Кончено! Я один! Ничего больше не слышно, кроме редких извозчичьих пролеток, запоздалых и загнанных. На несколько часов дается мне если не отдых, то хоть тишина. Кончено! Неотвязные человеческие лица исчезли, и я буду страдать только от себя самого.

Кончено! Мне позволено погрузиться в сумрак! Прежде всего — два поворота ключа. Мне сдается, будто от этого увеличится мое одиночество и станут прочней баррикады, теперь отделяющие меня от мира.

Страшная жизнь! Страшный город! Подведем итог дню: видел нескольких писателей, из которых один спросил меня, можно ли проехать в Россию сухим путем (он считал, очевидно, Россию островом); долго и усердно спорил с редактором одного журнала, который на каждое возражение отвечал: «Мы здесь люди честные»; подразумевается, что всеми другими журналами руководят жулики; поздоровался с двумя десятками людей, из которых пятнадцати я не знаю; пожал такое же количество рук, не запасшись перчатками; во время дождя, чтобы убить время, зашел к актриске, которая попросила нарисовать для нее костюм Венеры; поухаживал за директором театра, который на прощанье сказал: «Вы, пожалуй, хорошо сделаете, если обратитесь к Z; это самый тяжеловесный, самый грубый и самый знаменитый из авторов, которых я ставлю; при его помощи вы могли бы чего-нибудь добиться. Повидайте его, а там посмотрим»; похвастался (зачем?) несколькими жалкими подвигами, которых никогда не совершал, и подло отрекся от нескольких гадостей, которые совершил с удовольствием; отказал в легкой услуге другу и дал рекомендательное письмо совершенному олуху; фу, все ли это?

Недовольный всеми и недовольный собой хотел бы я в тишине и в ночном одиночестве отделаться от всего и вновь обрести немного уважения к себе. Души тех, кого я любил, души тех, кого я воспел, укрепите меня, удалите от меня ложь и растлевающий дух мира; а Ты, Господи Боже мой, дай мне сложить несколько хороших стихов, которые доказали бы мне самому, что я не последний из людей, что я не худший из тех, кого презираю.

Безобразный человек входит насмотрится в зеркало.

— Зачем вы смотритесь в зеркало, ведь вам неприятно видеть себя?

Безобразный господин отвечает мне:

— Сударь, согласно бессмертным принципам 1789 года, все люди равны в правах; следственно, я обладаю правом смотреться в зеркало; а с удовольствием или с неудовольствием — это уже дело только моей совести.

С точки зрения здравого смысла я был несомненно прав; но с точки зрения закона и он не ошибался.

— Что такое? Вы здесь, дорогой мой? Вы — в таком заведении? Вы, привыкший пить нектар и питаться амброзией? Поистине, есть чему изумиться.

— Дорогой мой, вы знаете, как я боюсь лошадей и экипажей. Только что, когда я поспешно пересекал бульвар, прыгая по грязи сквозь движущийся хаос, где смерть галопом наскакивает разом со всех сторон, мой ореол от резкого движения соскользнул с головы в уличную грязь. У меня не было мужества его поднять. Я рассудил, что лучше потерять знак своего достоинства, чем дать себе переломать кости. Кроме того, сказал я себе, нет худа без добра. Теперь я могу прогуливаться инкогнито, делать гадости и развратничать, как простые смертные. И вот — я здесь, как видите — совершенно такой же, как вы!

— Вам следовало хотя бы сделать объявление насчет ореола или заявить в полицию.

— Нет, даю вам честное слово! Мне здесь хорошо. Узнали меня только вы. А высокое положение мне наскучило. Поэтому я с радостью думаю, как какой-нибудь дрянной поэт подберет его и напялит на голову. Как приятно сделать человека счастливым! Да еще таким, над которым я могу смеяться! Представьте себе X… или Z… А? Вот будет умора!

Бывают натуры вполне созерцательные и совсем не способные к действию; однако, под влиянием чего-то таинственного и неведомого, они порой действуют с такой стремительностью, на которую сами себя не считают способными. Человек, который, боясь найти у консьержа неприятное письмо, целый час подлым образом топчется перед собственной дверью, не смея выйти; или человек, который две недели бережет письмо нераспечатанным или только через шесть месяцев решается на поступок, который нужно было сделать год тому назад, — такие люди иногда чувствуют, что какая-то неодолимая сила стремительно толкает их к действию, как стрелу из лука. Моралист и врач, притязающие на всеведение, не могут объяснить, откуда столь внезапно находит на эти ленивые и разнеженные души такая безумная воля к действию, и почему, неспособные на самые простые и необходимые вещи, такие души в известную минуту обретают избыток мужества для самых нелепых, а часто и самых опасных поступков.

Один мой приятель, самый безобидный мечтатель на свете, однажды поджег лес, чтобы посмотреть, по его словам, правда ли огонь распространяется так быстро, как это утверждают. Десять раз подряд опыт не удавался; но на одиннадцатый он удался даже слишком.

Другой способен закурить сигарету, стоя возле бочки с порохом — чтобы увидеть, чтобы узнать, чтобы испытать судьбу, чтобы заставить себя проявить энергию, чтобы рискнуть, чтобы познать прелесть страха или без всякой цели, по прихоти, от безделья.

