Шестнадцатого октября 1909 года была утверждена Инструкция о порядке ведения занятий на офицерских курсах при Штабе ОКЖ. Изучаемые предметы подразделялись на «первостепенные» и «второстепенные». К «первостепенным» относились устройство ОКЖ, права и обязанности его чинов, права и обязанности по производству дознаний и «переписок», производимых в порядке положения по охране, специальные права и обязанности чинов жандармско-полицейских управлений железных дорог, техника политического розыска, история «противоправительственного» революционного движения. Слушатели также изучали криминалистическую регистрацию, методы составления словесных портретов, дактилоскопию, шифры и приемы выявления тайнописи.

«Второстепенными» считались основы уголовного (с 1907 года) и государственного (с 1907 года) права — на них выделялось всего по одному часу учебного времени. При этом на изучение «устройства Корпуса жандармов» выделялось 4 учебных часа, на производство дознаний — столько же, на организацию политического розыска и историю революционного движения — по 8 часов[14].

Учитывая важность последнего вопроса, в одном из служебных документов ДП отмечалось, что «было бы полезным располагать надлежащей в справедливом освещении составленной фактической историей революционного движения». К преподаванию на курсах стали привлекаться признанные специалисты из Департамента полиции и Штаба ОКЖ — С. Е. Виссарионов, А. В. Герасимов, А. М. Еремин, А. И. Спиридович, Ф. С. Рожанов, автор официального пособия «Записки по истории революционного движения в России (до 1913 года)», отпечатанного в том же году в типографии Штаба Отдельного корпуса жандармов.

Один из циркуляров Департамента полиции рекомендовал офицерам иметь «под рукой [это] краткое руководство» (имелась в виду работа Ф. С. Рожанова «Записки по истории революционного движения в России (до 1913 года)».

Также ДП циркулярно аттестовал «весьма полезным справочником» первый выпуск книги А. И. Спиридовича «Революционное движение в России», рассылавшийся в библиотеки жандармских управлений и охранных отделений.

Однако предпринимаемые меры не приводили к качественному изменению состояния розыскной работы в империи. Проведенные Департаментом полиции в 1910–1912 годах ревизии ГЖУ и охранных отделений вновь выявили недостатки в постановке ими розыскной работы, слабую подготовку руководителей учреждений, чинимые ими злоупотребления и подлоги, что привело к увольнению 14 из них[15].

Эти обстоятельства не могли не вызывать у руководителей МВД тревоги по поводу качества профессиональной подготовки офицеров-розыскников.

В 1912 году директор Департамента полиции С. П. Белецкий подготовил для товарища министра, заведующего полицией, записку с предложениями о реформировании профессиональной подготовки к розыскной работе и о необходимости более глубокого изучения «второстепенных предметов».

Помимо этого, в октябре 1912 года было разработано «Положение о повторных курсах» при Департаменте полиции с целью «повысить познания в области розыска слушателей, предназначенных для службы в розыскных учреждениях в должностях помощников начальников ГЖУ и уездных жандармских управлений». Курсы были рассчитаны на 2–3 месяца, и в первую очередь для тех выпускников, что показали глубокие знания на выпускных экзаменах при Штабе корпуса жандармов по розыску и истории революционных движений.

Данный проект, а также иные предложения по совершенствованию обучения на жандармских курсах, стали основой для созыва по указанию министра внутренних дел с 27 ноября по 11 декабря 1912 года Особого совещания по вопросам политического розыска в империи, одним из основных вопросов которого оказался именно кадровый вопрос и вопрос совершенствования профессиональной подготовки[16].

Проявляя внимание к «повышению квалификации» сотрудников охранных учреждений, Департамент полиции начал рассылку в подведомственные учреждения не только учебных пособий, но и циркуляров о деятельности «противоправительственных» организаций, а также обзоры нелегальных печатных изданий.

Однако, несмотря на все эти реформаторские начинания, начальник Особого отдела ДП С. Е. Виссарионов в октябре 1914 года писал «о крайней слабости и явной неспособности весьма многих чинов жандармского надзора к розыску». Причем того же мнения придерживались и другие руководители МВД.

И позднее проводившиеся проверки выявляли «явную неспособность весьма многих чинов… к розыску… Не имея ранее ничего общего с розыском, сдав кое-как курсовые экзамены, подобные деятели впоследствии относятся по большей части к делу так, чтобы только не навлекать на себя гнева начальства и отчисления от занимаемых должностей… Офицеры были бездеятельны в деле политического розыска, некоторые не знали дела, а некоторые отрицательно-сознательно относились к нему»[17].

Тем не менее можно сказать, что опыт организации профессионального обучения агентуристов-розыскников Российской империи был творчески переработан и использован большевиками при организации подготовки сотрудников чрезвычайных комиссий. Впервые этот вопрос обсуждался Коллегией ВЧК еще 5 апреля 1918 года, а уже 24 мая было принято окончательное решение об открытии в сентябре трехнедельных курсов.

Программа политической подготовки включала изучение следующих тем: «Классовая борьба», «Политические партии», «О государстве», «История рабочего движения», «Отделение церкви от государства». Специальная часть подготовки предполагала изучение роли и значения ВЧК в революции, ее структуры, прав и обязанностей, взаимоотношения органов ВЧК с другими органами Советской власти; формы и методы борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и должностными преступлениями; необходимые знания разведчика; ведение дознания, обысков и арестов; а также изучение тем «Следствие по делам контрреволюции», «Правила производства дознания», «Техника расследования преступлений» и ряд других. Первыми учебными пособиями были подготовленные к этому времени документы ВЧК, регламентировавшие обязанности и права сотрудников чрезвычайных комиссий: «Инструкция следователям ВЧК», «Инструкция для следователей и комиссаров дежурных отделов», «Инструкция по борьбе со спекуляцией», «Обязанности работающих по политическому розыску», «Правила производства дознания», «Инструкция пограничным ЧК и Комиссарам Комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией» и другие. К проведению занятий привлекались руководящие сотрудники и члены Коллегии ВЧК.

В 1918 году состоялось несколько выпусков курсов, слушатели которых вернулись в те губернии, откуда они были направлены на учебу.

Однако, как справедливо подчеркивал С. Н. Галвазин, «процесс преемственности этих ведомств специального назначения всегда был скрыт за грифом «секретно»[18].

Как уже отмечалось ранее, с упразднением III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии функции контрразведки в числе прочих задач были возложены на Департамент полиции, существовавшие охранные отделения и губернские жандармские управления. Этим частично занимались также Военно-ученый комитет Главного штаба, военные агенты (военные атташе) Военного министерства, а затем и учрежденный 15 октября 1893 года Отдельный корпус пограничной стражи.

В армии и на флоте функции военной контрразведки традиционно, еще с начала XIX века, осуществляла генерал-квартирмейстерская служба.

Приблизительно так же обстояли тогда дела и в других странах, где зачастую даже разведывательные службы существовали лишь в зачаточном состоянии. Так, например, знаменитая Ми-6 появилась в Великобритании только в 1909 году. Годом позже возникла контрразведка США, первоначально именовавшаяся просто Бюро расследований, а с 1925 года ставшая Федеральным бюро расследований (ФБР).

Собственно же специализированный государственный орган, уполномоченный вести контрразведывательную работу в масштабах всей страны, появился в России лишь 20 января 1903 года, когда Николай II, ознакомившись с докладом военного министра А. Н. Куропаткина, согласился с предложением о создании особого отделения Главного штаба — Разведочного. Здесь, безусловно, имеет место терминологическая неточность: несмотря на название, отделение это призвано было вести контрразведывательную деятельность.

В докладе Куропаткин подчеркивал: «Обнаружение государственных преступлений военного характера до сего времени у нас являлось делом чистой случайности, результатом особой энергии отдельных личностей или стечения счастливых обстоятельств, ввиду чего является возможность предположить, что большая часть этих преступлений остается нераскрытыми и совокупность их грозит существенной опасностью государству в случае войны. Возложить принятие мер к обнаружению лиц, занимающихся сею преступной деятельностью, на Департамент полиции не представлялось бы соответственным: во-первых, потому, что названное учреждение имеет свои собственные задачи и не может уделить на это ни достаточных сил, ни средств; во-вторых, потому, что в этом деле, касающемся исключительно военного ведомства, от исполнителей требуется полная и разносторонняя компетентность в военных вопросах… Деятельность сего органа должна заключаться в установлении негласного надзора за обыкновенными путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов, конечными пунктами — лиц, состоящих на нашей государственной службе и занимающихся преступной деятельностью, и связующими звеньями между ними — иногда целый ряд агентов, посредников в передаче сведений…»

Фактически начавшее действовать с июня того же года Разведочное отделение — с 4 июня его возглавил и руководил им до 9 августа 1910 года ротмистр, а впоследствии полковник В. Н. Лавров — насчитывало 13 штатных чинов и 9 внештатных сотрудников.

Уже накануне Русско-японской войны 1904–1905 годов Разведочное отделение вскрыло ряд фактов шпионажа в пользу иностранных государств, в том числе и Японии.

В связи с началом военных действий против Японии к контрразведывательной работе была привлечена и Заграничная агентура Департамента полиции. В частности, ее заведующий Гартинг в 1905 году обеспечивал безопасность прохода вдоль европейских берегов 2-й Тихоокеанской эскадры российского флота под командованием адмирала Рожественского, позже погибшей в Цусимском сражении.

В годы Первой мировой войны Заграничная агентура Департамента полиции также привлекалась к решению некоторых задач по указаниям руководителя миссии русской контрразведки в Париже Н. А. Игнатьева.

В июне — августе 1906 года контрразведывательные отделения стали создаваться при штабах военных округов. Однако, ввиду обнаружившейся явной недостаточности созданной системы контрразведывательных органов и низкой ее эффективности, в декабре 1908 года принимается решение об образовании Межведомственной комиссии по совершенствованию работы против иностранного шпионажа.

В протоколе заседания ее от 28 марта 1909 года отмечалось, что комиссия, «ознакомившись с материалами, имеющимися по означенному вопросу, и с постановкой контрразведки (борьба с военным и морским шпионством) в России в настоящее время, пришла к заключению, что… не говоря уже про японцев, все наши европейские соседи, признавая за военной разведкой первенствующую важность, не останавливаются для достижения своих целей ни перед какими расходами, так как последние есть почти единственное средство для успеха…»

В этом же документе формулировались цели и задачи контрразведывательной службы, остающиеся актуальными (с некоторыми поправками на современные правовые нормы) и для сегодняшнего дня: «Контрразведка (борьба со шпионством) заключается в своевременном обнаружении лиц, занимающихся разведкой для иностранных государств, и в принятии мер для воспрепятствования разведывательной работе этих государств в России. Конечная цель контрразведки есть привлечение к судебной ответственности уличенных в военном шпионстве лиц на основании статей 108–119 Уголовного уложения 1903 года, или прекращение вредной деятельности названных лиц хотя бы административными мерами».

Комиссией рассматривались различные варианты организации центральной контрразведывательной службы: как в Министерстве внутренних дел (за это ратовал Столыпин), так и в Военном министерстве. В результате 8 июня 1911 года военный министр утвердил «Положение о контрразведывательных отделениях», а также штатные расписания этих отделений и инструкцию их начальникам.

Контрразведывательные отделения были образованы при штабах военных округов в Москве, Вильно, Варшаве, Киеве, Одессе, Тифлисе, Ташкенте, Иркутске и Хабаровске, а Разведочное отделение Главного штаба было преобразовано в Санкт-Петербургское городское контрразведывательное отделение.

Согласно закону от 7 апреля того же года «Об отпуске из государственной казны средств на секретные расходы Военного министерства» для обеспечения разведывательной и контрразведывательной деятельности было выделено дополнительно около полутора миллионов рублей: эта сумма в три раза превосходила предыдущие ассигнования на «секретные расходы».

В отличие от Разведочного отделения, которое действовало негласно, контрразведывательные отделения являлись уже официальными государственными органами. При этом, по предложению министра внутренних дел П. Г. Курлова, Департаменту полиции и подведомственным ему губернским жандармским управлениям и охранным отделениям предписывалось оказывать контрразведывательным отделениям содействие и всяческую помощь. Непосредственно в Департаменте полиции эта задача, а также ведение дел по обвинению в шпионаже и государственной измене были возложены на 4-е отделение Особого отдела.

Необходимость создания контрразведывательной службы и правового обеспечения ее деятельности была связана с происходящими в мире изменениями, в том числе и в плане геополитического соперничества государств.

В годы, предшествовавшие Первой мировой войне, вопросы организации разведывательной работы также активно изучались и за рубежом. Так, Военным министерством Российской империи были изданы переведенные с французского языка труды: Роллэ Н. «Военно-разведывательная служба в мирное и военное время» (1909); Лянуар П. «Немецкое шпионство во Франции» (1910); Рюдевель Р. «Разведка и шпионаж. Практические указания строевым офицерам» (1912).

В 1911 году вышла книга видного отечественного военачальника, генерал-майора Генерального штаба В. Н. Клембовского «Тайные разведки. (Военное шпионство)». Это был первый в России научный труд, посвященный вопросам разведки и контрразведки.

Клембовский, уделявший огромное внимание проблемам обеспечения безопасности, писал: «Пока идеи о всеобщем разоружении и всесветном мире не вышли из области мечтаний, каждое государство должно быть готово к войне со своими соседями». А готовность эта выражалась, по его мнению, в том числе и во внимательном изучении средств борьбы сопредельных государств. Он указывал и на «необходимость постоянного осведомления о намерениях и силах, как материальных, так и нравственных, своих соседей», в то же время подчеркивая необходимость скрывать собственный оборонительный потенциал.

Одним из первых Клембовский обращает внимание на особые условия деятельности разведчиков: «Их роль скромна, мало заметна и очень неблагодарна: успехи какой-либо операции всегда и всецело припишут войскам и их начальникам… А что ожидает лазутчика в случае неудачи? — позорная казнь в какой-нибудь глухой деревушке вдали от своих. Чтобы подвергаться такому риску, чтобы среди опасностей сохранить полное хладнокровие и ясность взгляда, нужны высокие нравственные качества и большое самопожертвование». Но также «никакими соображениями нельзя оправдывать гнусных поступков предателей: измена государству составляет гнусное и подлое преступление!»

Книга Клембовского, безусловно, оказывала определенную «академическую» помощь офицерам армии и российских спецслужб. А ее подлинное значение выявилось уже в годы Первой мировой войны.

В совместной «Объяснительной записке к проекту изменений действующих законов о государственной измене путем шпионажа» от 3 марта 1912 года военный министр В. А. Сухомлинов и министр юстиции И. Г. Щегловитов отмечали:

«Ранее государство, интересующееся планами соседей, посылало к ним шпионов и ставило последним задачу проникнуть, главным образом, в политические их замыслы, в предположения относительно возможных с их стороны агрессивных действий самостоятельно или же в союзе с другими державами. В связи с этим и те сведения, которые пытались добыть шпионы, касались, главным образом, государственных тайн в обширном смысле, тайн, имеющих международный характер и находящихся в близкой связи с внешними интересами государства. Сведения же о военных силах собирались шпионами старого времени попутно, наряду с выполнением главных их задач. Отмеченными обстоятельствами обусловливался как случайный характер самого шпионства, так и выбор лиц для этой деятельности.

Наше время — время вооруженного мира… вызвало изменение самого понятия военной мощи, главнейшею основою которой ныне представляются прогрессирующие технические усовершенствования. В силу этого представилось необходимым быть в курсе постоянных изменений в состоянии вооруженных сил вероятных противников, всех нововведений в вооружении и военных приспособлениях, которые почти ежедневно вводятся ныне в армиях европейских государств… Практика войн показала, что шпионство не может в период войны принести пользы, если оно не организовано задолго до открытия военных действий и если в числе шпионов нет весьма опытных в этом деле агентов. Русско-японская война наглядно подтверждает только что отмеченное явление: несмотря на большие траты денег и труда, во время войны нам уже не удалось организовать действительное шпионство».

Ссылаясь на информацию Главного штаба и Департамента полиции, авторы Записки также подчеркивали, что «шпионство получило небывалое ранее развитие и в настоящее время уже не имеет, как прежде, случайного характера, а сделалось систематическим и постоянным, обнимая собою собирание самых разнообразных сведений о состоянии вооруженных сил соседних государств… Судебная практика свидетельствует, что иностранные власти прилагают большие усилия насадить в пределах России своих агентов».

Предлагавшиеся в Записке изменения в уголовно-правовой квалификации шпионажа были введены в действие 5 июля 1912 года законом «Об изменении и дополнении действующих узаконений о государственной измене путем шпионства».

Помимо созданной в предвоенное время системы контрразведывательных отделений Военного министерства часть функций по контрразведке по-прежнему выполняли Департамент полиции и подчиненные ему органы на местах.

Непосредственно в 1914–1917 годах в Департаменте полиции некоторые контрразведывательные функции — наблюдение за иностранцами, а также надзор за военнопленными — были возложены на 9-е делопроизводство.

Для ознакомления, прежде всего офицерского корпуса армии, с организацией и ведением разведывательной работы против России были опубликованы книги В. Н. Клембовского «Тайные разведки» (1911) и А. С. Розанова «Немецкое шпионство» (1915), «составленная, — как отмечалось в предисловии, — по данным судебной практики и другим источникам». Эти работы относятся к первым отечественным исследованиям по проблемам борьбы со шпионажем.

Кроме того, в 1915 году массовым тиражом была издана в качестве бесплатного приложения к журналу «Трудовая копейка» брошюра «Современный шпионаж».

Шестого июня 1915 года, в соответствии с «Наставлением по контрразведке в военное время», утвержденным Верховным главнокомандующим, на театре военных действий формируются следующие контрразведывательные отделения: Ставки (штаба Верховного главнокомандующего); штабов фронтов, армий, входивших в состав фронтов; отдельных армий; военных округов. В тот же день непосредственно для личного состава контрразведывательных отделений утверждается и «Инструкция наблюдательному агенту по контрразведке». Система контрразведывательных органов в тыловых районах империи осталась без изменений.

В сентябре 1915 года было принято «Положение о морских контрразведывательных отделениях», согласно которому учреждалось шесть таких отделений: при Главном штабе флота, а также Финляндское, Балтийское, Черноморское, Беломорское и Тихоокеанское.

Однако в целом постановку контрразведывательной работы в России в годы Первой мировой войны нельзя назвать успешной.

Летом 1915 года по инициативе главнокомандующего, великого князя Николая Николаевича, в полном соответствии с бюрократической традицией создается еще одна комиссия — для выработки мер повышения эффективности борьбы с разведывательной деятельностью спецслужб Германии и Австро-Венгрии. И хотя работа ее не имела практических результатов, некоторые материалы данной комиссии, безусловно, представляют интерес для историков.

Так, председатель ее, директор Департамента полиции в 1915–1916 годах Г. Г. Моллов, в «Записке о мерах борьбы со шпионством» подчеркивал: «Дело борьбы с иностранным шпионажем должно быть популярным, национально-патриотическим, широко охватывающим население, все слои общества, все правительственные учреждения, независимо от того, к какому они принадлежат ведомству.

Стыдиться борьбы с такой серьезной для Родины опасностью, разрушающей оплот государства, подрывающей его военную мощь и силу средств обороны от врага, угрожающей Отечеству потерей нескольких сот тысяч молодых жизней и миллиардными убытками, казалось бы, нет оснований».

В записке, представленной в комиссию В. А. Ерандаковым, в 1910–1915 годах возглавлявшим Петроградское контрразведывательное отделение, отмечалось, что германская разведка осуществляет не только сбор военных сведений о действующей армии, но и активно ведет дипломатическую, торгово-промышленную (экономическую) разведку, организует акты саботажа и диверсий, ведет подрывную пропаганду. По его мнению, военные власти не могли самостоятельно бороться с таким противником и в этом им требовалась более активная помощь со стороны Департамента полиции и его периферийных органов. По словам Ерандакова, контрразведывательные отделения «хилые и бесправные, влачат малополезное существование, так как деятельность их направлена исключительно лишь на борьбу с военным шпионством… И если иногда деятельность этих органов является успешной, то в большинстве случаев благодаря лишь постоянной и энергичной помощи жандармских управлений и охранных отделений, а также перлюстрационным данным, поступающим в Главное управление Генерального штаба».

В целях повышения эффективности контрразведывательной работы, особенно в тыловых районах, комиссией предлагалось усилить координацию и взаимодействие контрразведывательных отделений, губернских жандармских управлений и охранных отделений, для которых была разработана специальная инструкция. Однако эти предложения так и остались нереализованными.

«В результате этого небрежения, — писал впоследствии известный российский контрразведчик Николай Степанович Батюшин, — мы всю Великую войну вели вслепую». Главная причина этого, по его мнению, заключалась в общей «недооценке на верхах» значения разведки и контрразведки, всей сферы тайного противоборства: «Опыт тайной разведки мирного времени был сведен почти на нет во время войны… За все это небрежение… мы заплатили потом сотнями тысяч жизней, миллионами денег и даже существованием самого государства».

В связи с ликвидацией Временным правительством в марте 1917 года Департамента полиции и подведомственных ему органов (жандармских управлений и охранных отделений) 23 апреля принимается «Временное положение о контрразведывательной службе во внутреннем районе», а 5 мая — «Инструкция по организации и осуществлению негласного наружного наблюдения за лицами, подозреваемыми в военном шпионстве». Несколько позже, 2 мая, министр юстиции утвердил «Временное положение о контрразведывательной службе на театре военных действий».

В мае 1917 года контрразведывательное отделение штаба Петроградского военного округа было переименовано в Отдел контрразведки, который отныне подчинялся Министерству юстиции. Непосредственно на отдел этот возлагались две задачи: борьба с попытками шпионажа воюющих с Россией держав и противодействие попыткам насильственного восстановления старого строя.

Фактически же контрразведкой продолжали заниматься контрразведывательные отделения, существовавшие в действующей армии и при штабах военных округов.

Подводя итоги деятельности российской контрразведки в начале XX века, можно сказать, что становление этого важного государственного института было непростым. Кроме того, значение его для обеспечения безопасности страны и защиты ее национальных интересов зачастую попросту недооценивалось тогдашним руководством империи. Поэтому неудивительно, что в Первую мировую войну российская контрразведка оказалась не на должной высоте. Хотя приобретенные ею в те годы сведения и опыт («Контрразведка сильна своими архивами!» — любил повторять Вальтер Николаи, возглавлявший германские спецслужбы в годы Первой мировой войны.), а также попытки их практического осмысления стали поистине бесценным источником знаний.

«Разведка является как бы барометром, показывающим напряжение между государствами, — делился своими соображениями с политической элитой Германии все тот же Николаи. — Разведка призвана не только предвидеть будущее развитие событий, но и активно на них влиять. Тайная сила разведки окажется в будущем гораздо более значительной, нежели была в прошлом и есть в настоящее время».

В 1921 году Разведывательным управлением Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА) была издана работа заместителя начальника информационного (агентурного) отдела Александра Ивановича Кука «Канва агентурной разведки». Автор ее, выпускник Академии Генерального штаба, прошедший Первую мировую войну и не понаслышке знакомый с деятельностью германской контрразведки, делает два важнейших теоретических вывода:

«1. Агентурная разведка не разграничивает понятий мирного и военного времени.

2. К числу важнейших политических задач агентурной разведки относится оказание целенаправленного воздействия на население враждебного государства посредством прессы, пропаганды, распространения слухов, а также определенных идей и взглядов, подрывающих веру во власти собственной страны».

Естественно, уроки и итоги Первой мировой войны столь же внимательно изучались и за рубежом. Причем как победителями, так и побежденными.

Заканчивая рассказ о первом этапе истории отечественных органов безопасности, заметим, что этой государственной структуре присущи две взаимоисключающие тенденции. С одной стороны, это осознанная потребность в наличии эффективно действующих институтов, органов, выполняющих государственно-охранные функции, а с другой — неизбежность их последовательного реформирования в зависимости от изменений во внутриполитической и международной обстановке («в соответствии с изменениями в оперативной обстановке», как сказали бы профессионалы сегодня, хотя само это понятие появилось в практике оперативной работы значительно позже).

Но обе эти тенденции указывают на одно важное обстоятельство: ведущей в непростом тандеме взаимоотношений «власть — органы госбезопасности» первична именно государственная власть. Она определяет правовое положение, функции, задачи, направления и формы деятельности органов безопасности, решает кадровые и иные вопросы.

И поэтому именно на власти лежит вся полнота ответственности как за эффективность, так и за результаты деятельности органов госбезопасности и спецслужб.

Возможно, кому-то это и покажется парадоксальным, но у пришедших к власти в октябре 1917 года большевиков не было четкой концепции обеспечения государственной безопасности. Однако очень скоро новые политические руководители осознали, сколь важна эта задача.

Уже 1 (14-го по новому стилю[19]) декабря 1917 года на заседании Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) председатель Совета народных комиссаров (СНК) В. И. Ленин пояснял: «Когда революционный класс ведет борьбу против имущих классов, которые оказывают сопротивление, то он это сопротивление имущих классов должен подавлять; и мы будем подавлять сопротивление имущих всеми теми средствами, которыми они подавляли пролетариат, — другие средства не изобретены».

Двадцатого декабря СНК принимается решение об образовании Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК). В первые послереволюционные дни эти задачи решал Военно-революционный комитет (ВРК) при Петроградском совете, с 7 ноября ставший исполнительным органом СНК и ВЦИК, а на местах — местные Советы рабочих и крестьянских депутатов.

Как сообщала 13 ноября 1917 года газета «Правда», «в настоящий момент к ведению ВРК относятся: охрана революционного порядка; борьба с контрреволюцией; охрана учреждений, являющихся пунктами Советов и Совета народных комиссаров».

Постановлением СНК от 20 декабря на ВЧК возлагались следующие задачи.

1. Пресечение и ликвидация любых контрреволюционных и саботажнических действий и их попыток по всей России, со стороны кого бы они ни исходили.

2. Предание суду Революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними.

Особо подчеркивалось, что «комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения».

ВЧК разместилась в особняке бывшего петербургского градоначальника на Гороховой, 2, а ее председатель, Феликс Эдмундович Дзержинский, ненадолго занял кабинет последнего петроградского градоначальника А. П. Балка. После перемещения правительства в Москву 10 марта 1918 года здесь находилась Петроградская ЧК, а затем, до переезда в специально построенный к 7 ноября 1932 года комплекс на Литейном, 4 — ее исторические преемники: Петроградский губернский отдел Государственного политического управления (ГПУ) при Народном комиссариате внутренних дел (НКВД) РСФСР и Полномочное представительство Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) СССР в Ленинградском военном округе.

До переезда советского правительства из Петрограда в Москву штат ВЧК состоял всего из 133 человек, включая технических работников, и лишь к сентябрю 1918 года он вырос до 600 человек. А периферийные ЧК (губернские, уездные и транспортные) еще только начали формироваться в мае — июне 1918 года. Всего же к концу этого года уже имелось 40 губернских и 365 уездных ЧК, а также армейские ЧК, ЧК на железных дорогах и в пограничной полосе.

Впоследствии структура ВЧК менялась неоднократно, и уже с февраля 1918 года организация эта стала именоваться Всероссийской чрезвычайной комиссией по борьбе с контрреволюцией и преступлениями по должности, что свидетельствует о существенном расширении ее полномочий. Уже в Москве в ВЧК были образованы следующие отделы: Иногородний (для руководства периферийными ЧК), Борьбы с контрреволюцией, а также Борьбы с преступлениями по должности и спекуляцией.

В дальнейшем внутренняя организация ВЧК продолжала видоизменяться, и к 1921 году ее важнейшими подразделениями стали два отдела: Особый (контрразведывательный) и Иностранный отдел (внешняя разведка).

Впервые вопросы организационной структуры и принципы деятельности чрезвычайных комиссий в центре и на местах рассматривались на Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий 11–14 июня 1918 года, на которой присутствовали представители всех 43 созданных к тому времени ЧК.

Конференция приняла резолюции: «Об организации чрезвычайных комиссий», «О борьбе со спекуляцией», «О борьбе с преступлениями по должности», «О связи с массами» и «Об издании еженедельной газеты ВЧК».

Во исполнение последнего решения с августа 1918 года начал выходить «Еженедельник ВЧК», о котором мы более подробно расскажем далее. Также были утверждены «Основные положения организации ЧК» и «Положение об отделе по борьбе с контрреволюцией».

Отметим, что, в отличие от ЧК, роль Объединенного государственного политического управления (ОГПУ, существовавшего с 15 ноября 1923 года) в государственном механизме определялась главой IX Конституции СССР 1924 года. Но, к сожалению, ряд ее положений, так же как и положений Конституции СССР 1936 года, не соблюдался на практике. В деятельности органов ВЧК и ГПУ — ОГПУ, а также НКВД и МГБ СССР это касалось полномочий на внесудебную расправу, хотя, согласно основному закону РСФСР и СССР, правосудие должно было отправляться только судом.

Непростым было также становление советских органов военной контрразведки, всегда являвшихся важной составной частью системы обеспечения безопасности страны. Первоначально, с мая 1918 года, контрразведывательную работу в войсках вели органы Военного контроля (ВК), образованные Реввоенсоветом республики по аналогии с контрразведывательными отделениями царской армии и Временного правительства. Затем, помимо них, стали создаваться Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией на фронтах: первой из них стала ЧК на Чехословацком (Восточном) фронте, образованная 16 июля 1918 года. Ее председателем был назначен член Коллегии ВЧК М. Я. Лацис.

Для руководства фронтовыми ЧК при отделе ВЧК по борьбе с контрреволюцией 29 июля 1918 года был образован Военный подотдел. Особенно активно работа по укреплению отделов Военного контроля (ОВК) велась с сентября 1918 года, а 3 октября Реввоенсоветом было принято «Положение о военном контроле», согласно которому ВК вошел в качестве отдела в Регистрационное (разведывательное) управление Полевого штаба РККА.

Для ликвидации параллелизма в работе и с целью сосредоточения борьбы с контрреволюцией и шпионажем в армии в одном органе, а также с учетом фактов предательства со стороны отдельных военспецов, работавших в Военном контроле, 19 декабря 1918 года был образован Особый отдел ВЧК, штат которого первоначально составляли 11 сотрудников. В сентябре 1919 года для борьбы с контрреволюцией и саботажем в промышленности создается Экономический отдел ВЧК.

Помимо этого в феврале 1919 года был организован так называемый Секретный (впоследствии — Секретно-оперативный) отдел, задачей которого являлось наблюдение за членами и деятельностью антисоветских партий, политических групп и организаций, а также борьба с контрреволюционной угрозой со стороны этих сил.

Третья Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий, состоявшаяся 1–3 июня 1919 года, приняла «Положение о секретно-политических отделах», задачей которых были «охрана революционного порядка и предупреждение и пресечение подготавливающихся или совершенных контрреволюционных явлений».

Поскольку вопрос о кадрах ВЧК всегда вызывал неизменный интерес, приведем на этот счет некоторые факты и цифры. Постановлением Совета труда и обороны республики от 17 сентября 1920 года «все лица, состоящие на службе в учреждениях, подведомственных ВЧК, как в центре, так и на местах, приравниваются к военнослужащим действующей Красной Армии, с возложением на них ответственности наравне с военнослужащими действующих полевых частей… и на них распространяются все законоположения, утвержденные ВЦИК в отношении воинской дисциплины».

После образования 30 декабря 1922 года Союза Советских Социалистических Республик ГПУ РСФСР, существовавшее с 6 февраля того же года, было преобразовано в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) СССР. Пятнадцатого ноября 1923 года ЦИК СССР утвердил «Положение об ОГПУ и его органах на местах». Председатель ОГПУ входил в состав СНК с правом совещательного голоса.

Статус ОГПУ как государственного правоохранительного органа был зафиксирован и в главе IX Конституции СССР 1924 года (статьи 61–63).

При этом статья 63 устанавливала, что «надзор за законностью действий ОГПУ Союза ССР осуществляется прокурором Верховного Суда Союза ССР на основе специального постановления ЦИКа Союза ССР».

К концу 1921 года численность ВЧК, с учетом приданных ей частей особого назначения (ЧОН) и рабоче-крестьянской милиции, возросла до 130 тысяч человек, что значительно превосходило количество сотрудников Министерства внутренних дел Российской империи (84 тысячи человек). Это можно объяснить объективными историческими причинами: необходимостью отражения иностранной военной интервенции четырнадцати держав, а также ведением чрезвычайно жестокой Гражданской войны. После окончания Гражданской войны 6 февраля 1922 года была осуществлена реорганизация органов ВЧК, что позволило существенно сократить их численность. Так, на 1 августа 1922 года штат этот состоял из 49 487 сотрудников, а также 12 492 секретных сотрудников и 52 345 осведомителей. И если к 1 декабря того же года общая численность приданных ГПУ войск (отдельного пограничного корпуса, корпуса внутренних войск и конвойной стражи) составляла 116 тысяч человек, то к концу 20-х годов она сократилась до 68 941 человек рядового и младшего командного состава.

Однако и с образованием ГПУ при НКВД РСФСР его штаты продолжали сокращаться. Так, на 13 апреля 1923 года общая численность сотрудников ГПУ составляла 24 717 человек, при этом членами ВКП(б) являлись 48,3 % сотрудников центрального аппарата и 52,6 % работников периферийных органов. Все руководители, начиная с должности заместителя начальника отделения, были членами ВКП(б). Интересно, что 45,1 % руководящих работников ОГПУ вступили в РСДРП до октября 1917 года, 28,1 % — в 1918 году, 17 % — в 1919-м и 8,4 % — в 1920-м. Решение о том, что все сотрудники оперативных подразделений НКВД обязательно должны состоять в партии, было принято лишь в ноябре 1934 года.

Если приведенные выше данные характеризуют количественную сторону кадрового вопроса, то не меньший интерес представляет и его качественная составляющая, связанная с профессиональной подготовкой кадров для органов ВЧК — ОГПУ — НКВД. Вопрос создания специальных курсов для подготовки сотрудников рассматривался Коллегией ВЧК уже 5 апреля 1918 года. Предложение Коллегии ВЧК о создании курсов было поддержано ЦК РКП (б).

Газета «Известия ВЦИК» 7 июля 1918 года писала, что «в настоящее время, как это выяснилось на Всероссийской конференции ЧК, на многих местах ощущается острый недостаток в сведущих, подготовленных работниках по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. Исходя из этого, ВЧК организует инструкторские курсы, которые в скором времени начнут функционировать». А уже в одном из следующих номеров эта же газета сообщала читателям: «С 8 августа в помещении ВЧК — Б. Лубянка, Варсонофьевский пер., д. 7, с 11 до 14 часов проводится запись на курсы: как лиц, имеющих рекомендации РКП (б), так и представителей губернских и уездных ЧК».

В сентябре 1918 года состоялось открытие трехнедельных курсов, где обучалось от ста до ста двадцати человек. Программа курсов предусматривала изучение следующих вопросов: история рабочего движения, международное значение Октябрьской революции, права и обязанности комиссаров ВЧК, производство дознания, а также формы и методы борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности — такими виделись главные угрозы безопасности нового государства рабочих и крестьян. Занятия на курсах вели члены Коллегии и руководящие работники ВЧК: И. К. Ксенофонтов, Д. Г. Евсеев, И. Н. Полукаров, Г. С. Мороз, В. В. Фомин и другие.

С августа 1919 года начали работать уже двух-, а с января 1921-го — и трехмесячные курсы по подготовке следователей, разведчиков и комиссаров ЧК. В 1922 году они были преобразованы в Высшие курсы ГПУ, ставшие предшественником как сети курсов и школ ГПУ, так и будущей Высшей школы КГБ имени Ф. Э. Дзержинского — Академии ФСБ России.

Одно из первых пособий для контрразведчиков — оно называлось «Красная контрразведка» — было подготовлено С. С. Турло в 1920 году. В 1924 году им же была написана еще одна книга — «Шпионаж», на многие годы ставшая одним из лучших практических руководств в этой области.

В 1920-е годы появляются также первые учебные пособия по специальным дисциплинам для слушателей курсов ВЧК — ОГПУ: «Краткие сведения из агентурной разведки», «Канва агентурной разведки», «Техника контрразведывательной службы», «Экономическая контрреволюция«, «Очерки истории карательных органов», «Азбука контрразведки», «Краткие очерки антисоветских политических партий» и другие.

В феврале — мае 1928 года курс лекций по мастерству контрразведки на Высших курсах читал член Коллегии ОГПУ Артур Христианович Артузов, один из основателей советской разведки и контрразведки, признанный авторитет в этом вопросе.

В сентябре 1930 года была образована так называемая Центральная школа, преподавание в которой вели руководящие сотрудники ОГПУ: В. А. Стырне, Н. Г. Николаев-Журид, Б. И. Гудзь. Курс по истории ВЧК читал Я. С. Агранов. В марте 1939 года Центральная школа была переименована в Высшую школу НКВД СССР.

К февралю 1941 года тридцать процентов руководителей республиканских наркоматов внутренних дел, а также краевых и областных управлений НКВД были выпускниками этого учебного заведения.

Помимо функции обеспечения внутренней безопасности страны, которая в деятельности правоохранительных органов и служб безопасности присутствует всегда, но значение которой особенно возрастает в периоды всевозможных кризисов, гражданских войн и иностранных военных интервенций, органы ВЧК — ОГПУ осуществляли также обеспечение внешней безопасности советского государства. Важность данной задачи прекрасно понимало советское руководство, как партийное, так и военное.

Первая доступная широкому кругу читателей работа, посвященная этому вопросу, появилась еще в 1925 году. Это была выпущенная Воениздатом в серии «Библиотека командира» брошюра В. Латынина «Современный шпионаж и борьба с ним», которая учитывала опыт Первой мировой войны.

В предисловии автор подчеркивал: «В настоящее время шпионаж во всех государствах развился необычайно. Опыт показал, что многие из нас не имеют более или менее ясного представления о том, что такое современный шпионаж, какие его задачи и стремления и в чем он выражается.

Не имея точного понятия о шпионаже, мы не в состоянии успешно бороться с ним; мало того, зачастую своими ошибками облегчаем деятельность неприятельских шпионов.

Работа контрразведывательных органов может быть успешной в том случае, если сами граждане, отдавая себе ясный отчет в том, что такое шпионаж, умеют собственными средствами бороться с ним».

Далее Латынин подчеркивал, что «уже с древнейших времен всеми государствами сознавалась необходимость тщательного анализа будущего противника, с одной стороны, и с другой — принимались меры к возможно полному сохранению своих военных тайн». И пророчески писал: «Современная война разыгрывается не только на полях сражений, но в промышленно-экономической и политической области, и такая война часто ведется задолго до объявления мобилизации. Кроме того, особенность современных войн заключается в том, что войну ведет не одна армия, а весь народ. Все граждане от мала до велика так или иначе участвуют в борьбе против внешнего врага. И на этом основании будет истребляться одинаково как армия, так и весь народ».

Проанализировав историю Русско-японской, Первой мировой и советско-польской войн, автор брошюры отмечал, что многие стороны в ходе военных действий ставят задачи «создания в тылу противника условий, ослабляющих оборонительную силу», то есть саботажа. И, завершая свое повествование, вновь повторял главный вывод: «Для успешной борьбы со шпионажем необходимо содействие самых широких общественных кругов нашим контрразведывательным органам».

Так начиналось формирование объективного понимания необходимости информационно-пропагандистского обеспечения контрразведывательной деятельности, в более широком плане — государственной безопасности.

Первым отечественным учебником по контрразведке для сотрудников спецслужб стала уже упоминавшаяся книга Станислава Степановича Турло «Шпионаж», изданная в 1924 году.

Автор обращал внимание на то обстоятельство, что, «в современную эпоху война прежде всего ведется на экономическом, политическом, дипломатическом фронтах, а в последнюю очередь — на фронте военном. Поэтому значение современной разведки выросло до громадных размеров, и наряду со значением расширилась и область разведки». Цель же разведки «заключается в сборе сведений для применения и использования их в нужный момент».

В период Первой мировой войны, подчеркивал Турло, «стороны уже не ограничивались только разведыванием… а по раскрытии тайн стремились всячески тайным же образом подорвать осуществление, проведение в жизнь этих тайн — тайная разведка приобрела активный характер. Эта черта тайной разведки как носящая признаки терроризации, дезорганизации государственной жизни и военной системы противной стороны является чрезвычайно серьезной и ставит тайную разведку в совершенно иную плоскость, чем до Мировой войны».

Говоря о значении этой так называемой активной разведки, автор пособия, намного опережая выводы зарубежных стратегов, писал, что она демонстрирует «признаки нового вида войны — тайной; она опаснее и изнурительнее открытых вооруженных столкновений… Выгоднее расстроить планы противника активным вмешательством, расшатать его международное и подорвать внутреннее политическое положение, ослабить его экономическое благосостояние, уничтожить запасы военных материалов, внести разложение в ряды войск и командного состава, скомпрометировать или путем террора устранить государственных или общественных деятелей, наиболее вредных для разведывающего государства».

В главе «Значение разведки» Турло пророчески писал: «Вообще вопрос о тайной разведке, уже теперь крайне серьезный, имеет тенденцию в будущем развернуться во всей широте, преследуя цель — уже в мирное время, тайной войной, до того подорвать мощь соседа, что вооруженная рука последнего в решительную минуту или останется неподвижной, или же удары поднятой руки будут бессильными».

Автор предуведомлял читателей, что «область работы разведки весьма широкая и разносторонняя и охватывает почти все стороны государственной жизни… Разведка, имеющая целью облегчить путем разоблачения явных и тайных обстоятельств, действий и намерений противника, борьбу своего государства или класса с другими государствами или классами, должна проникнуть во все области их жизни. И сообразно этому она распадается на виды: военную разведку, экономическую, политическую и дипломатическую».

Намного опережая своих современников, Турло прозорливо отмечал, что «существует еще разведка психологическая, упускаемая ныне из виду всеми теоретиками разведывательной службы… Всякое познание противника имеет целью отыскание в нем опасных для себя качеств на предмет обезвреживания их, и одновременно с этим следует находить его слабые стороны для нанесения ему решительного и наиболее чувствительного удара».

