При советской власти именитым творческим людям разрешили построить дачный кооператив. Постановили строить четырехэтажный дом на восемьдесят одинаковых квартир. Место для дома выбирал Иннокентий Михайлович Смоктуновский, и поскольку он любил поляны, то выбрал для строительства этого дома чистое место, где небольшая речка впадает в Икшинское водохранилище. Место прекрасное! Смоктуновский, по всей вероятности, любил простор. Его квартира в нашем доме была на четвертом этаже, и он со своего балкона, как капитан с палубы большого корабля, обозревал дали неоглядные. По водохранилищу плыли разнообразные средства передвижения: пароходы, катера и лодки. Причем я потом заметила, что двухпалубные пароходы имели названия “Есенин”, “Блок” или “Ахматова”; трехпалубные – “Толстой”, “Горький”, четырехпалубные – например, “XIV партконференция”. У нас были или бинокли, или подзорные трубы, и потом к ним мы так привыкли, что уже на глаз определяли имя проходящего парохода. А когда после перестройки всё было переименовано, проходит какая-нибудь бывшая “XIV партконференция”, я достаю бинокль и вижу новое название – LENIN.

А про любовь к полянам мне потом Смоктуновский говорил: “У каждого человека есть поляна детства. Огромная, красивая. Она дает ощущение общности, на ней ведь невозможно затеряться. Человек – маленький, а на поляне он сам по себе, он ощущает себя и в то же время не одинок. У нас под Красноярском, где я жил в детстве, была такая поляна, загадочная, с голосами неведомых птиц, с извилистой речкой, по вечерам там кричали лягушки. С одной стороны – огромная гора, на которой было кладбище, с другой стороны – такая же гора, где стоял белоснежный храм. И если есть истоки, корни духовности, они у меня там— на моей детской поляне…” Вот поэтому Иннокентий Михайлович и выбрал для нашего дома такую поляну. Горы и храма не было, но были с одной стороны лес, а с другой – огромное колхозное поле. Дом долго строили, и наконец в него перебрались все! Николай Крючков, Рязанов, Кулиш, Таривердиев, Чурикова с Панфиловым, Лиознова и т. д. – художники, композиторы, критики и актеры. Из окна видишь перед собой только поле и за ним голубую гладь водохранилища, а на другом берегу – лес и затерянную в деревьях какую-то деревеньку. Просто хрестоматия! Картинка из букваря. На первом же совместном собрании постановили: по полю не ходить, ничего не копать и не нарушать этот первозданный вид. У меня была квартира на первом этаже, что особенно приближало к земле. Когда сидишь на балконе, кажется, что ты одна на своей даче. Как-то ночью мой любимый кот Вася перепрыгнул через перила и скрылся во мгле. Я вышла в лоджию и стала тихо звать: “Вася, Васенька!” И вдруг с соседнего балкона слышу: “Алла, я здесь!” Это оказался мой сосед Василий Васильевич Катанян – с ним и его женой Инной Юльевной Гене мы подружились. Собственно, мы все знали друг друга, но, чтобы не нарушать уединения, можно, по общей договоренности, если не встречаться глазами, даже не здороваться или просто улыбнуться друг другу

Через какое-то время в центре нашего поля Иннокентий Михайлович Смоктуновский начал что-то копать. Люди в доме интеллигентные – молча стали наблюдать, что же там вырастет. А в то лето всё поле цвело ромашками, и, конечно, вторгаться в белое пространство было жалко. К середине лета в центре ромашкового царства стало что-то быстро расти и подниматься. Какая-то палка, которая наконец распускается большим желтым подсолнухом. Огромным. Он несколько нарушал горизонтальный ландшафт нашего пространства, и, когда мы сидели на балконе и любовались прекрасными летними закатами, мой приятель, художник Дима Шушкалов, всегда заслонял этот подсолнух рукой. А Нея Марковна Зоркая – кинокритик с мировым именем, которая тоже жила в этом доме, недовольно ворчала: “Это всё ваши актерские замашки, Алла Сергеевна, обязательно у всех на виду, в центре поля… ” На очередном кооперативном собрании разразился скандал – люди все творческие, эмоциональные, кричали, что не хотят видеть эту железнодорожную клумбу имени Смоктуновского. А Эмиль Брагинский, немного картавя, добавлял, что он хочет видеть “дикую природу”. И снова постановили: по полю не ходить, ничего не сажать, не портить хрестоматийную красоту пейзажа. На следующее утро Иннокентий Михайлович, как ни в чем не бывало, спокойно окучивал свою клумбу в форме буквы S, а я со своего первого этажа подавала ему воду для поливки, за что в награду получала то горшочек необыкновенных голубых цветов, то корзинку со стручками зеленого горошка, который очень люблю, или лозу дикого винограда. А Дима Шушкалов стал писать картину: на фоне ромашкового поля стоит Иннокентий Михайлович с глазами врубелевского Пана, в своих неизменных летних шортах, в выцветшей от солнца майке, с перекинутым через плечо полотенцем после купания, а рядом с ним огромный подсолнух. На каких-то съемках я пересказываю эту картину Смоктуновскому.