Это — род энергии, внезапно бьющей ключом из скуки и вечной задумчивости; и те, в ком он проявляется так повелительно, в общем, бывают, как я сказал, самыми бездеятельными и мечтательными существами на свете.

Человек до того робкий, что опускает глаза даже перед взглядами людей; человек, которому приходится собирать всю свою бедную волю, чтобы войти в кафе или подойти к театральному бюро, в котором сидящие контролеры кажутся ему облеченными величием Миноса, Эака и Радаманта, — такой человек вдруг бросится на шею проходящего старика и станет пламенно целовать его перед изумленной толпой.

Почему? Потому что… потому что это лицо ему показалось неодолимо привлекательным? Может быть, но вполне законно предположить, что он и сам не знает почему.

Я не раз бывал жертвою припадков и порывов, заставляющих верить, что в крови у нас бегают проказливые демоны, заставляя бессознательно выполнять их нелепые прихоти.

Однажды утром проснулся я хмурый, унылый, усталый от праздности и с желанием, как мне казалось, совершить что-нибудь великое, какой-нибудь блистательный подвиг; на свою беду, я открыл окно!

(Заметьте, пожалуйста, что мистификаторский дар, который у некоторых проявляется не как следствие труда или расчета, но по внезапному вдохновению, очень похож, хотя бы своей горячностью, на то, по мнению врачей, — истерическое, по мнению мыслящих несколько лучше, чем врачи, — сатанинское состояние, которое неодолимо толкает на множество опасных или недостойных поступков).

Первый, кого я увидел на улице, был стекольщик, резкий, неприятный крик которого донесся до меня сквозь тяжелый и грязный парижский воздух. Я, впрочем, не мог бы, сказать, отчего по отношению к этому бедному человеку я был охвачен такой внезапной и сильной ненавистью.

— Эй, эй! — И я закричал, чтобы он поднялся ко мне. Однако я не без радости думал, что, так как моя комната в шестом этаже, а лестница очень узка, — человеку не без труда удастся совершить это восхождение, и во многих местах он будет задевать стену углами своего хрупкого товара.

Наконец он явился; я тщательно пересмотрел все его стекла и сказал: «Как, у вас нет цветных стекол, розовых, красных, голубых — магических стекол, которые все превращают в рай? Как вам не стыдно! Вы смеете ходить по бедным кварталам, а у вас даже нет стекол, сквозь которые видится красота жизни!» И я вытолкал его на лестницу, по которой он ворча загромыхал вниз.

Я вышел на балкон, взял цветочный горшок, и, лишь только человек показался в дверях, я уронил свой снаряд прямо ему на спину; от толчка он упал и собственным задом придавил все свое бродячее богатство, издавшее оглушительный звон, точно хрустальный дворец под ударом молнии.

И, охмелев от веселья, я кричал ему бешено: «Красота жизни! Красота жизни!»

Эти нервозные шутки небезопасны, и порой за них можно дорого поплатиться. Но что значат вечные пытки тому, кто в едином миге обрел бесконечное наслаждение?

Маленькая, сморщенная старушка вся озарилась радостью при виде прелестного ребенка, которому все радовались, которому все хотели нравиться; это было прелестное существо, такое же хрупкое, как старушка, и точно как она — беззубое, безволосое.

И она подошла, желая поулыбаться ему приятной улыбкой.

Но ребенок заметался от ужаса под поцелуями доброй, но дряхлой женщины и наполнил весь дом пронзительным криком.

Тогда добрая старушка удалилась в вечное свое одиночество и плакала в уголке, говоря себе: «Ах, для нас, старых баб, прошло время нравиться даже невинным существам; мы приводим в ужас младенцев, которых хотим любить!»

— Славный пес, добрый пес, милый песик мой, подойди и понюхай прекрасные духи, купленные у лучшего парфюмера в городе.

И собака, виляя хвостом, что, полагаю, у этих бедных созданий соответствует смеху или улыбке, подходит и с любопытством подносит свой мокрый нос к открытому флакону, потом, вдруг в ужасе отскочив, она лает на меня, точно упрекая.

— Ах, несчастный пес, если бы я дал тебе пакет экскрементов, ты бы нюхал его с наслаждением и, может быть, съел бы. Итак — и ты, недостойный спутник печальной жизни моей, похож на толпу, которой нельзя никогда подносить тонкие духи: они ее злят, ей нужны тщательно выбранные отбросы.

В прекрасном саду, где лучи осеннего солнца как будто нежились под небом, уже зеленоватым, где золотые облака проплывали, словно кочующие материки, — четверо славных детей, четыре мальчика, устав, должно быть, играть — разговаривали.

Один говорил: «Вчера меня водили в театр. В больших печальных дворцах, за которыми видны море и небо, мужчины и женщины, тоже важные и печальные, но гораздо более красивые и гораздо лучше одетые, чем те, которых мы видим всюду, разговаривают певучими голосами. Они друг другу грозят, умоляют, приходят в отчаяние и часто хватаются за кинжалы, висящие у них на поясах. Ах, это очень красиво! Женщины гораздо красивее и величественнее тех, которые ходят к нам в гости, и хотя у них страшный вид от больших пустых глаз и пылающих щек— невозможно их не любить. Страшно, хочется плакать, а все-таки в этом есть удовольствие… А самое замечательное — что хочется быть так же одетым, говорить и делать такие же вещи и разговаривать таким же голосом…»

Другой мальчик, который уже несколько секунд не слушал рассказ товарища и с поразительной неподвижностью всматривался куда-то в небо, внезапно сказал: «Глядите, глядите туДсг!:. Видите его? Он сидит вон на том облачке, вон на том огненном облачке, которое движется так тихонько. Он тоже как будто глядит на нас».