При этом он подчеркивал, что «психология массы в войне играет решающую роль, однако она зависит от экономических, социальных, национальных и иных свойств этой массы… В этой области более, чем в какой-либо другой, разведка может активными действиями достигнуть максимальных результатов при минимальных потерях со своей стороны». Эти выводы и положения С. С. Турло целесообразно сопоставить с более поздними теоретическими работами зарубежных авторов по вопросам «психологической» или «информационно-психологической войны».

Станислав Степанович еще тогда скромно отмечал, что «психологическая сторона в деле разведки не новшество, не открытие… Весь вопрос в том, что она не была систематизирована, не была в достаточной мере научно обработана… Но в настоящее время идет усиленная работа над организацией этой области работы [разведывательных служб], над систематизацией ее».

Задачи психологической разведки были сформулированы автором следующим образом:

«1) …Стремится исследовать быт, мировоззрение настроения, обычаи, традиции, стремления, нравственные качества, материальные и семейные обстоятельства командного состава, дипломатов, крупных чиновников, политических и общественных деятелей различных партий и групп, крупных коммерсантов, артистов, художников, поэтов, преступников.

2) Выясняет стремления и настроения отдельных национальностей и, учитывая причины антагонизма, разжигает национальную вражду, искусственно поддерживает автономные вожделения и поощряет стремления к отделению.

3) Зорко следит за всеми проявлениями классовых противоречий, искусственно обостряет взаимную вражду, толкает классы на борьбу друг с другом, разрушая единство, разлагая массы населения и армию».

Следуя известному положению «Подобное лечится подобным», Турло пояснял: «Контрразведка борется со шпионажем теми же средствами, каковые этот последний применяет для достижения своих целей… Знание своего противника есть залог победы, поэтому и контрразведка должна изучать своего противника, его оружие и способы употребления его».

А вот как он определял главное назначение контрразведки: «Ловля шпионов — дело абсолютно необходимое, но еще важнее предупреждать зловредную работу шпионов. Контрразведка обязана бороться со всяким злом, разлагающим тыл страны, и охранять фронт от покушения со стороны неприятельских шпионов, своих собственных изменников и предателей… Если государства, не уделившие достаточного внимания организации разведки, платили за это ценою колоссальных потерь, то та же участь неминуемо постигнет и тех из них, которые будут у себя держать в запущении контрразведку… Иностранному шпионажу необходимо противопоставить свой контршпионаж. И тем более теперь, когда шпионаж принимает такие грандиозные размеры. А для этого необходимо иметь специалистов, изучивших контрразведывательное дело и с любовью относящихся к нему… ибо здесь приходится оперировать мыслями и намерениями людей, очень тщательно и хитро скрываемыми, а не с конкретными ощутимыми объектами».

Говоря о помощи населения контрразведке в борьбе с происками спецслужб иностранных государств, автор подчеркивал: «Если бы все прониклись сознанием того, какую опасность представляет собой шпионство противника, какой вред причиняет его деятельность, то борьба с ним была бы легкой… Те, которые сознают вред и опасность шпионства, не посвящены во все сложнейшие махинации его работы, почему и не могут оказать широкого содействия контрразведывательным органам в деле борьбы с ним».

Турло дает следующую, весьма образную и близкую к действительности социально-психологическую характеристику труда оперработника: «Контрразведчик, как крот, роется, ходит, ползает, на него смотрят как на отпетого отверженного человека часто свои же люди, враги его ненавидят, обывательщина от него сторонится, боится его… Работа контрразведчика сложная и ответственная, на первый взгляд кажется неинтересной и отталкивающей. Но необходимо в нее внести такое содержание, чтобы она стала интересной, одухотворить ее и помнить, что она нужна и полезна для государства. Необходимо воспитать себя самих, расширить свой кругозор, чтобы при столкновении с врагом превосходить его нравственно».

Талантливо написанная, книга С. С. Турло, как и работы других отечественных авторов, раскрывает подлинное назначение и роль специальных служб — разведки и контрразведки — в обеспечении безопасности, независимости и мирных условий жизни граждан своего государства. Именно это и составляло основное предназначение и содержание деятельности органов ОГПУ — НКВД — МТБ — КГБ СССР.

Однако с началом в СССР перестройки в отечественных СМИ настойчиво поднимался вопрос о репрессиях, в том числе и о тех, что осуществлялись в 1918–1921 годах органами ВЧК и их преемниками. Постараемся ответить на эти обвинения объективно.

Так, например, ответственность за многие жертвы периода 1918–1920 годов возлагалась исключительно на ВЧК и ее органы на местах. Но при этом (сознательно или неосознанно) из виду упускается целый ряд важных обстоятельств.

Во-первых, в этот период значительная часть территории России либо была оккупирована иностранными войсками, либо на ней действовали более полутора десятков различных «белых правительств» — от казанского Комитета членов Учредительного собрания (КОМУЧ) и Добровольческой армии Юга России до Верховного правительства А. В. Колчака, причем у каждого из упомянутых правительств имелись свои контрразведка и карательные органы.

Во-вторых, в стране — в тылу как белых, так и красных — вспыхивали многочисленные вооруженные восстания, что также влекло за собой немалые жертвы.

В-третьих, помимо ВЧК существовали также и иные чрезвычайные органы, наделенные правом осуществления внесудебных репрессий: например, существовавшие до 1920 года чрезревкомы (чрезвычайные революционные комитеты), продотряды и некоторые другие.

Уместно здесь напомнить и о так называемой Дискуссии о ВЧК, точнее, о попытке переподчинения ее органов на местах, предпринятой в августе 1918 года после V съезда представителей губернских исполкомов. В этой связи приведем циркулярное указание ВЧК № 47, опубликованное в № 3 «Еженедельника ВЧК» в сентябре 1918 года:

«Всем губернским ЧК. Копии — Наркомвнудел Петровскому, Наркомюст Курскому, всем председателям губернских исполкомов

За последнее время происходят во многих местах большие трения между отделами управления (имеются в виду губернские исполкомы. — О. X.) и ЧК. Отделы управления во многих местах пытаются подчинить ЧК себе, ссылаясь на резолюцию съезда представителей губисполкомов.

Разъясняем, что это только резолюция, которая не утверждена ни Совнаркомом, ни ВЦИКом. А посему Иногородний отдел в дальнейшем предлагает руководствоваться следующим: ВЧК подчиняется СНК. Комиссары юстиции и внутренних дел имеют контроль над нею. В своей деятельности ВЧК совершенно самостоятельна, проводя обыски, аресты, расстрелы, давая отчет Совнаркому и ВЦИК».

Конец дискуссии о подчинении чрезвычайных комиссий положило появление 28 октября 1918 года «Положения о ВЧК», утвержденного ВЦИК, бывшим тогда высшим законодательным органом страны.

Думается, что в этом, одном из первых «парадов суверенитетов», совпавшем по времени с началом проведения политики красного террора (что привело к фактическому выводу из подчинения ВЧК ряда губернских чрезвычайных комиссий и переподчинению их губисполкомам), и кроется немало драм и ошибок.

В связи с этим нам представляется уместным полностью процитировать еще один ныне забытый исторический документ, касающийся данной проблемы. Мы имеем в виду опубликованный в том же номере «Еженедельника ВЧК» приказ наркома внутренних дел Петровского:

«Убийство Володарского, убийство Урицкого, покушение на убийство и ранение председателя Совета народных комиссаров Владимира Ильича ЛЕНИНА, массовые, десятками тысяч расстрелы наших товарищей в Финляндии, на Украине и, наконец, на Дону и в Чехословакии, постоянно открываемые заговоры в тылу наших армий, открытое признание правых эсеров и прочей контрреволюционной сволочи в этих заговорах, и в то же время чрезвычайно ничтожное количество серьезных репрессий и массовых расстрелов белогвардейцев и буржуазии со стороны Советов показывают, что, несмотря на постоянные слова о массовом терроре против эсеров, белогвардейцев и буржуазии, этого террора на деле нет.

С таким положением должно быть решительно покончено. Расхлябанности и миндальничанью должен быть немедленно положен конец. Все известные местным Советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительное количество заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел. Местные Губисполкомы должны проявлять в этом направлении особую инициативу.

Отделы управления через милицию и чрезвычайные комиссии должны принять все меры к выяснению и аресту всех скрывающихся под чужими именами и фамилиями лиц, с безусловным расстрелом всех замешанных в белогвардейской работе.

Все означенные меры должны быть проведены немедленно.

О всяких нерешительных в этом направлении действиях тех или иных органов местных Советов Заведующие] от[делами] управления] обязаны немедленно донести Народному комиссариату внутренних дел.

Тыл наших армий должен быть наконец окончательно очищен от всякой белогвардейщины и всех подлых заговорщиков против власти рабочего класса и беднейшего крестьянства. Ни малейших колебаний, ни малейшей нерешительности в применении массового террора.

Получение означенной телеграммы подтвердите.

Передать уездным Советам».

Мы привели здесь этот документ для того, чтобы указать еще один субъект, наряду с ревкомами (революционными комитетами) непосредственно проводивший политику красного террора и несущий ответственность за ее последствия. Не останавливаясь более подробно на этом вопросе, адресуем читателей к обстоятельному исследованию Алексея Литвина[20].

Нельзя, однако, забывать и о том, что чекисты решали также задачи по восстановлению промышленности и транспорта страны, обеспечению населения продовольствием, борьбе со спекуляцией и хищениями, став мощным контрольным органом, компенсировавшим недостатки функционирования нового государственного аппарата. Напомним, что уже с февраля 1918 года ВЧК стала именоваться комиссией по борьбе с контрреволюцией и преступлениями по должности, а мздоимство и вымогательство (или, как мы бы выразились сейчас, коррупция) были весьма распространены на фоне послевоенной разрухи.

Говоря о необоснованных репрессиях, часто ссылаются на книгу историка С. П. Мельгунова «Красный террор в России». Однако при этом почему-то неизменно забывают, что автор сообщал в предисловии о своем намерении написать также и вторую часть, а именно «Белый террор», с которым как участник многих антисоветских заговоров он был знаком не понаслышке.

В своих мемуарах, опубликованных уже посмертно в Париже, Мельгунов откровенно рассказывает о собственном участии в антисоветских организациях, об их планах вооруженных выступлений при поддержке посольств стран Антанты.

Примечательно, что книга его о красном терроре открывается «Воспоминаниями, написанными в сентябре 1918 года во внутренней тюрьме Особого отдела ВЧК». Вот только одна маленькая деталь: Особого отдела-то в сентябре еще не существовало. В более позднем предисловии к этому очерку автор подчеркивал: «Справедливость требует сказать: сажали меня часто большевики в тюрьму за „контрреволюцию“, но всегда давали возможность работать, допускали широкую передачу книг и письменных принадлежностей». Подчеркнем и то важное обстоятельство, что беспристрастные свидетельства Мельгунова полностью соответствуют советской историографической концепции Гражданской войны в России.

Следует отметить также, что ныне широко осуждаемая акция по высылке из России в октябре 1922 года двухсот семей известных философов, историков и писателей, в действительности, на наш взгляд, явилась актом гуманизма, ибо это однозначно спасло упомянутых лиц от жерновов сталинских репрессий последующих лет. Между прочим, Уголовный кодекс РСФСР 1920 года предусматривал в качестве наказания высылку из страны — взамен «высшей меры социальной защиты», то есть расстрела.

Сегодня, конечно, трудно представить, что в СССР до 1926 года легально действовал Политический Красный Крест, сотрудники которого обладали правом посещения заключенных и оказания помощи арестованным, «числящимся за ВЧК» и находившимся в небезызвестной Бутырке. (Не менее знаменитый, возведенный еще в екатерининские времена тюремный замок в Лефортово был передан в ведение МГБ только в конце 1940-х годов.) К счастью, документы о деятельности Политического Красного Креста были опубликованы в журнале «Отечественная история» несколько лет назад.

В сентябре 1918 года во исполнение известного декрета ВЦИК «О красном терроре» были образованы 3 концентрационных лагеря: 2 в Москве и 1 в Петрограде. Наряду с этим с 11 апреля 1919 года стали создаваться лагеря принудительных работ, которых через пять лет уже насчитывалось 124.

При этом более половины их обитателей составляли военнопленные Гражданской войны и участники антисоветских выступлений. Однако режим содержания в них был не особенно строгим. Так, при проверке в 1921 году Кожуховского лагеря в Москве было установлено, что из 8 тысяч приписанных к нему человек 6 тысяч находились на «внешних работах», в том числе и за пределами губернии.

К теме политических репрессий нам придется вернуться еще не раз. Здесь же, заканчивая разговор о деятельности чрезвычайных комиссий, приведем следующие данные. Как отмечал в 1992 году еженедельник «Россия» (№ 32,5-11 августа), официальный орган Верховного Совета Российской Федерации, в 1917–1919 годах органами ВЧК был расстрелян 6671 человек. Военными трибуналами в 1920 году к расстрелу были приговорены 6541 человек, а всего с 1921-го по 1954 год к высшей мере наказания по «контрреволюционным» статьям — 642 980 человек.

Безусловно, цифры эти огромны, но такова подлинная историческая «социальная цена» революции и контрреволюции, Гражданской войны. Однако, заметим, они далеки от тех «десятков и даже сотен миллионов» жертв, о которых некоторые политические деятели говорят и поныне.

Поскольку сейчас имеется множество доступных широкому кругу читателей исследований, посвященных деятельности органов ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД, мы остановимся лишь на нескольких, менее известных страницах истории органов госбезопасности.

И прежде всего расскажем читателям о первом регулярном открытом издании ВЧК, «Еженедельнике Чрезвычайных комиссий по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией», выпускавшемся в сентябре-октябре 1918 года, в период проведения так называемой политики красного террора.

Из него, как и из некоторых других аналогичных изданий («Бюллетень Пермской окружной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией», «Бюллетень Царицынской ЧК», журналы «Власть Советов» и «Вестник НКВД»), можно почерпнуть немало интересных и полезных сведений по истории нашей страны.

«Гласность весьма полезна и необходима для нашего дела», — подчеркивалось в редакционной статье «Наш журнал», помещенной в первом его номере, датированном 22 сентября 1918 года. В ней отмечалось также: «Приступая к изданию настоящего „Еженедельника“, редакция ставит своей целью ряд задач, которые вытекают из самого хода русской революции, которая обусловливает создание и работу таких органов, как Чрезвычайные комиссии, нуждающиеся в связи и руководстве, в выработке общих планов и энергичном проведении последних. Таковым органом должен являться наш журнал. И, наконец, „Еженедельник“ будет представлять из себя историческую ценность, поскольку в нем будут разрабатываться и вскрываться все виды и планы наших врагов».

Всего вышло шесть номеров «Еженедельника». Главным редактором издания являлся сотрудник Иногороднего отдела ВЧК В. В. Фомин. В содержании имелись следующие разделы: «Редакционная статья» (там публиковались статьи сотрудников Всероссийской и периферийных ЧК, посвященные как деятельности комиссий в целом, так и отдельным вопросам их работы); «Официальный отдел» (там размещались некоторые декреты СНК и циркуляры ВЧК); «Из архивов царской охранки»; «По Советской России»; «Разное».

В статье члена Коллегии ВЧК С. Никольского «Революция и контрреволюция», опубликованной в первом номере «Еженедельника», отмечалось; «Что касается непосредственно белогвардейских стратегических операций, то они происходят по инструкциям из тайного штаба, опять-таки в расчете исключительно на пробуждение упомянутой „стихии“ (народного недовольства — О. X.). Отсюда историческая задача ЧК по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией заключается в создании мощной организации, способной конкурировать с организацией белогвардейских тайных штабов. Залог успеха в ней — привлечение к этой активной борьбе с контрреволюцией самих трудящихся масс, в объединении их на лозунгах пролетарской революции».

В рецензии на № 2 «Бюллетеня Пермской окружной ЧК», помещенной в первом выпуске «Еженедельника», отмечалось: «Издание бюллетеней Чрезвычайными комиссиями можно только приветствовать. Освещая приемы и методы борьбы с контрреволюционными явлениями и спекуляцией, Чрезвычайные комиссии взаимообразно обогащаются полезными знаниями, опыты одной из них могут оказаться полезными и плодотворными для многих других. По отношению к населению освещение деятельности ЧК подкупает симпатии и доверие широких слоев народных масс и вместе с этим увеличивает число помощников и защитников Советской власти».

В третьем выпуске «Еженедельника» было опубликовано обращение ко «Всем губернским ЧК»:

«Настоящим редакционная коллегия „Еженедельника“ обращается ко всем комиссиям в целом, а также к их отдельным ответственным работникам, работающим по следствию, присылать статьи и главным образом документы контрреволюционного характера, как старого времени, так и времен Керенского, и возможные документы, имеющие общественное значение, отобранные у контрреволюционеров. Присылать характеристики, заключения следователей и комиссий по спекулятивным делам. Вообще шлите все материалы и документы (можно в копиях), имеющие общественный интерес.

Только при дружном сотрудничестве самих ЧК и их сотрудников журнал сумеет обслуживать и общество, и комиссии».

В № 5 «Еженедельника» было помещено извещение о созываемой 15 ноября Всероссийской конференции Чрезвычайных комиссий, а в следующем выпуске, в силу ряда причин ставшем последним, — отчет о конференции Чрезвычайных комиссий Северной коммуны (с публикацией докладов членов коллегии ВЧК Г. И. Бокия и Г. И. Мороза, выступления Г. И. Зиновьева и принятой конференцией резолюции).

В официальном разделе первого выпуска «Еженедельника» можно было ознакомиться с инструкцией Чрезвычайным комиссиям, подписанной лично Дзержинским:

«1) Основной задачей Чрезвычайных комиссий является беспощадная борьба с контрреволюцией, проявляющейся в деятельности как отдельных лиц, так и целых организаций.

2) Все дела, по которым закончено следствие, ликвидируются Комиссией, за исключением дел, относительно которых состоится особое постановление Комиссий о передаче этих дел в другие инстанции. Об этих делах состоится специальное Совещание, совместно с Комиссариатом юстиции, — о передаче этих дел для окончательного разрешения или дальнейшего направления в соответствующую инстанцию: революционный трибунал (Верховный и местные, народные суды и т. п.).

3) Из преступлений по должности Чрезвычайные комиссии должны принимать к своему производству только дела особой важности, представляющие опасность для Советской Республики. Все остальные дела о преступлениях по должности, возникшие в Чрезвычайных комиссиях, передаются ими в народные суды и революционные трибуналы.

4) В области спекуляции в пределах „Декрета о спекуляции“, опубликованного 22/VII 1918 г., Чрезвычайные комиссии пресекают преступления, передавая дела об уличенных спекулянтах с наложением ареста на все их имущества в народные суды. Что же касается обнаруженных у спекулянта продовольственных продуктов и всех других предметов, имеющих характер товара, реквизируются в самый момент наложения на них ареста и передаются в соответствующую организацию самими Чрезвычайными комиссиями. Стоимость реквизированного товара вносится той организацией, которая этот товар приняла в депозит чрезвычайной Комиссией впредь до разбора дела в соответствующей инстанции».

Немало справедливых слов было сказано в 1990-е и последующие годы о существовавшем после революции институте заложничества. Однако неправильно думать, что при этом жизнь человека всецело отдавалась на усмотрение органов ЧК. Обратимся к документам.

Так, приказ № 62 заместителя председателя ВЧК Я. X. Петерса от 7 октября 1918 года гласил: «Отдайте распоряжение, чтобы все подведомственные вам Чрезвкомы прекратили самостоятельные расстрелы. Отныне каждый приговор, вынесенный подведомственным вам чрезвкомом, чтобы санкционировался Вами. Имеют право самостоятельного расстрела Всечрезвком и губчрезвком».

А вот что говорилось в приказе № 7 М. И. Лациса, возглавлявшего Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией на Восточном (Чехословацком) фронте: «Предписывается обращаться со всеми заложниками корректно, щадя их здоровье и жизнь, не забывая, что своим отношением к заложникам мы улучшаем или ухудшаем участь наших товарищей, находящихся у неприятеля в качестве заложников. Расстрел заложников производить лишь в том случае, когда неприятель применяет эту меру к нашим товарищам, и то лишь с моего разрешения».

Этот приказ был опубликован в первом и единственным номере журнала «Красный террор», изданным в Казани местной ЧК.

В этом же журнале приводятся следующие данные о мерах наказания, применявшихся ЧК на Восточном фронте с момента ее образования (в середине июля) по конец октября 1918 года. Напомним, что деятельность этой комиссии распространялась на восемь приволжских губерний и на Арзамасский уезд Нижегородской губернии.

Всего по приговорам комиссии было расстреляно 66 человек; из них 13 — за выдачу коммунистов белочехам, остальные — в ходе подавления вооруженных восстаний. В то же время были заключены в тюрьму 146 человек, отправлены на передовые позиции (!) — 104, оштрафованы на сумму свыше 5000 рублей (взамен заключения в тюрьму) — 23, оштрафованы на сумму менее 5000 рублей — 50. За участие в контрреволюционных вооруженных выступлениях разыскивалось 403 человека.

И по нашему мнению, нет оснований сомневаться в объективности этих данных, ибо официальная публикация их призвана была устрашить противников большевиков.

Заканчивая разговор о заложниках, приведем еще одну циркулярную телеграмму НКВД от 3 октября 1918 года:

«По поступающим в Наркомвнудел сведениям, значительным большинством Советов не приняты достаточно решительные меры по обеспечению тыла наших армий от всевозможных провокационных выступлений и контрреволюционных заговоров. С другой стороны, некоторыми Советами нередко „красный террор“ направляется не против крупных представителей буржуазии и старой власти, а против мелкого мещанства и интеллигентной обывательщины. Подтверждая настоящим свое распоряжение от 2 сентября № 10159 о „красном терроре“ по отношению к врагам рабоче-крестьянской власти, Наркомвнудел предлагает всем губисполкомам принять меры к выяснению целесообразности арестов Советами губернии тех или иных лиц в качестве заложников. Мелкое мещанство и обывательская интеллигенция может быть освобождена с возложением на нее трудовой повинности, образуя трудовые роты. Списки заложников из представителей крупной буржуазии, старой власти и правых эсеров должны быть опубликованы в местных газетах с предупреждением о расстреле при повторении контрреволюционных выступлений. Выполнение настоящего распоряжения возложите на отделы управления с губернскими чрезвычкомами.

Наркомвнудел Петровский».

Опасность, говоря современным политическим языком, «парада суверенитетов» была настолько велика, что VI Всероссийский чрезвычайный съезд Советов 8 ноября 1918 года принял специальное постановление «О точном соблюдении законов», предписывавшее всем должностным лицам строжайше выполнять законы РСФСР, а также издаваемые высшими органами власти постановления, положения и распоряжения.

Но вернемся к «Еженедельнику ВЧК». Интерес исследователей, безусловно, вызовут и публиковавшиеся в этом издании очерки о деятельности белогвардейских организаций, в частности о малоизвестном Союзе возрождения России, который сыграл важную роль в создании правительства Северной области во главе с известным народником Н. В. Чайковским.

Весьма любопытны также материалы из архива царской охранки. Например, доклад начальника Петербургского отделения по охранению общественной безопасности и порядка министру внутренних дел от 23 июля 1907 года о состоявшейся в Териоки (Финляндия) конференции РСДРП «с целью выяснения отношения партии к предстоящим выборам в третью Государственную думу». В докладе цитируются слова Ленина о том, что причинами отступления революции являются «понижение революционного настроения среди рабочих и буржуазии, недостаток средств и систематические постоянные провалы».

Причиной же закрытия журнала стала публикация в его третьем номере письма председателя Чрезвычайного штаба по борьбе с контрреволюцией в городе Но-линск Вятской губернии «Почему вы миндальничаете?», в котором автор требовал ужесточения репрессий. Эта публикация рассматривалась в октябре на совещании в ЦК РКП (б) и была признана ошибочной.

В решении ЦК РКП(б) от 25 октября 1918 г. отмечалось:

«…В № 3 „Вестника ЧК“ (имеется в виду „Еженедельник ЧК“. — О. X.) была напечатана статья за подписью Нолинского исполнительного комитета и партийного комитета, восхваляющая пытки, при этом редакция в примечании не указала на свое отрицательное отношение к статье нолинцев.

Решено осудить нолинцев за их статью и редакцию за ее напечатание. „Вестник ЧК“ должен прекратить свое существование. Назначить политическую ревизию ВЧК комиссией от ЦК в составе Каменева, Сталина, Курского. Поручить комиссии обследовать деятельность чрезвычайных комиссий, не ослабляя их борьбы с контрреволюцией».

В тот же день вопрос о деятельности ВЧК в связи с публикацией указанной статьи обсуждался и на Президиуме ВЦИК. В постановлении по этому вопросу отмечалось, что «высказанные в статье мысли находятся в глубоком противоречии с политикой и задачами Советской власти». В нем также подчеркивалось, что «прибегая по необходимости к самым решительным мерам борьбы с контрреволюционным движением, помня, что борьба с контрреволюцией приняла форму открытой вооруженной борьбы, в которой пролетариат и беднейшее крестьянство не могут отказаться от мер террора, Советская власть отвергает в основе как недостойные, вредные и противоречащие интересам борьбы за коммунизм меры, отстаиваемые в указанной статье».

По нашему мнению, закрытие «Еженедельника ЧК» было ошибкой, поскольку это сделало информацию о деятельности чрезвычайных комиссий менее открытой и доступной как населению, так и контролирующим органам. Хотя статьи Лациса и других членов Коллегии о деятельности ВЧК и местных ЧК регулярно появлялись в центральной («Правда», «Известия ВЦИК») и местной печати. Приведем в связи с этим выдержку из приказа ВЧК № 101 от 7 августа 1920 года. В нем, в частности, подчеркивалось:

«Необходимо обратить внимание на осведомление окружающих нас о деятельности ЧК.

Необходимость этого объясняется следующим: многие нас ругают, многие неверно освещают нашу работу и очень немногие знают по существу нашу работу. Все это вредно отражается на деле и происходит потому, что почти все ЧК не пользуются должным образом местной печатью.

Чтобы устранить этот недостаток, предлагается всем ЧК систематически освещать в органах местной печати деятельность ЧК, а также делать чаще доклады рабочим».

Появились и официальные издания о деятельности ВЧК, представляющие значительный интерес и поныне.

В том же 1920 году вышла первая брошюра члена Коллегии ВЧК Лациса «Два года борьбы на внутреннем фронте», а в 1921-м следующая — «Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией».

Прошли многие годы, прежде чем в ходе перестройки вновь остро встала проблема гласности, в том числе и в деятельности органов государственной безопасности.

Одной из новых форм гласности стали регулярно проводимые с 1997 года Центром общественных связей (ЦОС) ФСБ России ежегодные Исторические чтения «На Лубянке», на которых за это время выступило немало специалистов: преподавателей различных вузов, сотрудников архивов и исследовательских организаций, как отечественных, так и зарубежных. Это весьма отрадно, поскольку излишняя закрытость, подчас необоснованное и чрезмерное засекречивание работы органов КГБ приводили к неожиданным и весьма негативным последствиям, о чем мы еще поговорим далее.

А сейчас подробно остановимся на еще одной, ныне почти забытой стороне деятельности органов ВЧК — ОГПУ.

Речь пойдет об участии чекистов в борьбе с детской беспризорностью. По подсчетам историков, уже в результате Первой мировой войны к 1916 году в России появилось около 2,5 миллиона беспризорных детей и подростков. А к 1921 году их число составляло уже более 5 миллионов человек.

Беспризорность и бездомность порождали и питали детскую преступность, вызывали эпидемии и имели иные антисоциальные последствия. Впрочем, проблема эта не была характерна исключительно для России: она стояла и перед другими государствами, пережившими империалистическую войну. Но в нашей стране она была отягощена Гражданской войной и послевоенной разрухой.

Двадцать седьмого января 1921 года постановлением правительства при Всероссийском центральном исполнительном комитете под председательством Дзержинского была учреждена особая Комиссия по улучшению жизни детей (Деткомиссия при ВЦИК).

Однако неправильно думать, что этому вопросу не уделялось внимание раньше: еще в феврале 1919 года при Совете народных комиссаров был создан Государственный совет защиты детей под председательством наркома просвещения А. В. Луначарского. Но голод 1920 года в Поволжье показал, что, прибегая к обычным, гражданским мерам, организация эта справляться со своими обязанностями не способна.

В конце 1920 года Дзержинский предложил Луначарскому и Ленину объединить усилия различных государственных учреждений и общественных организаций в борьбе с детской беспризорностью. Как вспоминает один из современников, он говорил по этому поводу Луначарскому: «Ведь когда смотришь на детей, так не можешь не думать — всё для них! Плоды революции не нам, а им! А между тем сколько их искалечено борьбой и нуждой! Тут надо прямо-таки броситься на помощь, как если бы мы видели утопающих детей. Одному Наркомпросу справиться не под силу. Нужна широкая помощь всей советской общественности. Нужно создать при ВЦИК широкую комиссию, куда бы вошли все ведомства и все организации, могущие быть полезными в этом деле… Я хотел бы сам встать во главе этой комиссии; я хочу реально включить в работу аппарат ВЧК. К этому меня побуждают следующие соображения: я думаю, что наш аппарат один из наиболее четко работающих. Его разветвления есть повсюду. С ним считаются, его побаиваются… Я и думаю: отчего не использовать наш боевой аппарат для борьбы с такой бедой, как беспризорность?»

В состав Деткомиссии при ВЦИК вошли представители ВЦСПС (центрального органа профсоюзов), наркоматов просвещения и здравоохранения, рабоче-крестьянской инспекции, ЦК комсомола, Женотдела и Отдела агитации и пропаганды ЦК РКП (б), а также ВЧК.

Непосредственно под руководством Дзержинского разрабатывалась стратегия борьбы с беспризорностью, а параллельно с образованием местных детских комиссий предпринимались и неотложные меры по детскому призрению.

Дзержинский распорядился мобилизовать на борьбу с беспризорностью весь личный состав ВЧК: руководители периферийных чрезвычайных комиссии получили указание о создании (совместно с органами, отвечающими непосредственно за организацию помощи детям, и широкой общественностью) местных отделений Комиссии помощи беспризорным детям.

По указанию Дзержинского при всех губернских, уездных и городских ЧК были созданы группы содействия детским учреждениям. Чекисты обследовали эти учреждения, выявляя недостатки в их работе, а также посещали местные отделения Совета защиты детей и вместе с администрацией принимали необходимые меры по улучшению их деятельности.

В фондах Государственного архива Российской Федерации (в частности, в фонде № 5207, «Материалы Деткомиссии при ВЦИК») хранится немало документов, рассказывающих о деятельности чекистов, направленной на оказание помощи детям. В центральном аппарате ВЧК многие задачи, сопряженные с работой Деткомиссии, легли на плечи заместителей председателя И. С. Уншлихта и И. К. Ксенофонтова.

Подробнее об этой стороне деятельности чрезвычайных комиссий можно узнать, познакомившись с документальным исследованием Светланы Гладыш[21].

Ликвидация беспризорности требовала проведения санитарной обработки обитателей подвалов и улиц, предоставления бездомным детям жилья, организации их питания, учебы, а при необходимости и лечения. Ребятишек постарше нужно было пристроить на работу. Для этого на предприятиях были введены специальные семипроцентные квоты для производственного обучения и трудоустройства подростков.

Уже в 1921 году в голодавшие губернии Поволжья через Деткомиссию ВЦИК было направлено питания и одежды для 5 миллионов детей, 150 тысяч из них было эвакуировано в более благополучные районы, более 200 тысяч приняты на содержание частями РККА, подразделениями ВЧК, профсоюзами, крестьянскими организациями. Также проводились Всероссийские недели беспризорного и больного ребенка.

Деткомиссия ВЦИК активно сотрудничала с Фондом помощи Фритьофа Нансена (известного норвежского полярного исследователя), а также с Американской организацией помощи (American Relief Administration — ARA), формально негосударственной организацией из США. Однако в конце 1921 года было обнаружено, что американская разведка для ведения подрывной деятельности использует ARA, и это привело к свертыванию ее работы на территории РСФСР.

Требовалось создавать специальные детские учреждения: приемники-распределители (временного пребывания), детские дома, коммуны и так называемые детские городки. Последние представляли собой объединение нескольких детских домов, школ, фабрично-заводских училищ (ФЗУ) с обслуживающей их, как мы бы сейчас выразились, инфраструктурой и подсобными учреждениями. Активное участие в работе с детьми и подростками «с улицы» принимали и комсомольцы.

Через двести созданных в 1921 году приемников-распределителей, рассчитанных на прием от 50 до 100 детей одновременно, в первый год целенаправленной государственной политики по ликвидации беспризорности прошло более 540 тысяч детей. В одной только Москве в 1920–1921 годах по семьям были расселены 24 тысячи бездомных детей.

В отличие от детских домов, где воспитывались и обучались дети до 12–14 лет, трудовые коммуны принимали подростков более старшего возраста. В коммунах наряду с общеобразовательным велось и профессиональное обучение, широко применялись принципы трудового самообеспечения и самоуправления.

Многие чекисты сыграли заметную роль в организации учебной и воспитательной работы в детских коммунах и колониях, участвуя в процессе перевоспитания бывших беспризорников и правонарушителей.

Широко известно следующее высказывание Дзержинского: «Забота о детях есть лучшее средство истребления контрреволюции. Поставив на должную высоту дело обеспечения и снабжения детей, Советская власть приобретает в каждой рабочей и крестьянской семье своих сторонников и защитников, а вместе с тем — широкую опору в борьбе с контрреволюцией».

Несмотря на вполне понятные трудности восстановительного периода, через четыре года в РСФСР имелось уже более 280 детских домов, 420 трудовых коммун и 880 детских городков.

Если через созданные при участии комсомола 43 школы фабрично-заводского обучения за 1921 год прошло только 2 тысячи учащихся, то в 1924 году 927 таких школ окончило более 90 тысяч подростков. Часть ребят направлялась также в музыкальные команды Красной армии.

Государство по мере возможностей выделяло средства для развития сети детских воспитательных учреждений, идя навстречу обращениям и ходатайствам Дзержинского. Подчиненные ему ведомства — ВЧК (с 6 февраля 1922 года — ГПУ) и Народный комиссариат внутренних дел — активно участвовали в борьбе с беспризорностью, передавали в детские учреждения часть своих пайков и денежного довольствия, организовывали шефство над ними, налаживали спортивную и культурную жизнь.

Разумеется, столь масштабное асоциальное явление, как послевоенная беспризорность, тем более постоянно подпитываемое неурегулированностью социально-экономических проблем мирного строительства (напомним, что борьба с детской беспризорностью началась в самом начале НЭПа), не могло быть искоренено быстро. Однако уже к 1928 году число беспризорных детей сократилось до 200 тысяч. С «проклятым наследием прошлого» было покончено.

На проходивших в декабре 1997 года первых Исторических чтениях «На Лубянке» многие выступавшие отмечали, что вклад сотрудников органов ВЧК — ОГПУ в дело ликвидации детской беспризорности неоспорим, и уже одним только этим они заслужили благодарную память потомков.

И напоследок хочу познакомить читателей с малоизвестными страницами крупной контрразведывательной операции ОГПУ «Трест», направленной против антисоветской деятельности монархических объединений российских эмигрантов во многих странах Европы. Операция «Трест» проходила в 1921–1926 годах. В ходе ее, чтобы помочь ОГПУ выявить настоящих монархистов и противников большевиков, была создана легендированная организация антибольшевистского подполья «Монархическое объединение Центральной России» (МОЦР).

Весьма обстоятельный, объективный анализ этой операции чекистов был дан на основе изучения эмигрантских архивов стэнфордского Института войн, революций и мира американским историком Л. Флейшманом (в русском переводе его книга была издана под весьма претенциозным названием «В тисках провокации. Операция „Трест“ и русская зарубежная печать»). Изучив имеющиеся документы, автор пришел к заключению, что активная разведывательно-подрывная деятельности белой эмиграции против СССР требовала самого пристального внимания к себе со стороны органов ВЧК — ОГПУ.

Наш же рассказ касается одного из второстепенных эпизодов стратегической операции «Трест». Он связан с судьбой видного российского политического деятеля Василия Витальевича Шульгина, депутата II–IV Государственных дум (1907–1917), принявшего вместе с Гучковым 1 марта 1917 года Манифест императора Николая о его отречении от престола; впоследствии одного из идеологов и активных участников Белого движения, антисоветского публициста (чьи книги «Дни» и «1920-й год» Ленин рекомендовал издать в Советской России), автора «Писем к русским эмигрантам» (1961).

Однако мало кто знает, что находившийся в эмиграции монархист Шульгин не только добросовестно выполнил данное лично ему ответственное поручение Дзержинского, но и весьма удачно выступил в качестве «агента влияния «ОГПУ за рубежом. Впрочем, обо всем по порядку.

С начала 1918 года Шульгин был в числе активных создателей Добровольческой армии генерала Деникина и вместе с ней в ноябре 1920-го, казалось, навсегда покинул Советскую Россию.

Но на родине у него остался сын, офицер деникинской армии, и по-человечески вполне понятно стремление отца разыскать пропавшего сына. И вот в конце 1925 года сорокасемилетний Шульгин предпринимает то, что все его знакомые назвали «немыслимой авантюрой»: он отправляется в Совдепию и 23 декабря нелегально переходит границу. Сына Шульгин, правда, так разыскать и не сумел, а вот свои впечатления от увиденного при посещении Киева, Москвы и Ленинграда изложил в книге «Три столицы», вышедшей в свет в Париже в январе 1927 года.

«Она вознесла меня на необычную высоту, — вспоминал впоследствии Василий Витальевич, — некоторое время я был самой яркой фигурой в эмиграции… Затем последовало падение. С вершины восхищения — в бездну насмешек».

Выход книги вызвал в эмиграции неоднозначную реакцию: одни назвали автора «предателем белой идеи», другие угрожали расправой за то, что он якобы «раскрыл монархическую организацию» в России. О чем же писал Шульгин в книге, представляющей своеобразный симбиоз личного путевого дневника, захватывающего детектива и политической программы?

До этого путешествия Шульгину, подобно многим эмигрантам, не верилось в возрождение разоренной и растерзанной войной России.

Но уже в конце 1925 года в Киеве он воочию видит, что «Россия встает» — это рефреном пройдет через всю книгу, даря ее читателям радость и надежду.

Шульгина потряс тот факт, что «в городе Киеве есть дети. Есть много детей, есть здоровые дети. Одеты — ничего, не мерзнут». По собственному признанию, Шульгин был уверен, что едет «в умершую страну», и ожидал увидеть «вымирающий русский народ». Поэтому неудивительно, что его, как и всю эмиграцию, поразило «несомненное воскресение… пробуждение мощного народа».

Правда, звучит в этом произведении и иной рефрен: «Все как было, только — хуже», но при этом следует сделать поправку на шесть долгих лет кровопролитной войны, ведь во время визита Шульгина в нашей стране шел только пятый год мирной передышки.

Думается, что не только к современникам были обращены его слова: «Нужно совершенно отстраниться от зоологической ненависти, от упрощенного мировоззрения: всё, что было при большевиках, должно быть уничтожено. Если мы так будем рассуждать, мы бог знает куда зайдем! Перед нами какое-нибудь явление. Мы должны себе давать отчет, хорошо оно или плохо с точки зрения чисто объективной. То есть соответствует ли оно… общим представлениям о том, что есть благо для государства».

И наконец, резюме опасного путешествия в ненавидимую Совдепию: «Когда я шел туда, у меня не было родины. Сейчас она у меня есть!»

«Путевая» часть книги включает живописные описания перехода границы совместно с мнимыми «контрабандистами», которые вызывают явное восхищение автора. В «Трех столицах» Шульгин отрицает наличие у него каких-либо иных, кроме поиска сына, мотивов столь опасного предприятия, хотя в шутку и называет себя шпионом: «Я приехал подсмотреть, как живет и работает Россия под властью коммунистов».

Первоначально книга Шульгина вызвала среди эмигрантов огромный интерес, поскольку в политических кругах за рубежом автор ее имел репутацию человека объективного и принципиального — написал же он в книге «1920-й год»: «Белое движение было начато почти что святыми, а кончали его почти что разбойники», признавая, что проклял не Белую армию, «а тех отступников Белого дела, которые запятнали белые знамена грабежом и насилием». Стремясь по мере возможности всю жизнь служить Правде, Шульгин позднее был вынужден также признать: «Красные, начав почти что разбойниками, с некоторого времени стремятся к святости…»

Чем же было вызвано столь резкое изменение отношения эмигрантских кругов к автору «Трех столиц» — от восхищения до насмешки?

Дело в том, что в конце апреля (напомним, что книга появилась только в январе того же 1927 года) стало известно: Шульгин, тщательно стремившийся, по его словам, избегать «лап ОГПУ», с самого первого шага вручил свою жизнь и судьбу… в руки пресловутой Лубянки.

А началась эта поистине детективная история более чем за год до описываемых в книге событий.

Летом 1925 года в берлинской квартире генерала Алексея Александровича фон Лампе, являвшегося представителем бывшего командующего Добровольческой армией юга России генерала Врангеля, в присутствии генерала Евгения Константиновича Климовича, бывшего начальника Московского охранного отделения, заведующего Особым отделом и даже директора Департамента полиции, а впоследствии и начальника контрразведки Добровольческой армии, а также бывшего сенатора Николая Николаевича Чебышева и, наконец, самого Василия Витальевича Шульгина произошла долгожданная встреча с представителем нелегально действующей в Советской России антибольшевистской организации.

Гостя, мужчину лет пятидесяти, с золотым пенсне на носу, с внешностью и манерами большого петербургского чиновника, представил сам хозяин квартиры: «Знакомьтесь, господа: Фёдоров Александр Александрович».

На самом деле это был агент Иностранного отдела ОГПУ Александр Александрович Якушев, ключевая фигура чекистской операции «Трест», ставшей с 1925 года головной разработкой ОГПУ. Шульгину он показался «интеллигентным, смелым, энергичным, весьма информированным о внутреннем положении России и полным веры в ее национальное возрождение». К слову сказать, теплые дружеские чувства к Якушеву Шульгин, несмотря ни на что, сохранил на всю жизнь, а умер он во Владимире в 1976 году в возрасте девяноста восьми лет.