– Алла, дорогая, какой стыд! Что же вы мне раньше не сказали, что художник заслонил рукой мой подсолнух. Я бы его с корнем вырвал!

– Ну что вы, это было так прекрасно и символично: на однообразном фоне ромашкового поля нашей актерской братии вырастает подсолнух – та же ромашка, но большая и иначе окрашенная, как и вы, дорогой Иннокентий Михайлович!

У него светлеют глаза, и уже совсем по-детски:

– Как вы сказали? На однообразном фоне?.. Один… Какой прекрасный образ! Какой точный и прекрасный образ! В следующем году я там посажу два подсолнуха – будем вместе раздражать!

На следующее лето ромашек на поле не было, всё заполонил красный клевер. Так природа нас удивляла. Смоктуновский продолжал ухаживать за своим наделом, и я со страхом ждала этого диссонанса – на красном фоне два желтых подсолнуха. Ужас!

Но посередине ухоженной клумбы Смоктуновского расцвел один большой красный мак. Один. Еще через год всё поле было белесое в каких-то неизвестных мне мелких полевых цветочках, а посередине клумбы возвышалась большая прекрасная белая лилия.

Семена Иннокентий Михайлович привозил из дальних стран, поэтому на его клумбах и его балконе всегда цвело что-нибудь удивительное. Иннокентий Михайлович нас всех этим заразил, и мы стали потихоньку на другой стороне дома копать маленькие грядки – кто с цветами, кто с помидорами. На одной даже выросли артишоки. Мою грядку мне помогал копать сам Смоктуновский, и хотя поделился своими семенами, ничего путного у меня не выросло.

Очень любовно ухаживала за своим маленьким огородом Зара Агасьевна Долуханова. Как-то мы возвращались с Неей Зоркой из леса с грибами и в дверях встретили Зару, только что вернувшуюся из Парижа. Как всегда, ухоженную, с прекрасным макияжем и наклеенными ресницами. Нея сразу же на нее налетела: “Ну как там Париж? Какие новые оперы в Опера Бастилии?” – “Ужасно, ужасно, Неечка, катастрофа! Все мои кабачки померзли!”

Мы с Неей любили всем присваивать новые имена: бледную поганку, например, мы называли только “аманита вероза”; три дерева на краю нашего поля – “три сестры”, потому что одно было большое, пышное – это, конечно, “Ольга”, рядом тонкое молодое деревце – “Ирина”, а чуть поодаль пышная хвоя – “Маша”; или тропинку вдоль нашей речки мы прозвали “Камбоджей”, потому что там было всегда сыро, а соседний молодой лесок мы называли “Гертрудой” (герой труда), потому что там всегда были грибы. И конечно, нашего дорогого Иннокентия Михайловича мы между собой называли Турнесолем, что, как известно, на французском значит “подсолнух”. Сейчас в доме живут другие люди, клумба Смоктуновского не сохранилась, хотя его дочь Маша старается каждую весну ее оживить. А всё поле в высокой траве со случайными полевыми цветами. Через поле вытоптана тропинка от дома до речки, чтобы ближе идти купаться. Грядки разрослись, у некоторых даже вырастают парниковые огурцы. Но как мне жалко, подъезжая к дому, не видеть на берегу нашего знаменитого рыбака Николая Афанасьевича

Крючкова в неизменном черном пиджаке с золотой звездой на лацкане, возвращающегося из леса с прогулки с только что вырезанной большой красивой палкой Владимира Этуша (он переехал в отдельную дачу). Что нельзя уже посмотреть какое-нибудь классное заграничное кино у Васи Катаняна, не встретить идущую по берегу Инну Чурикову с прижатым к груди очередным сценарием (они с Панфиловым тоже перебрались в отдельный дом). Не увидеть Таривердиева, ловящего ветер парусом серфинга, и уже невозможно зайти под Новый год к Швейцерам, где всегда тебя вкусно накормят.

Мы шныряем между миров, как мыши. Прострачиваем пространство. Сшиваем время, чтобы не развалилось. Город у нас такой: границы и переходы – частой сетью, поверх карты. Русская Казань – и татарская. Каменная – и деревянная. А тут – немецкая. Городская и деревенская. Речная и нагорная. Советская… Граница – никогда не пропасть, не забор, не занавес. Всегда – шов, стык, мосток. Так и живем: туда-сюда, прыг-скок, стежок за стежком.