«Да кто?» — спрашивали остальные.

«Бог! — ответил он совершенно уверенно. — Ах, вот уж он довольно далеко; скоро уж вы его не сможете видеть. Должно быть, он путешествует, чтобы осмотреть все страны. Стойте, вон он плывет за рядом деревьев, которые почти на краю неба… а теперь спускается за колокольню… Ах! больше его не видно!» И мальчик долго смотрел в ту сторону, устремив на черту, отделяющую землю от неба, взоры, в которых сияло неизъяснимое выражение восторга и грусти.

«Вот дурак! Пристал со своим Богом, которого он один видит! — сказал тогда третий, маленький, весь чрезвычайно живой и юркий— А я вот вам расскажу, как со мной случилось такое, какого с вами никогда не случалось; это поинтересней, чем ваши театры да облака… Несколько дней тому назад мои родители уезжали и взяли меня с собой; в гостинице, где мы остановились, не хватало кроватей; решили, что я буду спать на одной кровати с моей гувернанткой. — Он привлек товарищей к себе и заговорил потише. — Замечательная, знаете, вещь получается, когда спишь не один, а лежишь в постели с гувернанткой и в темноте. Я не спал, а она спала, и я стал водить рукой по её рукам, по шее, по плечам У нее руки и шея гораздо толще, чем у других женщин, а кожа такая гладкая, как почтовая бумага или как папиросная. Мне так было приятно, что я долго бы занимался этим, если бы не боялся, что она проснется, а еще — сам не знаю чего. Потом я зарылся головой в ее распущенные волосы; они были густые, как грива, а пахли, честное слово, так же хорошо, как цветы в саду—. вот сейчас. Попробуйте при случае сделать то же самое — и вы увидите!»

Пока он рассказывал, глаза у автора этого удивительного открытия была расширены от изумления, которое еще не прошло, — а лучи заходящего солнца, проходя сквозь его пушистые рыжие волосы, точно зажигали в них желтый, как сера, ореол страсти. Легко было угадать, что этот не станет тратить жизнь на поиски Божества в облаках, а много раз найдет его в другом месте.

Наконец, четвертый сказал: «Вы знаете, что мне дома не весело; в театр меня никогда не водят, мой опекун скряга; Богу нет дела ни до меня, ни до моей скуки, и нет у меня гувернантки, чтобы с ней нежничать. Мне часто приходило в голову, что для меня наслаждением было бы все время идти, идти Бог весть куда, и чтобы никого это не тревожило, и чтобы постоянно видеть новые страны. Я никогда не знаю, где я, и всегда думаю, что мне было бы лучше. в другом месте, не там, где я нахожусь. И вот, недавно, на ярмарке в соседней деревне, увидел я трех людей, которые живут, как мне бы хотелось жить. Вы-то на них не обратили внимания. Были они высокие, почти черные и очень гордые, хоть и в лохмотьях; у них такой вид, что они ни в ком не нуждаются. Их большие угрюмые глаза так и засверкали, как только они начали играть; это была такая музыка, что от нее хочется то плясать, то плакать, то и плясать и плакать; можно чуть не с ума сойти, если слушать их долго. Один, водя смычком по скрипке, точно рассказывал что-то грустное; другой, ударяя молотком по струнам маленького рояля, висящего у него на ремне через плечо, как будто подсмеивался над жалобами своего соседа, а третий то и дело с невероятною силою бил в цимбалы. Они так были довольны собою, что продолжали свою дикую музыку, когда толпа уже разошлась. Наконец, собрали свои медяки, взвалили имущество на спины и ушли. Чтобы узнать, где они живут, я прошел далеко за ними, до самого леса, и только тогда узнал, что они не живут нигде. Один сказал: — Поставить палатку?

— Нет, — отвечал другой, — ночь такая хорошая!

Третий подсчитывал выручку и говорил: — Эти люди не чувствуют музыки, а ихние женщины пляшут, словно медведи. К счастью, месяца не пройдет, как уж мы будем в Австрии; там народ лучше.

— Может быть, нам пойти в Испанию? Скоро осень, уедем от дождей, но глотки промочим все-таки, — сказал опять первый.

Я все запомнил, как видите. Потом они выпили по чашке водки и заснули, обратив лица к звездам. Я хотел было попросить, чтобы они меня взяли с собой и научили играть на их инструментах, но не посмел — потому, должно быть, что трудно бывает решиться на что-нибудь, а еще потому, что боялся, как бы меня не поймали прежде, чем я убегу из Франции».

Не слишком заинтересованный вид остальных трех товарищей заставил меня подумать, что этот малыш есть уже один из НЕПОНЯТЫХ. Я смотрел на него внимательно; в его взоре, в лице было что-то не по возрасту роковое: вообще это отталкивает симпатию, но мою — возбуждало; одно мгновение у меня была даже странная мысль, что я мог бы обрести брата в незнакомом моем двойнике.