«Россия, господа, — обратился Фёдоров-Якушев к присутствующим, — несмотря на большевистский гнет, не умерла. Она борется с коммунизмом и в конечном счете изживет его…»

В этот и последующие годы лже-Фёдоров и другие посланцы МОЦРа в Париже, Берлине, Таллине, Варшаве и других европейских столицах неоднократно встречались с бывшим послом России во Франции В. А. Маклаковым и великими князьями Николаем Николаевичем и Дмитрием Павловичем, а также с многочисленными представителями иностранных разведок и руководителями белой эмиграции, в том числе созданного Врангелем Русского общевоинского союза (РОВС): генералами Кутеповым, Миллером, фон Лампе, Климовичем и другими. Но это, однако, совсем другая история, не имеющая отношения к судьбе Шульгина.

Гость упрекал собравшихся на квартире фон Лампе в бездеятельности (в чем они и сами упрекали друг друга), выступал против террора (как и каждый из присутствовавших на той встрече, хотя другие эмигранты, входившие в Союз русских террористов Кутепова, и стремились к кровопролитию), ратовал за возрождение Российской империи, правда, не очень представлял, как это можно осуществить.

Шульгину запали в сердце его слова: «Если, господа, кому-нибудь из вас угодно было бы лично посмотреть, что делается в России, и проверить мои слова насчет того, что она живет, несмотря ни на что, то — милости просим. Разумеется, мы не можем гарантировать абсолютной безопасности, но достаточно сильны, чтобы гарантировать безопасность относительную…»

По каналам «Треста» в Россию действительно уходили эмиссары, в частности, племянница генерала Кутепова Мария Владиславовна Захарченко-Шульц, неоднократно пересекавшая границу и благополучно возвращавшаяся в Париж и Берлин; проследовали по нему также личный друг военного министра Великобритании лейтенант Сидней Рейли и известный террорист Борис Савинков, шокировавший эмиграцию своим отрытым письмом «Почему я признал Советскую власть?».

Ходатаем за Шульгина перед МОЦР выступал сам Евгений Константинович Климович, ведавший в РОВСе всей разведывательной работой в России.

Провожать его на вокзал в маленьком сербском городке в сентябре 1925 года (на подготовку перехода границы потребовалось четыре месяца) пришла вся русская колония, включая самого генерала Врангеля — таков был эмигрантский обычай. Согласно официальной версии, Шульгин отправлялся в Польшу, в свое бывшее имение.

На перроне его напутствовал Климович: «Я Якушеву верю, иначе не стал бы вам помогать. Но не до конца…» Генерал понизил голос и попросил Шульгина поподробнее разузнать о «Тресте» («Трест» — это псевдоним, присвоенный в Париже и Берлине действовавшему в России МОЦРу).

Не только частный интерес, но и желание своими глазами увидеть членов этой организации и понять механизм ее деятельности подвигли Шульгина, который служил Белому делу не за страх, а за совесть (и, между прочим, имел солидный опыт разведывательной работы), на опасное путешествие в Россию.

Из Варшавы Шульгина вел (точнее — вез) член «Треста» и сотрудник ОГПУ Ланский. А пересечь границу свежеиспеченному советскому ответственному работнику И. К. Шварцу (в «Трех столицах» — Эдуард Эмильевич Шмитт) помог сотрудник ОГПУ Михаил Иванович Криницкий (выведенный в книге под псевдонимом Иван Иванович). Во время поездок в Киев и Москву Шульгина сопровождал Сергей Владимирович Дорожинский (Антон Антонович): «Тонкое сухое лицо в пенсне, которое блеснуло, как монокль… Он был бы на месте где-нибудь в дипломатическом корпусе».

Дорожинский, бывший товарищ прокурора Киевского окружного суда, помнил Шульгина еще по Киевскому университету, где последний верховодил «правыми» студентами выпускного курса.

Четвертого января 1926 года на Киевском вокзале Москвы Шульгина встречал Шатской, бывший жандармский полковник (по утверждению белоэмигрантской печати), ставший сотрудником ОГПУ. Он выведен в книге под именем Петра Яковлевича.

В основе описанного Шульгиным в «Трех столицах» разговора с неизвестным «главой контрабандистов», изложившим ему политическое кредо своей организации «приспособившихся к новой власти», лежат беседы автора с Якушевым.

При первой из них, 13 января, присутствовал генерал Потапов. Интересно, что в Красной армии к концу Гражданской войны служили 1400 генералов и офицеров Генерального штаба императорской армии, в том числе 13 полных генералов, 30 генерал-лейтенантов и 113 генерал-майоров.

По заданию Якушева Антон Антонович (Дорожинский) познакомил Шульгина с Петром Яковлевичем — Василием Степановичем Радкевичем, третьим мужем Марии Владиславовны Захарченко-Шульц (Прасковьи Мироновны). Бывшая ответственным секретарем «Треста» Захарченко-Шульц долгими зимними вечерами на даче в Лосиноостровской рассказывала Шульгину о своих трудных нелегальных путешествиях в Россию и о деятельности МОЦРа.

Она призналась ему: «Я старею (тогда ей было около тридцати лет). Чувствую, что это последние мои силы. В „Трест“ я вложила все, и если это оборвется — я жить не буду».

В Москве Якушев дал посланцу РОВСа Шульгину несколько деликатных поручений. Во-первых, ему следовало попытаться изменить точку зрения Врангеля, по сведениям чекистов, не вполне доверявшего «Тресту». «Должен сказать, — признавал в 1927 году, уже после разоблачения „Треста“, Шульгин, — что я с величайшим удовольствием и даже, можно сказать, с энтузиазмом принял это поручение».

Вот что с подачи начальника ИНО ОГПУ ему надлежало внушить генералу Врангелю: «„Трест“ обладает достаточными силами, чтобы сбросить Советскую власть. Но он готовит следующий день, то есть первый день после победы, потребующий сознательного созидательного действия. И вряд ли удастся удержать захваченную власть, погубив лучшие свои силы в уличном бою… Время работает на нас. И рисковать в нашем положении нельзя. Надо бить наверняка. А для этого надо ждать и уметь вовремя воспользоваться благоприятными обстоятельствами».

Шульгин не скрывал, что был в совершеннейшем восторге от мнимых контрабандистов и одновременно огорчен тем, что Врангель его чувствами не воспламенился и «контрабандистами» не заинтересовался.

Было у Якушева для Шульгина и еще одно поручение. Между ними тогда состоялся такой диалог.

— Мы хотели бы, — сказал Якушев, — чтобы вы, благополучно вернувшись, написали книгу, такую же талантливую, как «Дни» и «1920-й год». Мы все поклонники вашего литературного таланта. Эмиграция должна знать, что, несмотря на большевиков, Россия жива и не собирается помирать.

— Как я могу быть уверенным, что мои рассказы не подведут вас? — заколебался Шульгин. Но потом сдался: — Я исполню ваше желание, но только под одним условием.

— Именно?

— Можете ли вы устроить так, чтобы вся моя рукопись предварительно побывала у вас и чтобы вы вычеркнули из нее все, что представляет опасность?

Подумав, Якушев ответил:

— Это возможно.

И действительно: рукопись Шульгина побывала в Москве, на Лубянке, и вернулась к автору в Париж. «В ней, — вспоминал Шульгин, — Якушев вычеркнул только две строки».

Описывая в «Трех столицах» эпоху НЭПа, Шульгин уверял, что Россия вовсю наливается соками жизни. Его друг Чебышев 26 октября 1926 года записал в дневнике: «Странно! Или я чудовищно ошибаюсь в моих предположениях, или Кутепов, Гучков, Шульгин — жертва чудовищной провокации».

На протяжении всего 1926 года Шульгин поддерживал конспиративную переписку с Якушевым. И, на наш взгляд, удивляться тут нечему.

Ведь законспирированный чекист Якушев был кумиром Захарченко-Шульц, посланной в Россию специальным эмиссаром генерала Кутепова (ее вместе с Якушевым генерал лично провожал в Париже). И если Кутепов требовал «постановки террористической борьбы» в России, то Якушев ратовал за сдержанность и осторожность, называл террор «вредной отсебятиной», призывал «сдержать зуд бросать бомбы». И Шульгин, к которому Мария Владиславовна обратилась за советом, поддержал Якушева.

Чтобы «реабилитировать» Шульгина, приведем и такие факты: в ноябре 1926 года Якушев вместе с Захарченко-Шульц в Ревеле (ныне Таллин) провел переговоры с руководством эстонской разведки. В декабре в Париже Якушев встретися с великим князем Николаем Николаевичем, от которого получил его очередное «воззвание» к Красной армии, а также с Кутеповым. Кстати, последний вместе со всем РОВСом полностью находился под контролем ОГПУ: его штаб-квартира в Париже размещалась на втором этаже особняка, любезно предоставленного мужем известной певицы Надежды Плевицкой. Оба они были ценными агентами ОГПУ в Париже.

И вот в конце апреля 1927 года в русской церкви на рю Дарю к Шульгину бросился один из офицеров: «Василий Витальевич, катастрофа! Вы уже знаете об Опперпуте? (Опперпут был еще одной из ключевых фигур „Треста“. — О. X.) Вас просит зайти генерал Кутепов».

Кутепов сообщил Шульгину, что получил две телеграммы: из Финляндии от Захарченко и из Вильно от ее мужа. Обе сообщали, что «Трест» — колоссальная мистификация чекистов.

Девятого июля Врангель писал: «Разгром ряда организаций в России и появившиеся на страницах зарубежной печати разоблачения известного провокатора Опперпута — Стауница — Касаткина вскрывают в полной мере весь крах трехлетней работы А. П. Кутепова. А. П. попал всецело в руки советских Азефов, явившись невольным пособником излавливания именем Великого князя (Николая Николаевича. — О. X.) внутри России врагов Советской власти».

Сама же Захарченко-Шульц признавала, что «чекисты обманули всех — эмиграцию, англичан, поляков, эстонцев».

Стремясь соблюсти лицо и отомстить чекистам, Кутепов направляет в Россию тридцать террористов во главе со своей племянницей. Но планировавшаяся серия терактов была сорвана: часть террористов арестовали, а некоторые смогли вернуться за границу. Опперпут и Захарченко-Шульц были убиты в перестрелке 18 июня 1927 года.

Восьмого октября в газете «Иллюстрированная Россия» известный разоблачитель секретных операций российского Департамента полиции Владимир Бурцев опубликовал статью «В сетях ГПУ», в которой рассказал о заграничных поездках Якушева и Опперпута, ловко втершихся в доверие к эмигрантам, о «человеке необычной смелости» В. В. Шульгине, которому устроили нелегальные поиски сына под непосредственным руководством ОГПУ и даже попросили его написать книгу воспоминаний об этой поездке и отредактировали ее.

Это было тяжелым ударом: репутация Шульгина была подорвана, и достоверность описываемого в «Трех столицах» оказалась под большим сомнением.

Несколько позже Шульгин опубликовал также послесловие к этой книге, где, в частности, писал: «Якушев знал приблизительно мое настроение. Я не скрывал, что считаю погромное разрешение еврейского вопроса великим бедствием для России со многих точек зрения, а также разделял его точку зрения, что террор надо применять с умом. Кроме того, было совершенно ясно, что возрождающаяся, несмотря на большевиков, Россия, произвела на меня сильное впечатление и это не может не отразиться на том, что я пишу…»

В начале 1945 года Шульгин был арестован в Югославии. Когда на допросе полковник СМЕРШ спросил Шульгина, почему он с 1927 года отошел от участия в политической жизни, тот ответил:«„Трест“ был разъяснен как политическая провокация. Значит, меня обманули, как ребенка. Дети не должны заниматься политикой».

И хотя сегодня, быть может, и не слишком актуально звучат слова Шульгина «Мы, монархисты, мечтали о сильной России, коммунисты ее создали», однако самому Шульгину на протяжении его долгой жизни приходилось убедиться в этом не раз.

После освобождения в 1956 году из владимирской тюрьмы Шульгину все же пришлось вернуться в большую политику. Он написал «Письма русским эмигрантам», а в 1965 году снялся в документальном фильме «Перед судом истории». Фильм этот, незаслуженно забытый, запечатлел для потомков одного из последних из идеологов Белого дела, признавшего свое историческое поражение.

Правопреемником ОГПУ в области обеспечения государственной безопасности стал Народный комиссариат внутренних дел (НКВД) СССР.

Одиннадцатого июля 1934 года газета «Известия» опубликовала постановление ЦИК СССР, в котором, в частности, говорилось:

«1. Образовать общесоюзный Народный комиссариат внутренних дел со включением в его состав Объединенного государственного политического управления (ОГПУ).

2. На Народный комиссариат внутренних дел возложить:

а) обеспечение революционного порядка и государственной безопасности;

б) охрану общественной (социалистической) собственности;

в) запись актов гражданского состояния (запись рождений, смертей, бракосочетаний и разводов);

г) пограничную охрану.

3. В составе НКВД образовать следующие управления:

а) Главное управление государственной безопасности;

б) Главное управление рабоче-крестьянской милиции;

в) Главное управление пограничной и внутренней охраны;

г) Главное управление исправительно-трудовых лагерей и трудовых поселений;

е) Отдел актов гражданского состояния;

ж) Административно-хозяйственное управление.

4…В автономных республиках, краях и областях организовать управления Народного комиссариата внутренних дел союзных республик…

6. Народному комиссариату внутренних дел Союза ССР и его местным органам дела по расследуемым ими преступлениям по окончании следствия направлять в судебные органы по подсудности в установленном законом порядке…

8. При Народном комиссаре внутренних дел Союза ССР организовать Особое совещание, которому на основе Положения о нем предоставить право применять в административном порядке высылку, ссылку, заключение в исправительно-трудовые лагери на срок до 5 лет и высылку за пределы Союза ССР…»

Как видим, этот документ уже содержал противоречия в требованиях статей 6 и 8. Статья 8 также входила в явное противоречие с постановлением ЦИК «О рассмотрении дел о преступлениях, расследуемых НКВД СССР и его местными органами» от 10 июля того же года: оно устанавливало подсудность дел о преступлениях государственных (контрреволюционных) и против порядка управления.

А после принятия 5 декабря 1936 года новой Конституции СССР упомянутый документ вошел в противоречие с ее статьей 102: «Правосудие в СССР осуществляется Верховным Судом СССР, Верховными судами союзных республик, краевыми и областными судами, судами автономных республик и автономных областей, окружными судами, специальными судами СССР, создаваемыми по постановлению Верховного Совета СССР, народными судами».

Первым народным комиссаром (наркомом) внутренних дел СССР стал председатель ОГПУ Генрих Григорьевич Ягода.

В состав Главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД СССР вошли следующие оперативные подразделения.

Особый отдел (ОО) — контрразведка и борьба с вражескими проявлениями в армии и на флоте; 255 сотрудников; начальник М. И. Гай.

Секретно-политический отдел (СПО) — борьба с враждебными политическими партиями и антисоветскими элементами; 196 сотрудников; начальник Г. А. Молчанов.

Экономический отдел (ЭКО) — борьба с диверсиями и вредительством; 225 сотрудников; начальник Л. Г. Миронов.

Иностранный отдел (ИНО) — разведка за границей; 81 сотрудник; начальник А. X. Артузов.

Оперативный отдел (Оперод) — охрана руководителей партии и правительства, обыски, аресты, наружное наблюдение; 293 сотрудника; начальник К. В. Паукер.

Специальный отдел (Спецотдел) — шифровальная работа, обеспечение секретности в ведомствах; 100 сотрудников; начальник Г. И. Бокий.

Транспортный отдел (ТО) — борьба с вредительством и диверсиями на транспорте; 153 сотрудника; начальник В. А. Кишкин.

Учетно-статистический отдел (УСО) — оперативный учет, статистика, архивы; 107 сотрудников; начальник Я. М. Генкин.

Всего в штате центрального аппарата НКВД СССР числилось 8211 оперативных и технических сотрудников.

Нельзя не упомянуть и о том, что структура и функции НКВД неоднократно менялись на основании постановлений СНК СССР. Так, например, 22 ноября 1934 года был образован Одел лесной охраны; 15 июня 1935 года — Главное управление государственной съемки и картографии; 28 января 1936 года — Управление коменданта Московского Кремля; 11 июня 1938 года — Главное архивное управление (ГАУ НКВД), и это еще не всё. Подробно изменения в структуре НКВД и работу различных его подразделений мы рассматривать не будем, остановимся лишь на «советской разведке», как ее стали именовать в тот период.

Всего при образовании штат ГУГБ НКВД насчитывал 1410 сотрудников. Фактическим руководителем его являлся первый заместитель наркома. Официально на эту должность назначались: Я. С. Агранов (с 29 декабря 1936 года), М. П. Фриновский (с 15 апреля 1937 года), Л. П. Берия (с 29 сентября 1938 года), В. Н. Меркулов (с 16 декабря 1938 года)[22].

Уже в начале 1930-х годов в недрах ОГПУ шли сложные и весьма противоречивые процессы. На смену опытным сотрудникам школы Дзержинского, покинувшим по разным причинам органы госбезопасности, приходило молодое пополнение, не только не знавшее в должной мере контрразведывательной работы, но и стремившееся добиваться результатов любой ценой, в том числе используя незаконные методы ведения следствия и прибегая к фабрикации уголовных дел.

Первые тревожные симптомы проявились летом 1931 года, когда в ГПУ Украины были вскрыты факты фальсификаций в процессе проведения операции «Весна», явно умышленно раздутой. Но эта практика получила одобрение Ягоды, хотя и встретила сопротивление со стороны заместителя председателя ОГПУ С. А. Мессинга, начальника Административно-организационного управления И. А. Воронцова и начальника Секретнооперативного управления Я. К. Ольского (все трое впоследствии были репрессированы), а также других руководителей чекистских органов.

Однако на совещании в ЦК ВКП(б) в августе 1931 года Ягоду поддержал Сталин, а по результатам обсуждения было принято решение разогнать «гнилых либералов» в руководстве органов безопасности, чья деятельность якобы вела к «расшатыванию железной чекистской дисциплины и ослаблению бдительности органов ОГПУ».

Вскрытые факты массовых необоснованных репрессий, сопровождавших сплошную коллективизацию, были объявлены «отступлением от правильной судебной политики», а циркуляр Наркомата юстиции предписал прокурорским работникам впредь «бороться против ненужного массового привлечения и огульного применения репрессий».

Получив после образования НКВД всю полноту власти в свои руки, пользовавшийся доверием Сталина Ягода первым делом провел расстановку преданных ему кадров на ключевые посты, а затем принялся насаждать собственные представления о методах чекистской деятельности.

Поскольку никакого положения о НКВД СССР и его органах на местах принято не было, то в правовом отношении деятельность этого наркомата, а также деятельность подчиненных ему подразделений госбезопасности не была урегулирована должным образом. А это создавало предпосылки для произвола, беззакония и злоупотреблений властью, что крайне отрицательно сказалось на деятельности НКВД.

Мало того, после убийства 1 декабря 1934 года первого секретаря Ленинградского обкома ВКП(б) Сергея Мироновича Кирова Президиум ЦИК СССР в тот же день принял постановление «О порядке ведения дел по подготовке или совершению террористических актов». Согласно этому документу устанавливался десятидневный срок ведения следствия по данной категории дел, обвиняемые фактически не имели права на защиту (так как исключалось участие в заседаниях суда адвокатов) и кассационное обжалование приговоров. Аналогичный порядок был распространен 14 сентября 1937 года и на рассмотрение дел о вредительстве, диверсиях и контрабанде. (Эти нормативные акты, как противоречащие Конституции СССР, были отменены только 19 апреля 1956 года.)

И наконец, 5 ноября 1934 года было учреждено Особое совещание (ОСО) при наркоме внутренних дел СССР для рассмотрения конкретных обвинений, что явилось прямым нарушением положений «Основных начал уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик» от 29 октября 1924 года, а также Конституции СССР, предусматривавших отправление правосудия только судом.

Кроме того, приказом наркома от 27 мая 1935 года в НКВД — УНКВД республик, краев и областей были образованы так называемые тройки — органы внесудебной репрессии (в составе начальника органа НКВД, первого секретаря областного, краевого или республиканского комитета ВКП(б) и прокурора), получившие право выносить решения о ссылке, высылке и о заключении в лагеря на срок до 5 лет. Тридцатого июля 1937 года права республиканских, краевых и областных троек НКВД были расширены: они могли приговаривать граждан и к другим мерам наказания, вплоть до высшей. Конечно, далеко не все чекисты мирились с поднимавшимся в стране валом беззакония, о чем еще будет сказано дальше.

Мы проанализировали биографии 571 руководителя НКВД СССР и можем утверждать, что в 1936 году картина была следующая: 80 % их были старше 40 лет; 2/3 сотрудников работали в ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД с 1920-х годов; более половины были, как тогда выражались, непролетарского происхождения; только 14,5 % из них имели высшее образование, почти 50 % — среднее.

Итак, если Ягода запустил маховик беззаконных репрессий, то сменивший его 26 сентября 1936 года на посту наркома внутренних дел секретарь ЦК ВКП(б) по кадрам Николай Иванович Ежов считал своим непосредственным долгом бездумно воплощать в жизнь указания Сталина.

В качестве первоочередной задачи Ежов провозгласил очищение НКВД от «либеральных, колеблющихся элементов», вследствие чего только за первые три месяца его пребывания на этом посту из системы органов безопасности «за принадлежность и связи с контрреволюционерами, троцкистами, правыми, националистами, за предательство и шпионаж» был уволен 1361 сотрудник, из которых 884 были арестованы.

Также был расстрелян ряд действовавших и бывших руководителей ОГПУ и ГУГБ: А. X. Артузов, М. И. Гай, В. А. Кишкин, Л. Г. Миронов, Г. И. Бокий, Г. А. Молчанов, К. В. Паукер, В. А. Балицкий, А. Г. Белобородов, Г. С. Мороз, М. Я. Лацис, И. А. Акулов, С. А. Мессинг, Я. X. Петерс, М. А. Трилиссер, И. С. Уншлихт и другие.

Как подсчитали историки, к началу 1940 года было арестовано 75 % руководящего состава центрального аппарата НКВД СССР, а также республиканских наркоматов и областных управлений внутренних дел.

О масштабах репрессий в самих органах безопасности красноречиво свидетельствуют следующие цифры: с 1 октября 1936 по 1 января 1938 года из 24 500 сотрудников ГУГБ выбыло 5898 человек, или почти четверть его кадрового состава. При этом были арестованы 1373 человека, 153 из них — работники центрального аппарата ГУГБ.

За этот период только в Контрразведывательном отделе центрального аппарата были арестованы 20 начальников отделов и отделений и 26 их заместителей и помощников, то есть практически трижды произошло обновление руководящего состава контрразведки страны.

Теперь не менее 60 % сотрудников контрразведывательных подразделений в Москве и на периферии составляли чекисты нового призыва.

Была полностью нарушена преемственность поколений, утрачены опыт оперативной работы и контрразведывательное мастерство, снизился профессионализм личного состава, что не преминуло сказаться на результатах оперативной деятельности, на чем мы еще остановимся далее.

Многие оперативные работники осуждались за «причастность к заговору в органах НКВД», изобретенному Ежовым. Основанием являлись критика его деятельности и протесты против утверждавшихся методов оперативной и следственной работы. Таким образом, чекисты сами становились жертвами репрессий, при этом ответственность за массовые репрессии впоследствии была возложена Берией непосредственно на сотрудников НКВД, представлялась как результат деятельности врагов народа, пробравшихся в данную структуру.

В коллективах подразделений ГУГБ формировалась атмосфера подозрительности и недоверия, сковывавшая инициативу личного состава, порождавшая стремление перестраховаться, придержать собственное мнение.

Сам факт длительной работы в органах ВЧК — ОГПУ — НКВД становился поводом для арестов: формально предъявлялись обвинения в шпионаже и связи с врагами народа (а также «в осуществлении репрессий по заданию иностранных разведок в целях компрометации линии партии путем расправы с невинными людьми»), однако в действительности чекистов устраняли как нежелательных свидетелей произвола и беззаконий.

Впоследствии Ежов заявлял: «Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил… Кругом меня были враги народа, мои личные враги…» В письме в ЦК ВКП(б) с просьбой об отставке в ноябре 1938 года он дал следующую «самокритичную» оценку своей деятельности на посту наркома: «Вместо того чтобы учитывать, что заговорщикам из НКВД и связанным с ними иностранным разведкам за десяток лет минимум удалось завербовать не только верхушку ЧК, но и среднее звено, а часто и низовых работников, я успокоился на том, что разгромил верхушку и часть наиболее скомпрометированных работников среднего звена. Многие из вновь выдвинутых, как теперь выясняется, также являются шпионами и заговорщиками».

Внутренние репрессии в НКВД приобрели небывалый размах: только в 1934–1939 годах за «контрреволюционные преступления» были расстреляны 21 880 бывших и действовавших сотрудников органов безопасности.

Доклад Ежова на пленуме ЦК ВКП(б), проходившем с 23 февраля по 3 марта 1937 года, назывался «Уроки вредительства, диверсий и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов». Он был призван обосновать получивший официальное признание тезис о «неизбежности обострения классовой борьбы по мере продвижения страны по пути строительства социализма», что дало дополнительный импульс последующим репрессиям и подвело под них «теоретический базис». Впервые этот тезис прозвучал еще на пленуме ЦК ВКП(б) в апреле 1929 года, но в качестве политического лозунга дня он был провозглашен именно в марте 1937-го.

В принятой 3 марта резолюции пленум одобрил мероприятия по организационной перестройке аппарата ГУГБ НКВД и укреплению его новыми кадрами, а также по удалению «разложившихся бюрократов, потерявших всякую большевистскую остроту и бдительность в борьбе с классовым врагом». Пленум потребовал «завершить реорганизацию… аппарата ГУГБ, сделав его подлинно боевым органом, способным обеспечить возложенные на него партией и советским правительством задачи по обеспечению государственной и общественной безопасности в нашей стране».

Оценивая деятельность Ежова на посту наркома, член Политбюро ЦК ВКП(б) А. И. Микоян на торжественном собрании по случаю двадцатой годовщины образования ВЧК подчеркивал: «Товарищ Ежов создал в НКВД замечательный костяк чекистов, советских разведчиков, изгнав чуждых людей, проникших в НКВД и тормозивших его работу. Товарищ Ежов сумел проявить заботу об основном костяке работников НКВД — по-большевистски воспитать их в духе Дзержинского, в духе нашей партии, чтобы еще крепче мобилизовать всю армию чекистов».

А об НКВД в целом было сказано: «Советские разведывательно-карательные органы — один из авангардов нашей партии и нашей революции, поставленный на передовую линию огня для защиты советского народа от всяких и всяческих врагов».

Однако, несмотря на внешний юбилейный антураж, в действительности правительство было не слишком довольно чекистами.

Ведь еще 2 июня 1937 года на расширенном заседании Военного совета Сталин говорил, имея в виду предстоящий судебный процесс по делу военно-фашистского заговора в РККА (делу М. Н. Тухачевского и семи других высших военачальников РККА): «В области разведки мы оказались битыми, как мальчишки. Разведки нет, настоящей разведки. Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем. Наша разведка по линии ГПУ возглавлялась шпионом Гаем».

Чуть ранее, 21 мая 1937 года, на совещании руководящего состава Разведывательного управления РККА Сталин выступил по вопросу совершенствования разведывательной работы и, в частности, подчеркнул:

«Необходимо поставить пропаганду разведки и контрразведки. Издать контрразведывательную литературу, не скрывать ее от читателей. На Западе буржуазия вокруг своих шпионов создает ореол. У нас в стране мало знают разведчиков, они стыдятся своей работы и своего звания, поэтому у нас нет притока новых сил.

Надо популяризировать работу разведки и контрразведки. Пропагандировать разведку — значит привлекать молодежь, талантливых людей, девушек, ученых…

Разведчик — настоящий патриот, герой, деятель своей страны. Надо разъяснять значение разведки и роль разведчика. Дать ряд хороших статей, брошюр. Переработать и издать некоторые хорошие книжки по разведке. Нужно изучать иностранный опыт разведки и богатую технику этого дела…

Необходимо провести грань между социалистической разведкой и буржуазной, между социалистическим и буржуазным разведчиком.

Нам нужна идейная разведка, необходимо определить мораль нашей разведки, например, двойничество нам не подходит. Буржуазные шпионы бесчестны, беспринципны, продажны, их вербуют на страхе, на их пороках, широко используют проституцию.

Наши провалы в большинстве своем происходят из-за отсутствия идейности. Мы, подбирая своих людей, должны основательно прощупать идейность и преданность их. Разведчик принципиальный, идейный, честный и преданный своей Родине…

Надо усиленно готовить разведчиков. Необходимо школ побольше, необходимо количество школ увеличить. Школа не дает готового разведчика. Необходимо иметь два вида разведчиков: один вид — организация разведчиков замкнутая, состоящая из опытных, проверенных, активных разведчиков; другой вид людей, которые находятся в сфере разведки, подготавливаются к работе в разведке исподволь, составляют большую среду вокруг разведки, посылаются за границу. Эти люди изучают страну, осваиваются, совершенствуют свои знания языка, приобретают необходимые навыки, они наблюдают, выполняют исключительно задания, на которых не могут провалиться. После одного-двух лет этих людей вызывают обратно, проверяют, дают дополнительную подготовку, наиболее способных можно будет отправить на активную разведывательную работу. Если из ста человек таких людей можно будет отобрать десять или двадцать, будет хорошо.

…Хорошая разведка может отсрочить войны. Сильная разведка врага и наша немощь — провокация войны».

Теперь нам предстоит вновь вернуться к тяжелым, драматическим страницам истории нашей страны.

Тридцатого июля 1937 года нарком госбезопасности СССР издал приказ № 0447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», которым для каждой области устанавливались лимиты внесудебных решений троек. Приказом также предписывались два вида противоправных решений, принимаемых заочно, без участия защиты и обвинения: по I категории — расстрел, по II — заключение в лагерь на срок от 8 до 10 лет.

Так, для Московской области лимит составлял 5000 внесудебных решений по I категории, 30 000 — по II категории; по Ленинградской области соответственно 4000 и 10 000; по Свердловской — 4000 и 6000. Понятно, что таким образом создавались предпосылки для фальсификации дел, необоснованных репрессий.

Всего этим приказом предоставлялось право репрессировать 268 950 человек (в том числе 75 950 — по I категории). Однако в действительности, вследствие настойчивых «просьб местных руководителей увеличить лимиты», к лету 1938 года количество репрессированных составило 818 тысяч человек, из которых около 436 тысяч было расстреляно…

Сами по себе репрессии были в значительной мере обусловлены борьбой за власть и ее сохранение, облеченной в теоретико-идеологические лозунги «защиты социализма».

В то же время нельзя не сказать и о том, что многие причины репрессий коренились в особенностях существовавших тогда правовых норм, «отцом» которых являлся, как известно, генеральный прокурор СССР А. Я. Вышинский. Мы имеем в виду провозглашенный им принцип достаточности признания заключенным своей вины («Признание — царица доказательств»), упрощенный в ряде случаев процессуальный порядок рассмотрения уголовных дел — без представителей защиты и права на обжалование, а также признание возможности «объективного вменения» ответственности за поступки и «преступления», которые обвиняемыми в действительности не совершались.

Все эти постулаты в совокупности давали прокурорам и судьям, следователям и оперативным работникам госбезопасности основания для вынесения субъективных, волюнтаристских решений о судьбах наших сограждан. Ведь понятие законности тесно взаимосвязано с действующими нормами права и неотделимо от них. Да к тому же высшие должностные лица государства в 1930-1950-е годы, сплошь и рядом выходя далеко за пределы своих компетенции и полномочий, давали многочисленные и разнообразные «санкции» (от допустимости применения мер физического воздействия до применения смертной казни еще до завершения следствия).

Особо отметим, что, несмотря на существовавшую систему вынесения несудебных решений (Судебной коллегией ОГПУ, образованной в 1929 году, Особыми совещаниями при наркомах внутренних дел, а также тройками) в 1920-1950-е годы большинство приговоров по «контрреволюционным преступлениям» все же выносилось судами, при участии государственных обвинителей (прокуроров), в процессуальных рамках и на основе существовавших тогда правовых норм.

Таким образом, абсолютно необоснованным, на наш взгляд, является возложение вины за репрессии в те годы исключительно на органы государственной безопасности, поскольку они являлись лишь одной из составных частей механизма государственного управления, посредником и соисполнителем воли законодателя, выраженной в форме закона.

Принятое 17 ноября 1938 года совместное постановление ЦК ВКП(б) и Совета народных комиссаров СССР «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия» перекладывало ответственность за массовые репрессии с их вдохновителей и организаторов на исполнителей. В нем, в частности, говорилось: «Работники НКВД совершенно забросили агентурно-осведомительную работу, предпочитая действовать более упрощенным способом, путем практики массовых арестов, не заботясь при этом о полноте и высоком качестве расследования… отвыкли от кропотливой, систематической агентурно-осведомительной работы…

Органы прокуратуры со своей стороны не принимают необходимых мер к устранению этих недостатков, сводя, как правило, свое участие в расследовании к простой регистрации и штампованию следственных материалов… не только не устраняют нарушений революционной законности, но фактически узаконивают эти нарушения.

Все эти отмеченные в работе органов НКВД и прокуратуры совершенно нетерпимые недостатки были возможны только потому, что пробравшиеся в органы… враги народа всячески пытались оторвать органы НКВД и прокуратуры от партийных органов, уйти от партийного контроля и руководства, а тем самым облегчить себе и своим сообщникам возможность продолжения своей антисоветской подрывной деятельности. Они сознательно извращали советские законы, совершали подлоги, фальсифицировали следственные дела».

Однако о том, что в реальности всё было далеко не так, свидетельствует следующая шифротелеграмма, направленная ЦК ВКП(б) 10 января 1939 года секретарям обкомов и крайкомов, в ЦК компартий республик СССР, а также наркомам и начальникам управлений НКВД: «…ЦК ВКП(б) разъясняет, что применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)… Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата и притом применяют его в самых разнообразных формах. Спрашивается: почему социалистическая разведка должна быть более гуманна в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников? ЦК ВКП(б) считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружившихся врагов народа как совершенно правильный и целесообразный метод».

Назначенный 25 ноября 1938 года наркомом внутренних дел Берия должен был исправить наиболее вопиющие преступления и ошибки своего предшественника. При нем были осуществлены первые реабилитации невинно осужденных лиц. В то же время «за допущенные ошибки и нарушения законности» были приговорены к высшей мере наказания бывший нарком Ежов и его заместители Агранов, Фриновский, Берман, Прокофьев, Жуковский, Заковский.

На XVIII съезде ВКП(б) в марте 1939 года массовые репрессии и разного рода чистки были подвергнуты критике.

В решениях этого съезда имелся также пункт относительно того, что основные усилия социалистической разведки, как тогда именовали органы госбезопасности, должны быть направлены не внутрь страны, а на борьбу с иностранными спецслужбами.

В конце 1980-х — начале 1990-х годов в СМИ получил распространение тезис о том, что-де в Советском Союзе в предвоенные годы искусственно раздувалась шпиономания, насаждалась психология «осажденной крепости».

Однако сторонники данного подхода, на наш взгляд, упускают из виду объективные процессы, имевшие место на Европейском континенте в годы, предшествовавшие началу Второй мировой и Великой Отечественной войн.

Тем более, что уже тогда начал явственно ощущаться «процесс глобализации», то есть усиления взаимосвязи и взаимовлияния государств в системе международных отношений.

В предисловии к опубликованной в Париже за полтора года до начала Второй мировой войны книге Луи Ривьера «Центр германской секретной службы в Мадриде в 1914–1918 годах» генерал Максим Вейган, бывший в то время вице-президентом Высшего военного совета Франции, пророчески писал: «Вероятно, никогда еще столько не говорили о войне, как теперь. В разговорах все сходятся на том, что если бич войны снова поразит Европу, то на этот раз война будет всеобъемлющей (тотальной). Это значит, что в борьбе будут участвовать не только люди, способные носить оружие, но будут мобилизованы и все ресурсы нации, в то время как авиация поставит самые отдаленные районы под угрозу разрушения и смерти». (Концепция «тотальной войны» впервые была сформулирована в 1935 году в одноименной книге бывшего заместителя начальника Генерального штаба Германии Эриха Людендорфа.)

«Наряду с открытым нападением на врага, — продолжал Вейган, — в широких масштабах развернется и так называемая „другая война“ — война секретная и также всеобъемлющая, в задачу которой войдут деморализация противника, восстановление против него широкого общественного мнения (пропаганда), стремление узнать его планы и намерения (шпионаж), препятствование снабжению (диверсии в тылу)…»

Генерал Вейган хорошо знал предмет, о котором говорил, поскольку до этого в течение пяти лет возглавлял французский Генеральный штаб, которому подчинялось знаменитое Второе бюро — военная разведка Франции. А в описываемый период он лично вел переговоры с турецкими властями и представителями кавказской белоэмиграции об организации разведывательно-подрывной работы на территории СССР.

Давая общую оценку работы Ривьера, генерал Вейган достаточно прозорливо отмечал, что «подобные книги, разъясняя факты минувшего, дают читателю возможность до некоторой степени проникнуть в тайны будущего».

Разумеется, угроза шпионажа со стороны иностранных спецслужб существовала в те времена вполне реально. А на предпринимавшиеся в связи с этим меры по повышению бдительности населения не могли не влиять политические выступления и директивы Сталина. Особенно его заключительное слово на мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года. Тогда вождь призвал «помнить и никогда не забывать, что, пока есть капиталистическое окружение, будут и вредители, диверсанты, шпионы, террористы, засылаемые в тыл Советского Союза разведывательными органами иностранных государств, помнить об этом и вести борьбу с теми товарищами, которые недооценивают значения факта капиталистического окружения, которые недооценивают силы и значения вредительства».

Эта установка Верховного главнокомандующего объясняет последовавшую вскоре весьма широкую публикацию в СССР переводных работ иностранных авторов о роли разведки в мировой войне, а также их последующие переиздания в 1942–1944 годах.

Однако подобное политико-конъюнктурное отношение к работам зарубежных авторов отнюдь не умаляет значения содержащихся в них объективных выводов и суждений о роли спецслужб в мирное и военное время. Тем более, что многие из них нашли свое подтверждение в совместной борьбе стран антигитлеровской коалиции с фашизмом в годы Второй мировой войны.

В связи с явным осложнением международной обстановки, особенно в Европе, ростом внешней угрозы безопасности страны и существенным возрастанием объема разведывательных задач, к 1939 году был значительно увеличен штат 5-го (разведывательного) отдела ГУГБ НКВД СССР, в котором теперь трудились 225 штатных и 8664 нештатных сотрудника. Более подробно об итогах деятельности внешней разведки НКВД мы расскажем далее.

Возвращаясь к реорганизациям органов госбезопасности в предвоенные годы, следует отметить, что к январю 1940 года штат центрального аппарата ГУГБ НКВД СССР, с учетом Главного экономического и Транспортного управлений, Следственной части и некоторых других подразделений, составлял 2689 официальных и 11637 негласных сотрудников.

Рассказывая о деятельности органов госбезопасности СССР, нельзя не упомянуть о трагических и героических страницах борьбы чекистов против украинских националистов. Тема эта особо актуальна сегодня, в связи с принятием 9 апреля 2015 года Верховной радой Украины закона «О правовом статусе и чествовании памяти участников борьбы за независимость Украины в XX веке», согласно которому участники ОУН и УПА объявляются «борцами за независимость».

Четырнадцатого октября 2009 года в официальном поздравлении по случаю 65-й годовщины образования так называемой Украинской повстанческой армии (УПА) президент Украины В. А. Ющенко, призывая «возрождать историческую правду», потребовал «очистить от десятилетних наслоений фальсификаций наше прошлое, воздать должное бойцам УПА как доблестным защитникам Отечества», на примере которых «следует воспитывать новые поколения украинских патриотов».

Так события прошлого вновь становятся предметом политико-идеологических споров и борьбы, причем не только в Украине.

Обратимся к истории. В сентябре 1939 года в состав Украинской Советской Социалистической Республики (УССР) были включены пять западных областей, ранее, по условиям Сен-Жерменского договора, подписанного 10 сентября 1919 года, входившие в состав Польши: Львовская, Станиславская[23], Тарнопольская[24], Волынская и Ровенская. Общая численность населения этих областей составляла около 8 миллионов человек. В большинстве своем это были украинцы, традиционно проживавшие в окружении представителей других национальностей — поляков (вторая по численности группа в данном регионе), венгров, словаков. Именно на Западной Украине, в силу сложившихся социально-исторических условий, проживало и подавляющее большинство тех, кто сочувствовал идеологии и программе «национального освобождения» ультраправой Организации украинских националистов (ОУН). Организация эта была создана покинувшими родину после завершения Гражданской войны украинцами, обосновавшимися в Европе. Штаб-квартира ОУН — Центральный провод — находилась с конца 1920-х годов в Берлине.

Следует отметить, что в Польше жители Западной Украины считались людьми второго сорта, которым предстояло ополячивание, вследствие чего подавлялись все проявления их национальной самоидентификации. Но как известно, любое действие рождает противодействие: политика ополячивания встречала сильнейшее, вплоть до массовых беспорядков и террористических актов, сопротивление со стороны украинцев, опиравшихся на помощь сначала берлинского Центрального провода ОУН и других эмигрантских организаций, а с 1936 года — и на помощь германской военной разведки (абвера), приступившей к разработке планов по захвату Польши и других европейских государств.

С начала 1930-х годов на территории Польши были созданы и подпольно действовали краевые проводы (районные центры) ОУН; наиболее многочисленные и влиятельные из них находились в Кракове и Львове.

При этом антипольски настроенные националисты закономерно рассматривались абвером как пятая колонна, призванная дезорганизовать тылы подвергшейся агрессии страны. Руководители же ОУН искренне рассчитывали на «ответную благодарность» со стороны оккупантов, наивно полагая, что им будет дозволено «создать украинскую державу».

С 15 сентября 1938-го по 15 марта 1939-го года оуновцами было совершено 47 актов саботажа и около 100 терактов, в результате чего погибли 63 человека (в том числе 36 украинцев, обвиненных в сотрудничестве с польскими властями).