Солнце зашло. Настала торжественная ночь. Дети разошлись, каждый отправился бессознательно, смотря по обстоятельствам и случайностям, довершать свою участь, возмущать ближних, тяготеть к славе или к бесчестию.

Два великолепных Дьявола и не менее замечательная Дьяволица поднялись прошлой ночью по таинственной лестнице, благодаря которой Ад пользуется бессилием спящего человека и невидимо с ним общается. Они пришли и торжественно стали передо мной, держась прямо, как на эстраде. От всех троих исходил фосфорический свет, и они резко выделялись из ночной тьмы. Вид у них был столь гордый и властный, что я сперва принял их за настоящих богов.

Лицо первого Дьявола было полумужское, полуженское, а в линиях тела его была мягкость античных Вакхов. Его томные, неопределенно темного цвета глаза были похожи на фиалки, еще отягощенные крупными каплями дождя, а полураскрытые губы — на раскаленные курильницы, от которых исходил запах духов; и каждый раз, как он вздыхал, насекомые, пахнущие мускатом, вспыхивали, порхая в его горячем дыхании.

Вокруг его пурпурной туники обвивалась, как пояс, переливчатая змея, которая, подняв голову, томно обращала к нему огненные глаза свои. На живом поясе висели склянки, полные темных зелий, сверкающие ножи и хирургические инструменты. В правой руке держал он еще одну склянку, с ярко-красной жидкостью и с ярлычком, на котором были написаны странные слова: «Пейте, сие есть кровь моя бальзам истинный». А в левой руке была у него скрипка, служащая, несомненно, для выражения его наслаждений и мук и для распространения его безумной заразы на ночных шабашах.

На нежных ногах его висело, влачась, по нескольку звеньев разорванной золотой цепи; они стесняли его движения; тогда он опускал глаза и тщеславно разглядывал ногти на пальцах ног, сверкающие и глянцевые, как хорошо отполированные камни.

Он смотрел на меня своими неисцелимо пронзающими глазами, источающими коварное очарование, и прельстительным голосом говорил: «Если ты хочешь, если ты хочешь, я сделаю тебя властителем душ, всякая живая плоть станет тебе послушней, чем глина послушна ваятелю, и ты познаешь неиссякаемое наслаждение терять себя, чтобы забываться в другом, и привлекать к себе души так, чтобы они сливались с твоею».

И я ответил ему: «Покорно благодарю! Мне нечего делать с этой оравой, которая стоит, конечно, не больше, чем мое бедное я. Хоть мне стыдно кое-что вспоминать — я не хочу забывать ничего; и даже если бы я не знал тебя, старый урод, — твои таинственные ножи, твои подозрительные склянки, цепи, которыми спутаны твои ноги, — все это знаки, достаточно ясно говорящие о неудобствах дружбы с тобой. Оставь свои дары у себя».

У второго Дьявола не было ни этого полутрагического, полусмеющегося выражения, ни этой прелестной вкрадчивости, ни нежной, благоухающей красоты. Это был огромный человек, с толстым безглазым лицом, его тяжелое брюхо свисало на ноги; вся кожа его была позолочена и разрисована, точно татуирована, множеством мелких движущихся картинок, изображающих многочисленные примеры мировой нищеты. Тут были чахлые человечки, удавившие сами себя; маленькие, исхудалые, гномы-уродцы, умоляющие глаза которых еще настойчивее выпрашивают милостыню, чем трясущиеся руки; были и старые матери, держащие недоносков у истощенных грудей. Было еще много другого.

Жирный Дьявол постукивал кулаком по огромному чреву — и оттуда доносился протяжный и гулкий звон металла, переходивший в стон многих человеческих голосов. И, бесстыдно показывая испорченные зубы, Дьявол смеялся раскатистым смехом, как смеются известные люди всех стран, когда они слишком хорошо пообедают.

И он сказал мне: «Я могу тебе дать то, что владеет всем, что покупает все, что заменяет все!» И он стукнул по своему чудовищному брюху, звонкий отголосок которого пояснил его грубую речь.

Я с отвращением отвернулся и отвечал: «Для своего блага я не нуждаюсь ни в чьей нищете; и я не хочу богатства, омраченного всеми страданиями, изображенными на твоей коже».

Что касается Дьяволицы, то я бы солгал, если бы не признался, что с первого взгляда нашел в ней некое странное обаяние. Чтобы пояснить это обаяние, всего лучше его сравнить с прелестью увядающих красавиц, которые больше уже не стареют и красота которых сохраняет волнующее очарование развалин. Она была и величественна, и неуклюжа, а ее обведенные синяками глаза все-таки сохраняли притягательную силу. Но всего больше поразила меня тайна ее голоса, который мне напомнил самые нежные контральто — и в то же время отчасти хрип глоток, непрестанно промываемых водкой.

«Хочешь узнать мое могущество? — сказала ложная богиня своим обаятельным и ни на что не похожим голосом. — Слушай!»

И она поднесла к губам огромную трубу, разукрашенную, как ярмарочная дудка, заглавиями газет всего мира, и в эту трубу она крикнула мое имя, которое прогремело в пространстве сотнями тысяч громов и вернулось ко мне, отраженное эхом самой дальней планеты.

«Черт побери! — воскликнул я, наполовину уже покоренный. — Вот это великолепно!» Но, всмотревшись более внимательно в соблазнительную бабищу, я вспомнил, что видел, как она выпивала в компании некоторых знакомых мне дураков; и хриплый звук меди донес до моего слуха смутное представление о продажной трубе.

И тогда я ответил со всем презрением, на какое способен: «Проваливай! Я не создан для того, чтобы жениться на любовнице господ, которых не хочу называть».

Конечно, я имел право гордиться столь мужественным отказом. Но, к несчастью, я проснулся, и вся сила меня покинула. «В самом деле, — сказал я себе, — надо было очень крепко спать, чтобы проявить такую щепетильность. Ах, если бы они могли вернуться, когда я не сплю, я не стал бы так церемониться!»

И я стал призывать их громким голосом, умоляя простить меня, обещая быть бесчестным настолько, насколько это нужно, чтобы заслужить их милости; но, должно быть, я слишком обидел их, потому что они никогда больше не приходили.

— Кого ты больше всех любишь, загадочный человек? Скажи: отца, мать, сестру, брата?

— У меня нет ни отца, ни матери, ни сестры, ни брата.

— Друзей?

— Вы употребляете слово, смысл которого мне до сих нор непонятен.

— Родину?

— Я не знаю, под какой широтой она находится.

— Красоту?

— Я полюбил бы ее охотно — в божественном и бессмертном образе.

— Золото?

— Я его ненавижу, как вы ненавидите Бога.

— Гм, что же ты любишь, необычайный странник?

— Я люблю облака… летучие облака… вон они… Чудесные облака!

Когда коляска проезжала Булонским лесом, он велел остановиться у тира, сказав, что хотел бы выпустить несколько пуль, чтобы убить Время. Убивать это чудовище — разве это не самое обыкновенное и не самое законное занятие каждого? — И он любезно взял под руку свою дорогую, очаровательную и омерзительную жену, непостижимую женщину, которой обязан был столькими наслаждениями, столькими страданиями и, быть может, большею частию своего гения.

Несколько пуль ударились далеко от назначенной цели; одна попала даже в потолок; и так как прелестное создание безумно хохотало, смеясь над неловкостью своего супруга, он внезапно к ней повернулся и сказал: «Заметьте-ка вон ту куклу, направо, которая задирает нос и глядит так надменно. Ангел мой, я воображаю, что это вы». И он закрыл глаза и спустил курок. Кукла была обезглавлена.

Тогда, склонясь перед своей дорогой, перед своей очаровательной, перед своей омерзительной женой, перед своей неизбежной и беспощадной Музой и ей целуя почтительно руку, он прибавил: «О, ангел мой, как я вам благодарен за свою меткость!»

Вчера, в бульварной толпе, я почувствовал на себе взгляд таинственного Существа, с которым всегда хотел познакомиться и которое узнал тотчас хотя его никогда не видал. Очевидно, у него было такое же желание по отношению ко мне, потому что, проходя мимо. Он сделал мне глазами знак, которому я поспешил повиноваться. Я не отставал от него и вскоре вслед за ним спустился в ослепительное подземное жилище, сверкавшее великолепием, о котором ни одно из надземных обиталищ Парижа не могло бы дать даже приблизительное представление. Мне показалось странным, что я мог так часто проходить мимо этого чудесного подземелья, не подозревая, что здесь находится вход в него. Там царила изящная, хоть и немного тяжелая атмосфера, которая почти сразу заставляла забыть надоевшие ужасы жизни; все там дышало темным блаженством, подобным тому, которое должны были испытывать лотофаги, когда, пристав к зачарованному острову, озаренному светом вечного дня, они почувствовали, как под усыпительные звуки мелодических водопадов рождается в них желание никогда больше не видеть своих пенатов, жен, детей и никогда больше не подыматься на высокие волны моря.

Там были странные мужские и женские лица, отмеченные трагической красотой; мне казалось — я уже видел их в такие времена и в таких странах, которые уже не могу точно вспомнить; они внушали мне скорее братскую близость, нежели страх, который обычно рождается при виде незнакомцев. Если бы я захотел как-нибудь точнее определить странное выражение их взглядов, я сказал бы, что никогда не видал глаз, в которых сильнее сверкали бы — ужас перед скукой и неумирающая жажда ощущать жизнь.

Едва усевшись, мы с хозяином оказались уже давнишними и полнейшими друзьями. Мы поели, выпили сверх всякой меры всевозможных изумительных вин, и — вещь не менее изумительная! — несмотря на то, что прошло несколько часов, мне казалось, что я не более пьян, чем они. Впрочем, наша обильная выпивка время от времени прерывалась игрою в карты, этим сверхчеловеческим наслаждением, и я должен сказать, что я с героической беззаботностью и героической легкостью поставил и проиграл свою душу. Душа есть нечто столь неосязаемое, столь часто ненужное и порой столь стеснительное, что от этого проигрыша я испытал немного меньше волнения, чем если бы на прогулке выронил свою визитную карточку.