К сентябрю 1939 года, то есть к моменту нападения Германии на Польшу, вооруженные формирования ОУН имели свыше 7 тысяч бойцов, после начала фашистской агрессии принимавших активное участие в диверсионно-разведывательной деятельности на Львовщине.

Вышедший из подполья после оккупации Польши вермахтом Краковский провод ОУН (также именовавшийся Краковской краевой экзекутивой), имел в своем составе: воинский отдел (его возглавлял С. А. Бандера, тот самый украинский националист и коллаборационист, идеолог террора против оппонентов, который 20 января 2010 года указом президента Ющенко был отмечен званием Героя Украины), отдел пропаганды (М. К. Лебедь, псевдоним — Максим Рубан), культурно-просветительский отдел, а также бюро регистрации, бюро помощи беженцам и другие подразделения.

Помимо этого в Кракове действовали — исключительно с разрешения и под контролем абвера — три «военные школы»: курсы по военной подготовке младшего, среднего и старшего «офицерского состава украинской национальной армии». Их выпускники направлялись на комплектование диверсионно-разведывательных батальонов «Нахтигаль» и «Роланд», снискавших печальную известность проведением карательных акций и экзекуций гражданского населения, в том числе после захвата Львова. Непосредственно деятельность украинских националистов направлялась и контролировалась агентом абвера по кличке Консул-1 (А. А. Мельник, до апреля 1940 года возглавлял Центральный провод ОУН), а также С. Бандерой (поддерживал связь с руководителем 2-го отдела абвера Э. Штольце через связника Консул-2).

Руководитель мобилизационного отдела Краковской экзекутивы А. А. Луцкий на допросах в августе 1945 года показал, что 1 сентября 1939 года в первом эшелоне агрессора на территорию Польши вступил сформированный ОУН легион, члены которого впоследствии были направлены в различные немецкие разведшколы. Также он свидетельствовал: «Работая до марта 1940 года в военной референтуре Центрального провода ОУН, я знал, что военный референт провода полковник Сушко Роман все сведения о Советском Союзе, получаемые от ОУН Западной Украины, за денежное вознаграждение передавал немцам… О сотрудничестве ОУН с немцами говорилось открыто, все националистические кадры ориентировались на то, что, мол, при помощи немцев мы разобьем СССР и создадим так называемую Самостийную Украину… Мне известно, что немцы использовали украинских националистов для шпионской и диверсионной деятельности на советской территории, снабжали их оружием, подготавливали оуновские организации для выступления против Советского Союза в момент нападения Германии.

Весной 1941 года по договоренности Главного провода с немцами в Германии из участников ОУН был сформирован легион имени Евгена Коновальца, который вместе с немецкой армией принял активное участие в боях против Красной армии, а впоследствии под руководством немецких карательных органов вел борьбу с советскими партизанами… Формирование легиона имени Коновальца началось во второй половине марта 1941 года, сразу же после II конгресса ОУН».

Необходимо пояснить, что здесь имеются в виду уже упоминавшиеся батальоны спецназначения абвера «Нахтигаль» и «Роланд», входившие в разведывательно-диверсионный полк «Бранденбург-800».

Вернемся к показаниям Луцкого: «Говорить о том, что легион формируется для предстоящих боев с Красной Армией, в то время нельзя было, поэтому всем, кого направляли в легион, заявляли, что они командируются на военные курсы по подготовке военных специалистов ОУН. Даже мне до начала июня 1941 года Лебедь официально заявлял, что этих людей мы направляем на военные курсы. И лишь в начале июня 1941 года в разговоре немецкий офицер граф Тун мне заявил, что в ближайшем будущем Германия нападет на Советский Союз, после чего мне стало ясно, что сформированный нами легион предназначается для нападения на Советский Союз».

Вернувшийся из Кракова в начале декабря 1940 года агент 5-го отдела НКВД УССР Украинец сообщал, что вскоре после прибытия в польский город Грубешов организационным отделом комитета ОУН ему «была организована встреча с местным руководителем гестапо, который интересовался отношением украинского населения к Советской власти, деятельности оуновской организации и отношением молодежи к работе ОУН».

После завершения «освободительного похода Красной армии» в сентябре 1939 года ближайший к отошедшему к СССР Львову и Западной Украине в целом зарубежный центр ОУН оказался в Кракове. Здесь же был развернут и главный на восточной границе рейха разведывательный орган — абверштелле «Краков». Понятно, что в условиях фашистской оккупации, когда быстро и жестоко подавлялись любые проявления сопротивления, украинские националистические организации, ячейки и группы могли существовать и действовать только с дозволения немецкой военной разведки, заинтересованной в приобретении кадров, пригодных для оперативной работы на сопредельной территории Советского Союза.

Поэтому уже 26 января 1940 года нарком внутренних дел Украины И. А. Серов, направляя в НКВД СССР предложение об укрупнении штатов разведывательных подразделений управлений НКВД Украинской ССР в западных областях, отмечал: «По имеющимся у нас агентурно-следственным материалам, находящиеся за границей активные деятели контрреволюционных формирований (ОУН, УНДО[25], ФНЕ[26], троцкисты и другие) начинают активизировать свою деятельность против нас. Для своих контрреволюционных целей они используют оставшихся в областях Западной Украины участников этих контрреволюционных формирований».

Десятого марта 1940 года Краковский провод ОУН организует повстанческий штаб для подготовки вооруженного восстания на Западной Украине.

Нас удивляет, что вплоть до настоящего времени, даже на фоне жарких дискуссий по поводу Пакта Молотова — Риббентропа, истоков и причин начала Второй мировой и Великой Отечественной войн, парадоксальным образом никем не упоминался столь важный исторический документ, как Единый генеральный план повстанческого штаба ОУН. Он был разработан еще в марте 1940 года, но уже в сентябре его содержание стало известно украинским чекистам: копия плана была изъята у арестованного во Львове курьера Т. Мельника, чем и объясняется последующая активизация борьбы с украинскими националистами.

Руководитель Тарнопольской областной организации ОУН К. Вальчик на допросе показал, что директивы по выполнению «плана подготовки восстания» получил уже в июне 1940 года. Позднее НКГБ Украинской ССР были получены данные о подготовке ОУН вооруженного восстания на территории Советской Украины в период между 20 апреля и 1 мая 1941 года.

Такова краткая предыстория документа, фрагменты которого приводятся ниже (стилистика оригинала сохранена). Итак…

«Единый генеральный план повстанческого штаба ОУН

Украина накануне вооруженного восстания. Еще миг, и миллионы людей Украины возьмут оружие, чтобы уничтожить врага и создать свое украинское государство… В такой момент необходимо, чтобы на Украине действовала украинская политическая, организованная, националистическая сила, которая возглавила бы назревающее вооруженное восстание и повела бы народ к победе. Эта сила у нас уже есть — это ОУН.

Она действует, организовывает украинские массы, выводит их на борьбу. Она подготавливает военные и государственные кадры, она является центром и рулем всего украинского движения. Еще миг, и выйдет она из подземелья, чтобы наявно возглавить народ в его уже вооруженной борьбе… Сегодня Украина снова накануне восстания, снова идет подготовка, чтобы сплоченно и умело ударить по врагу.

Наша основная задача теперь:

а) укрепить и расширить нашу организационную, политическую, националистическую силу. Чтобы везде были мы, чтобы везде была крепкая организация нашего движения, которая организовала бы и готовила широкие массы к восстанию;

б) подготовить старшин и подстаршин украинской революционной армии, которые возглавили бы военное восстание;

в) изучить территорию и врага, чтобы знать: где, как и когда ударить;

г) выработать план действий. Такой план (план, способ), которого еще не было и который дал бы нам победу;

д) разложить врага, чтобы он был слаб и не организованный для борьбы, даже для обороны;

е) добыть необходимые способы борьбы (оружие), создать мощную базу нашего отпора и движения вперед;

ж) стянуть на врага все силы света, поставить под оружие против него все внутренние, враждебные ему силы.

Это тяжелое задание, но мы его выполним. За нами уже долгий путь революции. Ряд акций. Теперь вновь готовим великое восстание.

Украинское военное восстание на всех украинских землях, на всех постсоветских территориях, чтобы довести до развала Московскую советскую тюрьму народов…

Народу (широким украинским массам) необходимо дать ясный образ грядущей борьбы, ясный образ построения новой жизни. Желаем не только поднять народ на борьбу, желаем его повести к победе, к закреплению отвоеванных позиций и перестройке их.

Наши ряды должны быть крепкими и дружными своим порывом, своей силой, уничтожающими врага и строящими свою украинскую жизнь. Мы должны быть крепкими идейно и технически.

В борьбе мы должны в первую очередь захватить в свои руки военные пункты и силы (Донбасс, море, молодежь, рабочих, крестьян, армию), должны ударить везде и одновременно, чтобы разбить врага и рассеять его силы.

Должны стать течением, все опрокидывающей силой, какой было когда-то крестьянство, идея Французской революции, а теперь идея и сила национализма, какой у нас была революция Хмельницкого. Чтобы мы всех объединили вокруг себя и всех повели в бой. Чтобы повести народ на борьбу, необходимо прежде всего в огне борьбы переродить его духовно. Первое перерождение нашей подготовки — это борьба за души народа (идейно-политическая, организационная, техническая и военная подготовка). Эту борьбу мы выиграем, широкие массы Украины за нами, за ОУН.

Теперь подготавливаем военное восстание (второе перерождение). В этой работе в первую очередь необходимо обратить внимание на:

1. создание одного революционного центра политического и военного руководства, сверху до низовых ячеек, что утверждало бы единство революционных действий;

2. организацию кадров и их политическое и военное обучение;

3. овладение территориями специально главных вражеских пунктов и участков, овладение которыми решает победу революции;

4. разработку планов действия и организацию главных участков государственно-политического, хозяйственного и технического аппарата;

5. организацию соответствующего организационно-технического аппарата и соответствующих способов революционной борьбы.

Необходимо добиваться того, чтобы ОУН (идеи и люди) стала руководящим ядром подготовки и организации идейных социально-политических и военных сил революции, а также кристаллизующим центром организации и овладения важных участков государственного, профессионального, политического, хозяйственной жизни, воспитания и пропаганды».

Далее, в разделе «Военно-боевая подготовка», говорилось; «Каждое селение (село, город, скопление рабочих, школа), где есть наши люди, должно во время восстания (в первый день) выставить группу украинских солдат…»

Избавим читателя от перечисления излишне подробных инструкций по работе «с персоналом» нелегальных националистических групп. Остановимся лишь на наиболее важных, по нашему мнению, вопросах стратегии и намерений действий ОУН.

«§ 4. Территория

Оперативный (старшина ОУН. — О. X.) на определенную территорию должен выставить в первый день не менее одного батальона… Во время восстания становится территориальным военным комендантом: эвиденция военнообязанных, противовоздушная, газовая оборона, войсковое воспитание молодежи, снаряжение вновь сформированных подразделений, организация новых подразделений и так далее…

Он разрабатывает оперативный план (овладение территорией, разоружение врага), мобилизационный план (сборные пункты, дороги, проходы), организационный план (организация подразделения после уничтожения врага)…

Старшина разведки должен быть интеллигентный человек, не обязательно военный, он имеет:

1. отдел доверенности;

2. отдел летучих;

3. отдел прессы и радио;

4. отдел безопасности.

К 1-му отделу доверенных: в каждом участковом центре (сегодня), в каждом населенном пункте (во время восстания) есть один разведчик, он имеет своих людей везде (комсомол, партия, армия, фабрика), они — глаз и ухо всего, что делает враг.

Ко 2-му отделу — летучих (3–5), они посылаются туда, где нет постоянной разведки или где произошел какой-нибудь случай.

К 3-му отделу — отдел прессы и радио (один) имеет прессу и здание, радио. Отсюда берет известие о враге и его агентуре.

К 4-му — отдел безопасности, это полевая жандармерия, цензура печати. Допрос пленных, полевой суд…

§ 5. Штаб

На каждой территории уже сейчас необходимо создать штаб. Начальник штаба свою работу координирует с каждым старшиной в отдельности и сводит их вместе только в момент восстания. Начальник связи сейчас подчинен руководителю территории и только в момент восстания переходит в подчинение войсковому начальнику штаба. На создание штабов сейчас обратить особо серьезное внимание, так как они должны быть центрами нашего военного движения…»

Надо сказать, что аппетиты и масштабы мышления у краковских «теоретиков национального освобождения» были просто бонапартовские. Так, Главный войсковой штаб включал в себя: главную квартиру начального вождя, штаб сухопутных войск, штабы военно-воздушных и военно-морских сил.

В штате войскового штаба соединения состояло в общей сложности двадцать старшин (отделений): от конницы и водной флотилии до разведки и безопасности, от обозного и снабжения до пропаганды.

«Начальник штаба — обязательно наш человек (не обязательно военный по специальности, но хороший организатор и руководитель по опыту). Он подыскивает себе необходимых специалистов, поддерживает с ними связь с каждым в отдельности, должен пройти хотя бы короткое основное военное обучение и самообучение».

А вот структура и задачи отдела разведки и безопасности штаба соединения:

«1, Контрразведка.

2. (Летающие) специальные подразделения разведки: конные, моторизованные, авиационные, в тылу врага.

3. Отдел прессы и радио.

4. Цензура (письма, материалы про врага).

5. Безопасность (жандармерия, допросы пленных, аресты).

6. Центр псевдодокументов».

Интересен и раздел под названием «Основные задания штабам соединения»:

«В первые же дни обезоружить врага и очистить от него территорию. Далее вокруг себя сосредоточить наибольшее количество вооруженных сил, для улучшения реорганизации и подготовки к дальнейшим наступлениям.

Во главе всех вооруженных сил революционной армии встанет Главный штаб и Министерство обороны Украины, под началом вождя украинских войск…

Технические замечания:…О времени военного выступления узнают групповые (руководители населенных пунктов) непосредственно перед началом восстания (в последнем приказе необходимо указать час). Они в назначенное время собирают людей с оружием и выходят на сборные пункты…»

Краковский провод ОУН, помимо вопросов создания националистического подполья на Украине, расписал также и организацию «новой власти» — вплоть до должностей кассира, начальника паспортного стола, начальника железнодорожных станций, почты и так далее — после победы над неприятелем:

«Все эти намеченные лица — кандидаты должны быть сторонниками самостийности Украины, старших возрастов, не входящими в состав военнообязанных, солидными и честными.

Про задачи, которые их ожидают, можно некоторых уведомить сейчас, а некоторых — в последние дни перед восстанием или в день восстания. Все их фамилии и назначения знает групповой [старшина] и политический руководитель. Один из них, наилучший, намеченный на председателя сельсовета или начальника милиции.

Списки составлять строго воспрещается…

Уездный руководитель — представитель государственной власти в уезде. Все действия на местах должны происходить с его ведома, на нем лежит контроль за развитием и регулированием всей жизни в уезде».

В состав уездной администрации предполагалось включить отделы безопасности, карательно-административный, общественного обеспечения, санитарный и другие.

Вот какие задачи возлагались на первые два:

«Отдел безопасности

а) Ведает цензурой изданий (пресса, книги, афиши, портреты), которые издаются в уезде.

б) Регистрация учреждений, общественных организаций и политических формирований. Ведает разрешением на их существование, издает приказы о закрытии их.

в) Выдает разрешения на постановки пьес, устройство праздников, народных гуляний, манифестаций.

г) Организация борьбы с разложенческими течениями, бандитизмом и т. д„стража, оглашение состояния осады, высылка в карательные лагеря и т. д.

д) Разрешение на ношение оружия, пользование велосипедами, телефонными аппаратами, мотоциклами, радиоаппаратами, киноустановками и т. д.

е) Борьба с преступниками и злодеями.

Карательно-административный отдел

а) Проводит работу судов за административные преступления.

б) Проводит репрессии, конфискации.

в) Административные аресты».

Не менее подробно в Едином генеральном плане повстанческого штаба ОУН описывалась и подготовка к ведению партизанской войны:

«…Если мы будем вести длительную партизанскую войну, то враг будет преследовать нас и население и принуждать нас к самоликвидации…

Партизанское движение должно быть кратковременным, срочным и сильным ударом; должно как можно скорее превратиться в вооруженное всенародное восстание…

В первую очередь надо образовать партизанскую сеть. Самой меньшей партизанской единицей является боёвка (три — пять, до десяти человек). Лучшими являются малые боёвки (пять человек), но подобранные и готовые на все…

Подбираем наших, уже обработанных людей. В первую очередь обращаем внимание на боевое обучение. Но если есть время и возможность, большее внимание обращаем на идейно-политическую обработку. Чтобы люди знали, за что борются…

Надо организовать специальную разведывательную службу. Она должна доставлять партизанам: известия о движении врага, газеты, известия по радио, известия из сел, из митингов, известия со штабов…

Каждый отдел получает свою территорию, где должен оперировать. Возле важных пунктов скопляем большие и лучшие отделы.

Важные пункты — это коммуникационные узлы: Львов, Ковель, Киверцы, Здолбунов, Ровно, Сарны… Военные базы, промышленные пункты (Дрогобыч, Борислав, Запорожье, Луганск, Донбасс)…

Составляем „черные списки“, план выступления в первую ночь…

Вторая часть — это уже само выступление. Оно включает следующие акты: а) первая ночь выступления; б) очистка территории от врага; в) вооруженное восстание…

Выступление может быть уже через месяц, год, два. Мы должны быть готовы. И всегда…

Важным есть выступление первой ночи. Оно решает всё… Удар первой ночи должен быть неожиданным для врага…

В первую ночь надо захватить и уничтожить: все вражеские вооруженные ячейки (станции полиции, НКВД, военные гарнизоны)…

Надо в ту же ночь ликвидировать всех занесенных в „черные списки“, чтобы лишить врага людских резервов (доносчиков, организаторов вражеской диверсии и т. д.).

А также углубить панику.

Выступление в первую ночь должно быть организованным, решительным и сильным. Таким, чтобы пошатнуть основы СССР и вызвать революционную ситуацию в Москве…

О методах борьбы (засады, наступления, овладение городами и т. д.) говорить нечего. Здесь надо развивать инициативу…»

Подчеркнем также, что неоднократное изменение определенных дат начала восстания на Украине осуществлялось исключительно по категорическому требованию абвера, поскольку это выступление непосредственно привязывалось немцами в военно-тактическом плане к началу нападения Германии на Советский Союз.

Вот почему в директиве руководителям областных управлений НКВД УССР от 29 мая 1940 года подчеркивалось:

«Имеющиеся в нашем распоряжении материалы свидетельствуют о том, что закордонное оуновское руководство проводит на нашей территории большую работу по восстановлению организаций ОУН, по превращению таковых в террористические группы, широко использует кадры ОУН, временно отошедшие от работы за последние годы».

Шестого августа народный комиссар внутренних дел Украины Серов докладывал Берии, что в Станиславской области по агентурному делу «Террористы» арестованы 23 участника местной группы:

«…Основной задачей организация ОУН ставила свержение Советской власти путем вооруженного восстания и создания так называемой Самостийной Украины.

Практически контрреволюционная работа была направлена на:

а) создание новых контрреволюционных оуновских групп в селах;

б) совершение террористических актов над местным сельским активом;

в) распространение листовок контрреволюционного националистического характера;

г) противодействие проводимым мероприятиям Советской власти на селе.

Организация в своем составе имела боевую террористическую группу, которая совершала теракты над местным сельским активом…»

По мере разработки выявленных оуновских явок и групп перед НКВД Украины все более четко вырисовывалась обширная картина деятельности националистического подполья.

В тот же день, 6 августа, Серов вновь информировал НКВД СССР: «Основной задачей Краковского центра ОУН в настоящее время является накопление оуновских кадров путем проведения широкой вербовочной работы на территории СССР. Руководство оуновскими комитетами на территории западных областей Украины осуществляется из-за кордона через эмиссаров и курьеров, перебрасываемых проводом ОУН со специальными инструкциями и заданиями… Все украинское население на территории Германии проходит регистрацию.

В формируемую так называемую Украинскую армию объявлен прием в возрасте от 16 до 42 лет. Части „Украинской армии“ расположены в городах Балыгород, Санок, Затрое, Яслове, Красное, Руманив, Иваниче, Пшеварске, Лежайске и других. Носят военную форму, вооружены карабинами и револьверами.

Кроме украинских воинских частей, из украинского населения формируется также полиция. Полицию возглавляет активный украинский националист, петлюровский офицер Охримович».

Одиннадцатого августа 1940 года в Москву был направлен обстоятельный (на семнадцати машинописных страницах) доклад о деятельности ОУН в Германии.

Там отмечалось, что «руководство ОУН, при непосредственном участии и помощи немецкого командования, формирует из украинской националистически настроенной молодежи военизированные отряды и части (так называемые Украинская армия, Украинские легионы и Сичевые стрельцы), вербуя молодежь в Украинские таборы — школы, дружины и курсы, где под руководством немецких офицеров проводится усиленная военная подготовка».

Специальный раздел доклада именовался «Связь ОУН с разведорганами Германии и их деятельность». Приведем несколько выдержек из него:

«…ОУН представляла и представляет собой в настоящее время прежде всего агентуру немецких разведывательных органов.

В целях лучшей постановки ее работы и предостережения от проникновения в ОУН советской агентуры в каждом комитете ОУН имеются офицеры гестапо, которые активно проводят фильтрацию каждого вновь прибывшего украинца с территории бывшей Западной Украины.

В настоящее время шпионско-террористическая и диверсионно-повстанческая работа ОУН приняла особо широкие размеры. Агенты, эмиссары, курьеры и бандиты, перебрасываемые на советскую сторону, как правило, получают задания по сбору шпионских сведений, интересующих немецкую разведку.

В последнее время ОУН в Германии, по заданию немецких разведывательных органов, контактирует свою деятельность против СССР с другими украинскими и русскими белогвардейскими организациями. В частности, такой контакт ОУН налаживает в Берлине с руководителем РНК (Русский национальный комитет)…

Основную социальную базу ОУН в настоящее время за кордоном составляют мелкобуржуазные элементы из среды украинского населения, как-то: кулаки, торговцы, церковники и интеллигенция. Людская база ОУН на территории Германии значительно пополнилась за счет кадров разваливающихся различных украинских националистических партий и организаций.

Основной костяк ОУН, особенно руководящий, как и раньше, составляют активные участники УГА (Украинской галицийской армии), УСС (Украинских сичевых стрельцов), петлюровские офицеры и петлюровская эмиграция…

Краковская экзекутива систематически формирует и перебрасывает в СССР вооруженные бандгруппы для повстанческой, террористической и шпионской работы. Пунктами их формирования являются города Краков и Белзе, где организованы специальные школы по подготовке этих кадров, как из мужчин, так и женского состава…

Контингенты указанных кадров подбираются из числа беглецов из Западной Украины, которые получают задание осесть на длительное время в целях организации всей работы ОУН, поддерживая связь с руководством через курьеров. Для этого контингента, по заданию немецкой разведки, создан специальный аппарат эмиссаров и курьеров.

Наиболее активные из них и зарекомендовавшие себя направляются в офицерскую школу ОУН, где готовятся руководители вооруженных банд.

Немецкие разведорганы, помимо использования в целях разведки оуновских кадров через соответствующие руководящие центры ОУН, привлекают и непосредственно оуновцев для разведработы на советской стороне…

Разработку деятельности ОУН продолжаем…»

В сентябре 1940 года во Львове органами НКВД УССР была ликвидирована нелегальная Львовская краевая экзекутива ОУН, являвшаяся одним из центров по организации проведения националистической работы в новых областях Советской Украины.

Тринадцатого декабря 1940 года перед судом по делу Львовской краевой экзекутивы предстали пятьдесят девять обвиняемых. Главный обвиняемый — Иван Максимов, он же Бард Б. А., 1913 года рождения, до сентября 1939-го руководитель молодежных организаций Львовской экзекутивы. В ноябре нелегально направился в Краков, откуда вернулся 6 января 1940 года, получив от Краковского провода ОУН задание по подготовке вооруженного восстания. После ареста в марте 1940 года членов Львовской экзекутивы перешел на нелегальное положение под фамилией Бард, руководил работой областных и окружных комитетов ОУН. На допросах и в собственноручных показаниях следствию осветил план подготовки восстания, планировавшегося в сентябре 1940 года.

Тогда же перед судом предстал и двадцативосьмилетний Дмитрий Клячкивский, возглавлявший молодежный отдел местного отделения ОУН. Однако ему удалось бежать, и впоследствии Клячкивский стал членом Центрального провода ОУН, а с мая 1943 года — главнокомандующим УПА. Именно он руководил частями УПА во время Волынской резни — массового уничтожения поляков в марте — июле 1943 года, когда погибло около 60 тысяч мирных жителей. Клячкивский был убит украинскими чекистами в ходе операции при попытке его захвата 12 февраля 1945 года.

Девятнадцатого января 1941 года обвиняемые по делу Львовской экзекутивы были приговорены Львовским областным судом к высшей мере. Правда, позднее расстрел был заменен десятью годами лишения свободы.

На основании данных, подтвержденных материалами следствия в отношении арестованных членов Львовской краевой экзекутивы, сотрудниками НКВД Украины 21 декабря 1940 года была проведена вторая операция по аресту активных членов ОУН. Всего было арестованы 576 человек, из них: во Львове — 86, во Львовской области — 285, в Станиславской, Тарнопольской, Дрогобычской и Волынской областях, соответственно — 68,53,47 и 37 человек. В ходе этой операции были убиты 3 оуновца, 2 сотрудника НКВД, а 2 чекиста тяжело ранены.

В директиве наркома госбезопасности УССР П. Я. Мешика от 10 апреля 1941 года начальникам УНКГБ западных областей Украины предписывалось «усилить работу по оуновскому подполью в связи с активизацией им подготовки к вооруженному восстанию против Советской власти… намеченному на период между 20 апреля и 1 мая сего года».

В этом документе отмечалось:

«…Ведя подготовку к вооруженному выступлению, ОУН мобилизует все враждебные нам силы, устанавливает контакт с другими контрреволюционными украинскими и польскими националистическими организациями и остатками антисоветских политпартий.

Исходя из этого, основная задача УНКГБ состоит сейчас в том, чтобы использовать все средства и возможности по вскрытию и ликвидации оуновского подполья, с тем расчетом, чтобы предотвратить попытку вооруженного выступления со стороны ОУН, прекратить ее террористическую деятельность и максимально усилить агентурно-оперативную работу по разложению организации.

ПРЕДЛАГАЮ:

1. Усилить работу по выявлению членов ОУН, находящихся на нелегальном положении, используя для этого агентурные и официальные возможности (агентуру, показания арестованных, свидетелей, аппарат розыска и так далее).

2. Для упорядочения оперативного учета по нелегалам и действенной работе по поимке их все материалы по этому вопросу сосредоточить в СПО УНКГБ.

На каждого нелегала завести дело, в котором сгруппировать материалы, необходимые для успешного розыска: установочные данные, сведения о родственных и организационных связях, местах возможного нахождения, районах действия, фотокарточки и тому подобное.

3. Розыск и изъятие нелегалов возложить на отделения СПО по борьбе с политбандитизмом.

Для этой же работы использовать оперативные бригады НКГБ УССР, командированные мною в УНКГБ.

4. Подготовить имеющиеся агентурные разработки по ОУН к оперативной ликвидации, с расчетом проведения операции в период с 15 по 20 апреля.

5. Операции по нелегалам и ликвидации агентурных разработок обязательно использовать для приобретения ценной агентуры.

6. Аресты руководящего состава ОУН использовать для внедрения и продвижения в руководство организации нашей проверенной агентуры.

7. Имеющиеся материалы, свидетельствующие о складах оружия ОУН, в ближайшее время реализовать, оружие изъять…

О выполнении данных указаний, поступающих сигналах о подготовке восстания и ваших мероприятиях ежедневно доносите специальными записками».

Во исполнение этой директивы начальниками УНКГБ западных областей Украины были направлены соответствующие указания подчиненным им органам. Весьма показательно распоряжение временного начальника УНКГБ по Ровенской области Е. Д. Лосева районным отделениям НКГБ и НКВД от 28 апреля «О работе по оуновскому подполью»:

«Анализ проведенных агентурно-следственных дел по оуновскому подполью свидетельствует о том, что оуновцы, используя националистические чувства отсталой части бедняцкого и середняцкого населения, пытаются оказать на них свое влияние, вербуют их в организацию, уводят в подполье и используют их в целях осуществления вражеских актов.

В результате бедняки, середняки становятся тупым орудием в руках оуновцев, слепо выполняя эти акты.

Практика перевода оуновцев на нелегальное положение уже принимает широкие размеры.

Достаточно указать, что по далеко неполным данным на территории нашей области насчитывается 159 нелегалов.

Кроме того, нелегалы на селе окружили себя так называемыми симпатиками. Эта категория лиц снабжает нелегалов продовольствием, укрывает их в своих квартирах, клунях и так далее.

Имея такую опору, оуновцы, в соответствии с задачами организации, развернули большую практическую работу по расширению состава организации, осуществлению диверсионных и террористических актов…

Изложенное вызывает серьезную тревогу и обязывает работников органов НКГБ и НКВД широко использовать все зависящее от нас, с тем чтобы вернуть скрывавшихся нелегалов из бедняцко-середняцкой среды к мирному труду и усилить работу по выявлению и изъятию актива оуновского подполья.

Мероприятиями на ближайший период времени должны являться следующие.

1. Силами райотделений НКГБ, НКВД и проверенного актива обойти все семьи нелегалов оуновцев и сказать, чтобы их члены семей, ушедшие на нелегальное положение, явились с повинной в соответствующие органы, сдали свое оружие и прекратили борьбу с Советской властью.

2. Объяснить семьям, что за такой поступок, кроме благодарности, им ничего не будет, что им Советская власть дала землю и чтобы они работали в своем хозяйстве.

3. С предварительной нашей санкции практиковать съемку (негласное задержание. — О. X.) оуновцев — бедняков из числа низовки, но не арестовывать их, а на месте в селе или райцентре, не сажая их в камеру, добиться быстрого получения от них сознаний об участии в оуновской организации и сказать им, что нам об этом известно не только по их показаниям, но и по другим данным, но что мы вовсе не намерены наказывать их за это и предложить им честно работать на данной им Советской властью земле, так как они обмануты кулаками.

4. Впредь подвергать аресту только руководящий состав и актив оуновцев. Низовку не арестовывать, так как они в своем большинстве являются бедняками.

5. Начальникам НКГБ и НКВД, на территории которых оперируют нелегалы из состава Областного и Окружного провода ОУН… усилить агентурно-оперативную работу по поимке этих нелегалов, использовав для этой цели родственные и другие близкие связи.

Продумать и составить планы агентурно-оперативных мероприятий, обеспечивающих действительно задержание руководства подполья, и копии выслать в УНКГБ.

6. Через сельсоветы и органы милиции оповестить население о необходимости сдачи в органы НКГБ — НКВД имеющегося на руках оружия.

Предупредить, что в случае добровольной сдачи оружия владельцы его наказываться не будут.

Предупредить также, что в случае обнаружения у кого-либо из жителей огнестрельного оружия без соответствующего разрешения владельцы будут привлечены к ответственности по всей строгости закона.

7. С настоящей директивой ознакомить первых секретарей РК КП (б) У и поставить вопрос об усилении массовой работы на селе, с тем, чтобы разъяснить населению весь вред, причиняемый нелегалами, и добиться такого положения, чтобы бедняцко-середняцкая масса никакого сочувствия и помощи нелегалам оуновцам не оказывала и содействовала в поимке нелегалов при появлении их на территории села.

Для сведения сообщаем, что настоящая директива согласована с обкомом КП(б)У».

В отправленной в середине апреля 1941 года докладной записке секретарю ЦК КП (б) Украины Н. С. Хрущёву, где содержались предложения по ликвидации базы ОУН в западных областях Украины, Мешик подчеркивал:

«Известно, что при ведении войны немцы практикуют предательский маневр: взрыв в тылу воюющей стороны (пятая колонна в Испании, измена хорватов в Югославии).

Материалы, добытые в процессе агентурной разработки и следствия по делам участников ОУН, в том числе воззвания и листовки организации, свидетельствуют о том, что во время войны Германии с СССР роль пятой колонны немцев будет выполнять ОУН.

Эта пятая колонна может представить собой серьезную силу, так как она хорошо вооружена и пополняет свои склады путем переброски оружия из Германии.

Так называемый революционный провод ОУН, руководимый Степаном Бандерой, не дожидаясь войны, уже сейчас организовывает активное противодействие мероприятиям Советской власти и всячески терроризирует население западных областей Украины…

Изложенное выше вынуждает, наряду с проводимой операцией по изъятию нелегалов и актива ОУН, поставить вопрос о ликвидации базы ОУН — семей нелегалов, кулачества и семей репрессированных…»

Решение по этому вопросу в форме постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об изъятии контрреволюционных организаций в западных областях УССР» было принято 14 мая 1941 года.

В обзоре 3-го управления НКГБ СССР об антисоветских проявлениях и важнейших происшествиях в СССР в апреле 1941 года отмечалось:

«В апреле было зарегистрировано: террористических актов — 47; бандитских проявлений оуновцев-нелегалов — 21; выпуск анонимных антисоветских документов — 417.

Преобладающее большинство активных антисоветских проявлений, как и в марте, имело место в западных областях УССР.

Усиление активности оуновцев-нелегалов и их бандитских формирований в апреле выразилось в совершении 38 террористических актов против советского актива, 3 поджогов, 7 налетов на кооперативы и сельсоветы с целью ограбления. При этом было убито: 8 председателей сельсоветов, 7 председателей правлений колхозов, 3 комсомольских работника, 5 работников районного совпартаппарата, 1 учительница, 1 директор школы и 16 колхозников-активистов. Ранено: 5 работников районного совпартаппарата, 2 комсомольских работника, 1 председатель кооператива и 11 колхозников-активистов.

Основные очаги террористических и бандитских проявлений украинских националистов находятся в Тарнопольской области, на территории которой в апреле имели место 22 террористических акта и 16 случаев бандитских проявлений…

Несмотря на значительный рост в апреле случаев убийств и бандпроявлений со стороны украинских националистов, большинство террористических актов остается нераскрытыми. Вследствие слабой работы в районах и селах с агентурой почти отсутствуют факты своевременного предупреждения намерений оуновского подполья к совершению террористических актов и бандитских проявлений».

В следующем обзоре, уже за май 1941 года, аналитики 6-го отдела 3-го управления НКГБ СССР отмечали:

«…Наибольшую активность продолжают проявлять антисоветские организации украинских националистов на территории западных областей УССР.

Открытая антисоветская деятельность ОУН выразилась в совершении ряда террористических актов и других форм расправы над низовым советским, колхозным и сельским активом.

Всего за май по западным областям Украины учтено 58 случаев террористических актов, в результате которых убито 57 человек и ранено 27…»

Вот на фоне каких событий 18 июня 1941 года Мешик информировал Хрущёва о том, что в результате проводившейся органами НКГБ с 4 июня операции в западных областях арестованы 2215 членов ОУН, в том числе 757 «нелегалов».

Вечером 30 июня 1941 года, после оккупации Львова немецкими войсками при участии оуновских «походных групп» и диверсионного батальона «Нахтигаль», заместитель председателя ОУН (б), руководитель политической референтуры Ярослав Стецко поторопился провозгласить «восстановление Украинской державы».

Интересно, знают ли сегодняшние апологеты ОУН и УПА о том, что он при этом заявил? А сказал Стецко следующее: «Нововозникающая Украинская держава будет тесно сотрудничать с национал-социалистической великой Германией, которая под водительством своего фюрера Адольфа Гитлера творит новый порядок в Европе и во всем мире».

Однако, несмотря даже на такие заверения в беззаветной преданности, оккупационные власти немедленно арестовали членов «правительства Украинской державы», направив их в концлагеря на территории Германии.

Таковы основные вехи предвоенного периода борьбы органов госбезопасности СССР с националистическими пособниками фашистских агрессоров.

Накануне Великой Отечественной войны важнейшей задачей, которая стояла перед органами НКВД и НКГБ Союза ССР, являлось получение достоверной информации о происходящих в мире процессах, а также о конкретных замыслах, намерениях и планах правительств сопредельных европейских и азиатских государств.

Ценная оперативная информация, в том числе и о политических и военных планах соседних государств, добывалась как разведывательными, так и контрразведывательными подразделениями органов госбезопасности.

Как уже упоминалось, чистки и репрессии не обошли стороной и разведывательные службы СССР, как НКВД, так и РККА — разведывательное управление Генерального штаба.

Начало витку репрессий положило выступление Сталина 21 мая 1937 года на совещании в НКВД СССР, где он заявил: «Управление разведки вместе со своим аппаратом попало в руки немцев. Разведсеть надо распустить. Лучше всего — всю».

Второго июня столь же негативная оценка прозвучала и на заседании Военного совете Наркомата обороны: «Наша разведка по военной линии плоха, слаба, она засорена шпионажем… Наша разведка по линии ГПУ возглавлялась шпионом Гаем, и внутри чекистской разведки у нас нашлась целая группа хозяев этого дела, работавшая на Германию, на Японию, на Польшу… Разведка — это та область, где мы впервые за двадцать лет потерпели жесточайшее поражение. И вот задача стоит в том, чтобы разведку поставить на ноги. Это наши глаза, это наши уши».

Разумеется, что подтверждают и последующие события, сталинская оценка была далека от действительности, но за этими устрашающими заявлениями последовали аресты: в июле 1937 года как врагов народа арестовали 20 сотрудников Разведывательного управления (Разведупра) РККА. С августа по октябрь были арестованы еще 23 человека, а в ноябре-декабре еще более 50 разного уровня руководителей Разведупра были смещены со своих должностей. И это при том, что в 1937 году в штате Разведуправления состояло всего 403 сотрудника: 234 из них являлись военнослужащими, а 169 человек — гражданскими.

В начале 1940 года начальник военной разведки И. И. Проскуров докладывал Сталину, что за «последние два года чистки разведорганов от чуждых и враждебных элементов», были арестованы свыше 200 человек, «заменен весь руководящий состав до начальников отделов включительно…Только из центрального аппарата и подчиненных ему частей отчислено по различным политическим причинам и деловым соображениям 365 человек. Принято вновь 326 человек, абсолютное большинство из которых без разведывательной подготовки». Как подсчитал немецкий исследователь Матиас Уль, более половины репрессированных сотрудников военной разведки занимали должности от начальника отделения и выше, а всего были арестованы 4 начальника Разведывательного управления, 3 заместителя начальника, 22 начальника отделов, 12 заместителей начальников отделов, 33 начальника отделений, 17 зарубежных резидентов, 16 военных атташе.

Репрессированными оказались: С. П. Урицкий (начальник Разведупра с апреля 1935 по июнь 1937 года), Я. К. Берзин (возглавлял эту структуру в 1924–1935 и 1937 годах), С. Г. Гендин (сентябрь 1937-го — май 1938 года), А. Г. Орлов (1938–1939 годы), И. И. Проскуров (апрель 1939-го — июнь 1940 года).

Понятно, что эта волна репрессий представляла собой сильнейший удар по системе военной разведки в предвоенный период.

На смену смещенным сотрудникам пришло молодое (средний возраст около 35 лет) поколение офицеров, имеющих специальное образование, но без опыта практической оперативной работы. И тем не менее в это время началась активная деятельность по возрождению позиций разведки за рубежом, восстановлению связей со старыми и поиску новых источников информации.

И все же есть определенная доля правды в самокритичном заявлении наркома обороны СССР К. Е. Ворошилова на пленуме ЦК ВКП(б) 28 марта 1940 года: «Разведки как органа, обслуживающего и снабжающего Генеральный штаб всеми нужными данными о наших соседях и вероятных противниках, их армиях, вооружениях, планах, а во время войны исполняющего роль глаз и ушей нашей армии, у нас нет или почти нет.

Военную разведку, достойную нашей страны и армии, мы обязаны создать во что бы то ни стало, и в возможно короткий срок. Необходимо ЦК выделить достаточно квалифицированную группу работников для этой цели».

Столь же печальная участь постигла и внешнюю разведку НКВД СССР. В 1937–1938 годах были ликвидированы многие зарубежные резидентуры, что имело самые негативные последствия. Понятно, что вызовы в центр, увольнения, аресты и осуждения сотрудников разведки не способствовали безотказному функционированию сложного механизма, направленного на систематическое получение объективной и достоверной информации.

Таким образом, наиболее сильные удары в предвоенный период советская разведка (и разведуправления РККА и НКВД СССР) получила отнюдь не со стороны противника. Достаточно сказать, что в 1940 году в Берлине и Токио в резидентурах НКВД имелось всего по три оперативных сотрудника, причем некоторые из них даже не владели языком страны пребывания.

Пожалуй, самое трагичное заключается в том, что также были уничтожены заблаговременно созданные усилиями И. Г. Старинова (по линии военной разведки) и Я. И. Серебрянского (по линии НКВД СССР) секретные базы организации отпора военной агрессии против СССР, распущены подготовленные ими для этой работы кадры.

В мае 1939 года 5-й отдел ГУГБ (внешнюю разведку НКВД СССР) возглавил тридцатидвухлетний Павел Михайлович Фитин, к моменту назначения на эту должность прослуживший в разведке лишь восемь месяцев. Однако этот почти случайный выбор оказался удачным: на протяжении всей Великой Отечественной войны Фитин возглавлял советскую разведку, которая под его руководством не только добилась немалых успехов, но и создала хорошие оперативные заделы на будущие годы. Уже в 1940–1941 гг. разведкой НКВД — НКГБ СССР были восстановлены сорок ранее распущенных зарубежных резидентур.

Исключительный вклад в восстановление разведывательной работы в Германии внес Александр Михайлович Коротков: в августе — сентябре 1940 года он возобновил связь с рядом законсервированных ценных источников НКВД в Берлине, а 24 июня 1941 года передал немецким антифашистам две радиостанции и блоки питания к ним, что позволило Москве оперативно получать разведывательную информацию из Германии и после начала Великой Отечественной войны.