Мы не спеша выкурили несколько сигар, несравненный вкус и аромат которых порождал в душе тоску по неведомым странам и радостям; и, опьяненный всеми этими наслаждениями, в порыве фамильярности, которая, казалось, не была ему неприятна, я схватил наполненную до краев чашу и смело воскликнул: «За ваше бессмертное здоровье, старый Козел!»

Мы также поговорили о Вселенной, об ее создании и о будущем разрушении; о великой идее нашего века, то есть о прогрессе и о совершенствовании, а кроме того — вообще о всевозможных человеческих стремлениях. На сей счет Его Высочество оказался неистощим по части легких и совершенно неотразимых шуток; он изъяснялся с таким приятным выговором и шутил с такою непринужденностью, каких мне не случалось встречать ни у кого из самых прославленных мастеров легкой беседы. Он показал мне нелепость различных философских систем, владевших доныне человеческим мозгом, и даже соблаговолил доверить мне несколько основных принципов, выгоду обладания которыми мне нет смысла делить с кем бы то ни было. Он никоим образом не жаловался на дурную славу, которой пользуется во всех частях света; заверил меня, что сам всех более заинтересован в разрушении суеверия, и признался, что за свою собственную власть был испуган только один раз, когда услыхал, как некий проповедник, более тонкий, нежели его собратья, закричал с кафедры: «Дорогие братья мои, никогда не забывайте, когда услышите восхваление прогрессу и просвещению, что самая хитрая уловка дьявола — это уверить вас, будто он вовсе не существует!»

Воспоминание об этом славном ораторе естественно привело нас к разговору об академиях, и необычайный мой сотрапезник заверил меня, что он во многих случаях не преминул направить перо, речь и мысль педагогов, а также что он почти всегда лично, хоть и незримо, присутствует во всех академических собраниях.

Ободренный такой добротой, я спросил у него, что слышно о Боге и давно ли он Его видел. Он ответил мне без затруднения, но с некоторым оттенком печали: «Мы здороваемся при встрече, но — как два старых господина, в которых врожденная вежливость все же не может вполне загасить воспоминаний о давней вражде».

Вряд ли Его Высочество давал когда-нибудь столь продолжительную аудиенцию простому смертному — и я побоялся быть в тягость. Наконец, когда трепетная заря уже осветила стекла, эта преславная личность, воспетая столькими поэтами и обслуживаемая столькими философами, которые, сами того не зная, трудятся во славу ее, мне сказала: «Я хочу, чтоб у вас осталось обо мне хорошее воспоминание. и хочу доказать вам, что я, о котором говорят столько дурного, бываю иногда благодетелем. Чтобы возместить неисцелимую потерю, потерю вашей души, я дарю вам ту ставку, которую вы бы выиграли, если бы удача была на вашей стороне: иными словами, я даю вам силу в течение всей жизни облегчать и побеждать то своеобразное влечение к скуке, которое есть источник всех ваших болезней и всего вашего жалкого прогресса. Никогда не придумаете вы себе желания, которое я не помогу вам осуществить; вы будете царить над своими обыкновенными собратьями; вам будут льстить, даже поклоняться; серебро, золото, бриллианты, волшебные замки сами придут к вам и будут просить взять их; вы будете менять родину и посещать иные страны всякий раз, как вам подскажет воображение; вы без устали будете предаваться сладострастию в очаровательных странах, где всегда тепло и где женщины благоухают, как цветы… И прочее, и прочее», — прибавил он, подымаясь и отпуская меня с доброй улыбкой.

Если бы не страх унизить себя перед столь обширным собранием, я бы охотно упал к ногам этого великодушного игрока, чтобы поблагодарить за неслыханную его щедрость. Но когда я расстался с ним, неутолимое сомнение мало-помалу закралось мне в сердце; я больше не решался верить в столь чудесную доброту, и когда ложился спать, то, все еще по глупой привычке молясь Богу, я несколько раз повторил: «Боже мой! Господи Боже мой, сделай так, чтобы дьявол сдержал свое слово!»

Куда ни глянь — ширилась, растекалась и веселилась праздничная толпа. Был один из тех праздников, на которых долго строят свои расчеты паяцы, фокусники, владельцы зверинцев и бродячие торговцы, чтобы наверстать трудные времена года.

В такие дни мне сдается, что народ забывает все — и горе и труд; он становится как ребенок. Для ребятишек это день свободы: школьные ужасы отложены на двадцать четыре часа. Для взрослых это перемирие, заключенное с лютыми силами жизни, передышка среди всеобщей при и борьбы.

Даже человек из общества и человек, занятый умственными трудами, нелегко избегает влияния этого народного празднества. Невольно вдыхают они свою долю беспечности. Лично я, как истинный парижанин, никогда не упускаю случая сделать смотр всем балаганам, пестреющим в дни таких празднеств.

Вот и теперь они изо всех сил соперничали друг с другом: они визжали, ревели, рычали. Это было месиво из криков, медного звона и хлопания фейерверков. Шуты и кривляки гримасничали своими загорелыми лицами, заскорузлыми от ветра, дождя и солнца; с развязностью актеров, уверенных в успехе, бросали они словца и шуточки, крепкие и тяжеловесные, как у мольеровских комиков. Геркулесы, гордые непомерностью своих членов, низколобые и плоскоголовые, как орангутанги, величественно растопыривались в своих трико, выстиранных накануне ввиду обстоятельств. Плясуньи, прекрасные, точно феи или принцессы, прыгали и порхали, озаренные фонарями, которые тысячи раз отражались в их юбках, сверкавших искрами.

Все превратилось в сплошной свет, пыль, гам, веселье, сумятицу; одни тратились, другие наживались — все с одинаковой радостью. Дети цеплялись за юбки матерей, выпрашивая какой-нибудь леденец, или вскарабкивались на плечи отцов, чтобы лучше видеть шарлатана, сияющего, как бог. И надо всем, побеждая все запахи, носился масляный чад, который был благовонным курением сего празднества.

В конце, в самом дальнем конце балаганного ряда, словно сам он, стыдясь, изгнал себя из всех этих великолепий, я увидел нищего паяца; горбатый, дряхлый, изнеможенный, развалина человека, он сидел, прислонясь к косяку своего жилища, более нищенского, чем жилище самого жалкого дикаря; два ряда сальных свечей слишком хорошо освещали это убожество.

Всюду веселье, нажива и кутерьма; всюду уверенность в куске хлеба на завтрашний день; всюду бешено кипит жизнь. Здесь — совершенная нищета, нищета, в довершение ужаса, наряженная в комические лохмотья, пестротою которых она обязана более необходимости, нежели искусству. Несчастный! Он не смеялся. Он не плакал, он не плясал, не махал руками и не кричал, никакой песни не пел он, ни веселой, ни заунывной; он не просил о помощи. Он был нем и недвижен. Он все отверг, от всего отрекся. Судьба его совершилась.

Но каким взглядом, глубоким и незабвенным, пробегал он по толпе, по огням, которых прибой останавливался в нескольких шагах от его отталкивающей нищеты! Я почувствовал, что мое горло сжато страшной рукой истерики, и мне казалось, что взор мой застлан теми стремительными слезами, которые не хотят вытечь.

Что делать? К чему спрашивать у несчастного всякие странные вещи, какие чудеса может он показать в этом зловонном сумраке, позади своего драного занавеса? Истинно говорю, я не осмеливался; и пусть причина моей робости вас заставит смеяться — признаюсь, что я побоялся его унизить. Наконец я решился положить мимоходом немного денег на одну из его досок; я надеялся, что он угадает мое намерение, вдруг неизвестно с чего нахлынувшая толпа людей унесла меня далеко от него.

И вот, возвращаясь оттуда, подавленный этим зрелищем, я все хотел разобраться в неожиданно испытанном страдании; и я подумал: «Это я видел прообраз старого литератора, пережившего то поколение, которое он так блистательно развлекал; прообраз старого поэта, без друзей, без семьи, без детей, который опустился от своей нищеты и от неблагодарности публики, к которому в его балаган забывчивая толпа не хочет больше ходить!»

Фанчулло был изумительный шут и почти принадлежал к числу друзей Принца. Но людей, по положению предназначенных для комического, роковым образом привлекают важные дела; и хотя может показаться странным, что идеи родины и свободы деспотически овладевают мозгом фигляра, все же Фанчулло в один прекрасный день примкнул к заговору, составленному несколькими недовольными дворянами.

Всюду существуют предатели, доносящие властям на тех беспокойных людей, которые хотят низвергать правителей и преобразовать общество, не спросясь его. Вышеупомянутые синьоры были арестованы и вместе с Фанчулло приговорены к смерти.

Я готов был думать, что Принц был разгневан, найдя своего любимого комедианта в числе восставших. Принц был не лучше и не хуже всякого другого; но чрезвычайная чувствительность во многих случаях делала его более жестоким и деспотическим, нежели все ему подобные. Страстный любитель искусств, впрочем, великолепный знаток, он был воистину ненасытен по части наслаждений. Довольно безразличный в отношении людей и нравственности, истинный художник сам по себе, он не знал более страшного врага, чем Скука; и необычайные усилия, которые он делал, чтобы укрыться от этого всемирного тирана или его победить, несомненно, снискали бы ему со стороны какого-нибудь сурового историка прозвание «чудовища», — если б в его владениях разрешалось писать что бы то ни было, не клонящееся к удовольствию или к изумлению, которое есть одна из самых изысканных форм удовольствия. Великим несчастьем этого Принца было то, что у него никогда не было поприща, довольно обширного для его гения. Бывают маленькие Нероны, которые задыхаются в слишком тесных границах; грядущие века никогда не узнают ни их имен, ни намерений. Непредусмотрительное Провидение дало нашему Принцу способности более обширные, нежели его владения.

Внезапно разнесся слух, что государь желает помиловать всех осужденных; источником этого слуха было объявление о большом представлении, во время которого Фанчулло должен был сыграть одну из своих коронных и лучших ролей и на котором, как говорили, будут присутствовать осужденные дворяне; поверхностные умы прибавляли, что это — явный знак великодушных намерений оскорбленного Принца.