В сентябре 1941 года четырнадцать членов нелегальной берлинской резидентуры НКГБ стали составной частью знаменитой «Красной капеллы», добывавшей в 1941–1942 годах ценнейшую разведывательную информацию для советского командования. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 6 октября 1969 года двадцать четыре иностранных участника «Красной капеллы» были награждены орденами Советского Союза (посмертно).

До сих пор одним из активно дискутируемых вопросов является степень осведомленности советского руководства об агрессивных планах и военных приготовлениях Германии к нападению на СССР, а также о мерах, предпринимавшихся советским руководством в связи с этим.

Одно из первых разведывательных донесений о концентрации германских войск на территории оккупированной Польши было датировано 16-м февраля 1940 года и поступило от закордонных источников разведывательного отдела погранвойск НКВД Украинского пограничного округа. Понятно, что сообщения об усилении германской военной группировки в Восточной Пруссии, Генерал-губернаторстве (оккупированной Польше), Румынии и Финляндии объективно составляли основной поток информации о действиях немцев на территории сопредельных государств.

Наиболее интенсивно, как о том свидетельствуют опубликованные документы НКВД — НКГБ, информация о подготовке Германии к нападению на СССР стала поступать в Москву с сентября 1940 года.

Но еще 9 июля 1940 года, за пять месяцев до утверждения Гитлером известной директивы № 21 (план «Барбаросса»), начальник 5-го отдела ГУГБ Фитин направил в 5-е (разведывательное) управление РККА письмо с просьбой дать оценку полученным НКВД СССР материалам о военных мероприятиях Германии на территории сопредельных государств.

В ответном письме от 7 августа 1940 года подчеркивалось: «Сведения о перебросках германских войск в восточном направлении представляют интерес и являются ценными. В основном они подтверждают имеющиеся у нас данные, а в некоторых случаях почти дублируют их. В дальнейшем желательно получить освещение следующих вопросов…»

В тот же день заместитель Фитина наложил на письмо следующую резолюцию: «Вопросник срочно направить наркомам в Киев, Минск, начальнику УНКВД по Ленинградской области, а также начальникам ГУПВ, ГТУ (Главного транспортного управления НКВД. — О. X.) с просьбой ориентировать закордонную агентуру на добывание новых сведений о военных приготовлениях немцев на территории Генерал-губернаторства…»

Подобный обмен разведданными между ГУГБ и РУ РККА продолжался и далее, однако ряд спецсообщений НКВД — НКГБ СССР направлялся лично Сталину и Молотову, минуя как Разведуправление, так и Генеральный штаб РККА.

Поэтому вряд ли можно считать объективной отрицательную оценку, данную работе Разведуправления РККА 7 декабря 1940 года в Акте о приемке Наркомата обороны СССР маршалом С. К. Тимошенко: «Организованной разведки и систематического поступления данных об иностранных армиях не имеется… К моменту приема Наркомат обороны такими данными не располагает».

Как отмечал по этому поводу уже в 1970-е годы Г. К. Жуков, не вся добываемая даже по линии военной разведки информация поступала руководству Генштаба. Начальник Разведуправления Ф. И. Голиков стремился докладывать ее сначала напрямую Сталину, а последний уже оценивал ее, опираясь при этом на мнение Берии. Только та информация, которая вызывала у Сталина полное доверие, считалась «проверенной» и предоставлялась Жукову как начальнику Генштаба РККА. (Об этом же писал в своих воспоминаниях и бывший в то время начальником Информационного отдела РУ РККА В. А. Новобранец.)

Приведем следующий любопытный факт. Одиннадцатого марта 1941 года НКГБ СССР сообщал в ЦК ВКП(б) и СНК о том, что 6 марта посол Великобритании в СССР С. Криппс провел своеобразную пресс-конференцию, предупредив присутствовавших на ней корреспондентов английских и американских газет о том, что «его информация носит конфиденциальный характер и не подлежит использованию для печати».

В частности, Криппс заявил: «Советско-германская война неизбежна. Многие надежные дипломатические источники из Берлина сообщают, что Германия планирует нападение на Советский Союз в этом году, вероятно, летом… Другая причина, по которой советско-германская война должна начаться в этом году, заключается в том, что Красная Армия все время крепнет, тогда как мощь германской армии, если война с Англией затянется, будет ослаблена. Поэтому Гитлеру выгоднее попытаться сломить Красную Армию до того, как будет закончена ее реорганизация».

Отвечая на вопросы, Криппс заявил, что германский генеральный штаб убежден, что Германия в состоянии захватить Украину и Кавказ вплоть до Баку за две-три недели.

Можно предположить, что «пресс-конференция» была задумана как дополнительный канал доведения этой информации до Сталина после ряда официальных попыток руководства Великобритании и США предупредить советское правительство об агрессивных приготовлениях Германии.

Однако эта попытка вызвала у Сталина реакцию, скорее противоположную ожидавшейся в Лондоне, лишь усилив его подозрительность в отношении подлинных намерений Великобритании и США.

Слухи о предстоящем нападении Германии на СССР, появившиеся среди дипломатического корпуса в Москве еще в феврале 1941 года, были настолько распространены, что военно-морской атташе Германии В. Баумбах даже направил своему руководству в Берлине 24 апреля 1941 года следующую шифротелеграмму:

«1. Циркулирующие здесь слухи говорят о якобы существующей опасности германо-советской войны, чему способствуют сообщения проезжающих через Германию.

2. По сведениям советника итальянского посольства, британский посол называет 22 июня как дату начала войны.

3. Другие называют 20 мая.

4. Я пытаюсь противодействовать слухам, явно нелепым».

До сих пор многие задаются вопросом: почему же Сталин, располагая информацией об агрессивных намерениях гитлеровской Германии, не принял адекватные меры обороны?

На наш взгляд, одна из причин этого коренится в особенностях человеческой психологии, точнее в том феномене, что получил у прогнозистов название эффекта Эдипа. Суть его состоит в том, что знание о будущем изменяет само будущее: суждения о будущем, высказанные достаточно авторитетными экспертами, заставляют находящихся у власти представителей ведущих держав мира отнестись к этим суждениям серьезно, призадуматься и изменить глобальную стратегию государств на перспективу.

На протяжении длительного времени (более 7 месяцев, еще до официального утверждения Гитлером директивы № 21 план «Барбаросса») в отправляемых в Москву разведывательных донесениях фигурировали различные сроки начала военных действий. Если в сообщениях 1940 года в качестве даты нападения указывалось «начало следующего года», то в последующих донесениях это были уже «весна» и «март — апрель». И наконец, появляется конкретное число —15 мая. Как известно, незадолго до последней предполагаемой даты, 5 мая 1941 года, в Кремле состоялось знаменитое выступление Сталина перед выпускниками военных академий.

Чисто психологически подобные уведомления о неоднократно менявшемся дне Д (начале наступления) не могли не породить у Сталина, как у любого другого человека на его месте, иллюзии уверенности в том, что и на этот раз всё обойдется. Особенно если самому не пытаться ускорить нежелательные события, случайно не спровоцировать их собственными активными действиями. Отсюда и известное Заявление ТАСС от 13 июня 1941 года, в котором опровергались «слухи о близости войны между СССР и Германией».

И по-человечески можно понять, что Сталин стремился таким образом в очередной раз отсрочить военный конфликт, надеясь, что планы Гитлера могут измениться под воздействием каких-либо привходящих внешних обстоятельств (например, начала наступления британской армии) и немедленного вооруженного столкновения вновь удастся избежать. Так, например, известно, что изначально запланированное на 15 мая нападение на СССР Гитлеру пришлось отложить ввиду отчаянного сопротивления народов Югославии.

В 1990-е годы появились книги бывшего резидента ГРУ, перебежчика Владимира Резуна, пишущего под псевдонимом Виктор Суворов. Он подверг коренному пересмотру и критике общепринятые взгляды на причины и предпосылки Второй мировой и Великой Отечественной войн, высказав гипотезу о превентивной войне Германии против СССР.

Поскольку эта абсурдная версия и ныне популярна в определенных кругах, отметим два немаловажных обстоятельства. Во-первых, в «Военном дневнике» начальника штаба сухопутных войск вермахта Ф. Гальдера начисто отсутствуют какие-либо упоминания о якобы «вскрытых планах военного нападения со стороны СССР на Германию». Во-вторых, информация о военных приготовлениях Германии к нападению на СССР весной — летом 1941 года имеется, как известно, в дипломатических, военных и разведывательных архивах США и Великобритании, а также давно введена в научный оборот[27].

Среди многочисленных донесений о германских военных приготовлениях у советских границ за период с 15 по 21 июня 1941 года наибольший интерес представляет «Календарь сообщений агентов берлинской резидентуры Корсиканца и Старшины с 6 сентября 1940 по 16 июня 1941 года».

Поскольку роль этого документа в истории как всей нашей страны, так и органов безопасности чрезвычайно велика, расскажем об обстоятельствах его появления подробнее. Шестнадцатого июня 1941 года, ознакомившись с очередными разведывательными донесениями из Берлина, Сталин вызвал к себе наркома госбезопасности Меркулова и начальника внешней разведки НКГБ Фитина. Его интересовали подробности об источниках берлинской резидентуры Корсиканце и Старшине (такие оперативные псевдонимы носили противники нацизма, немецкие агенты советской разведки Арвид Харнак и Харро Шульце-Бойзен). Отвечая на вопросы вождя, Фитин объяснил, почему разведка доверяет им обоим. Завершая беседу, Сталин заметил: «Идите, всё хорошенько уточните, еще раз перепроверьте эти сведения и доложите лично мне».

Поскольку в те времена специального аналитического подразделения в разведке, да и в НКГБ в целом, еще не существовало, это, естественно, порождало определенные трудности и проблемы в организации их работы. Выполняя указание Сталина, «немецкое» отделение разведки и подготовило к 19 июня упомянутый «Календарь», включив в него сообщения этих агентов с 6 сентября 1940 года. В этом документе, составленном заместителем начальника «немецкого» отделения Зоей Ивановной Рыбкиной, были сконцентрированы все основные донесения, предупреждавшие о подготовке Германии к войне.

Информация Старшины и Корсиканца подтверждалась также и многочисленными сообщениями других источников НКГБ, как разведывательных, так и контрразведывательных, а также данными разведотделов пограничных войск НКВД СССР.

Двадцатого июня «Календарь» был передан Фитиным наркому госбезопасности СССР для повторного доклада Сталину. Однако, опасаясь отрицательной реакции вождя, Меркулов отказался его подписать и направить в Кремль.

Через два дня «Календарь» был возвращен Фитиным начальнику немецкого отдела разведки П. М. Журавлёву с резолюцией: «Журавлёву. Имейте у себя. П. Ф. 22.VI».

Достаточно долго, вплоть до июня 1991 года, об этом документе вообще не было известно. Однако он, по-видимому, спас жизни многим разведчикам, доказавшим как их высокий профессионализм и преданность Родине, так и свою невиновность в стратегическом просчете, допущенном высшим политическим руководством страны.

Третьего февраля 1941 года последовала реорганизация НКВД СССР, вследствие которой из него в новый самостоятельный Народный комиссариат государственной безопасности (НКГБ) СССР были выделены оперативно-чекистские подразделения ГУГБ.

В совместном постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 8 февраля 1941 года решение о разделении НКВД СССР мотивировалось «необходимостью максимального улучшения агентурно-оперативной работы органов государственной безопасности и возросшим объемом работы, проводимой НКВД».

При этом на создаваемые новые наркоматы госбезопасности СССР и его союзных и автономных республик, областные и краевые управления (УГБ) и подчиненные им органы возлагались следующие задачи: ведение разведывательной работы за границей; борьба с подрывной, шпионской, диверсионной, террористической деятельностью иностранных разведок внутри СССР; оперативная разработка и ликвидация остатков всяких антисоветских партий и контрреволюционных формирований среди различных слоев населения, в системе промышленности, транспорта и сельского хозяйства; охрана руководителей партии и правительства.

Руководству НКВД и НКГБ Союза ССР предписывалось завершить разделение в месячный срок и разработать положения о новых ведомствах.

Наркомат государственной безопасности возглавил B. Н. Меркулов, а его заместителями стали А. И. Серов, Б. 3. Кобулов и М. В. Грибов, а Л. П. Берия остался наркомом внутренних дел.

В структуре нового наркомата госбезопасности были образованы:

1-е управление (разведка за границей; начальник П. М. Фитин);

2-е управление (контрразведывательное; начальник П. В. Федотов);

3-е управление (секретно-политическое; начальник C. Р. Милыптейн);

Следственная часть (начальник Л. Е. Влодзимирский).

Одновременно военная контрразведка (Особые отделы НКВД) были передана в наркоматы обороны и военно-морского флота и на их базе были образованы Третьи управления НКО СССР (его возглавил А. Н. Михеев) и НКВМФ СССР (А. И. Петров). В структуре НКГБ СССР для оперативного обслуживания пограничных и других войск НКВД СССР был создан 3-й отдел (А. М. Беляев).

В связи с началом Великой Отечественной войны 20 июля 1941 года НКГБ и НКВД вновь были объединены в единый Народный комиссариат внутренних дел СССР. Комиссаром внутренних дел остался Берия, а Меркулов стал его заместителем.

В структуре НКВД важнейшими оперативно-чекистскими подразделениями стали:

1-е управление (разведка за границей; начальник П. М. Фитин);

2-е управление (контрразведка; начальник П. В. Федотов);

3-е управление (секретно-политическое; начальник Н. Д. Горлинский);

4-е управление (существовало с февраля 1942 года; организация зафронтовой работы на временно оккупированной советской территории; начальник П. А. Судоплатов)[28];

Управление особых отделов (начальник В. С. Абакумов; военная контрразведка была возвращена из Наркомата обороны в НКВД СССР постановлением ГКО от 17 июля 1941 года);

Транспортное управление (начальник Б. 3. Кобулов);

Экономическое управление (начальник П. Я. Мешик);

Следственная часть по особо важным делам (начальник Л. Е. Влодзимирский).

В апреле 1943 года органы военной контрразведки НКВД СССР были преобразованы в Главное управление контрразведки СМЕРШ (ГУКР СМЕРШ) Народного комиссариата обороны СССР, Управление контрразведки СМЕРШ НКВМФ СССР и Отдел контрразведки СМЕРШ НКВД СССР (для оперативного обслуживания войск Наркомата внутренних дел).

Четырнадцатого апреля 1943 года также повторно был образован наркомат государственной безопасности СССР (нарком Меркулов) с возложением на него задач, поставленных в феврале 1941 года, и с воссозданием той же организационной структуры. (В связи с реорганизацией системы государственного управления в СССР 15 марта 1946 года он был переименован в Министерство государственной безопасности (МГБ) СССР.)

И по сей день интерес представляют ориентировки военной контрразведки — Особого отдела ГУГБ НКВД, (с марта 1941 года — 3-го управления НКО СССР) об устремлениях и деятельности иностранных разведок против вооруженных сил СССР.

В одной из них, от 30 ноября 1940 года, освещались «некоторые моменты работы германской разведки», установленные в процессе агентурной работы и следствия: «Наиболее заслуживающими внимания и характерными являются: установка на разложение воинских частей Красной Армии, попытки склонить военнослужащих к измене Родине и использование самого различного элемента из числа жителей западных областей Украины и Белоруссии…»

Это обстоятельство целесообразно особо подчеркнуть, потому что, как показал Международному военному трибуналу для главных военных преступников бывший начальник отдела «Абвер-1» Г. Пиккенброк, «уже с августа — сентября 1940 года со стороны Отдела иностранных армий Генштаба значительно увеличились разведзадания абверу по СССР… О более точных сроках нападения Германии на Советский Союз мне стало известно в январе 1941 года».

В ориентировке 3-го управления НКО СССР о деятельности германской разведки от 25 мая 1941 года приводятся конкретные задания, получаемые агентурой противника, и, в частности, отмечается: «Основным контингентом агентуры, используемой германскими разведывательными органами, забрасываемой к нам через западную границу, являются поляки — 52,4 %… Второе место по численности среди агентуры занимают украинские националисты, которые составляют около 30 %… Около 20 % агентуры составляют белорусы, литовцы, латыши, эстонцы, русские белоэмигранты и незначительное количество евреев. Среди агентуры до 10 % женщин — молодых, с красивой внешностью… Больше половины всей агентуры, засылаемой на нашу территорию, имеет возраст до 25 лет, 3/4 всех агентов имеют возраст до 30 лет».

В разведсводке НКГБ СССР № 1510 от 20 июня 1941 года, адресованной начальнику Разведывательного управления Генерального штаба, говорилось: «…Германская разведка направляет свою агентуру в СССР на короткие сроки — 3–4 дня. Агенты, следующие в СССР на более длительные сроки (10–15 суток), инструктируются о том, что в случае перехода германскими войсками границ до их возвращения в Германию они должны явиться в любую германскую часть, находящуюся на советской территории».

Приведем также данные о лицах, арестованных и высланных органами НКВД в связи с угрозой агрессии в июне 1941 года. Об обстоятельствах, предшествующих этому на Украине, мы уже говорили ранее.

В Молдавской ССР были арестовано 4550 и выселено 13 980 человек; в Литовской ССР соответственно — 5664 и 10 187 человек; в Латвийской ССР — 5625 и 9546 человек; в Эстонской ССР — 3178 и 5978 человек.

Основаниями для принятия этих мер послужили следующие события.

В начале апреля 1941 года НКГБ Латвии были арестованы 73 агента германской разведки, входившие в антисоветскую организацию «Тевияс Саргс» («Страж Отечества»). Она, в частности, выполняла такие задачи:

«1) объединения всех националистически настроенных латышей и подготовку вооруженного восстания с целью свержения Советской власти и восстановления „независимой национальной Латвии“;

2) практически приступила к объединению под своим руководством ряда других подпольных ячеек и групп как в Риге, так и в других городах и местечках (Двинск, Виндава, Любава, Елгава и др.);

3) создала несколько нелегальных контрреволюционных ячеек в частях РККА (Латвийский национальный корпус) из числа бывших офицеров латвийской армии и развернула работу по скупке и хищению оружия…

По показаниям арестованного Вятиныпа, руководство организации „Тевияс Саргс“ было информировано через Шинке (немецкий резидент в Риге. — О. X.) в феврале 1941 г. о том, что через два месяца политическая ситуация изменится: Латвия будет оккупирована Германией, и после 25 марта, когда окончится репатриация и комиссия (по репатриации немцев. — О. X.) вернется в Германию, начнутся активные военные действия германских войск, которые предпримут одновременное наступление с юга (Украина) и с севера (Финляндия)…

Следствием установлено, что возглавляемая Шинке резидентура абвера имела своими задачами:

1) сбор сведений о дислокации частей РККА, их вооружений и политико-моральном состоянии;

2) сбор данных об экономическом и политическом состоянии Советского Союза;

3) контрразведывательную работу для выявления нашей агентуры, забрасываемой в Германию в связи с репатриацией немцев;

4) создание на территории Латвии после репатриации шпионской сети, связанной с местными антисоветскими повстанческо-диверсионными формированиями…»

Двадцать седьмого мая 1941 года НКГБ Литовской ССР сообщал в Москву;

«В декабре 1940 года из Германии в г. Кретинга нелегально приходил бывший капитан литовской армии Михелькявичус, который на подпольном собрании, состоявшемся 20 декабря в м. Якубово… сделал доклад следующего содержания: „Поддержка литовским повстанцам изначально обеспечена со стороны Германии, где уже создано Литовское национальное правительство во главе со Шкирпой (бывшим литовским послом в Берлине. Несколько забегая вперед, отметим, что 5 августа 1941 года оккупационный режим ликвидировал просуществовавшее менее полутора месяцев «независимое национальное правительство» во главе со Шкирпой. — О. X.). Наше объединение „Литовский союз активистов“ на территории Восточной Пруссии имеет крупную военную организацию — легион во главе с генералом Плехявичусом. Нападение на Советский Союз Германия произведет весной 1941 года. Мы, литовцы, должны поднять восстание в тылу Красной Армии и развернуть большую диверсионно-подготовительную работу по взрыву мостов, разрушению железнодорожных магистралей, нарушению коммуникаций…“»

Арестованный в начале июня в Эстонии Борис Тийт, бывший участник профашистской организации «Вабс», показал на допросе, что созданная в марте 1941 года новая подпольная организация, связанная с немецкой репатриационной комиссией, ставила своими целями оказание вооруженной помощи Германии во время войны с СССР, а также сбор разведывательных данных о частях Красной армии и передачу их в Германию (для чего имела собственную радиостанцию).

Активная диверсионно-подрывная работа гитлеровской пятой колонны велась и на Украине. В период с 1 января по 15 июня 1941 года в западных областях Украины были ликвидированы 38 политических и 25 уголовных банд (общей численностью 273 человека), арестованы 212 пособников и укрывателей бандитов и 747 участников ОУН. Во время операций по задержанию было убито 82 и ранено 35 бандитов. Потери сил НКВД составили 13 убитых и 30 раненых оперработников.

На 15 июня имелись данные о наличии в Западной Украине еще 77 бандгрупп (366 участников); причем 51 из них (274 участников) — оуновские.

Появившиеся в британской и шведской прессе в конце июня 1941 года сообщения о якобы имевших место «повсеместных выступлениях в тылу Красной Армии» подтверждают, что германскими спецслужбами в приграничных районах была заблаговременно подготовлена пятая колонна, которая, как известно, проявила себя весьма активно в первые дни войны в западных и северо-западных районах СССР.

Отметим и то обстоятельство, что если разведывательно-подрывная деятельность спецслужб гитлеровской Германии против СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны хорошо известна, то об аналогичной деятельности ее союзников и, в частности, Финляндии, мы знаем гораздо меньше, хотя эта страница истории XX века также представляет несомненный интерес.

Германским спецслужбам (и прежде всего военной разведке абверу), с учетом приобретенного ими в 1939–1941 гг. опыта военных действий, отводилась активная и весьма значительная роль в реализации агрессивных планов против СССР.

По замыслам германского верховного командования, агенты и диверсанты абвера должны были дезорганизовать советскую оборону и тылы Красной армии, парализовать ее коммуникации, обеспечив тем самым победу в блицкриге («молниеносной войне»). Однако, несмотря на достигнутые в начальный период войны определенные успехи, как вермахт, так и германские спецслужбы потерпели поражение в разведывательном противоборстве с советскими органами безопасности. Напомним, что 20 июля 1941 года НКГБ и НКВД СССР опять были объединены в единый Наркомат внутренних дел, руководителем которого вновь был назначен Берия, также ставший членом Государственного комитета обороны (ГКО).

Первоначально, в соответствии со стратегическими планами «молниеносной войны», основной удар абвера направлялся на передовые позиции советских войск и ближние их тылы. Так, уже к концу 1941 года органами НКВД было обезврежено около 5000 германских агентов, более половины из которых были ликвидированы непосредственно в зоне боевых действий.

С учетом опыта боевых действий в Европе, советским руководством был сделан обоснованный вывод о возможном широком применении абвером агентов-парашютистов и парашютных десантов для дезорганизации тыла и осуществления иных диверсионно-подрывных акций в тылах РККА.

Уже упоминавшаяся директива НКВД СССР от 22 июня 1941 года ставила задачу по предотвращению диверсий на объектах промышленности и транспорта. В дальнейшем эта задача, с учетом получаемых новых данных о тактике действий противника, конкретизировалась в целом ряде приказов и распоряжений по органам госбезопасности.

В соответствии с приказом НКВД СССР от 25 июня в управлениях НКВД западных областей СССР были образованы оперативные группы для борьбы с агентами и десантами противника, причем в качестве боевых подразделений им были приданы истребительные батальоны, сформированные из местных граждан.

Но по мере краха стратегии блицкрига, завершившегося с началом затяжных позиционных боев на московском направлении в октябре 1941 года, центр тяжести разведывательно-подрывной деятельности германской разведки начал переноситься на тыловые области и районы СССР.

Для реализации этой новой стратегии «тайной войны» в марте 1942 года Главным управлением имперской безопасности (РСХА) Германии был разработан специальный план под кодовым названием «Цеппелин». Для его непосредственной реализации в составе VI (разведывательного) управления РСХА был создан специальный отдел, которому первоначально были приданы четыре фронтовые зондеркоманды. Кроме того, в дополнение к уже действовавшим разведывательным школам по подготовке агентуры для абвера было образовано несколько разведывательно-диверсионных школ по подготовке агентов для заброски в глубокий советский тыл. При этом зондеркоманды «Цеппелина» должны были также взаимодействовать с фронтовыми абвер-командами и абвергруппами.

В рамках операции «Цеппелин» предусматривалась организация массовой заброски агентуры с разведывательными, диверсионными, пропагандистскими и организационно-повстанческими заданиями для инспирирования вооруженных антисоветских выступлений.

В плане РСХА прямо указывалось: «Нельзя ограничиваться десятками групп для разложенческой деятельности, они для советского колосса являются только булавочными уколами. Нужно забрасывать тысячи».

Однако деятельность «Цеппелина» и абвера не осталась незамеченной для советской контрразведки. Поскольку документы, опубликованные в сборнике «Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. 1941–1945», раскрывают как систему и методы деятельности гитлеровской разведки на советско-германском фронте, так и диалектику борьбы с нею советских органов госбезопасности, мы в своей книге лишь кратко остановимся на некоторых моментах этой неизвестной войны.

Руководство НКВД СССР своевременно разгадало стратегический замысел германских спецслужб, и были созданы условия для централизованного руководства борьбой с забрасываемой агентурой противника, что позволило парализовать его планы по дестабилизации советского тыла.

Двадцать пятого апреля 1942 года НКВД СССР докладывал Государственному комитету обороны, что только в марте — апреле были задержаны 76 агентов противника, переброшенных как в одиночном порядке, так и в составе разведывательно-диверсионных групп в города Вологду, Ярославль, Иваново, Пензу, Молотов, Тамбов, Куйбышев, Сталинград, Казань, Горький, причем у них была изъята 21 радиостанция для связи с разведцентрами.

В целях создания видимости успешной работы заброшенной фашистской агентуры по 12 радиостанциям была установлена радиосвязь и начаты оперативные игры с абверкомандами 102,103 и 104, абвергруппами 104 и 111, а также с зондерштабом абвера «Россия», образованным в 1942 году.

Допрос только двух групп задержанных парашютистов позволил чекистам получить данные на 154 агентов и сотрудников главной команды «Цеппелина» «Русланд Зюйд» («Русский юг»).

Ведение радиоигр с противником (с 1942 года было организовано 89 таких игр, 65 из которых были прекращены органами НКВД по различным соображениям к июню 1943-го) позволяло при целенаправленном руководстве ими вводить в заблуждение германское военное командование и разведку путем передачи дезинформационных материалов.

Одновременно с осуществлением стратегической операции «Цеппелин» германская разведка продолжала проводить и другие тактические разведывательные операции и мероприятия. Финские разведслужбы также принимали участие в заброске агентуры в тылы Ленинградского и Карельского фронтов.

Обратимся к фактам. В 1942 году только в Вологодскую область были заброшены 7 групп из 23 парашютистов, успешно ликвидированные истребительными батальонами областного УНКВД. В том числе 2 группы состояли из агентов финской разведки. Уже к июню 1942 года органами НКВД была выявлена новая школа финской разведки в Петрозаводске, которая к октябрю того же года подготовила для заброски в тыл РККА около 100 агентов. Согласно показаниям арестованных в январе 1943 года финских разведчиков, для отправки в Вологодскую и Архангельскую области, а также в Карело-Финскую ССР были подготовлены еще 27 агентов.

И если Вологодская область являлась глубоким тылом, то можно себе представить, какова была интенсивность заброски агентуры в ближайшие тылы советско-финского и советско-германского фронтов, где могли использоваться также и другие методы: пеший переход линии фронта или высадка на побережье рек и озер.

Как показали арестованные в августе 1943 года в Вологодской области парашютисты, германской разведкой в разведывательной школе в местечке Вано-Нурси (Эстония) было подготовлено еще 75 агентов для осуществления диверсий на Северной железной дороге (Архангельск — Центр и Мурманск — Центр), являвшейся стратегической транспортной артерией советско-финского фронта. Важность этого коридора усиливалась также транспортировкой по нему грузов, поступавших по ленд-лизу из Великобритании и США в порты Мурманска и Архангельска.

Все упомянутые выше группы противника, за исключением одной, снятой в июне 1943 года после выполнения задания гидросамолетом (использование гидроавиации для заброски и возвращения обратно разведывательных групп являлось отличительной особенностью работы финской разведки), в течение 3–5 дней ликвидировались истребительными батальонами УНКВД по Вологодской области.

С сентября 1943-го по сентябрь следующего года из Вологды велась радиоигра с головной командой абвера «Русланд Норд» («Русский север») под кодовым названием «Подрывники», позволившая обезвредить более 20 заброшенных агентов противника и сковать его диверсионную деятельность в отношении Северной железной дороги.

Крайне интересна также контрразведывательная операция по ликвидации нескольких групп вражеских агентов, проведенная органами НКВД в сентябре — ноябре 1942 года.

А началось всё так. В ночь на 1 сентября в Коношском районе Архангельской области ночевавшие в поле колхозники стали свидетелями выброски с самолета группы парашютистов, которые поспешно покинули место приземления, оставив там часть снаряжения, включая и радиостанцию.

Для организации розыска агентов противника в район прибыла оперативная группа УНКВД по Архангельской области. В ночь на 2 сентября чекисты засекли выброску еще одной группы парашютистов, как выяснилось позднее, состоявшей из 8 агентов противника. В районе вероятного нахождения парашютистов 5 сентября были совершены две диверсии на железной дороге.

На основании этих и других подобных фактов НКВД СССР издал 8 сентября 1942 года специальную директиву об активизации работы по предотвращению диверсий на железнодорожном транспорте. Для оказания помощи в розыске парашютистов в Архангельск была направлена группа сотрудников наркомата, включая и специалистов радиоконтрразведки.

Анализ материалов радиоперехвата позволил установить, что в этом районе действовали две радиостанции, поддерживавшие связь на эстонском языке как с разведывательным центром в Таллине, так и друг с другом. На этом основании была выдвинута версия о том, что заброшенные агенты являются членами эстонской националистической организации «Кайтселийт».

Анализ обстановки (показания ранее задержанных агентов противника, интенсивность их заброски, развернутая в полосе фронта войсковая радиосеть противника, характерная для направлений главного удара) свидетельствовал о вероятной подготовке финско-германским командованием крупной наступательной операции, целью которой было выйти к Северной железной дороге и блокировать ее. Ставшая известной после войны директива командования вермахта от 21 июля 1942 года подтверждает правильность этого вывода контрразведчиков.

В течение длительного времени поиск парашютистов противника по засекаемым радиопеленгам и следам их отхода из зафиксированных районов радиопередач в условиях малонаселенной лесисто-болотистой местности и бездорожья оказывался безрезультатным.

Учитывая исключительную важность ликвидации этой предполагаемой группы диверсантов, 27 сентября нарком внутренних дел Берия утвердил единый план проведения операции, предусматривавший взаимодействие в ходе ее оперативных групп Архангельского УНКВД, Транспортного управления НКВД, радиоконтрразведывательной службы и частей НКВД по охране Северной железной дороги, а также принятие мер по своевременному выявлению и ликвидации агентуры противника в случае ее новых забросок. О ходе операции регулярно информировали Архангельский обком и ЦК ВКП(б) и — ежедневно — Второе (контрразведывательное) управление НКВД СССР.

Вечером 27 сентября при прочесывании местности группа бойцов истребительного батальона натолкнулась на замаскированную палатку парашютистов. В ходе завязавшейся перестрелки двое из них были убиты, но оставшимся четырем удалось скрыться.

Анализ обнаруженных у убитых карт подтверждал: противником действительно готовится войсковая операция, причем теперь стало известно место ее вероятного проведения: Коношский район, вблизи озера Лача.

Четвертого октября была зафиксирована кратковременная (на 2–3 минуты) посадка гидросамолета в Няндомском районе, что было расценено как проверка возможности приводнения на Нименьгское озеро. В действительности же, как это было установлено в процессе следствия по делу арестованных парашютистов, финская разведка сняла здесь группу диверсантов, которая и осуществила ранее упомянутые диверсии на железной дороге 5 сентября.

С начала октября радиоконтрразведка получила возможность расшифровать записи радиообменов парашютистов с разведцентром противника.

Рано утром 22 октября, через семь часов после получения данных радиоперехвата, оперативно-войсковые группы блокировали район озера Лача, куда ожидалось прибытие гидросамолета.

В 8 часов 20 минут приводнившийся гидросамолет принял на борт группу агентов. Расположение чекистских оперативных групп должно было исключить возможность взлета самолета и гарантировать его уничтожение. Однако, обстрелянный и поврежденный, гидросамолет все же поднялся в воздух, но позднее совершил вынужденную посадку на Энгозеро в Пудожском районе Карело-Финской ССР. Здесь его обнаружили войска по охране Карельского фронта, и отсюда были продолжены поиск и преследование скрывшихся с места приземления вражеских агентов.

В тот же день самолеты противника дважды совершали облеты озера Лача, один раз обстреляв из пулемета оставленную здесь засаду, в результате чего среди бойцов опергруппы имелись потери.

На рассвете 2 ноября четверо парашютистов и один из оставшихся в живых членов экипажа подбитого гидросамолета были задержаны разведывательно-поисковой группой батальона войск НКВД 7-й Отдельной армии. Восьмого ноября оставшиеся три агента были задержаны в Коношском районе Архангельской области.

Всего в розыске парашютистов были задействованы 57 контрразведчиков, 166 бойцов и командиров войск НКВД и 130 бойцов РККА, 94 бойца истребительных батальонов и местный комсомольско-партийный актив.

На рапорт УНКВД по Архангельской области о задержании агентов противника нарком Берия наложил резолюцию: «Хорошо получилось. Надо проинформировать ГКО».

Десятого ноября в Государственный комитет обороны было направлено информационное спецсообщение, в котором, в частности, отмечалось: «Предварительным расследованием установлено, что диверсанты — по национальности эстонцы — в течение года обучались в диверсионно-разведывательной школе германской разведки в Таллине, руководимой офицером германской разведки Целлариусом — Келлером. Для ведения следствия арестованные затребованы в Москву».

В результате оказалось, что задержанные парашютисты действительно были членами «Кайтселийта», известными спортсменами, некоторые из них в прошлом — чемпионами Эстонии. Все они с июля 1941 года принимали участие в боях против Красной армии. Один из них являлся агентом абвера с 1939 года и еще до войны совершал нелегальные ходки на территорию СССР, а трое других забрасывались в советский тыл летом 1942 года.

Группа из 14 человек была завербована в декабре 1941 года и подготовлена заместителем начальника абвернебенштелле «Ревал» («Таллин») майором Кристианом. С февраля по апрель 1942 года группа проходила подготовку в финской разведывательной школе в местечке Вазен.

Как показали арестованные, немецкое командование планировало в октябре 1942 года высадку крупного воздушного десанта в районе станции Коноша с целью перерезать Северную железную дорогу, изолировать Карельский фронт и развивать наступательную операцию в южном направлении, на Вологду. В связи с этим перед группой были поставлены чисто разведывательные задачи, и отношения к диверсиям на железной дороге она не имела. Как показал анализ черновиков радиограмм, переданных в Таллин, задачи свои группа не выполнила. Так советские контрразведчики, действовавшие далеко от линии фронта, сорвали одну из планировавшихся наступательных операций вермахта.

На совещании 15 февраля 1943 года рейхсфюрер СС Г. Гиммлер вынужден был признать: «Результаты разведывательной работы „Цеппелина“ были удовлетворительными (Откуда ему было знать, что таковыми они, в значительной степени, представлялись с подачи советской контрразведки? — О. X), но свою главную задачу — провести в большом масштабе диверсионную и подрывную работу — „Цеппелин“ выполнил, несомненно, плохо».

Еще одним важным направлением деятельности органов госбезопасности в годы войны являлась организация зафронтовой работы: разведывательной, диверсионной и контрразведывательной, оперативно-чекистских групп НКВД, действовавших в тылу германских войск как самостоятельно, так и на базе партизанских отрядов и соединений.

Расскажем лишь о двух подобных операциях органов НКВД. Начнем с вклада чекистов в успешное осуществление Белорусской наступательной операции под кодовым наименованием «Багратион» (23 июня — 29 августа 1944 года).

В мемуарах «Солдатский долг», вспоминая о подготовке операции «Багратион», маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский вспоминал: «Партизаны получили от нас конкретные задания, где и когда ударить по коммуникациям и базам немецко-фашистских войск. Они взрывали поезда на железнодорожных магистралях Бобруйск — Осиповичи — Минск, Барановичи — Лунинец и других. Все их удары наносились в тесном взаимодействии с планом и были подчинены интересам предстоящей операции». Так писал Рокоссовский, ибо книга его создавалась в советские времена, когда рассказывать всю правду было не принято.

А начало этой неизвестной странице операции «Багратион» положило следующее письмо за подписью командующего 1-м Белорусским фронтом Рокоссовским, направленное в НКВД СССР 24 декабря 1943 года:

«Учитывая успешную работу в тылу спецотрядов вашего наркомата, действовавших под командованием товарищей Каминского, Матвеева, Шихова и оказавших существенную помощь фронту в деле разрушения Унечского и Гомельского железнодорожных узлов противника, мы просим оказать дальнейшую помощь Белорусскому фронту посылкой ваших диверсионных отрядов для воздействия на перевозки и разрушения основных железнодорожных коммуникаций в тылу противника.

В интересах фронта наиболее актуальной задачей является вывод из строя железнодорожных линий противника: станций Старушки, Лунинец, Пинск, магистрали Минск — Бобруйск, а также получение разведданных о мероприятиях и действиях противника на этих участках.

В связи с намеченной вами выброской спецотрядов для действий в тылу врага на участке Белорусского фронта мы просим учесть наши пожелания в этом отношении и ориентировать часть ваших отрядов в самое ближайшее время на диверсионно-разведывательную работу в районах указанных выше железнодорожных линий противника.

Ваш представитель, ознакомленный с обстановкой на фронте, доложит о существующем положении на месте. Как и прежде, нами будет оказана необходимая помощь для переброски отрядов, связи с нами и успешного выполнения поставленных им задач».

Понятно, как тяжело было Рокоссовскому, арестованному в августе 1937 года по ложному обвинению в связях с польской и японской разведками и пробывшему в заключении вплоть до марта 1940 года, обращаться за помощью на Лубянку. Однако Константин Константинович ставил интересы дела, возможность сохранения солдатских жизней и скорейшего решения боевых задач выше личных чувств и амбиций.

Во исполнение просьбы командования фронта уже 3 января 1944 года в тыл противника были направлены разведывательные группы 4-го управления НКГБ СССР под командованием старших лейтенантов А. Н. Шихова, Д. П. Распопова и Д. Н. Кузнецова. Одновременно приказ активизировать, усилить разведывательную работу на конкретных направлениях был передан и другим оперативным чекистским группам, действовавшим в указанных районах.

Об этом письме был поставлен в известность и НКГБ Белорусской СССР. Всего же на начало 1944 года в тылах противника действовали 66 оперативных групп, насчитывавших 1341 бойца только НКГБ Белорусской ССР. Но там же работали и оперативно-чекистские группы 4-го управления (зафронтовая деятельность) НКГБ СССР.

В частности, в Брестской области действовала оперативная группа «Храбрецы» под руководством А. М. Рабцевича, комиссаром которой был немецкий антифашист Карл Линке, будущий (1956–1958 годы) руководитель военной разведки ГДР.

Оперативной группой 4-го управления НКГБ СССР под руководством подполковника С. А. Ваупшасова только в апреле 1944 года было взорвано 12 вражеских эшелонов на линии Минск — Бобруйск.

По состоянию на 1 мая 1944 года в тылу германских войск действовали уже 120 опергрупп НКГБ Белоруссии, насчитывавших 1700 человек. В апреле в тыл противника было направлено 3 опергруппы: в Барановичскую, Вилейскую и Минскую области.

Уже 7 января 1944 года командующий фронтом Рокоссовский прочитал первое разведывательное сообщение:

«Из тыла противника получены следующие военноразведывательные данные. Здания и территория Быховского аэродрома, ацетоновый завод и мосты через Днепр противником заминированы и подготовлены к взрыву… На участке фронта между Быховым и Новым Быховым действуют 640-я и 395-я пехотные дивизии противника. Кроме того, сюда подтянуты крупные силы мотопехоты и танковых частей. Командует группировкой генерал Прахель. Ранее действовавшая в этом районе 263-я пехотная дивизия переброшена на Рогачёв…»

В процессе разведывательной деятельности оперативных групп НКВД в немецком тылу вскрывались и такого рода факты, о которых сообщалось в ГКО: «По сообщению руководителя агентурно-диверсионной группы „Храбрецы“ капитана государственной безопасности товарища Рабцевича, в связи с приближением линии фронта немцы принимают меры к сокрытию следов своих преступлений. В частности, в 5 километрах севернее города Пинска у деревни Галево разрываются 9 массовых могил, в которых похоронено свыше 30 тысяч военнопленных и мирного населения еврейской и белорусской национальности, расстрелянных немцами в 1941–1942 годах. Извлеченные из могил труппы обливаются горючим и сжигаются».

А 24 мая НКГБ БССР сообщал Рокоссовскому: «От оперативных групп, действующих в тылу противника в Минской области, получены данные о том, что в городе Минске и его окрестностях немцы возводят оборонительные сооружения».

Начиная с мая 1944 года, когда подготовка операции «Багратион» вступила в заключительную стадию, такого рода разведывательная информация направлялась командующему 1-м Белорусским фронтом регулярно. В июне НКГБ БССР сообщал, что 22 мая на указанных командованием фронта линиях подорвалось 4 эшелона противника.

Одновременно оперативно-чекистскими группами проводилась значительная работа по разложению германских войск и националистических формирований (вроде Белорусской краевой обороны, менее известной, чем Украинская повстанческая армия), с помощью которых оккупанты стремились создать видимость «борьбы населения» временно оккупированных территорий против «нашествия москалей».

Деятельность советской разведки в этом направлении была настолько эффективной, говорилось в одном из документов НКВД СССР, что «солдаты РОА[29] переходили к партизанам целыми подразделениями. Так, например, из восточного запасного полка РОА в городе Бобруйске оперработник НКГБ БССР Костюкович вывел к партизанам 487 солдат и офицеров».