Со стороны человека, равно причудливого как от природы, так и по умыслу, все было возможно: даже добродетель, даже милосердие, в особенности, если тут можно было обрести нежданные удовольствия. Но для тех, кто, подобно мне, имели возможность дальше проникнуть в глубину этой любопытной и больной души, бесконечно более вероятным казалось, что Принц хочет испытать цену сценическим дарованиям человека, присужденного к смерти. Он хотел воспользоваться случаем для психологического опыта, который мог стоить жизни, и проверить, до какого предела обыкновенные способности актера могут быть изменены исключительным положением, в котором он находится; кроме того, Принц хотел узнать, существует ли в его собственной душе некоторая склонность к милосердию. Этот вопрос так и не удалось выяснить.

Наконец, когда настал день представления, маленький двор развернул все свое великолепие, и тому, кто этого не видал, трудно себе представить, в каком блеске может явиться, ради истинного торжества, привилегированное сословие маленького государства с ограниченными средствами. Торжество не было истинное, и по волшебной роскоши, и по тому скрытому нравственному интересу, который был с ним сопряжен.

Синьор Фанчулло бывал особенно великолепен в немых или малословных ролях, которые часто бывают главными в тех феерических драмах, которых предмет — символическое изображение жизненной тайны. Он вышел на сцену тихонько и с совершенной непринужденностью, что способствовало укреплению доброты и прощения в сердцах благодарных зрителей.

Когда говорят о комедианте: «Хороший комедиант» — этим хотят сказать, что под маской действующего лица можно угадать комедианта, то есть искусство, работу, волю. Поэтому, если бы комедиант стал по отношению к действующему лицу тем, чем лучшие статуи античности, чудесно одушевленные, оживленные, движущиеся и глядящие, стали бы по отношению к общей и неясной идее красоты, — это был бы, конечно, случай исключительный и непредвиденный. Фанчулло в тот вечер был совершенной идеализацией, которую нельзя было не признать живой, правдивой, действительной. Этот шут ходил, двигался, смеялся, плакал, содрогался — с каким-то постоянным ореолом вокруг головы, ореолом, не видимым никому, но видимым мне; причудливым сплавом в нем смешивались лучи Искусства и слава Мученичества. С каким-то особым даром Фанчулло вносил нечто божественное и сверхъестественное в самые невероятные шутовства. Перо мое дрожит, и слезы неостывающего волнения навертываются у меня на глазах, когда я пытаюсь вам описать тот незабываемый вечер. Фанчулло доказал мне решительно, неопровержимо, что хмель Искусства, вернее всякого другого набрасывает покров на ужасы бездны; что гений может играть комедию на краю могилы — с веселием, которое не дает ему видеть могилу: ибо он всем существом пребывает в раю, исключающем всякую мысль о смерти и разложении.

Все зрители, как ни были пресыщены и легкомысленны, тотчас поддались всемогущей власти художника. Никто уже не думал о смерти, о горе, о казнях. Каждый беззаботно отдался разнообразию наслаждений, которые представляет великое и живое искусство. Взрывы веселия и восторга, точно долгие и мощные раскаты грома, то и дело сотрясали своды здания. Сам Князь, в упоении, присоединил свои рукоплескания к рукоплесканиям двора.

Однако для проницательного взгляда его упоение было не лишено какой-то примеси. Чувствовал ли он, что побеждена его власть деспота? Чувствовал ли, что унижено его искусство устрашать сердца и леденить умы? Показалось ли ему, что у него отнимают надежды и смеются над его ожиданиями? Такие предположения, не вполне доказанные, но и не вовсе недоказуемые, проносились в моем уме, когда я всматривался Принцу в лицо, на котором новая бледность все время ложилась на бледность, ему свойственную, как снег ложится на снег. Губы его сжимались все теснее, глаза сверкали внутренним огнем, похожим на огонь ревности или злопамятства, даже когда он, всем напоказ, рукоплескал талантам своего друга, странного шута, шутившего так хорошо со смертью. Вдруг я увидел, как Его Высочество наклонился к маленькому пажу, сидевшему сзади, и что-то сказал ему на ухо. Проказливая мордочка хорошенького ребенка озарилась улыбкой; потом он проворно вышел из княжеской ложи, как бы для того, чтобы исполнить спешное поручение.

Через несколько минут острый, пронзительный свист перебил Фанчулло в один из лучших его моментов, надорвав разом и уши и сердца. А из того угла залы, откуда раздался этот неожиданный знак неодобрения, стараясь задушить смех, выбежал в коридор ребенок.

Фанчулло, потрясенный, разбуженный посреди своих видений, сначала закрыл глаза, потом почти тотчас же раскрыл их, они были непомерно расширены; потом он открыл рот, как бы судорожно переводя дыхание, шатнулся немного вперед, немного назад — и мертвым пал на подмостки.

Действительно ли тот свист, быстрый, как меч, взял себе то, что предназначалось для палача? Предвидел ли сам Принц убийственное действие своей шутки? Позволительно в этом сомневаться. Пожалел ли он о своем милом и неподражаемом Фанчулло? Было бы приятно и пристойно так думать.

Осужденные дворяне в последний раз получили удовольствие видеть комедию. Они умерли в ту же ночь.

С той поры многие мимы, справедливо ценимые в разных странах, приезжали играть при дворе Принца; но ни один из них не сумел ни напомнить чудесный талант Фанчулло, ни снискать равное благоволение.