Опергруппой НКВД «Активные», из состава так называемого Грузинского добровольческого легиона, дислоцировавшегося в городе Борисове, было выведено к партизанам около 40 человек с оружием, после чего немцами легион был разоружен, а добровольцы возвращены в лагерь для военнопленных.

Двадцать третьего марта 1944 года под влиянием разведчика Ичиана (уроженца Туркмении Ага Бердыева) на сторону одной из оперативных групп, действовавшей в районе Барановичей, перешли 49 солдат и офицеров Ост-мусульманского полка СС, предназначенного для борьбы с партизанами. Несколько позже Ичиану удалось склонить к переходу на сторону партизан еще более 70 военнослужащих этого полка. В результате этого, как сообщало в Москву 4-е управление НКГБ БССР, «в полку началось разложение, 250 человек были направлены в концлагеря, и несколько человек расстреляно за связь с партизанами».

Двадцатого июня 1944 года, практически накануне наступательной операции «Багратион», командованию 1-го Белорусского фронта были переданы дополнительные разведданные о количестве самолетов на Лидском аэродроме, воинских эшелонах на линии Барановичи — Минск. Разведдонесения НКГБ продолжали поступать командованию войск также и непосредственно в ходе начавшейся операции по освобождению Белоруссии.

Вот как была отмечена деятельность одного из руководителей спецгруппы НКГБ СССР Алексея Никитовича Шихова:

«В дни Великой Отечественной войны Шихов А. Н. 17 ноября 1941 года добровольно вступил в войска особой группы НКВД СССР (впоследствии реорганизованной в 4-е управление НКВД. — О. X).

В составе Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) НКВД СССР, а затем отдельного отряда особого назначения НКГБ СССР участвовал в действующей армии с 10 октября 1941 года в обороне города Москвы. Командуя отделением, а затем взводом, товарищ Шихов нередко под огнем противника проводил минирование шоссейной дороги Дмитров — Москва и зоны канала Волга — Москва, а также сооружение заграждений на ближних и дальних подступах к столице.

В 1943 году Шихов, командуя спецотрядом, действовавшим с 29 мая по 25 сентября 1943 года в тылу врага на направлении Центрального фронта в Гомельском районе БССР, проявил себя умелым, мужественным и бесстрашным командиром. За это время диверсионные группы отряда под его руководством подорвали на железнодорожных линиях Гомель — Макошино и Гомель — Брянск 13 воинских эшелонов с живой силой, боеприпасами, продовольствием и военной техникой противника. При этом было уничтожено и повреждено 13 паровозов и 173 вагона…

Отряд потерял из своего состава 7 человек убитыми.

В результате успешных диверсионных действий на коммуникациях противника в районе Гомельского железнодорожного узла движение воинских эшелонов в сторону фронта на линиях Гомель — Брянск и Гомель — Макошино было нарушено в течение 3,5 месяца.

Будучи вторично послан в тыл врага на направление 1-го Белорусского фронта в Полесскую и Барановичскую области БССР, товарищ Шихов, командуя спецотрядом, за время с 17 января по 1 июля 1944 года со своими диверсионными группами подорвал на железнодорожных линиях Минск — Барановичи и Барановичи — Лунинец 42 воинских эшелона с живой силой, боевой техникой, продовольствием и горючим и 1 бронепоезд противника…

За это же время отряд выдержал 11 боевых столкновений с противником, уничтожив в боях 74 солдата и офицера противника и потеряв со своей стороны только 2 человека.

Кроме того, отрядом товарища Шихова проведена большая разведывательная работа по установлению численности, концентрации, оснащения и передвижении войск противника и передаче этих данных в центр и командованию 1-го Белорусского фронта.

За отличные боевые действия на фронте и в тылу врага и проявленные при этом доблесть, мужество и геройство достоин представления к званию Героя Советского Союза.

Командир отдельного отряда особого назначения НКГБ СССР полковник Орлов М. Ф.».

Высокое звание Героя Советского Союза Алексею Никитовичу Шихову было присвоено Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года. Этим же указом «Золотую Звезду» получили еще 6 командиров оперативно-разведывательных групп 4-го управления НКГБ СССР, в том числе и действовавшие в полосе наступления 1-го Белорусского фронта: Станислав Алексеевич Ваупшасов и Евгений Иванович Мирковский.

Однако и в дальнейшем Рокоссовскому направлялась развединформация, поступавшая от зафронтовых оперативно-чекистских групп НКГБ СССР.

Таково, например, спецсообщение НКГБ СССР от 25 октября 1944 года (передано шифрограммой):

«Командующему войсками 1-го Белорусского фронта маршалу Советского Союза К. К. Рокоссовскому

В соответствии с Вашей просьбой нами сформированы и направляются в тыл противника в указанные Вами районы оперативные группы под командованием майора госбезопасности Викторова, старшего лейтенанта Шихова, гвардии старшего лейтенанта Семченка общим количеством 115 человек. Одновременно даны указания об усилении диверсионно-разведывательной работы оперативным группам НКГБ Украинской ССР, действующим на территории Польши в указанных Вами районах…»

Еще одной героической, но малоизвестной страницей истории органов госбезопасности СССР является участие оперативно-чекистских групп в освобождении захваченных Германией государств Восточной Европы. Об этой стороне зафронтовой работы 4-го управления НКГБ мы расскажем на примере Словацкого национального восстания, начавшегося 29 августа 1944 года.

Хотя имеется ряд обстоятельных источников по истории этой важной составляющей антифашистского Сопротивления, многое еще по-прежнему, к сожалению, остается неизвестным широкому кругу читателей. Мы расскажем лишь о некоторых эпизодах этой борьбы сухим языком официальных документов.

Четвертого августа 1944 года 4-е управление НКГБ СССР сообщало в ГКО:

«Руководитель оперативной группы майор госбезопасности Карасёв доносит, что опергруппа в районе юго-западнее города Санок перешла чехословацкую границу и, продвигаясь в глубь Словакии, была встречена командованием словацких частей, занимающих оборону вдоль границы.

По сообщению Карасёва, личный состав словацкой армии настроен против немцев и готов действовать совместно с Красной Армией.

Командование словацких частей, проявляя интерес к оперативной группе, стремится выяснить, является ли опергруппа передовой частью прорыва Красной Армии в Словакии и располагает ли она достаточной силой для того, чтобы совместно со словацкой армией занять территорию Словакии.

Словацкая армия, по заявлению ее офицеров, вопреки всем приказам немецкого командования не окажет сопротивления Красной Армии и присоединится в ходе военных операций к ней. Карасёв просит указаний о том, как действовать ему на территории Словакии».

Десятого августа НКГБ СССР докладывал в ГКО: «Руководитель оперативной группы, действующей в Словакии, в районе города Прешов, майор государственной безопасности Карасёв в ночь на 7 августа лично встретился с командиром 1-й дивизии словацкой армии полковником Маркусом, являющимся уполномоченным генерала Малара… Полковник Маркус сообщил, что весь личный состав 1-й и 2-й словацких дивизий будет содействовать Красной Армии в момент перехода границы, а затем присоединится к ней для совместной борьбы против немцев и мадьяр… Маркус заявил также Карасёву, что все минные заграждения и танковые препятствия будут устранены в момент подхода Красной Армии к границам Словакии, а передовым частям Красной Армии могут быть приданы словацкие офицеры связи».

К середине августа 1944 года на территории Словакии, помимо оперативных групп 4-го управления НКГБ СССР, действовал также ряд разведывательных групп 1-го Украинского фронта и Украинского штаба партизанского движения (УШПД).

Пятнадцатого августа первый секретарь ЦК КП (б) Украины Хрущёв сообщал в ГКО о сведениях, полученных от А. П. Величко, заброшенного с группой из 11 человек 26 июля по линии Украинского штаба партизанского движения:

«Имеется возможность высадки больших десантов. Словацкие войска готовы перейти на сторону Красной Армии. Народная организация Словакии имеет свою армию. Центр находится в городе Банска-Бистрица. С представителями организации мы связались…» Далее говорилось: «За последние дни Украинский штаб выбросил в Чехословакию на базу Величко 4 новых организаторских отряда, вооружение, боеприпасы и продовольствие».

Немецкое командование, осведомленное о неблагонадежности словацкой армии и о сильных антифашистских настроениях населения, 29 августа 1944 года начало оккупацию Словакии, на что ее народ ответил началом вооруженной борьбы против режима берлинского ставленника Тисо. До этого, в марте 1944 года, нацисты также оккупировали Венгрию, ранее считавшуюся «независимым» союзником Германии.

Немецкое командование предприняло попытку разоружить 1-ю и 2-ю словацкие дивизии, прикрывавшие восточные границы страны, но это встретило вооруженное сопротивление со стороны их личного состава.

Одиннадцатого сентября верховную власть на освобожденной от оккупантов территории взял на себя Словацкий национальный совет (СНС), в состав которого, наряду с коммунистами, входили также и представители других демократических партий страны. Были образованы Комитет обороны Словакии и Главный штаб партизанского движения во главе с Карлом Шмидке, первым заместителем которого в конце сентября стал представитель УШПД полковник А. Н. Асмолов.

В рядах словацких партизан сражалось около 3 тысяч советских граждан, а также французские, польские, болгарские, румынские, венгерские, югославские и немецкие антифашисты.

Двенадцатого сентября 1944 года НКГБ СССР сообщал: «Действующие на территории Словакии оперативные группы подполковника госбезопасности Прокопюка и майоров госбезопасности Карасёва и Коваленко в связи с оккупацией немцами Словакии приступили к созданию партизанских отрядов и боевых групп из числа солдат и офицеров словацкой армии, не желающих сотрудничать с немцами. Карасёвым в районе города Прешов было создано 20 боевых групп во главе с выделенными им командирами, имевшими опыт боевой деятельности в тылу врага.

Прокопюком и Коваленко было сформировано соединение из 3 отрядов и артиллерийского дивизиона общей численностью более 270 человек».

В письме в ЦК КП(б) Украины генеральный секретарь компартии Чехословакии Клемент Готвальд 18 сентября 1944 года отмечал: «Установлено, что партизанские отряды, во главе которых стоят такие опытные советские командиры как Величко, Егоров, Волянский, в первые дни боев несли главную тяжесть обороны на всех участках борьбы против наступающих немецких захватчиков.

Без них словацкие части, не имеющие боевого опыта, не смогли бы устоять перед кадровыми немецкими частями, поддерживаемыми танками, тяжелой артиллерией и авиацией.

Большую роль играли и партизанские соединения (командиры Шукаев, Якубов и другие) в Восточной Словакии, которым удалось собрать тысячи словацких солдат, разошедшихся из своих частей вследствие натиска наступавших немцев, и включить их в организованную антифашистскую борьбу бок о бок с партизанами.

Эти большие результаты вашей помощи войдут в историю борьбы за освобождение Чехословакии.

Убедительно прошу вас оказывать помощь и на дальнейшем этапе нашей народно-освободительной борьбы, при организации центра и руководства партизанского движения на освобожденной территории Словакии.

Прошу оказать помощь кадрами (несколько штабных работников в качестве советников, опытных партизанских командиров и радистов) и оружием».

И посильная помощь словацкому народу (возможности были ограничены по ряду объективных причин: в частности, в связи с потерей в начале октября партизанского аэродрома «Три дуба» в районе города Банска-Бистрица) была оказана. Но силы оказались слишком неравными.

Вот что докладывал НКГБ СССР в ГКО о деятельности оперативной группы В. А. Карасёва 5 октября 1944 года:

«На территории Словакии, в районе Прешов — Бардеёв, с 4 августа сего года действует оперативная группа НКГБ СССР под командованием майора государственной безопасности товарища Карасёва.

Майор госбезопасности Карасёв В. А., 1918 года рождения, кандидат в члены ВКП(б), в органах НКВД с 1935 года, возглавляет оперативную группу численностью в 300 человек, находящуюся в тылу противника с января 1943 года.

В первые дни пребывания в Словакии местное население, опасаясь провокации со стороны немцев, относилось с подозрением к бойцам оперативной группы, но через несколько дней, когда жители убедились, что имеют дело с советскими людьми, отношение к опергруппе резко изменилось. Местное население стало оказывать помощь оперативной группе продуктами и одеждой, и вскоре к товарищу Карасёву начали прибывать словаки с просьбой принять их в оперативную группу.

Обосновавшись в лесном массиве в районе местечка Криже (12 км юго-западнее города Бардеёва), оперативная группа пополнилась за счет местного населения и приступила к диверсионной работе на коммуникациях противника.

С 13 по 29 августа, то есть до момента начала оккупации Словакии немецкими войсками, оперативная группа провела ряд диверсионных актов на железных и шоссейных дорогах. За этот период было взорвано 2 железнодорожных и 2 шоссейных моста, подорвана 1 автомашина с немцами и взорвана железнодорожная станция Маргецаны (20 км юго-западнее города Прешова). Взрывом на станции были уничтожены входные и выходные стрелки, водонапорная башня, поворотный круг, блокировочная установка, 5 паровозов и сожжены 2 эшелона.

Тридцатого августа, в связи с оккупацией Словакии немецкими войсками, товарищу Карасёву было дано указание об усилении диверсионной деятельности и привлечении к этой работе солдат и офицеров словацкой армии.

В течение 1–2 сентября немцы заняли города Прешов, Бардеёв и другие населенные пункты Словакии, разоружая при этом словацкие гарнизоны. В отдельных случаях разоружение сопровождалось расстрелами словацких офицеров и мирных жителей.

Словацкая армия, в особенности офицерский состав, была деморализована и оказалась не в состоянии вести какую-либо борьбу против немцев. Солдаты и офицеры разбегались и уходили в леса. Из числа бежавших разрозненных групп словацких солдат и офицеров оперативной группой товарища Карасёва в течение 2 дней было сформировано 20 боевых отрядов по 100 человек в каждом. Сформированные отряды под руководством опергруппы постепенно втягиваются в диверсионную работу против немцев.

За период с 3 по 15 сентября опергруппой совместно со словацкими отрядами подорвано 25 автомашин, 1 автобус, 3 бронемашины, 6 танков (в том числе 1 типа „Тигр“), сбит и уничтожен вместе с экипажем из 5 человек самолет „Фокке-Вульф“, убито и ранено свыше 270 немецких солдат и офицеров.

Кроме того, оперативной группой взорвано и сожжено 9 железнодорожных и шоссейных мостов, в результате чего были парализованы главные коммуникационные линии противника Прешов — Бардеёв — Дукла и Прешов — Краков.

Четвертого сентября сего года группой майора словацкой армии Васатки совместно с отделением оперативной группы в бою с противником уничтожено 14 автомашин и 1 автобус. Убито и ранено до 100 немцев. Майор Васатка погиб в этом бою.

Пятого сентября оперативная группа совместно с отрядом словаков вела бой против немцев в районе западнее и юго-западнее Бардеёва. Немцы в этом бою применили тяжелую артиллерию и бросили в бой 2 танка типа „Тигр“, более 10 бронемашин и горно-стрелковые подразделения.

Бой продолжался в течение всего дня и, несмотря на превосходящие силы противника, оперативной группе удалось удержать свою базу и нанести немцам значительные потери в живой силе и технике. В этом бою было сожжено 7 немецких автомашин с боеприпасами, подорваны 1 танк типа „Тигр“ и 1 бронемашина, убито и ранено до 80 немецких солдат и офицеров.

В ночь с 6 на 7 сентября оперативная группа вела бои с противником при переходе железной дороги Прешов — Краков в 35 км северо-западнее города Прешов. В результате боя противник был рассеян и в панике бежал, побросав вооружение и снаряжение. В бою было убито и ранено до 15 солдат противника.

Пятнадцатого сентября оперативная группа, организовав охрану железнодорожной магистрали и патрулирование вдоль полотна железной дороги, совершила погрузку в эшелон и 16 сентября выгрузилась в районе города Банска-Быстрица, где продолжает вести бои с немцами».

Однако главные битвы Словацкого национального восстания были еще впереди. Желающих более подробно узнать об этом героическом событии мы отсылаем к мемуарам очевидцев[30].

После освобождения Красной армией временно оккупированных советских территорий работу по немедленному выявлению мест дислокации штабов, карательных, диверсионно-разведывательных органов и административных учреждений оккупантов, розыску оставленных на «оседание» в советском тылу агентов и диверсантов, террористов абвера и полиции безопасности СД, ГФП (тайная полевая полиция) — то есть органов, по своим функциям и задачам аналогичных гестапо в Германии, но действовавших на оккупированных вермахтом территориях иностранных государств, — начинали подвижные оперативные группы военной контрразведки СМЕРШ соответствующих фронтов.

Затем на смену военным контрразведчикам прибывали оперативные группы республиканских или областных управлений НКВД — НКГБ, из числа сотрудников которых формировались новые территориальные органы госбезопасности, продолжавшие работу по розыску агентуры противника, его диверсионно-разведывательных групп и формирований, фашистских карателей, коллаборационистов и прочих пособников оккупантов, вскрытию и документированию карательных акций и иных преступлений против гражданского населения, создавались фильтрационные пункты.

Понятно, что объем и специфика решаемых на этом этапе задач во многом определялись как географическими, так и демографическо-социальными и историческими особенностями конкретных областей. Особенно сложной была обстановка в западных областях Украины и в Прибалтике, только в 1939 и 1940 годах вошедших в состав СССР.

В условиях оккупации здесь, с разрешения германской военной администрации, для обеспечения ее поддержки со стороны местного населения разрешалось возрождать ранее существовавшие националистические организации. Тут также создавались из числа местных жителей полицейские части, предназначенные для охраны тюрем, лагерей для военнопленных и концентрационных лагерей, еврейских гетто.

Часть сотрудничавших с немцами националистов вступала в создаваемые ими воинские части (полицейские и охранные батальоны), в том числе «национальные» части войск СС[31]. Так, в частности, дивизии СС под командованием германских офицеров были сформированы на Украине (в апреле 1943 года во Львове 14-я добровольческая дивизия СС «Галичина»); в Латвии (в марте 1943 года 15-я дивизия СС, она же 1-я латышская), а осенью — 19 дивизия СС, или 2-я латышская); в Эстонии (в феврале 1944 года 20-я дивизия СС, или 1-я эстонская). Эти формирования преимущественно принимали участие в карательных операциях, борьбе с партизанами.

При отступлении вермахта часть сотрудничавших с оккупантами коллаборационистов бежала вместе с ними, другая часть была завербована германскими спецслужбами и оставлена для проведения разведывательно-подрывной работы в тылах наступающей Красной армии, некоторые по собственной инициативе создавали подпольные организации сопротивления.

Особенно сложная обстановка складывалась на Украине. Обратимся к недавно рассекреченной Службой безопасности Украины (СБУ) ориентировке наркома госбезопасности Украинской ССР С. Р. Савченко от 23 апреля 1944 года. Документ этот, адресованный начальникам областных управлений наркомата, назывался «О связях ОУН-бандеровцев и УПА с немцами». Вот что там говорится:

«Общеизвестно, что украинские националисты всех течений до войны возлагали большие надежды при помощи Германии создать „Самостийную Украину“. Известно также, что немцы всячески поддерживали украинских националистов в этом, однако, когда в первые дни войны Германии с СССР наиболее активная часть ОУН, возглавляемая Бандерой, попыталась создать без разрешения немцев правительство „Самостийной Украины“, немцы, несмотря на свои прежние обещания, бесцеремонно разогнали это правительство, арестовали Бандеру и расстреляли ряд видных главарей бандеровского течения.

После этого сохранившиеся приверженцы Бэндеры… перешли на нелегальное положение и объявили „войну“ немцам, создав для борьбы с ними, а равно для борьбы с советским элементам, сначала боёвки, а затем так называемую Украинскую повстанческую армию — УПА.

ОУН сумела под лозунгом борьбы с немцами, а равно путем террора, втянуть в ряды УПА значительную часть населения из социально близких нам слоев.

Боевые действия УПА против немцев сводились к антинемецкой агитации и мелким стычкам с отдельными малочисленными гарнизонами и отрядами оккупантов и обороне от периодически снаряжаемых немцами карательных экспедиций в места расположения банд УПА.

Такое положение продолжалось до 1944 года, когда Красная Армия в результате успешного наступления освободила большую часть Украины и подошла к западным областям, где ОУН и УПА имели наибольшее распространение и влияние среди местного населения: главари ОУН бандеровского направления сначала осторожно, по секрету от своих низовых организаций, перешли вновь на службу немцам, а в последнее время стали совершенно открыто сотрудничать с ними.

В процессе агентурно-оперативной работы по очистке освобожденной территории западных областей Украины нами собраны бесспорные факты и документы, наглядно подтверждающие связь ОУН бандеровского направления и УПА с немцами и руководство последними практической деятельностью ОУН и УПА в настоящее время.

Показаниями арестованного УНКГБ по Волынской области члена районного Провода ОУН Сирика установлено, что в первых числах января 1944 года в селе Комарово Волынской области состоялись переговоры между командующим УПА Климом Савуром[32] и командованием венгерских частей, использовавшихся немцами для охраны тыла.

Выпущенное в том же январе 1944 года обращение УПА к венгерским солдатам, в котором они восхваляются за „рыцарство и честь“ и призываются к совместной борьбе против большевиков, за создание „самостийных“ Украины и Венгрии, свидетельствует о достигнутом в результате переговоров соглашении между Климом Савуром и венгерскими оккупантами.

Такие же переговоры бандеровцы вели и с немцами, в результате чего было достигнуто соглашение между ними и немецким командованием о совместных действиях против Красной Армии.

Как выясняется, переговоры были начаты в начале 1944 года, еще до освобождения нами территории наибольшей концентрации банд УПА…

Двенадцатого февраля 1944 года разведотделом боевой группы Прюцмана был издан приказ, в котором указывалось, что в результате начатых в районе Деражно и успешно законченных в районе Верба (Ровенская область) переговоров немецкого командования с руководителями УПА достигнута договоренность о взаимном ненападении и помощи в вооруженной борьбе с Красной Армией. Силы УПА, согласно этому договору, используются также для ведения разведки в пользу немецкого командования…

Заключение такого соглашения изменило характер бандеровской пропаганды, исключающей теперь антинемецкие выпады и обращающей все свое острие против нас.

Обнаруженная нами в Красноармейском районе Ровенской области свежая листовка с подписью „Главная команда Украинской Повстанческой Армии“ на русском языке, призывая солдат и офицеров Красной Армии переходить в УПА, содержит восхваления по адресу фашистской Германии, которая якобы ведет войну „за Новый мир, построенный на принципе равноправия каждого народа, со свободным правлением на своей территории, справедливым правительством, которое не допускает эксплуатации одного человека другим…“

Действие этого договора ОУН и УПА с немецкими оккупантами видно также на ряде фактов, установленных в процессе ликвидации бандформирований УПА и вражеской агентуры, засылаемой в наш тыл.

Противник в последнее время стал направлять в банды УПА своих офицеров и солдат для руководства их боевыми операциями и перебрасывать банды УПА под командованием немецких офицеров через линию фронта в наш тыл…

В Ракитновском районе Ровенской области УНКГБ по Ровенской области задержана группа парашютистов, снабженная немецкой портативной радиостанцией, оружием, большим количеством денег, всевозможными документами и формой военнослужащих Красной Армии…

Ориентируя об изложенном, предлагаю:

1. В агентурной и следственной работе добиваться вскрытия способов связи ОУН с немецкой разведкой и подробного выяснения задач, ставящихся немецкой разведкой перед ОУН.

2. Принять меры к перехвату каналов связи немецкой разведки с оуновским подпольем, существующим на освобожденной территории.

3.0 каждом случае вскрытия связи ОУН с немецкой разведкой немедленно сообщать в НКГБ УССР…»

Об упомянутом соглашении, заключенном немцами с УПА в феврале 1944 года, ГУКР СМЕРШ НКО информировал Государственный комитет обороны 31 марта 1944 года (донесение «О захвате советскими войсками документа, указывающего на наличие соглашения между руководством УПА и немецким командованием»).

По имеющимся архивным данным, с августа 1943-го по сентябрь 1944 года вермахт передал УПА 700 орудий и минометов, около 10 000 пулеметов, 26 000 автоматов, 72 винтовок, 22 000 пистолетов.

Для ликвидации и разгрома Центрального провода ОУН и командования УПА 11 ноября 1944 года 5-м отделом 2-го управления НКГБ УССР было заведено централизованное дело групповой оперативной разработки «Берлога», к осуществлению оперативно-розыскных мероприятий по которому привлекались все территориальные подразделения органов госбезопасности и военной контрразведки на Украине. В результате проделанной работы уже к началу декабря были установлены все 12 руководителей Центрального провода ОУН, получены личные характеристики на каждого из них, а также информация об участии их не только в конкретных преступных акциях, но в переговорах с фашистскими оккупационными войсками на территории Украины.

На допросе 6 августа 1945 года член Главного провода ОУН (б) А. А. Луцкий показал, что на его заседании в декабре 1943 года во Львове руководитель краевого провода «Схид» («Восток») и командующий группой «УПА — Схид» Лемиш (псевдоним В. С. Кука, последнего «главнокомандующего» УПА) заявил, что «на освобожденной от немцев территории вся работа ОУН находится в пассивном состоянии». Это командующий, по словам Луцкого, объяснил тем, что «население восточных областей Украины за ОУН не пошло и с большим энтузиазмом встречает приход Советской власти. Лемиш предлагал все созданные вооруженные отряды перебросить на север в леса, сеть ОУН сократить до минимума и еще больше законспирировать».

Однако борьба с оуновским подпольем на Украине носила длительный и кровопролитный характер, и завершением ее принято считать арест 23 мая 1954 года последнего «главнокомандующего УПА, генерал-хорунжего» Кука. Хотя последняя боевая группа ОУН была ликвидирована только 14 апреля 1960 года.

Вот что сказал Кук на одном из допросов: «Террор до 1950 года считался в Организации украинских националистов необходимым условием борьбы против Советской власти и рассматривался как продолжение и одна из форм вооруженной деятельности».

Согласно архивным данным, в 1944–1953 годах ОУН и УПА совершили: 4904 террористических акта; 195 диверсий; 457 нападений на истребительные батальоны из сельского актива; 645 нападений на колхозы, органы власти и заведения социально-культурной сферы; 359 вооруженных «экспроприаций».

За тот же период потери советской стороны от боевых столкновений с бандеровцами и их диверсионно-террористических действий составили 30 676 человек. Из них: детей, стариков и домохозяек — 860; представителей интеллигенции — 1931; рабочих — 676; колхозников и крестьян — 15 355; председателей колхозов — 314; комсомольских работников — 207; коммунистов — 251; представителей органов власти — 2732; бойцов истребительных батальонов — 2590; военнослужащих РККА — 3199; сотрудников МВД УССР — 1864; сотрудников органов госбезопасности Украины — 697.

Со стороны националистов погибли 156 000 участников подполья, были осуждены 87 756 человек, вышли с повинной из подполья — около 77 000 его участников (были амнистированы).

Как впоследствии отмечала Украинская правительственная комиссия по изучению деятельности ОУН и УПА, «Война УПА была войной гражданской, наибольшая трагедия исторического момента состояла в том, что это была братоубийственная война».

А теперь подведем итоги. Всего, по данным Радио-контрразведывательной службы (РКС) НКГБ СССР, за годы Великой Отечественной войны в советский тыл были заброшены 1078 агентов вражеских спецслужб с радиостанциями, из которых задержаны были 631 и вернулись после выполнению задания на сторону противника 28 (в справке РКС, на которую мы опираемся, отсутствуют сведения о судьбе 419 радистов).

При этом в 1942 году в советский тыл были заброшены 222 агента-радиста, из которых были задержаны 174 (отсутствуют сведения о 47 контролировавшихся РКС агентурных радиопередатчиках противника).

Через явившихся в органы НКВД с повинной или арестованных в результате проведения оперативно-розыскных мероприятий агентов-радистов чекисты завязывали радиоигры с направлявшими их разведцентрами противника.

Как сообщал НКВД СССР в Государственный комитет обороны, только из числа задержанных с 1 мая 1942-го по конец апреля 1943 года 223 немецких радистов 76 использовались чекистами в радиоиграх с целью дезинформирования разведки и командования противника о положении на фронте, планах советского командования, положении в тылу и об «успешно осуществленных диверсионных актах» на железных дорогах и других важных объектах народного хозяйства.

С января 1943-го и до 29 апреля 1943 года в целом ряде тыловых областей СССР (от Архангельска на севере и до Калмыкии на юге) всего органами госбезопасности были задержаны 979 германских и финских агентов-парашютистов. Из них 448 были арестованы в результате проведения оперативно-розыскных мероприятий, 52 были убиты при задержании, а 442 человека явились в органы НКВД добровольно.

В процессе ведения радиоигр с противником только в первом полугодии 1943 года на советскую территорию были выведены и арестованы 15 агентов-связников, посланных к действовавшим немецким агентам и агентурным группам, ожидалась заброска еще нескольких агентов-курьеров.

Помимо этого агентура противника весьма интенсивно забрасывалась и непосредственно в зоне боевых действий, в ближайшие войсковые тылы РККА, где контрразведывательная деятельность осуществлялась органами военной контрразведки: с 17 июля 1941 года вновь Особыми отделами НКВД СССР, а с апреля 1943-го — Управлениями контрразведки СМЕРШ фронтов, армий, корпусов и дивизий.

В связи с передачей в июне 1943 года функции ведения радиоигр с разведцентрами противника из 2-го управления НКВД СССР в ГУКР СМЕРШ НКО, НКВД докладывал в ГКО, что в июне 1943 года продолжалось ведение 24 радиоигр с противником. При этом радиоигры чекистов осуществлялись из Москвы, Свердловска, Вологды, Ярославля, Солигалича (Костромская область), Волоколамска и Люберец (Московская область), Рязани, Тамбова, Воронежа, Куйбышева, Горького, Уфы, Новосибирска — что дает наглядное представление о пространственно-географическом размахе диверсионно-разведывательных планов и замыслов «Цеппелина».

Всего в 1943 году разведками воюющих с СССР государств (помимо Германии это были Финляндия, Венгрия, Румыния, Италия и Испания) были заброшены 305 агентов-радистов. Из них были задержаны — 225; вернулись к противнику через линию фронта после выполнения заданий — 5, и сведения о судьбе 75 переброшенных агентов отсутствуют. Они могли либо погибнуть при десантировании, либо отказаться от выполнения заданий иностранной разведки. Иногда такие агенты добровольно или по мобилизации попадали в РККА и стремились таким образом искупить вину перед Родиной, избавиться от чувства вины и забыть эту позорную страницу своей биографии.

В 1944 году противником в тыл были заброшены 412 радистов, из которых были задержаны — 176; вернулись через линию фронта, были убиты при задержании или погибли при десантировании — 23; сведения о 213 переброшенных агентах-радистах отсутствуют.

До 8 мая 1945 года германскими спецслужбами через линию фронта были переброшены или оставлены на освобождаемых советскими войсками территориях 140 разведчиков-радистов; из них задержаны были 56.

Из общего числа 1078 агентов-радистов, засланных противником в советский тыл в 1942–1945 годах, 945 были немецкими, а 54 — финскими.

Всего, согласно справке 6-го отдела 2-го управления НКГБ СССР от 13 ноября 1945 года, за время Великой Отечественной в тыловых областях Советского Союза были задержаны 1854 германских агента, у которых было изъято 376 коротковолновых радиостанций. При этом органами госбезопасности были обезврежены: 172 диверсионные группы, в состав которых входили 554 агента; 35 разведывательно-диверсионных групп (302 агента); 109 диверсантов-одиночек; 242 разведывательные группы (663 агента) и 224 разведчика-одиночки.

При этом 681 немецкий агент добровольно явился в органы власти и сообщил о полученном от немецкой разведки задании, остальные были выявлены, задержаны или ликвидированы в процессе осуществления органами НКВД — НКГБ оперативного розыска; 127 германских агентов при задержании оказали сопротивление и были убиты в ходе завязавшихся перестрелок.

И в заключение нельзя не сказать также и о репрессиях, имевших место в годы Великой Отечественной войны.

Согласно архивным данным, за период 1941–1945 годов органами госбезопасности СССР всего были арестованы 452 292 человека, причем 227 742 из них — на территориях, освобожденных от временной оккупации немецкими войсками.

Наиболее часто арестованным предъявлялись обвинения в совершении следующих преступлений: измена Родине — 37 056 человек; шпионаж — 18 583.

При этом были арестованы: за шпионаж в пользу Германии — 15 976 человек (3136 из них в тылу), в пользу Японии — 403 человека, в пользу других разведок — 2204 человека; за предательство и пособничество врагу — 142105 человек; за участие в повстанческих организациях и бандитизм — 25 919 человек; по обвинению в терроризме и террористических намерениях — 5089 человек (3495 из них в советском тылу); за организацию и планирование диверсий — 1771 человек; за вредительство — 2724 человека; за саботаж — 4789 человек.

Из числа более чем 5,5 миллиона «перемещенных лиц», включая и бывших военнопленных РККА, прошедших в 1944–1947 годах так называемую фильтрацию (процедуру проверки по фактам возможного сотрудничества с оккупантами) в специальных лагерях НКВД СССР, что и явилось поводом для появления массы всевозможных мифов, всего было арестовано, согласно полученным в ходе проверки компрометирующим материалам… около 58 тысяч бывших советских граждан.

И даже при том, что позднее некоторые из этих дел были пересмотрены, а проходившие по ним лица амнистированы или реабилитированы, речь, по нашему мнению, никак не может идти о «десятках миллионов» жертв репрессий военного и послевоенного периода.

Но в то же время не могут быть оправданы меры по депортации (насильственному выселению) некоторых национальных групп на территории СССР (калмыков, крымских татар, турок-месхетинцев, чеченцев, ингушей, греков и ряда других), поскольку это, безусловно, являлось коллективным наказанием, объективным вменением вины лицам, не совершавшим никаких правонарушений.

Однако необходимо учитывать, что условия военного времени и оперативно-стратегические соображения имеют свою собственную логику, которая существенно отличается от условий мирного времени.

В записке КГБ СССР в Комиссию Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 1930-1940-х и начала 1950-х годов «О выселении в 1940-1950-х годах некоторых категорий граждан из западных районов СССР» № 16441/4 от 23 сентября 1988 года подчеркивалось:

«…В послевоенный период, в условиях деятельности организованного и вооруженного националистического подполья, большого числа террористических и диверсионных актов, нелегальной заброски спецслужбами противника своей агентуры, в соответствии с решениями инстанций были арестованы и высланы из западных районов СССР крупные помещики, белогвардейцы, участники профашистских организаций, репатриированные из Англии бывшие военнослужащие армии Андерса, бандпособники и немецкие пособники, кулаки, активные иеговисты и их семьи, а также члены семей оуновцев, главарей и активных участников националистических банд.

Перечисленные выше категории лиц на основании постановлений инстанций арестовывались и направлялись в лагеря на срок от 5 до 8 лет с последующей ссылкой на 20 лет, а члены семей выселялись в отдаленные местности Советского Союза на 20 лет. Имущество конфисковывалось.

Всего из западных областей СССР в предвоенный и послевоенный периоды было выселено 618 084 человек, из них 49 107 арестовано. В том числе по республикам:

из Латвии — 57 546 человек, 7682 арестовано (1941 г. — 15 171,1949 г. — 42 322,1951 г. — 53);

из Литвы — 108 034 человек, 11 308 арестовано (1941 г. — 15 851,1948 г. — 39 766,1949 г. — 29 180, 1950–1952 гг.-22 804);

из Эстонии — 30 127 человек, 4116 арестовано (1941 г. — 9156,1949 г. — 20 702,1951 г. — 269);

с Украины — 250 376 человек, 11 121 арестовано (1940 г. — 121 996,1941 г. — 41 645,1947 г. — 77 751, 1951 г. — 8984);

из Белоруссии — 105 257 человек, 9401 арестовано (1940 г. — 73 521,1941 г. — 3754);

из Молдавии — 66 726 человек, 5479 арестовано (1941 г. — 29 839,1949 г. — 34 270,1951 г. — 2617).

Мероприятия по выселению осуществлялись органами НКГБ и НКВД с участием партийного актива, представителей местных советов депутатов трудящихся. Выселявшимся разрешалось брать с собой деньги, ценности, одежду, продукты питания, мелкий сельскохозяйственный инвентарь общим весом до 1,5 т на семью.

Подлежавшие выселению лица направлялись на жительство в районы Казахстана, Башкирской, Бурятской, Якутской и Коми АССР, Красноярского края, Архангельской, Иркутской, Новосибирской, Омской и ряда других областей под административный надзор органов милиции… Таким образом, с 1940-го по 1952 год в целом по стране было выселено около 2 млн 300 тыс. человек.

После XX съезда КПСС указами Президиума Верховного Совета СССР ограничения со всех выселенных лиц были сняты и они освобождены из-под административного надзора. При этом снятие ограничений не влекло за собой компенсацию стоимости конфискованного имущества. В связи с отменой ограничений значительная часть выселенных лиц возвратилась на прежние места жительства…

Как свидетельствует анализ архивных материалов, мероприятия по выселению из западных районов страны являлись чрезвычайной мерой и обусловливались сложившейся внешней и внутриполитической обстановкой, деятельностью агентуры вражеских разведок и значительным количеством лиц, выступавших против Советской власти, вплоть до совершения террористических актов в отношении партийного и советского актива, а в послевоенный период и вооруженными выступлениями националистических бандформирований. В 1941–1950 годах в республиках Прибалтики бандформированиями совершено 3426 вооруженных нападений. Убито советских активистов — 5155 человек. Органами государственной безопасности ликвидировано 878 вооруженных банд.

Однако в процессе осуществления мероприятий по выселению имели место факты нарушений социалистической законности — необоснованные аресты ряда граждан, огульный подход в оценке их социальной опасности. В течение 1960-1980-х годов по ходатайствам граждан часть дел на лиц, арестованных и высланных, пересмотрена и они полностью реабилитированы.

С учетом изложенного Комитет госбезопасности СССР считает, что вопрос об обоснованности административного выселения отдельных граждан целесообразно рассматривать индивидуально при наличии ходатайств, как это и делается в настоящее время в республиках Прибалтики.

Что касается предложения ЦК компартий Литвы, Латвии и Эстонии о признании неправомерными решений союзных инстанций о выселении в 1940-1950-х годах, то одновременная реабилитация всех категорий высланных была бы неоправданной, поскольку значительное число лиц, подвергшихся выселению, активно боролось против Советской власти».

Холодной войной в истории именуются периоды (1946–1975 и 1980–1989 годы) напряженных межгосударственных отношений между СССР и США и их союзниками, характеризуемые геополитической, военной, идеологической и экономической конфронтацией.

Первый период холодной войны завершился началом разрядки международной напряженности, апофеозом которой стало подписание 1 августа 1975 года тридцатью тремя европейскими государствами, а также США и Канадой Заключительного акта Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (Хельсинского соглашения). Второго декабря 1989 года во время Мальтийского саммита (встречи на высшем уровне между генеральным секретарем ЦК КПСС М. С. Горбачёвым и президентом США Дж. Бушем) лидеры сверхдержав провозгласили окончание холодной войны. А в 1992 году президенты России и США Б. Н. Ельцин и Дж. Буш подписали Декларацию о прекращении состояния холодной войны.

Еще и сегодня нередко возникают споры о причинах и обстоятельствах зарождения холодной войны, которую некоторые авторы небезосновательно называют третьей мировой войной. Так, весьма информированный бывший директор ЦРУ США Джеймс Булей, выступая в Калифорнийском университете 3 апреля 2003 года, заявил: «Холодная война на самом деле была третьей мировой войной. А сейчас США ввязались в четвертую мировую войну, которая продлится много лет».

Каковы же были подлинные причины холодной войны и кто является «отцом» этого феномена международных отношений? Правы ли те зарубежные исследователи (да и некоторые наши соотечественники), которые заявляют о якобы «односторонней виновности» СССР в выходе из союзнических договоренностей 1941–1945 годов, об экспансионистских устремлениях и планах Советского Союза? Не являются ли они жертвами недостаточно объективной информации? Попробуем ответить на эти вопросы, используя метод сравнительного исторического исследования, опираясь на один из интереснейших документов из архивов российской внешней разведки.

Можно с достаточно большой степенью вероятности предположить, что документ этот был получен советской разведкой благодаря ее ценному источнику в спецслужбах Великобритании Джону Кернкроссу. Этот человек являлся одним из членов знаменитой Кембриджской пятерки (сети советских агентов в Великобритании, завербованных в 1930-х годах в Кембриджском университете) и сотрудничал с нашей разведкой под оперативным псевдонимом Каредиан. В 1940–1946 годах Кернкросс работал в Государственной кодо-шифровальной школе (ГКШ), британском центре радиоперехвата и дешифровки, сотрудники которого сумели расшифровать большинство немецких кодов. Некоторые материалы, полученные англичанами в рамках операции «Ультра», официально, в рамках сотрудничества между разведками союзников, передавались СССР, но без указания источника получения информации. Будучи допрошенным в 1964 году британской контрразведкой МИ-6, Кернкросс подтвердил, что передавал СССР секретную информацию из ГКШ о планах и действиях германского командования, заявив, что помогал союзнику Великобритании по антигитлеровской коалиции, от которого западные державы несправедливо утаивали важную информацию. Кернкросса не стали привлекать к уголовной ответственности, посчитав, что он своей деятельностью не причинил ущерба интересам Великобритании[33].

Надеемся, что проведенный автором этой книги сравнительный анализ двух важных источников позволит убедиться каждому независимо мыслящему читателю, что в основе нового раскола мира, ознаменовавшего начало холодной войны, лежали геополитические интересы Великобритании и США. А ее подлинным отцом являлся экс-премьер британского правительства Уинстон Черчилль. При этом Черчилль (что хорошо понимал Сталин) в своей знаменитой Фултонской речи, произнесенной в присутствии президента США Гарри Трумэна 5 марта 1946 года, порой дословно повторил тезисы и установки, изложенные в шифротелеграмме имперского министра иностранных дел фашистской Германии Иоахима фон Риббентропа немецким послам в Испании, Португалии, Ватикане и Ирландии.

Речь идет о документе, полученном в результате радиоперехвата 16 февраля 1945 года, через неделю после завершения встречи в Ялте И. В. Сталина с президентом США Т. Рузвельтом и британским премьером У. Черчиллем. Разумеется, тогда этот документ имел гриф «совершенно секретно», причем не только в Германии, но также и в Великобритании и Советском Союзе.

Предоставляем читателю самому судить, насколько содержание Фултонской речи Черчилля, которая, как считается, и открыла эру холодной войны, совпадает с взглядами и положениями Риббентропа, казненного по приговору Международного военного трибунала для главных военных преступников.

Для более объективной и адекватной оценки данного документа следует подчеркнуть, что в целом наличие тайных контактов нацистских эмиссаров с представителями «западных демократий» не являлось секретом для советского руководства. Малоизвестен, быть может, только тот факт, что первая попытка нацистов установить тайные сепаратные контакты с представителями западных держав была зафиксирована советской разведкой уже в июне 1942 года, когда в швейцарском Берне велись переговоры с посольством США. По сообщению посла вишистской Франции в Берне, «крупные английские и американские банки отправили в Швейцарию своих представителей, которые уже имели несколько секретных встреч с представителями германских банков. На этих встречах обсуждались вопросы послевоенного финансирования Германии и экономического устройства Европы».

Другой дипломат так характеризовал внешнеполитические замыслы гитлеровцев в начале 1943 года: «Немцы думают, что союзники в конце концов усмотрят в советской победе опасность не только для Европы, но и для Англии и Америки. Немцы очень хорошо знают, что между англичанами и американцами, с одной стороны, и русскими, с другой, что-то не ладится. Немцы были бы плохими политиками, если бы не учитывали данные обстоятельства».

В подготовленном летом 1944 года для Государственного комитета обороны СССР докладе разведслужбы НКГБ отмечалось: «С самого начала мировой войны, а особенно в ходе советско-германской войны, усилия германской дипломатии были направлены на недопущение и срыв блока антифашистских государств, на ликвидацию угрозы войны на два фронта. Для достижения этих целей германская дипломатия действовала в двух направлениях:

а) распространение провокационных слухов о якобы ведущихся мирных переговорах с одной из стран антифашистского блока, чтобы посеять раздоры и недоверие в лагере союзников;

б) действительные попытки зондирования возможности заключения сепаратного мира с Англией и США… Все попытки фашистской Германии договориться с Англией и США за счет СССР успеха до сих пор не имели…

Группы крупных промышленников и банкиров и выражающие их интересы политические группы в Англии и США опасаются „советизации“ Германии и стремятся к сохранению в Германии реакционного режима.

Несомненно, что по мере приближения разгрома гитлеровской Германии мирные попытки ее правящей верхушки, а также торгово-промышленных, военных и церковных кругов будут актуализироваться».

В начале июля того же 1944 года германский посланник в Швеции Ганс Томсен передал представителю Великобритании следующие предложения:

«Ввиду преобладающей необходимости для Германии защищать себя и Европу против большевистской угрозы мы согласны допустить вступление в Германию англо-американских войск с Запада без сопротивления или только с показным сопротивлением».

За это Англия и США должны были гарантировать «категорический отказ в разрешении русским войскам вступить на германскую территорию к западу от линии, проходящей между Одером и Вислой. Англичане и американцы в своей послевоенной политике по отношению к Германии проявят разумную умеренность».

В еженедельной разведывательной сводке Управления стратегических служб США (предшественника ЦРУ) — а о содержании таких документов также регулярно докладывалось советскому руководству! — от 21 июля 1944 года отмечалось: «Нацистские руководители намерены продолжать борьбу до конца в надежде, что упорное сопротивление ослабит англо-американскую решимость воевать и что конфликт между западными державами и СССР будет развиваться в направлении, дающем возможность Германии маневрировать и добиться заключения компромиссного мира.

Пропаганда, рассчитанная на иностранцев, в основном проводит идею необходимости компромиссного мира, в то время как внутренняя пропаганда готовит население к дальнейшим военным поражениям.

Представляя большевизм как угрозу всему человечеству, немецкая пропаганда призывает западные страны прекратить „абсурдную“ войну».

Шаги гитлеровской дипломатии подчас находили поддержку и понимание на Западе. По сообщению советской разведки, в августе 1944 года Черчилль после аудиенции у папы римского встретился с германским послом в Ватикане Эрнстом Вейцзекером, которому передал британские условия (что можно считать официальным ответом Лондона на ранее сделанные через Томсена предложения): полная капитуляция Германии, а также последующее сотрудничество немцев «в устранении опасности коммунизма».

Предлагаемая вниманию читателей телеграмма главы берлинского МИДа является как бы ответом на эти предложения, последней попыткой направить англо-американские усилия «nach Osten» (на Восток), опираясь на известные антикоммунистические воззрения британского премьера.

Данный документ был получен советской разведкой в середине февраля 1945 года. Однако подчеркнем одно чрезвычайно важное обстоятельство: западным специалистам он стал известен еще в 1950-е годы, тогда как наши отечественные историки узнали о нем только сорок два года спустя.

Итак, предлагаем вашему вниманию телеграмму министра иностранных дел Иаохима фон Риббентропа германскому посланнику в Ирландской республике от 16 февраля 1945 года.

«Ниже передается директива только для главы миссии, а также его уполномоченных. Изложенное здесь должно быть использовано в разговоре с особо важными политическими лицами, которые в состоянии передать его сущность высокопоставленным и влиятельным англичанам и американцам.

Мне неизвестно, на каких англичан и американцев вы можете рассчитывать в конкретном случае. Если представится возможность, то прошу передать сущность этой директивы через представителей наиболее важной английской или американской службы. Ни в коем случае от вас не должно исходить чего-либо в письменном виде.

Содержание директивы следующее.

Согласно достоверной информации, авторитетные берлинские политические круги характеризуют ситуацию таким образом.

1. Германия сейчас, как и всегда, намерена непоколебимо бороться на стороне своих союзников, защищая империю всеми возможными средствами, и продолжать войну до тех пор, пока враг Германии не поймет, что она и ее союзники не могут быть побеждены.

2. Современное международное положение порождает в берлинских кругах следующие мысли: новым и самым важным фактом, вскрытым нынешней войной, является военная мощь Советского Союза. Насколько силен Советский Союз сегодня, свидетельствует его зимнее наступление. Оно показало, каким образом действует Советский Союз. Сталин подчинил своей власти фактически всю Восточную Европу и Балканы…

Меры, к которым обращаются русские в этих странах, показывают (хотя русские иногда пытаются скрывать факты), что они не имеют никакого намерения отказаться от них и в конечном счете хотят преобразовать их в коммунистические государства как часть Советского Союза. Даже во Франции и Италии коммунисты исключительно активны…

3…Однако наступление против Германии показывает, что Сталин добивается, помимо всего этого, осуществления более великой цели: он планирует завоевание и оккупацию Германии и этим думает завершить свою программу осуществления господства над Европой… Германия на сегодня является единственной силой, которая борется против Советского Союза. Германия представляет собой стену, которую Сталин должен разбить, если он хочет пробить себе путь в Европу.

Если Сталину удастся сломить сопротивление Германии на Восточном фронте, то большевизация Германии, а отсюда и всей Европы, будет навсегда свершившимся фактом.

Если один русский солдат когда-либо войдет в Берлин, тогда, без всяких сомнений, Европа станет коммунистической. И с этой точки зрения наивно и не реалистично верить в то, что англичане и американцы, выполнив свой план подчинения Германии посредством использования большевизма, смогут затем нанести полное поражение замыслам Сталина путем соглашений о разделе на зоны оккупированной территории Германии. Даже если бы Сталин и пошел на такое соглашение во время конференции глав трех правительств, то это была бы просто тактика, и ни в коем случае не меняются его замыслы о большевизации Европы и о полном ее подчинении сюзеренству Кремля…

Если большевизм когда-либо победит в Германии, то он не ограничится районом Эльбы, Везера или даже Рейна, а распространится по всему Европейскому континенту. Что это будет означать для Англии, довольно очевидно».

Ненадолго прервемся, дабы сравнить данный пассаж германского министра со следующей выдержкой из Фултонской речи Черчилля (она была опубликована в газете «Правда» 11 марта 1946 года). Итак:

«От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике железная завеса спустилась на континент… Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София — все эти знаменитые города и население в их районах находятся в советской сфере, и все подчиняются в той или иной форме не только советскому влиянию, но и в значительной степени увеличивающемуся контролю Москвой…

Коммунистические партии, которые были очень незначительны во всех восточных государствах Европы, достигли исключительной силы, намного превосходящей их численность…

Русские в Берлине пытаются создать квазикоммуни-стическую партию в своей оккупационной зоне в Германии… Если в настоящее время советское правительство пытается при помощи сепаратного действия создать прокоммунистическую Германию в своей зоне, то это вызывает серьезное затруднение в английской и американской зонах и дает побежденным немцам возможность сыграть на противоречиях между советскими и западными демократиями».

А теперь вновь вернемся к телеграмме Риббентропа:

«В данное время Сталин все еще осторожно продолжает вести дела с господином Черчиллем. Но как только германский противовес исчезнет с пути, Сталин покажет себя Черчиллю в своей настоящем виде… Нефтяной интерес Англии в Иране и на Ближнем Востоке будет потерян для нее в течение короткого времени, и никакая сила в мире не помешает Сталину пробить себе дорогу к Суэцкому каналу. Крайняя опасность для английского флота остаться без своей собственной нефти и опасность для империи встать перед фактом прерванного морского пути в Индию являются очевидными. Однако даже это не является конечной целью Кремля».

У Черчилля в этой связи читаем: «Турция и Персия глубоко встревожены и обеспокоены претензиями, которые выдвигает московское правительство», что свидетельствует о том, что доводы нацистского министра отнюдь не кажутся ему лишенными оснований.

Подстраиваясь под известные антисоветские настроения Черчилля, Риббентроп предписывал германским послам подчеркивать в беседах с представителями западных держав:

«Решающим фактором является (как хорошо известно) то, что Сталин ненавидит англичан. Поэтому после покорения Европы уничтожение Британской империи Советским Союзом будет только вопросом времени. Для каждого политически грамотного человека достаточно бросить взгляд на карту, чтобы убедиться в данном факте. Уничтожение британского империализма, как цитадели капитализма, что уже проповедовалось Лениным, будет тогда путем продвижения в направлении Индии и установления там коммунизма.

Отношение Сталина к современному господствующему классу в Америке хорошо известно в Берлине. С Рузвельтом Сталин также ведет только тактическую игру. Америка совершенно одна предстанет перед созданным таким образом мощным европейским блоком, который еще никогда не существовал в мировой истории.

Нет нужды вдаваться в подробности о том, что это будет значить для Америки в Восточной Азии: всякое влияние США в Восточной Азии сразу же прекратится, и большевизация самих США этим гигантским мировым блоком вновь будет только вопросом времени <…>

5. Предложения американцев и англичан о том, что Германия может быть демократизирована, а не советизирована, рассматриваются в Берлине как пустая иллюзия. Помимо всего прочего, наличие миллионов немцев, дома которых разрушены во время налетов, и огромный экономический и моральный ущерб, причиненный войной, делают определенным то, что Германия станет большевистской, если национал-социалистский режим будет уничтожен. Но существенный момент заключается в следующем: Сталин рассматривает налеты англо-американской авиации как манну небесную, ибо знает, в какой степени это способствует осуществлению политических задач Кремля. Утверждают, что он назвал англо-американские воздушные силы своей „европейской артиллерией“, а американские и английские соединения охарактеризовал как выполняющие исторические задачи, ибо они помогают Советам завладеть Европой.

Если германский Восточный фронт будет действительно когда-нибудь разбит, вышеупомянутая советская программа начнет осуществляться немедленно. Всякая попытка изменить направление современной английской и американской военной политики тогда станет совершенно невозможной. Будет правильным сказать, что со дня нашего поражения на Восточном фронте судьба Европы, Британской империи, в конечном счете — Америки будет решена, так как там, где Советы воткнут свой штык, ГПУ немедленно уничтожит всю интеллигенцию, с тем чтобы потом перевоспитать оставшихся в живых в коммунистическом духе, то есть сделать так, как того требует Сталин, а он, в частности, требует полного подчинения конкретной страны.

Таким путем Сталин создает однозначную политическую действительность, которая совершенно исключает возможность всякого влияния со стороны каких-либо кругов в стране, оккупированной Советским Союзом.

Единственным политическим и духовным противовесом несомненно грозной доктрине коммунизма является сейчас национал-социализм, то есть именно тот фактор, который англичане и американцы намерены уничтожить. Поэтому английская корона, английская консервативная партия и американские правительственные классы должны иметь только одно желание, а именно: чтобы не случилось никакого несчастья с Адольфом Гитлером.

Во время войны 1914–1918 годов положение было иным. В то время коммунизм не распространялся еще за пределы России. Однако даже тогда невозможно было принять эффективных военных и политических мер против коммунизма в России: английские войска, находившиеся в Архангельске, были очень быстро отозваны из этого района, так как они не только не могли ничего сделать в военном отношении, но уже сами начали заражаться коммунизмом.

Однако сейчас за спиной агрессивного духа коммунистической концепции о международной политике стоит Сталин приблизительно с шестьюстами пятьюдесятью дивизиями, готовыми прийти на помощь туда, где любая европейская или не европейская держава, то есть сами англичане или американцы, выступившие против большевизации и насаждения коммунизма в Европе, не в состоянии будут многого сделать в конце концов в борьбе против мощного блока России и Германии с его огромными людскими и материальными резервами.

Надежда англичан и американцев на то, что в случае поражения Германии они могут положить конец коммунизму в оккупированных ими районах, в то время как Советы будут вводить коммунизм в оккупированных ими зонах, является в глазах политических деятелей, знакомых с методами большевизма, ошибочной и наивной. В действительности же коммунизм может в течение короткого времени победить также и в англо-американских оккупационных зонах. Ни один немец не поднимет руки для того, чтобы помешать этому. Ненависть по отношению к англичанам и американцам за бомбардировки ими Германии слишком велика для этого. Очевидно, что английские и американские штыки бессильны в борьбе с коммунистической идеей.

Видимо, также придется учитывать опасность проникновения большевистской заразы в английские и американские армии, находящиеся в Европе, так как следует принять во внимание, что со времени Первой мировой войны пропаганда и подрывная деятельность Советов поставлены гораздо более широко и эта опасность стала бесконечно большей.

6. Исходя из военного и политических моментов, никто в Берлине не понимает политики Англии и США, ибо эти государства делают все возможное для уничтожения фактора, который является единственным противовесом и препятствием для объединения Советским Союзом крупных людских резервов и материальных ресурсов всей Европы. Таким фактором является Германия.

После того как станет очевидной колоссальная мощь России, не только Германия, но и вся Европа должна будет тратить свои силы на протяжении поколений на защиту от опасности, идущей с Востока. Поэтому для Англии не возникает больше никакой опасности со стороны Европы. В Берлине сложилось мнение, что вместо прежней системы равновесия в Европе должна возникнуть в будущем новая система среди великих держав. Принимая во внимание огромную силу России, в будущем сможет существовать установка равновесия в Западном полушарии только в том случае, если европейские страны будут стоять плечом к плечу против России, а морские пути, идущие в США, будут открытыми.

Подобным же образом существование Японии как великой державы является обязательным условием для уравновешивания сил в Восточноазиатском районе, так как сила России огромна: Россия, несомненно, является самой богатой страной в мире, исключительно сильной в биологическом отношении (высокая и все еще повышающаяся рождаемость). Ее военная промышленность, созданная в течение всего нескольких лет, разбросана по всей стране и практически не подвержена опасности атак.

Решающим фактором, однако, является пробуждение и техническая подготовка самих русских. Это помогло Кремлю использовать естественные ресурсы страны и народ, создать наиболее мощную военную машину из всех существовавших когда-либо ранее. Если Германия будет когда-либо уничтожена, то чаша весов раз и навсегда упадет в сторону Советской России. Однако с германским и, в дополнение к этому, европейским потенциалом в людях и технике, которые будут иметься в его распоряжении, Советский Союз будет всесильным. Германия искала честного союза с СССР, и с этой целью она заключила с ним соглашение летом 1939 года.

Сталин, однако, питал надежду на то, что Германия будет вовлечена в длительную войну на Западе, и надеялся, что ему удастся воспользоваться данной войной для того, чтобы подорвать Германию посредством пропаганды и использовать ее в своих интересах.

В момент начала войны в Берлине было уже более тысячи русских агентов в так называемой советской делегации, которые использовали каждый час, с тем чтобы заразить германских рабочих идеей коммунизма.

Когда после поражения Франции Сталин увидел, что его расчеты были ошибочны, он стал проводить более агрессивную политику (действия, направленные на захват прибалтийских государств и Румынии, визит Молотова, во время которого он претендовал на Дарданеллы…). Наконец, в своей речи, произнесенной перед слушателями академии имени Фрунзе в мае 1941 года, он совершенно открыто проповедовал войну против Германии[34].

О последнем факте стало известно от трех русских офицеров, видных военных чинов, которые были взяты в плен в разное время и допрашивались отдельно. Эти офицеры присутствовали на военном банкете и полностью подтвердили факты».

Прерывая дипломатические указания Риббентропа, подчеркнем тот важный факт, что приводимые здесь аргументы об «агрессивных намерениях СССР» в отношении Германии доказывают, что в действительности никаких реальных данных о наступательных приготовлениях РККА у абвера и немецкого военного командования не было.

А ведь еще в июне 1941 года абвер создал специальную команду для поиска документов о якобы планировавшемся нападении со стороны СССР. Однако, как показал на допросе в 1945 году бывший руководитель этой структуры, несмотря на все усилия, ей не удалось добыть никаких доказательств наступательных военных приготовлений со стороны Советского Союза.

Весьма примечательно, что Риббентроп, за которым стоит, как это видно из текста, руководство рейха, даже не считает нужным оправдывать нападение на Советский Союз ссылками на какие-либо, якобы имевшие место военные приготовления в СССР. И это само по себе служит еще одним убедительным опровержением мифа «Ледокола», созданного упоминавшимся уже ранее перебежчиком В. Резуном, укрывшимся под звучным псевдонимом Суворов.

Риббентроп требовал от представителей гитлеровского МИДа заверить западных партнеров по переговорам, что «Германия будет вести борьбу против Советского Союза до конца. Однако, — продолжал он, — подойдет время, когда Германия должна будет выбирать между Востоком и Западом. Широкие круги германского народа, особенно население, имущество которого погибло во время бомбардировок, а также широкие партийные круги совершенно определенно устремляют свои взгляды на Восток. На основе этой тенденции должны быть сейчас сделаны выводы. В течение последнего времени эта тенденция все больше и больше дает себя чувствовать. Несомненно, это будет рассматриваться англичанами и американцами как блеф, однако, с точки зрения Берлина, это что угодно, но не блеф, и в случае, если не удастся удержать Восточный фронт, Германия и народ решили, несмотря на серьезные бедствия, которые в результате этого падут на Германию, продолжать этот путь до самого конца. Если американцы и англичане не верят этому, то их научат события, которые произойдут при таком раскладе. Во всяком случае, Германия при таких обстоятельствах не в состоянии будет изменить в каком-либо отношении ход событий. Если Запад упустит психологический момент, тогда Германия будет вынуждена неизменно ориентироваться на Восток.

7. По концепции Берлина, мировое равновесие не является обязательным фактором для того, чтобы предотвратить дальнейшее… В современном мире с существующим развитием техники никогда более не может быть где-либо пустота в политическом или военном отношении. Самая сильная держава все время будет заполнять такую пустоту своей силой».

Вновь обратимся к выступлению Черчилля 5 марта 1946 года:

«Я не верю в то, что Советская Россия хочет войны. Она хочет плодов войны и безграничного распространения своей силы и своих доктрин… Русские больше всего восхищаются силой, и нет ничего такого, к чему бы они питали меньше уважения, чем военная слабость. По этой причине наша старая доктрина равновесия сил является несостоятельной.

Мы не можем позволить себе полагаться на незначительный перевес в силах, создавая тем самым соблазн для пробы сил… Если население Содружества наций, говорящих на английском языке, добавить к США и учесть, что будет означать подобное сотрудничество на море, в воздухе, в области науки и промышленности, то не будет существовать никакого шаткого и опасного соотношения сил».

А Риббентроп предоставлял все новые и новые аргументы для выстраивания нового внешнеполитического антисоветского курса западных союзников России:

«Поэтому в интересах Англии и Америки важно, чтобы Германия и в Восточной Азии — Япония продолжали существовать как великие державы и чтобы эти две великие державы участвовали в предстоящем соглашении великих держав мира как могущественные факторы силы.

Цель Германии в войне ясна. Она желает уйти вместе со своими собственными народами в пределы ее границ. Германия желает, чтобы все нации в Европе были свободными. Утверждение о том, что Германия стремится к господству в Европе, является продуктом иностранной пропаганды.

Политика, которую Германия проводила во Франции и на Балканах, показывает, что Германия никогда не имела намерений нарушать свободу отдельных наций. Даже внутренняя политика национал-социализма настолько извращена пропагандой противника, что ни один англичанин или американец в действительности не представляет себе, что значит национал-социализм.

В Берлине убеждены, что каждая страна, включая Англию и Америку, должна окончательно разрешить социальную проблему без промедления, и если она не пойдет по пути все разрушающего большевизма или коммунизма, то она может в социальном отношении только следовать по пути Адольфа Гитлера. В Берлине убеждены, что национал-социализм является упорядоченным синтезом капитализма, а поэтому он является формой отрицания коммунизма.

Еврейский вопрос[35] является делом внутренней политики и должен быть разрешен в Германии, если она не станет жертвой коммунизма. Еврейский вопрос в других странах не интересует Германию. Вместе с тем на практике в Германии придерживаются мнения, что немцы могут сотрудничать с другими странами в разрешении еврейского вопроса во всем мире.

Клевета особенно велика в связи с церковным вопросом. Несомненно, что радикальное крыло партии придерживается антиклерикальных взглядов. Однако в течение нескольких лет в данном вопросе происходит все усиливающаяся эволюция даже внутри самой партии. В результате этого все церкви в Германии больше посещаются, чем когда-либо ранее. В основном партия, как всегда, настаивает на принципах партийной программы, то есть ее отношение к христианству является положительным. Программа устанавливает, что каждый человек может иметь свою собственную веру. Однако то, что церковь не может вмешиваться в государственные дела, является принципом, который теперь утвердился на практике и не вызывает вопросов в руководящих кругах, несмотря на случайное вмешательство со стороны радикальных кругов, которое могло иметь место.

Как интересный симптом в связи с этим можно отметить, что государство ежегодно предоставляет в распоряжение германских церквей более миллиарда марок из национального дохода.

В экономическом отношении в Берлине придерживаются такой точки зрения, что следует стремиться к максимальному производству необходимых товаров в пределах собственной территории страны и что базис максимального самообеспечения необходимыми товарами является основным условием экономического переустройства и обмена товарами между различными странами и таким образом процветания мировой торговли.

8. В Берлине ясно представляют себе, что только сотрудничество великих держав между собой и участие Германии в будущем устройстве мира поможет добиться согласия и обеспечить сотрудничество мировых держав. Сотрудничество мировых держав, которое должно занять место военных союзов и в котором Германия должна принимать активное участие, поможет само по себе предотвратить возникновение третьей мировой войны. Однако все требования, предъявляемые Германии ее противниками[36], направлены на предотвращение всякого сотрудничества такого рода в будущем и на создание условий для вечной войны. Безоговорочная капитуляция и предполагаемые отправки немцев, закованных в цепи, в Сибирь будут означать только сдачу Германии на откуп коммунизму.

В Берлине удивлены тем, что никто в Лондоне и Вашингтоне не признает этого факта и того обстоятельства, что настоящая политика Англии и Америки привела и должна привести не к обеспечению длительного мира, а как раз наоборот, к состоянию вечной войны.

Эти мысли, которые вскрывают глубину эволюции, происходящей сейчас в Германии, в то же время содержат в себе предупреждение о будущих событиях. Но если момент будет упущен и германская империя будет уничтожена большевизмом, тогда больше не представится возможности договориться с Германией, так как она никогда больше не сможет быть демократическим государством, а станет только коммунистической страной и будет лишь влачить свое существование. День поражения на германском Восточном фронте будет поэтому в полном смысле слова поворотным пунктом в мировой истории».

Как нетрудно заметить, ознакомившись с этим документом, доводы Черчилля о необходимости создания «антибольшевистского блока народов демократических государств» во многом, и с той же аргументацией, заимствованы им у Риббентропа. А подчас и перекликаются с тем, что нам приходится слышать и сегодня.

Разумеется, Фултонская речь Черчилля также не прошла мимо внимания Сталина, а ее концептуально-содержательное и стилевое сходство с директивой Риббентропа не могло не вызвать крайней озабоченности у руководителя советского государства.

Отвечая на вопросы корреспондента «Правды» (интервью со Сталиным было опубликованы в номере от 14 марта 1946 года), он расценил выступление Черчилля как «опаснейший акт, рассчитанный на то, чтобы посеять семена раздора между союзными государствами и затруднить их сотрудничество». «По сути дела господин Черчилль стоит на позиции поджигателей войны. И здесь он не одинок», — присовокупил он.

Процитируем еще несколько строк из фактического ответа Сталина на упреки и угрозы со стороны Черчилля, чтобы показать ту дилемму, которая была предложена им западным политикам. Предоставляем читателям самостоятельно судить, на чьей же стороне историческая правда. Итак:

«Господин Черчилль бродит где-то около исторической правды, когда он говорит о росте влияния коммунистических партий в Восточной Европе. Следует, однако, отметить, что он не совсем точен. Влияние коммунистических партий выросло почти во всех странах Европы, где раньше господствовал фашизм (Италия, Германия, Венгрия, Болгария, Финляндия), или где имела место немецкая, итальянская или венгерская оккупация (Франция, Бельгия, Голландия, Норвегия, Дания, Польша, Чехословакия, Югославия, Греция, Советский Союз и т. п.).

Рост влияния коммунистов нельзя считать случайностью. Он представляет вполне закономерное явление. Влияние коммунистов выросло потому, что в тяжелые годы господства фашизма в Европе коммунисты оказались надежными, смелыми и самоотверженными борцами против фашистского режима, за свободу народов. Господин Черчилль иногда вспоминает в своих речах о „простых людях из небольших домов“, по-барски похлопывая их по плечу и прикидываясь их другом. Но эти люди не такие уж и простые, как может показаться на первый взгляд. У них, у „простых людей“, есть свои взгляды, своя политика, и они умеют постоять за себя. Это они, миллионы этих „простых людей“, забаллотировали в Англии господина Черчилля и его партию, отдав свои голоса лейбористам. Это они, миллионы этих „простых людей“, изолировали в Европе реакционеров, сторонников сотрудничества с фашизмом и отдали предпочтение левым демократическим партиям. Это они, миллионы этих „простых людей“, испытав коммунистов в огне борьбы и сопротивления фашизму, решили, что коммунисты вполне заслуживают доверия народа. Так выросло влияние коммунистов в Европе».

Исторической правды ради подчеркнем, что Сталин также был информирован разведкой о том, что в западных, в том числе и британских, правящих кругах нет полного единогласия в вопросе о политическом курсе в отношении СССР. И хотя, по мнению лейбористов, сменивших в июле 1945 года кабинет министров Черчилля, последний «сделал слишком большие уступки русским», влиятельный политик, министр иностранных дел Э. Бевин вполне отдавал себе отчет в том, что «политика России направлена на достижение двух целей: повышение жизненного уровня населения до уровня, существующего в США и Великобритании, и обеспечение безопасности страны».

В заключение представляется необходимым подчеркнуть, что полная и подлинная история холодной войны пока еще не написана. И вряд ли есть основания говорить об односторонней виновности СССР в ее возникновении. Даже если согласиться с выдвигаемыми обвинениями в «советском экспансионизме», то следует также признать, что и предложения Риббентропа западным союзникам СССР и их последующие действия, по существу, есть не что иное, как тот же самый экспансионизм, породивший политику холодной войны.

Как справедливо полагают на Западе, знание истории, в том числе и периода холодной войны, несомненно, важно для настоящего и будущего. Именно поэтому Центр исследования политики имени Вудро Вильсона в США уже не один год финансирует и реализует международный исследовательский проект «Холодная война». Целью этого проекта является раскрытие, на основании архивных документов (в том числе и советских) и сравнительных исследований, подлинной подоплеки и содержания тех или иных событий эпохи 1945–1991 годов, изучение технологий ведения холодной войны и методов ее отражения. Делается это, разумеется, с прицелом на будущее. В рамках данного исследовательского проекта издается журнал, который так и называется — «Холодная война» («The Cold War»).

Российские же ученые сегодня, насколько известно, аналогичных исследований не проводят. И на наш взгляд, совершенно напрасно.

В последние годы жизни мой отец, Максим Васильевич Хлобустов, более сорока лет прослуживший в органах госбезопасности, нередко выражал намерение написать нечто вроде воспоминаний, поделиться мыслями о пережитом. Однако он прекрасно понимал, что тогда, в 80-е годы прошлого века, о многом еще не принято было рассказывать откровенно.

С тех пор многое изменилось, и сейчас, когда определенная информация уже не является более секретной, я хочу поведать читателям о том, что происходило в конце 1940-х — начале 1950-х годов в ГДР, где в то время служил мой отец. Этот очерк будет посвящен малоизвестным страницам истории отношений нашей страны с Германией, а также с Соединенными Штатами Америки. Ибо это — неотъемлемая часть реальной всемирной истории XX века.

Итак, в июле 1949 года тридцатитрехлетний капитан государственной безопасности Максим Хлобустов, имевший за плечами восемь лет стажа контрразведывательной работы, прибыл с женой в Берлин.

Международное положение тогда было очень непростое. И мало кто в нашей стране, да и за рубежом тоже, знал, что согласно «Чрезвычайному плану боевых действий» армии США война между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции могла начаться уже 1 июля того же года.

В то время восточная часть Берлина, равно как и другие шесть восточных земель (административно-территориальных единиц) бывшего «тысячелетнего германского рейха», являлись советской оккупационной зоной. И в этом словосочетании нет ничего обидного или унизительного для немцев, поскольку оно отражает тогдашний официальный статус данных территорий. Ведь, как известно, еще на Ялтинской конференции в феврале 1945 года было принято принципиальное решение об оккупации союзниками Германии и разделе ее на оккупационные зоны: советскую, американскую, британскую и французскую. И вот теперь восточная часть страны стала советской оккупационной зоной, которая управлялась Советской военной администрацией в Германии (СВАГ) совместно с создававшимися немецкими муниципальными органами.

В силу сложившихся обстоятельств как исторического, так и геополитического характера в послевоенные годы Берлин вновь сделался одним из мировых центров шпионажа — такие парадоксы иногда случаются в истории. Так, до начала Первой мировой войны столицей международного шпионажа считалась австрийская Вена. Затем, в период между двумя мировыми войнами, — Берлин, а в годы Второй мировой — швейцарский Цюрих. И наконец, пальма первенства вновь перешла к Берлину, причем он удерживал ее вплоть до начала 90-х годов прошлого века.

Создание советских органов государственной безопасности на оккупированной территории начал генерал-полковник И. А. Серов, помимо основной своей должности полномочного представителя НКВД в Германии являвшийся «по официальному прикрытию» заместителем главы СВАГ маршала Г. К. Жукова.

В число первоочередных задач СВАГ и органов госбезопасности (управлений и отделов военной контрразведки СМЕРШ), наряду с розыском и арестом нацистских преступников и сотрудников разведывательных, контрразведывательных и карательных органов германского рейха, входила также борьба с остатками нацистского подполья. Кроме того, фронтовые управления ГУ контрразведки СМЕРШ Наркомата обороны СССР с начала мая 1945 года выполняли все разведывательные и контрразведывательные функции в советской оккупационной зоне.

Штаб Управления военной контрразведки (УВКР) в Германии расположился в берлинском пригороде Потсдаме, где он и находился вплоть до вывода Группы советских войск в Германии (ГСВГ) в августе 1994 года. Однако, учитывая масштабность и специфику задач, стоявших перед органами государственной безопасности на территории этой страны, было необходимо создать здесь специальный контрразведывательный орган.

Серов, назначенный 7 мая 1945 года уполномоченным НКВД СССР в Германии, докладывал наркому внутренних дел Берии: «В настоящее время для организации оперативно-чекистских мероприятий на территории Германии нам необходимо не менее 200 оперативных работников НКВД — НКГБ. Кроме того, 20 руководящих оперативных работников для назначения на должности уполномоченных НКВД в крупных городах Германии в соответствии с постановлением ГКО от 2 мая 1945 года». На основании этого письма в подчинение Серову в Германию были командированы 100 сотрудников военной контрразведки СМЕРШ и по 50 сотрудников НКВД и НКГБ.

Двенадцатого мая 1945 года Серов отправил в Москву донесение, согласно которому планировалось «во всех уездах, городах, округах и провинциях создать оперативные группы НКВД, зашифрованные под видом органов военной администрации». Указывалась и их общая предполагаемая численность: 1700 оперативных работников (на тот момент в наличии уже имелось 800 сотрудников).

В июне 1945 года на занятой РККА территории Германии для руководства деятельностью оперативных групп были созданы оперативные сектора НКВД, а при коммендатурах СВАГ отдельных земель и провинций — сектора (впоследствии отделы), официально называвшиеся секторами общественной безопасности и внутренних дел.

В Берлине имелось также официальное представительство советской внешнеполитической разведки (с мая 1947 года она именовалась Комитетом информации при МИД СССР). База советской разведки, как и представительство МГБ СССР, располагались в берлинском пригороде Карлсхорст.

Первоначально были созданы пять таких оперативных секторов НКВД — МГБ в границах бывших земель Германии, а также особый Берлинский оперативный сектор, в зону ответственности которого входили и западные сектора Берлина: американский, английский и французский.

Ставший новым наркомом внутренних дел С. Н. Круглов совместно с наркомом госбезопасности СССР В. Н. Меркуловым 31 января 1946 года докладывал Сталину, что в подчинении Серова оперативную работу ведут 2230 сотрудников НКВД и 339 сотрудников НКГБ СССР. Оперативная группа в Берлине насчитывала 35 человек.

С мая 1946 года, после назначения бывшего начальника ГУКР СМЕРШ В. С. Абакумова министром госбезопасности СССР, деятельность оперативных секторов на территории Германии полностью перешла под его контроль, а оперативное руководство ими было возложено на 2-е (контрразведывательное) главное управление МГБ СССР.

Оперативные сектора МГБ СССР на территории Германии являлись оперативными подразделениями, которые (с учетом специфики пребывания в оккупационной зоне, установленной соглашением участников антигитлеровской коалиции) решали весь комплекс задач, возложенных на территориальные управления министерства в СССР.

Возглавлял этот весьма многочисленный аппарат официальный полномочный представитель МГБ СССР в Германии. После Серова этот пост занимали: генерал-лейтенант Н. К. Ковальчук (1946–1949), полковник С. П. Давыдов (1950–1951), генерал-майор М. К. Каверзнев (1951–1953), полковник И. А. Фадейкин (1953), генерал-лейтенант Е. П. Питовранов (1953–1957). С 1957-го по 1961 год на этой должности находился генерал-майор Александр Михайлович Коротков, создавший первую послевоенную резидентуру советской внешнеполитической разведки в Германии.

Поскольку до марта 1953 года представительство МГБ в Германии фактически имело статус Главного управления (в это время оно насчитывало более 2000 сотрудников), Ковальчук являлся также заместителем министра госбезопасности. Заместителем самого Ковальчука с декабря 1946 года был назначен генерал-лейтенант Фитин, до этого возглавлявший внешнюю разведку НКВД — НКГБ СССР.

Штаты оперативных секторов НКГБ укомплектовывались как военными контрразведчиками из фронтовых управлений СМЕРШ, так и командируемыми в Германию сотрудниками территориальных управлений НКГБ (с 15 марта 1946 года — Министерства госбезопасности СССР). (При образовании МГБ в его структуру по праву были возвращены органы военной контрразведки — особые отделы армий, корпусов, дивизий, полков и военных округов, флотов.)

При частях и соединениях советских оккупационных войск в Германии (с конца 1949 года — Группы советских войск в Германии, или ГСВГ) также действовали особые отделы МГБ, имевшие свои специальные задачи, отличные от тех, что ставились перед военной контрразведкой на территории страны. Оперативным секторам МГБ СССР в процессе работы приходилось взаимодействовать как с органами военной контрразведки (так называемыми особыми отделами), так и с подразделениями представительства КИ (разведкой); причем они не только осуществляли обмен информацией, но и проводили совместные оперативные мероприятия.

Для решения задач по сбору информации о спецслужбах нацистского рейха, их сотрудниках и архивах, а также с целью добывания иной разведывательной информации в оперативных секторах НКГБ — МГБ были образованы 1-е (разведывательные) отделы. Помимо этого в составе оперсекторов имелись 2-е (контрразведывательные) отделы, причем последние осуществляли также оперативные мероприятия в отношении выявленных сотрудников спецслужб иных государств в западных зонах оккупации и в западных секторах Берлина. Третьи отделы оперсекторов были призваны осуществлять контрразведывательную работу среди немецкого населения, в том числе в органах народной полиции (Volkspolizei), администрации, политических партиях, профсоюзах, религиозных и культурных организациях.

Помимо трех упомянутых оперативные сектора МГБ имели в своей структуре также розыскные, транспортные и следственные отделы.

Какие же силы противостояли Советскому Союзу на этом театре незримых военных действий?

Главным европейским резидентом американской внешнеполитической разведки Управления стратегических служб (УСС) США являлся Аллен Даллес, который в апреле 1945 года вместе со значительной частью своего разведывательного аппарата перебазировался из швейцарского Цюриха в Германию. Небольшой немецкий городок Гейдельберг, находившийся в американской оккупационной зоне, надолго стал штаб-квартирой американской разведки в этой стране. Именно Даллес, будущий директор ЦРУ, признанный авторитет в мире спецслужб, создавал американскую невоенную разведку в Германии.

Интересно, что вплоть до образования в конце 1941 года УСС американская внешнеполитическая разведка, входившая в структуру Государственного департамента США, была достаточно слабой и малочисленной, долгое время пребывая в статусе младшего партнера знаменитой британской Сикрет интеллидженс сервис (СИС). Паритет американской разведки в отношениях с СИС начал складываться только после образования в Соединенных Штатах в октябре 1947 года ЦРУ и был достигнут к началу 1950-х годов. Именно тогда советское руководство провозгласило США главным противником СССР, способным, вследствие своих глобальных планов по установлению «нового мирового порядка» (проводником которого и выступало ЦРУ), в любой момент превратиться из врага потенциального в реального.

Четвертого июля 1945 года команда сотрудников УСС во главе с Алленом Даллесом прибыла из Гейдельберга в Берлин и обосновалась в прекрасно приспособленном для функционирования спецслужб особняке на улице Ференверг в пригороде Далем: здание имело целых три подземных этажа, и до апреля 1945 года в нем размещался штаб фельдмаршала Кейтеля.

Однако в связи с последовавшей вскоре ликвидацией УСС его берлинская опергруппа уже 1 октября 1945 года была переподчинена Департаменту стратегической служба (ДСС), то есть военной разведке Министерства обороны США, и стала официально именоваться Берлинской оперативной базой (БОБ). После образования ЦРУ в октябре 1947 года БОБ была передана новому разведывательному ведомству. Но и помимо нее на территории как Западного Берлина, так и западных оккупационных зон Германии действовали многочисленные подразделения американской военной разведки и контрразведки.

Разведывательные органы имелись также и при штабах оккупационных войск Британской империи (английских, канадских, австралийских, парашютной бригады еврейской общины Палестины, где помимо британских разведчиков действовали также и резиденты Хагана — нелегальной сионистской военной организации Палестины) и Франции.

БОБ США (имевшая первоначально в своем составе разведывательный и контрразведывательный отделы) занималась сбором информации о политических и социальных процессах как в своей собственной оккупационной зоне, так и на территории западных союзников, а также — в первую очередь — на территории советской оккупационной зоны.

Начав развертывание оперативной работы с традиционных разведывательных опросов, БОБ уже с осени 1945 года стала вербовать регулярных информаторов из числа немцев и граждан других государств, стремясь к установлению разведывательных контактов как с офицерами СВАГ, так и с командирами и офицерами РККА.

Как отмечал впоследствии Дэвид Мерфи, один из ветеранов американских спецслужб, работавший в Берлине с 1946 года, германская линия в УСС после окончания войны в Европе была самой представительной, а БОБ являлась его крупнейшим зарубежным подразделением.

Упоминавшаяся уже ранее известная Фултонская речь бывшего британского премьера Уинстона Черчилля, в которой он призвал дать совместный англо-американский отпор «советским притязаниям на Европу», самым непосредственным образом сказалась как на отношениях между бывшими союзниками, так и на задачах, стратегии, содержании, масштабах и напряженности разведывательного противоборства, на оперативной и политической обстановке во всем мире, включая, разумеется, и Германию.

Первой масштабной операцией БОБ в 1946 году стала операция «Грааль» по сбору разведывательных данных о советских воинских частях: в ней было задействовано более двухсот пятидесяти агентов из числа немцев. Правда, осенью того же года все они были арестованы органами МГБ СССР. Как отмечал Мерфи, впоследствии, в октябре 1955 года, после установления дипломатических отношений с ФРГ, советское правительство в порядке жеста доброй воли освободило многих агентов БОБ, осужденных советскими военными судами в Германии в 1947–1953 годах.

Главным отличием БОБ являлось то, что помимо информации военного характера ее сотрудникам было поручено добывать также и сведения из области экономики, политики и науки.

Контрразведывательный отдел БОБ (Х-2) пытался, кроме того, вести оперативные разработки советских разведывательных органов через их выявленных и перевербованных агентов. Однако, по признанию Дана Дюранда, возглавлявшего БОБ в 1946–1949 годах, ему так и не удалось завербовать ни одного советского разведчика.

Интересна также оценка, данная Мерфи советским органам госбезопасности: «Лишь немногие американские контрразведчики в Германии были знакомы с советской разведкой и службой безопасности; ее сотрудники были гораздо лучше подготовленными и дисциплинированными, чем в любой из германских разведок во время войны… Советские разведчики старательно обходили ловушки американцев, и последние наконец-то поняли, сколь высок их уровень профессионализма во всех разведывательных хитростях: подготовке явок, кличек, „уток“, а также снабжении агента минимальной, то есть нулевой, информацией о себе, своих коллегах и своем штабе».

Еще одной разведывательной службой, активно действовавшей в западных оккупационных зонах Германии, являлась группа «Незаменимые», известная также как Организация Гелена. Генерал-лейтенант вермахта Рейнхард Гелен с апреля 1942 года возглавлял 12-е управление Генерального штаба — «Иностранные армии Востока», головной орган гитлеровской военной разведки. Двадцать второго мая 1945 года Гелен вместе с несколькими своими подчиненными сдался в плен американцам и предложил им свои услуги в организации разведывательной работы против Советского Союза. Для обсуждения этого предложения, явно шедшего в разрез с союзническими договоренностями между США и СССР, в августе 1945 года Гелен был доставлен в Вашингтон, а в июле следующего года приступил в Германии к формированию собственной разведывательной организации, щедро финансируемой американцами.

С 1 июня 1949 года контроль и руководство Организацией Гелена (штаб-квартира ее располагалась в Пулахе, в 5 километрах к югу от Мюнхена) перешло от военной разведки США (Army Intelligence Department) к ЦРУ, а 12 сентября того же года, после образования Федеративной Республики Германии, Организация Гелена была официально признана правительством ФРГ. Правда, решение о преобразовании ее в государственную Федеральную разведывательную службу БНД (Bundesnachrichtendienst) было принято только 1 апреля 1956 года.

Американские историки спецслужб Норман Полмар и Томас Аллен подчеркивают любопытное обстоятельство: западногерманская разведка БНД, фактически созданная из Организации Гелена, возникла «на базе нацистской агентуры, действовавшей в годы Второй мировой войны против Советского Союза».

Уже после образования в США Центрального разведывательного управления по мере расширения фронта холодной войны увеличивалось число операций американской и английской разведок, а также Организации Гелена против «советской оккупационной зоны» (как она продолжала именоваться в официальных документах западных держав даже после провозглашения 7 октября 1949 года Германской Демократической Республики).

Из рассекреченных в начале 1990-х годов документов МГБ СССР следует, что только в первой половине 1948 года на территории Германии за шпионаж были арестованы 549 человек, из них иностранных агентов: американских — 341, британских — 121, французских — 31, других западных спецслужб — 6. Так, например, в рамках операции «Нить» оперативным сектором МГБ в Тюрингии 20 июня 1948 года было задержано 88 агентов (в документах МГБ они именовались «американскими шпионами», однако позднее, в начале 1990-х годов, после сличения советских и американских архивных источников, удалось установить, что в действительности эта агентурная сеть принадлежала Организации Гелена и лишь косвенно работала на разведку США).

Поэтому неудивительно, что уже в 1947 году только на территории Западного Берлина советскими органами госбезопасности в качестве объектов разведывательного изучения были определены 8 подразделений разведывательных служб США, включая и американскую радиокомпанию РИАС.

Вот какова была, в общих чертах, обстановка в Германии, когда мои будущие родители 9 июля 1949 года приехали из Москвы в Берлин и были доставлены на выделенную им служебную квартиру. А на следующий день, согласно предписанию, капитан Хлобустов представился начальнику Берлинского оперативного сектора МГБ СССР генерал-майору А. М. Вулу для получения дальнейших указаний.

Сначала отец с матерью проживали в берлинском районе Вайсензее. Моя мама Александра Давыдовна, выпускница Свердловского медицинского института, устроилась на работу терапевтом в советский военный госпиталь в Карсхорсте. Затем, когда в 1952 году отца сделали старшим советником при УМГБ ГДР по Потсдамскому округу, она трудилась в госпитале 16-й Воздушной армии в Потсдаме. Именно там, в четвертую годовщину образования ГДР, и появился на свет автор этих строк.

В Германии отцу первым делом предстояло ознакомиться с особенностями текущей обстановки и с операциями контрразведывательного отдела (отдела «ЛИ») Берлинского оперативного сектора, заместителем начальника отделения которого он и был назначен. Я не обладаю в полном объеме информацией о том, чем именно капитану Максиму Хлобустову пришлось заниматься в Германии. Даже впоследствии, когда я сам поступил на службу в КГБ и стал коллегой отца, он не раскрывал мне все служебные тайны, к чему я всегда относился с пониманием.

Кроме того, поскольку тогда приходилось соблюдать конспирацию, новый замначальника отделения вряд ли знал в полном объеме о масштабах проводившейся аппаратом МГБ СССР в Германии работы, тогда как сегодня, благодаря рассекречиванию многих архивных материалов, мы можем рассказать об этом подробнее. Итак…

В мае 1949 года Ковальчук информировал министра Абакумова, а тот в свою очередь — Сталина, Молотова и Маленкова о том, что в Германии «с 1 января по 1 апреля текущего года вскрыто и ликвидировано 40 вражеских организаций и групп с арестом 291 их участника, а всего за это время было арестовано 1060 немцев. Из них: за шпионаж — 440 человек; диверсантов, террористов и за саботаж — 73 человека; за проведение антисоветской работы — 141; военных преступников — 200; за незаконное хранение оружия — 102; за другие преступления —104 человека».

Между тем обстановка в Германии стремительно менялась. Первого июля 1949 года БОБ была передана ЦРУ. А 15 сентября того же года Конрад Аденауэр стал первым канцлером Федеративной Республики Германии, образованной на территории трех западных оккупационных зон. Столицей нового государства был избран Бонн. С полного согласия и одобрения новых западногерманских властей ЦРУ (и прежде всего БОБ) активизировало в Германии разведывательные операции против «советской оккупационной зоны».

Здесь следует заметить, что позиция Советского Союза вплоть до 1955 года, когда возникла Организация стран Варшавского договора, состояла в создании на территории Германии демократического демилитаризированного государства, что предусматривалось решениями союзников по антигитлеровской коалиции в годы Второй мировой войны.

Поскольку президент США Трумэн избрал курс на усиление конфронтации с СССР (уже в то время получивший официальное название «сдерживание коммунизма»), советскому руководству было необходимо располагать информацией о подлинных намерениях и действиях США и других западных государств в отношении СССР и других европейских стран народной демократии (так тогда называли страны, избравшие путь строительства социализма). Задачи по добыванию этой политической информации как раз и решались органами советской разведки и контрразведки, в том числе дислоцировавшимися на территории Восточной Германии.

В 1947 году в органах народной полиции был организован 5-й комиссариат (контрразведка), который первоначально осуществлял функции обеспечения госбезопасности молодой республики. Но эти комиссариаты в управлениях народной полиции округов ГДР действовали под непосредственным руководством оперативных секторов МГБ СССР.

После провозглашения ГДР и начала формирования ее органов государственного управления окружные 5-е комиссариаты были объединены в Главное управление безопасности хозяйства и демократического порядка (ГУБХ) Министерства внутренних дел во главе со старым коммунистом Эрихом Мильке, будущим министром госбезопасности ГДР. Штат ГУБХ МВД ГДР насчитывал 2950 человек, 1535 из которых являлись оперативными сотрудниками. Это был прообраз будущих органов госбезопасности ГДР, и советские чекисты оказывали ГУБХ всестороннюю помощь в его становлении, организации работы, подготовке квалифицированных кадров.

Впоследствии, 20 декабря 1967 года, в одной из самых популярных газет ГДР «Нойес Дойчланд» министр МГБ Эрих Мильке напишет: «Органы безопасности социалистических государств научились у советских чекистов, как бить врага. Этот опыт является неизменным элементом и деятельности МГБ ГДР».

К происходившим в ГДР изменениям не оставались безучастными спецслужбы западных государств. С учетом новых геополитических реалий в Европе, а также геополитических амбиций руководства США ЦРУ начало осуществлять широкую программу так называемых активных мер, основанных на теории «тайных психологических операций» — хотя подобная задача и не ставилась в законе «О национальной безопасности», в соответствии с одним из параграфов которого данное подразделение и было образовано. Право на проведение этих операций было предоставлено ЦРУ особым распоряжением президента США уже в декабре 1947 года. С этого момента расширение их масштабов стало одним из главных направлений американской внешней политики.

Директива Совета национальной безопасности США № 10/2 от 18 июня 1948 года трактовала термин «тайные психологические операции» следующим образом: «Все действия, которые проводятся или организуются нашим правительством против враждебных государств или групп, но при этом планируются и проводятся так, чтобы какая-либо ответственность за них правительства США не была очевидна для неуполномоченных лиц, а в случае раскрытия правительство США могло бы правдоподобно отказаться от какой-либо ответственности за них».

В арсенал упомянутых операций были включены: пропаганда, экономическая война, превентивные активные действия, включая саботаж, эвакуацию и подрывную деятельность против враждебных государств, в том числе оказание помощи нелегальным движениям сопротивления, партизанским и освободительным группам в изгнании и поддержку местных антикоммунистических элементов.

При этом объектами подрывного воздействия спецслужб западных государств в «советской зоне оккупации» были определены как формирующиеся здесь немецкие органы власти и управления, так и советские учреждения. Эта стратегическая установка продолжала сохраняться и после провозглашения Германской Демократической Республики. Ее активно поддержал заместитель помощника госсекретаря США по оккупированным территориям Фрэнк Г. Визнер, бывший сотрудник УСС и будущий заместитель директора ЦРУ.

Для непосредственного осуществления этой масштабной программы еще 1 сентября 1948 года в ЦРУ был сформирован специальный Отдел координации политики (ОКП), руководителем которого вскоре и стал сам Визнер.

Перед ОКП ставились следующие задачи: поддержка оппозиционных движений в недружественных США странах (то есть в государствах Восточной Европы); осуществление акций экономической войны; создание и поддержка антикоммунистических групп и фронтов, а также резервных агентурных сетей на случай будущей войны.

В частности, представительство ОКП в Германии ведало операциями по созданию радиостанций «Свободная Европа» и «Свобода», которые должны были стать важным элементом психологической войны против советского блока (до 1975 года финансирование этих радиостанций тайно осуществлялось ЦРУ, которое непосредственно и курировало всю их работу; в 1976 году, после разоблачения связи радиостанций со спецслужбами США, их финансирование официально приняло на себя правительство этой страны).

Помимо ОКП приблизительно тем же самым в рамках единой стратегии противоборства с СССР и странами народной демократии занимался и Отдел специальных операций (ОСО) ЦРУ, штаб-квартира которого в Германии размещалась в городке Карлсруэ.

Постепенно разведывательное и геополитическое противоборство между двумя мировыми системами приняло глобальный характер. Так, на Западе начавшееся 25 июня 1950 года наступление северокорейских войск, на первом этапе гражданской войны приведшее к быстрому захвату столицы Южной Кореи Сеула, очень многие сочли началом осуществления планов советской экспансии, что привело к дальнейшей активизации разведывательно-подрывной деятельности в Европе.

Раз уж мы заговорили о войне в Корее, то нельзя не упомянуть о том, что в 1952 году в северокорейском лагере для военнопленных советскими чекистами был завербован резидент британской разведки в Сеуле Джордж Блейк, на многие годы ставший одним из ценнейших источников информации о деятельности западных спецслужб против СССР. В частности, Блейком предоставлялась информация о совместных операциях СИС и ЦРУ против ГСВГ в Германии в 1954–1959 годах.

В начале 1950-х годов ОСО ЦРУ разработал масштабную международную программу «стимулирования дезертирства», то есть бегства на Запад. Эта программа включала в себя целый ряд спецопераций во многих странах и была направлена против различных объектов: от населения ГДР и контингента ГСВГ и других групп советских войск за границей и до членов советских колоний за рубежом, сотрудников посольств и даже резидентов советской разведки. Проводившиеся БОБ ЦРУ оперативные мероприятия в рамках этой программы получили название операции «Рэдкэп». Особый упор делался на осуществление конспиративных вербовочных контактов с советскими военнослужащими, сотрудниками СВАГ и спецслужб СССР, МИДа и других государственных ведомств. Одной из особенностей операции «Рэдкэп» было массовое использование агентов-женщин в качестве приманки для избранных объектов.

Для улучшения координации разведывательно-подрывных действий на территории ГДР БОБ создала в 1955 году специальную «целевую комнату» — информационно-аналитический аппарат, своеобразный «ситуационный центр управления», призванный максимально быстро анализировать и оценивать поступающую оперативную информацию. Причем одним из главных объектов исследования стала штаб-квартира представительства КГБ в Карлсхорсте. Американские разведчики изучали не только личности сотрудников и расположение отдельных зданий, но даже обстановку кабинетов, тщательно отслеживали все служебные перемещения личного состава.

В ЦРУ небезосновательно полагали, что наилучшими возможностями для налаживания контактов с советскими гражданами обладают лица различных национальностей, владеющие русским языком, знакомые с привычками, укладом, менталитетом и образом жизни советских людей.

Для развертывания подобных операций, а также для того, чтобы скрыть их связь с правительством США, ЦРУ не только активно использовало уже существовавшие эмигрантские антисоветские объединения (Народно-трудовой союз, Союз борьбы народов России), но и создало новые «организации прикрытия»: Конгресс за свободу культуры, Группу борьбы против бесчеловечности, Комитет свободных юристов. Все они были ликвидированы собственным руководством во второй половине 1950-х годов, после разоблачения их связей с американской разведкой.

Между тем серьезные изменения в стратегии и тактике разведывательно-подрывной деятельности происходили и в США: в августе 1951 года пост заместителя директора ЦРУ занял Аллен Даллес, а в феврале 1953 года он же стал его директором. Этому предшествовало провозглашение президентом Дуайтом Эйзенхауэром новой внешнеполитической доктрины США — «Отбрасывания коммунизма». Как отмечают американские историки спецслужб Полмар и Аллен, под руководством Даллеса «ЦРУ превратилось в мощнейшую, глобальную разведывательную организацию, способную проводить тайные операции по всему земному шару».

МГБ СССР в апреле 1952 года информировало Сталина о том, что в узком кругу руководства ХДС (Христианско-демократического союза, бывшего тогда правящей партией ФРГ) Аденауэр заявил: «Мы не признаем Потсдамскую декларацию, мы стремимся к европейскому единству и добьемся его. Это создаст противовес, который окажет сильное влияние на Восточную Европу. Россия не посмеет начать войну».

Теперь, когда с момента описываемых событий прошло уже более шестидесяти лет, можно сказать правду: советское руководство имело немало достоверной информации о конкретных разведывательно-подрывных планах и соответствующей стратегии США.

Так, например, известно, что 15 декабря 1952 года в Кремле Сталин в присутствии членов Комиссии по реорганизации советской разведки МГБ Г. М. Маленкова, Л. П. Берии, Н. С. Хрущёва, Н. А. Булганина и Л. И. Брежнева принял министра госбезопасности С. Д. Игнатьева и ряд его заместителей, а также Е. П. Питовранова, предложившего свой проект реорганизации советской разведывательной службы.

Во время продолжавшейся более часа встречи Сталин подчеркнул: «Главный наш враг — Америка. Но основной упор надо делать не собственно на Америку. Первая база, где надо иметь своих людей, — Западная Германия».

Таков был внешнеполитический фон формирования нового германского государства, которому исторически была уготована роль, выражаясь военным языком, «стратегического предполья вероятного театра военных действий».

И вот на основании имевшейся у советских органов госбезопасности информации правительству ГДР было предложено принять меры, адекватные внешнеполитическим реалиям.

Восьмого февраля 1950 года Главное управление по защите народного хозяйства МВД ГДР было преобразовано в МГБ — Министерство государственной безопасности (Ministerium fur Staatssicherheit), впоследствии получившее неофициальное сокращенное наименование Штази (Stasi).

Задачами нового ведомства были провозглашены «борьба с актами саботажа и диверсиями, а также пресечение деятельности вражеских разведок и их агентуры на территории республики».

Интересно, что первоначально в структуре министерства не предусматривалось наличия специального разведывательного управления (оно будет создано только в августе 1951 года), а саму функцию разведывательного анализа выполнял Институт экономических исследований, созданный годом ранее.

После образования в составе МГБ ГДР разведывательного управления Представительство 1-го управления МГБ СССР, ранее руководившее разведывательной работой на территории республики, по договоренности с немецким руководством сохранило за собой право, помимо оказания помощи в становлении разведаппаратов немецкого государства, вести самостоятельную оперативную работу (этим деятельность официального представительства советской разведки в Берлине отличалась от работы его представительств в других странах народной демократии). Непосредственно Представительство 1-го управления утратило самостоятельность и вошло в структуру представительства МГБ — КГБ СССР на правах управления.

С момента создания МГБ ГДР несколько видоизменились задачи и функции аппарата представительства его советского аналога в Берлине. На первых порах это была помощь в создании подразделений и обучении кадров, оказание им практической консультативной и иной помощи, обмен опытом оперативной работы, проведение совместных операций. А затем, по мере роста оперативного искусства немецких коллег, — обмен получаемой информацией, координация оперативных планов и проведение совместных мероприятий по противодействию планам, замыслам и действиям западных спецслужб.

Задача защиты государственной безопасности, то есть конституционного строя, суверенитета, независимости и территориальной целостности государства была чрезвычайно актуальна для Германской Демократической Республики, поскольку она не получила официального признания со стороны своего западного соседа, а в Конституции ФРГ официально провозглашалась цель «объединения всех немецких земель».

В июле 1950 года Берлинский оперативный сектор МГБ СССР упразднили, и мой отец был назначен начальником отделения контрразведывательного отдела оперсектора МГБ СССР в Бранденбурге, а 15 января 1952 года он стал там же инструктором отдела «МК» (местные кадры).

Прежде чем рассказать об этом направлении деятельности чекистов в Германии, следует уточнить, что 13 июня 1952 года подразделения представительства МГБ в ГДР были приведены в соответствие с новым административно-территориальным делением республики: теперь вместо 6 оперативных секторов земель было образовано 14 оперсекторов округов, позже переименованных в окружные отделы МГБ СССР. А 9 июня следующего года последовала ликвидация и окружных оперативных секторов в связи с новой реорганизацией всего аппарата представительства МГБ СССР.

Генерал-полковник А. М. Сахаровский, бывший в то время одним из руководителей советской разведки и, в частности, отвечавший за сотрудничество с органами безопасности стран народной демократии, подчеркивал, что это сложное направление работы требует от инструкторов большого такта, выдержки, тонкого оперативного и политического чутья, всесторонних знаний и немалого жизненного и оперативного опыта.

Мой отец в качестве инструктора принимал участие в организации подготовки молодых немецких контрразведчиков, в том числе и будущего руководителя восточногерманской разведки (Главного управления «А» МГБ ГДР) Маркуса Вольфа.

Вот что писал сам Вольф в своих известных мемуарах «Игра на чужом поле: тридцать лет во главе разведки»: «Я полагаю, что в Москве с полным основанием считали: немецкой службе будет в послевоенной Германии легче, чем русским, добираться до определенной информации, которую братская спецслужба будет предоставлять советской стороне. Так дело и обстояло, по крайней мере поначалу, когда наша спецслужба находилась под полным советским контролем». (Что, заметим в скобках, вовсе не помешало ей позднее войти в пятерку сильнейших разведок мира.)

Несмотря на имевшиеся (и вполне понятные) «трудности роста», деятельность МГБ ГДР начинала приносить весьма ощутимые результаты. Представитель МГБ СССР в ГДР М. К. Каверзнев информировал Москву, что в 1952 году Штази были арестованы 2625 человек, 599 из них — по подозрению в шпионаже. Он также сообщал, что в оперативную разработку МГБ ГДР было взято 35 западноберлинских и западногерманских центров и организаций, были арестованы 604 агента и члена этих разведывательно-подрывных центров. В частности, в течение этого года были арестованы 64 агента только Группы борьбы против бесчеловечности и 84 агента Комитета свободных юристов.

В Москву также сообщалось, что с января по ноябрь 1952 года «было проведено 16 показательных судебных процессов над шпионами, диверсантами и террористами». В то же время представительство МГБ СССР в Берлине информировало Москву как о сложностях социально-экономической обстановки в республике (что вело к росту эмиграции на Запад), так и о трудностях в деятельности МГБ ГДР.

В частности, задолго до драматических событий июня 1953 года, еще 9 марта того же года, в одном из донесений в Москву сообщалось, что «оперативники МГБ ГДР не в состоянии выдерживать увеличивающуюся нагрузку из-за недостатка знаний, опыта и слабой политической подготовки, а также роста активности империалистических разведок и вражеских подпольных движений». Там также говорилось, что решение ЦК Социалистической единой партии Германии об укреплении проверенными кадрами было выполнено лишь частично: по состоянию на 20 февраля 1952 года МГБ ГДР имело лишь 43 % из предполагавшегося штата 5780 оперативных работников (общая численность министерства планировалась в 11 899 сотрудников). В сентябре 1952 года руководитель советского представительства Каверзнев информировал московское руководство, что в работе МГБ ГДР имеются просчеты.

Бывший сотрудник МГБ Карл Вильгельм Фрикке, бежавший в ФРГ, издал пользовавшуюся большой популярностью книгу «Государственная безопасность ГДР: Становление, структура, сферы деятельности». Там он, в частности, уточнял: «Если в 1952 году госбезопасность насчитывала около 4 тысяч сотрудников, то в конце 1954 году их было уже 9 тысяч, а в 1959 году в МГБ было уже около 13 тысяч сотрудников, офицеров и вольнонаемных».

Вот каковы были исторические условия, когда 15 января 1952 года мой отец был назначен инструктором отдела «МК» земли Бранденбург. Тогда же произошло его знакомство с тридцатипятилетним Фрицем Шрёдером, начальником земельного отделения МГБ, будущим заместителем министра госбезопасности ГДР.

Забегая вперед, скажем, что впоследствии, в 1955 году, Шрёдер был по рекомендации отца переведен в Берлин начальником V управления (борьба с антисоциалистическим подпольем) МГБ. В 1972 году ему, начальнику одного из управлений Главного управления «А» (разведка), было присвоено звание генерал-лейтенанта.

Биография этого человека довольна типична для руководителей нового немецкого государства. Сын простого рабочего, Шрёдер с началом войны в сентябре 1939 года был мобилизован в вермахт. В ноябре 1941 года, в период подготовки гитлеровского наступления на Москву, он, будучи убежденным антифашистом, сдался в плен. В 1943 году шесть месяцев обучался в школе Национального комитета «Свободная Германия» (НКСГ), после окончания которой был радиопропагандистом НКСГ на советско-германском фронте.

Вернувшись в Германию, в июле 1945 года вступил в народную полицию и уже в следующем году стал руководителем ее местного отделения. В сентябре 1949 года Шрёдер был направлен на работу в Главное управление охраны народного хозяйства и общественной безопасности МВД, а в феврале следующего года — назначен организатором окружного отдела МГБ ГДР в Бранденбурге.

Мой отец должен был помогать руководству нового отдела в налаживании контрразведывательной работы и обучении немецких коллег. Специфика положения инструкторов была такова, что они являлись прикомандированными к подразделениям МГБ ГДР, являлись штатными консультантами руководителей структурных подразделений и вместе с ними отвечали за результаты работы, причем для повышения чувства «личной сопричастности», советские инструкторы числились в штатах территориальных органов восточногерманской Штази и даже получали там зарплату.

Безусловно, при подготовке немецких кадров немалую помощь отцу оказал непосредственный практический опыт организации контрразведывательной работы, в том числе на сопредельных территориях Западного Берлина и земель ФРГ, приобретенный за годы работы в берлинском оперативном секторе МГБ СССР.

В начале июля 1952 года капитан Хлобустов (уже через пару месяцев, в сентябре, ему будет присвоено звание майора) был направлен инструктором в оперсектор в округе Потсдам, а Фриц Шрёдер получил повышение, став начальником Коттбусского окружного управления МГБ ГДР. Вновь встретиться им предстояло позже.

Довольно частые территориальные перемещения сотрудников МГБ — КГБ в ГДР объяснялись, в числе прочего, и стремлением затруднить западным спецслужбам установку, изучение и оперативные разработки выявленных чекистов. Тем более такая необходимость возникала в непредвиденных ситуациях, когда появлялась реальная опасность или угроза.

Например, дополнительные меры безопасности были предприняты в Потсдаме, после того как на Запад ушла одна из немецких переводчиц окружного управления МГБ ГДР. (По иронии судьбы, а вернее — в итоге напряженной целенаправленной работы по созданию оперативных позиций в западных спецслужбах все сообщенные ею американской разведке сведения о сотрудниках и деятельности Потсдамского управления МГБ чуть позже легли на стол моего отца.)

Предпринимаемые меры повышенной безопасности должны были исключить, например, попытки силового захвата сотрудника либо членов его семьи: подобные операции в стиле Джеймса Бонда, известные современным читателям в основном по шпионским фильмам, были политическими реалиями эпохи холодной войны. Важнейшая роль в подобного рода «мероприятиях» отводилась Организации Гелена, поскольку немецкая разведка нередко прибегала к таким методам еще до Второй мировой войны, а американская сторона сохраняла за собой в случае провала возможность «искреннего отрицания» собственной причастности к произошедшему.

Весной 1953 года головным руководителем представительства МВД СССР (в марте 1953-го МГБ было ликвидировано и подразделения госбезопасности до апреля следующего года вошли в структуру МВД) стал германский отдел советской разведки. Причем это положение сохранилось и после образования 14 марта 1954 года Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР.

Берия, занимавший пост заместителя председателя Совета министров СССР, был хорошо осведомлен о деятельности и проблемах советских представительств в ГДР, а также о положении в этой стране. Донесения находившихся там чекистов свидетельствовали о том, что они успешно решали стоявшие перед ними задачи и могли прогнозировать развитие обстановки в Восточной Германии. На основе этих докладов Берия подготовил, а председатель Совета Министров СССР Маленков 2 июня (то есть за 2 недели до возникновения в ГДР кризисной ситуации!) утвердил распоряжение Совета министров СССР «О мерах по оздоровлению политической обстановки в ГДР», содержавшее целый ряд рекомендаций для немецких руководителей по смягчению всё возраставшей социальной напряженности в республике. Впрочем, не только немецкое руководство, но и Молотов с Хрущёвым недооценивали тогда опасности положения, которое объективно освещалось органами госбезопасности.

Надо сказать, что Берия тогда вынашивал глобальные планы по реорганизации советских спецслужб. Девятнадцатого мая 1953 года он направил в Президиум ЦК КПСС записку «О неудовлетворительной работе аппарата представительства МГБ — МВД в ГДР». Аппарат этот, насчитывавший 2222 сотрудника, имел в своем подчинении 14 оперсекторов отдельных земель. Берия подчеркивал, что оперативные сектора по сути подменяют собой органы МГБ ГДР. И предлагал — что и было реализовано впоследствии — сократить аппарат уполномоченного МВД до 328 сотрудников, а вместо оперативных секторов в округах ввести при каждом окружном управлении МГБ ГДР должности советников — 3–4 человека (по основным линиям работы).

В связи с этим большинство руководителей подразделений аппарата в ГДР, включая Каверзнева, было вызвано в Москву, а работу аппарата Уполномоченного МВД с марта по 17 июля 1953 года возглавлял полковник, впоследствии генерал-лейтенант, Иван Анисимович Фадейкин.

Приказом министра внутренних дел от 9 июня 1953 года оперативные сектора округов подлежали ликвидации. В этой связи мой отец получил назначение на должность старшего советника аппарата Уполномоченного МВД при Потсдамском окружном управлении МГБ ГДР, где ему пришлось решать сложные вопросы, связанные с «событиями 16–18 июня», впоследствии названными как за рубежом, так и в нашей стране антисоциалистическим восстанием. Правда, о восстании, как нам представляется, говорить можно лишь с очень большой натяжкой, хотя протестные выступления действительно были многочисленными и весьма масштабными.

Всего во время массовых беспорядков 17–20 июня 1953 года в ГДР погибли 125 человек, а впоследствии были арестованы и привлечены к следствию около 25 тысяч человек.

Хотим обратить внимание читателей на один весьма красноречивый, но малоизвестный факт: с 10 по 16 июня 1953 года директор ЦРУ США Аллен Даллес посетил Западный Берлин, где провел совещания с сотрудниками американских, английских и западногерманских разведывательных ведомств в этой стране.

Для объективного и всестороннего расследования причин и обстоятельств произошедших в ГДР массовых беспорядков были сформированы 38 следственно-оперативных групп МВД СССР численностью в 60 человек каждая. Туда входили бывшие сотрудники оперативных секторов и особых отделов, представители разведки, а также чекисты, специально командированные из Москвы. Кроме того, в Берлин прибыла группа руководящих работников МВД СССР: начальник управления военной контрразведки С. А. Гоглидзе, доверенное лицо Берии А. 3. Кобулов и начальник немецкого отдела разведки 3. И. Рыбкина. Чуть позже к ним присоединился и сам Берия, намеревавшийся на месте «разобраться с положением дел и причинами произошедших выступлений», но не успевший этого сделать: ему пришлось срочно вылететь обратно в Москву в связи с созывом пленума ЦК, на котором Берию лишили всех постов и арестовали.

И вот на фоне всех этих событий 27 июня в Берлине неожиданно пропали Гоглидзе и Кобулов, что, разумеется, вызвало замешательство и панику у руководителей представительства МВД СССР в Карлсхорсте. Лишь через несколько дней стало известно, что оба ближайших помощника Берии были негласно арестованы командующим ГСВГ маршалом В. Д. Соколовским по прямому приказу министра обороны СССР Н. А. Булганина и тайно отправлены в Москву на самолете военно-транспортной авиации.

Понятно, что всё это далеко не лучшим образом сказалось на настроениях сотрудников и работе органов госбезопасности: начался длительный период новых проверок и чисток, который продолжался фактически до начала 1960-х годов.

Моему отцу, подобно всем чекистам его поколения, которому вообще выпала очень нелегкая судьба (ведь его служба в НКГБ началась еще 6 июня 1941 года) пришлось пройти несколько тщательных проверок.

Основанием для первой из них — чистки 1953–1954 годов — стало известное дело Берии. Продолжение последовало, когда ставший председателем КГБ при СМ СССР И. А. Серов начал комплектовать штат нового ведомства: тогда было уволено более 17 тысяч чекистов, то есть около 20 % от общей численности оперативного состава.

Третья чистка была инспирирована известным докладом Н. С. Хрущёва XX съезду КПСС «О культе личности и его последствиях», после которого начался массовый пересмотр дел осужденных по политическим статьям.

И наконец, четвертую, наиболее тщательную проверку отцу пришлось выдержать, когда против Т. М. Борщёва, бывшего начальника УНКД — УМГБ по Свердловской области, под началом которого ему пришлось работать в 1941–1948 годах, было возбуждено уголовное дело по обвинению в нарушении социалистической законности.

Однако все эти чистки и проверки отец мой выдержал с честью и за немалый вклад в дело обеспечения безопасности нашей Родины, которому он отдал почти сорок два года своей жизни, был удостоен различных правительственных наград, дважды награжден знаком «Почетный сотрудник органов госбезопасности СССР».

Но вернемся к тому, что происходило в начале 1950-х годов в Германии. Питовранов, возглавивший с 28 июня 1953 года в Берлине работу по расследованию обстоятельств произошедших волнений, докладывал 7 августа новому министру внутренних дел С. Н. Круглову: «События 17 июня показали, что против ГДР велась активная враждебная работа, которая осталась совершенно неизвестной нашим силам безопасности и силам безопасности ГДР». В связи с этим Питовранов считал нужным активизировать силами оперсекторов МВД СССР противодействие «враждебному подрывному движению в ГДР», для чего предлагал предоставить советским районным советникам при органах безопасности дополнительный штат сотрудников, дабы они могли противостоять антисоциалистическому «подполью в зависимости от условий в каждом конкретном районе».

В результате для непосредственной реализации этих предложений на месте генерал-лейтенант Питовранов, до этого два года являвшийся руководителем советской разведки, 17 июля 1953 года был назначен новым начальником Представительства МГБ СССР в ГДР. На период его пребывания в этой должности приходятся многие важные эпизоды сражений холодной войны в Европе.

С целью оказания практической помощи органам госбезопасности ГДР в аппарате Представительства МВД СССР в Карлсхорсте была образована особая группа советников, которую возглавил В. И. Булда, ранее руководивший оперативными действиями берлинского аппарата МВД СССР из Москвы.

В соответствии с предложениями Питовранова штат советских советников при территориальных управлениях МГБ был увеличен до 5–9 человек (то есть почти вдвое), а общая численность аппарата представительства МВД СССР в Германии составила 540 сотрудников.

После июньских событий в ГДР, как и ранее в СССР, было ликвидировано Министерство государственной безопасности: его преобразовали в Секретариат государственной безопасности МВД (вновь статус министерства служба госбезопасности ГДР приобрела 24 ноября 1954 года).

Двенадцатого августа 1953 года мой отец получил новое назначение и стал старшим советником представительства МВД при Потсдамском окружном управлении МГБ, где и проработал год.

Наша семья в Потсдаме разместилась в доме на Каштанен-аллее, где в мини-городке, под охраной советских военнослужащих (во избежание возможных нападений и провокаций) проживали советские советники. А напротив, в замке Шарлоттенхоф, располагался оперативный сектор МВД СССР; там отец имел служебный кабинет.

Потсдам, где находились ряд объектов командования ГСВГ, а также штаб-квартира Управления особых отделов, также являлся объектом первоочередных устремлений западных спецслужб.

Дальнейшая активизация разведывательно-подрывной деятельности против ГСВГ объясняется принятием новым президентом США Д. Эйзенхауэром, бывшим верховным главнокомандующим армиями союзников, новой внешнеполитической доктрины, само название которой раскрывает изменение парадигмы работы ЦРУ: на смену «сдерживанию коммунизма» президента Г. Трумэна пришла эра попыток «освобождения от коммунизма», или его «отбрасывания».

Конкретными проявлениями новой доктрины, помимо ежегодного официального проведения в США так называемых недель порабощенных народов в соответствии со стратегическими замыслами Аллена Даллеса, стало также выделение многомиллиардных субсидий «движениям сопротивления в социалистических странах», начало подрывной деятельности радиостанций «Свободная Европа» и «Свобода».

В декабре 1953 года ЦРУ совместно с СИС начало крупномасштабную операцию под кодовым названием «Золото», целью которой являлось подключение к закрытым каналам связи СВАГ в Берлине. (Лишь десятилетия спустя станет известно, что аналогичная операция КГБ была более успешной.)

Однако все эти новые планы противников, равно как и изменения в тактике их деятельности, были заблаговременно известны советской стороне благодаря самоотверженной работе чекистов…

Отметим и еще одну особенность деятельности органов госбезопасности СССР в ГДР. Учитывая специфику складывавшейся здесь оперативной обстановки, в 1954 году в Управлении особых отделов по ГСВГ впервые был создан 3-й отдел (внешняя контрразведка), первым начальником которого стал И. Л. Устинов. Всего по «третьей линии» в начальный период в УОО ГСВГ работали 47 военных контрразведчиков.

О сложности и напряженности противоборства, развернувшегося на «стратегическом предполье вероятного театра военных действий», свидетельствует тот факт, что ежегодно органами КГБ СССР и МГБ ГДР выявлялись и арестовывались сотни иностранных агентов. Так, в ходе одной только масштабной контрразведывательной операции «Кольцо» в 1953 году были арестованы 300 агентов противника.

В июле — августе следующего года в ходе операции «Стрела» были обезврежены 305 иностранных агентов, 203 из которых принадлежали Организации Гелена.

В апреле 1955 года были ликвидированы 5 немецких, 4 английские и 4 западногерманские нелегальные резидентуры, выявлено 640 сотрудничавших с ними лиц, ликвидированы 13 радиоточек западных спецслужб.

Только к одной американской военной разведывательной группе под кодовым названием «Подразделение 7880» принадлежало 113 арестованных в ГДР агентов. Вследствие подобного провала группа была попросту расформирована.

Однако не следует думать, что противоборство с сильным противником всегда заканчивалось с нашей стороны победой. Случались, разумеется, также горькие поражения и неизбежные провалы. Не является исключением в этом плане и Представительство КГБ в ГДР.

Так, в апреле 1954 года майор П. С. Дерябин, который с мая 1952-го по сентябрь 1953 года работал в австро-германском отделе советской разведки, курировавшем всю деятельность на территории ГДР, оказался перебежчиком и поступил на службу в ЦРУ. А двумя месяцами ранее, в феврале 1954 года, на Запад сбежал капитан Н. В. Хохлов. Вполне вероятно, что это явилось следствием проводимой ЦРУ операции по «стимулированию дезертирства», о которой мы говорили ранее.

В начале августа 1954 года отец получает новое назначение — старшим советником в окружное управление МГБ в Котбус, которое возглавил хорошо ему известный Фриц Шрёдер.

Отличительной особенностью жизни старшего советника является повышенная мобилизационная готовность для действий в любых непредвиденных ситуациях, наличие постоянной прямой связи со многими инстанциями. Даже в квартире отца находились аппараты прямой (засекреченной) связи с окружным управлением МГБ ГДР, окружным оперативным сектором и представительством КГБ в Карлсхорсте.

И подобные меры оказывались далеко не лишними.

Так, например, органами КГБ была получена информация о подготовке Организацией Гелена похищения начальника потсдамского управления МГБ ГДР Шрёдера или кого-либо из его близких, включая его трехлетнюю дочь Симону. Когда возникла подобная угроза, Шрёдер вместе со своими родными был размещен на территории «городка чекистов», охраняемого советскими солдатами.

Искренняя забота о семействе Шрёдеров, недавно пережившем личную трагедию, связанную со смертью сына, укрепляла дружеские отношения советника с немецким контрразведчиком.

Деятельность контрразведчиков не всегда завершается громкими сенсациями и показательными процессами. Сплошь и рядом эта сложная, рутинная работа, кропотливая и филигранная, остается неизвестной «широким слоям миролюбивой общественности», как об этом писали еще лет тридцать тому назад.

Но в обеспечение безопасности как нашего государства, так и его союзника, Германской Демократической Республики, безусловно, внес свой персональный вклад и мой отец.

…В начале февраля 1956 года наша семья выехала из Берлина и прибыла на Белорусский вокзал в Москве. А в апреле подполковник Хлобустов получил новое назначение — заместителем начальника отделения Второго Главного управления КГБ СССР. Но это уже совсем другая история…

Что же касается Германии, то впереди были еще многие важные события, связанные с противоборством спецслужб бывших союзников на территории этой страны, в силу исторических условий распавшейся на два государства.

Как уже упоминалось ранее, 1 апреля 1956 года было принято официальное правительственное решение о преобразовании Организации Гелена в Федеральную разведывательную службу (БНД) ФРГ. Гелен будет продолжать руководить ею вплоть до самой своей отставки в 1963 году. А впоследствии, в 1972 году, опубликует мемуары «Der Dienst» («Служба»), в которых не только расскажет обо всех перипетиях своей биографии, но и будет защищать необходимость ремилитаризации Федеративной Республики Германии.

Отставке Гелена предшествовал скандал, связанный с арестом в ноябре 1961 года начальника контрразведывательного отдела БНД Хайнца Фельфе, который, как выяснилось к немалому конфузу боннских властей, целых десять лет сотрудничал с советской разведкой.

Двадцать первого апреля 1956 года громким провалом завершилась крупнейшая совместная разведывательная операция ЦРУ и СИС по подключению к советским системам связи в Берлине: иностранным журналистам был продемонстрирован туннель, сооруженный БОБ. И лишь много позже стало известно, что с самого начала эта сверхсекретная операция контролировалась КГБ через высокопоставленного сотрудника британской СИС Джорджа Блейка. В 1992 году в сохранившемся туннеле и здании гаража, принадлежавшего БОБ, откуда этот туннель и был прорыт в свое время на территорию ГДР, был открыт уникальный Музей истории холодной войны.

Главному управлению «А» МГБ ГДР предстояло со временем превратиться в одну из успешнейших разведок мира, для которой не было тайн не только в государственных структурах ФРГ, но и в штаб-квартире НАТО.

Впереди были еще разоблачение первого крупного агента ЦРУ подполковника ГРУ П. С. Попова, который с сентября 1955-го по ноябрь 1958 года проходил службу в ГСВГ, и очень многие иные знаковые события, ставшие своеобразными вехами и символами эпохи, включая возведение в ночь на 13 августа 1961 года Берлинской стены, на долгие десятилетия ставшей одним из главных зримых символов невидимой миру холодной войны.

В ноябре 1961 года министр госбезопасности ГДР Эрих Мильке, информируя пленум ЦК Социалистической единой партии Германии о том, что с января 1960-го по июнь 1961 года было обезврежено свыше 4 тысяч врагов социалистического государства, сказал: «Установлено, что среди арестованных имеются, в частности, заброшенные или завербованные агенты вражеских секретных служб, подстрекатели и провокаторы, охотники за головами и торговцы людьми, другие вражеские элементы, такие как поджигатели и диверсанты».

Говоря далее о Берлинской стене, Мильке отмечал: «Врагу, правда, теперь значительно сложнее создавать новые шпионские организации на территории ГДР и поддерживать связь с еще действующими агентами и подпольными группами; однако анализ деятельности наших органов ясно и однозначно показывает, что противник удвоит усилия в попытках использовать в своих целях пробелы и некоторые слабости в наших мерах защиты».

Прошло много лет, и вот в августе 1975 года, в связи с тридцатилетием разгрома германского фашизма и двадцатипятилетним юбилеем МГБ ГДР, восемь советских чекистов, помогавших в свое время становлению этой структуры, были персонально приглашены руководством ГДР на отдых в этой стране.

Там мой отец, как говорится, в неформальной обстановке вновь встретился с начальником Главного управления разведки Министерства государственной безопасности ГДР генерал-полковником Маркусом Вольфом и с первым заместителем начальника разведки ГДР генерал-лейтенантом Фрицем Шрёдером.

Разумеется, им было что вспомнить о нелегких годах своей поистине боевой молодости…