Фехтованием я занимаюсь в кирхе Святой Екатерины. Пирожками перекусываю во Введенской церкви, их там отменно жарят. В мечеть Нурулла, что у Сенного базара, забегаю по дороге в институт и учу немецкий; в начале девяностых мечети пахнут свежим ремонтом и стоят пустые, можно уютно устроиться где-нибудь поближе к михрабу и зубрить: gehen – ging – gegangen…

А в некоторых местах границы наслаиваются, пространство сгущается – как здесь, у входа в городской парк (имени, конечно, Максима Горького), где мы и стоим с Тимуром.

– Кандалы им сбивали прямо здесь! – кричит он. – Сюда шли – звенели цепями, от самого Петербурга – со всей России каторжане! А отсюда, с Сибирской заставы, – тихо шагали, шепотом. Это была— граница! Не только городская окраина, а и всей страны – край! Отсюда не убежишь! А куда?! Всё, амба! Добро пожаловать в Сибирь!

Нам – по шестнадцать. Вообще-то мы шли в парк целоваться. Звякает трамвай, делает вокруг нас медленный круг и уезжает обратно по маршруту – вдоль Сибирского тракта, на восток.

От Казани до Уральского хребта – восемьсот кэмэ, ровно как и до Москвы. В детстве это казалось очень странным: я всегда чувствовала почти осязаемую близость Сибири и бесконечную удаленность столицы. Сибирь – это названия с родным, похожим на тюркское звучанием: Енисей, Байкал, Сургут, Курган; бабушка, шестнадцать лет прожившая на Ангаре в кулацкой ссылке; та же буреломная тайга, что вблизи Казани, в Марийском крае. А Москва? Всего лишь пахнущий типографской краской Кремль в букваре да черно-белые картинки в телевизоре. Сибирь – вещное, свое; Москва – абстрактное, чужое. По моему внутреннему ощущению, Сибирь должна была начинаться где-то рядом, возможно, как раз у Парка Горького. Ну или парой трамвайных остановок дальше, вниз по тракту.

То, что “великий кандальный” шел через город, никого не смущало: привыкли – полтора миллиона мимо протопало: тут тебе и Радищев, и декабристы, и Герцен, и Достоевский с Плещеевым, и Чернышевский, и матросы с “Потемкина”. А ты не балуй— не преступай!.. Иностранцы были более чувствительны – впечатленный трагическими картинами Сибирской заставы немецкий писатель и путешественник Иоганн Шницлер написал о ней словами Данте: “Мы видели тот предел пути, у которого воображение ставит надпись: «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»”.

Представляю: сбивает усталый кузнец колодки с разодранных в кровь ног очередного каторжанина, уныло лязгает железо – ляц! ляц! – а из-за ограды парка несется смех девичий, оркестр наяривает – тубы, трубы, тромбоны… В девятнадцатом веке он звался не парк – сад. И имя носил не чета советскому, на дореволюционных картах так и обозначен: “Сад Русская Швейцария”.

Могучие, крытые пышной зеленью холмы, причудливые овраги, крутой изгиб реки сквозь еловые ветви блестит – и правда, чем не милая русской душе альпийская заграница? В “Семейных хрониках и воспоминаниях” Аксаков описывает, как гимназистами они ловили в этой дикой местности бабочек и заодно окрестили ее Швейцарией. Название прижилось. И вот уже губернатор Шипов выбирает холмы местом своей летней резиденции, за ним подтягивается казанский бомонд, дорожки-беседки, столики-скамейки, благородные гипсовые статуи, ресторации-кондитерские, кабаки-трактиры, шалманы-балаганы, механический театр, эстрада с шансонетками, цирк шапито с гуттаперчевыми акробатами, тараканьи бега и широко рекламируемые почтенной публике собачьи концерты! Как говорится, хоть и Швейцария, а всё ж – наша, рассейская!

Следом поспевает немецкая профессура (а ее в городе со времен основания Казанского университета было немало) – заселяет еще пару холмов. Раньше они назывались по-простому – Скотскими, а теперь – Швейцарией Немецкой. В этой части сада, в отличие от русской, всё чинно и очень респектабельно. Можно расслышать, как журчат меж аккуратных дачных домиков облагороженные заботливой германской рукой ручьи. Das ist aber schön[1].

Так и живут они рядом – два разных мира с общей границей, одной оградой и одним названием на двоих. Там, за пределами сада, пусть остаются грязь немощеных улиц, туберкулезная сырость татарских слобод, заболоченные и полные нечистот городские озера, нищие, калики, клопы, комары, каторжане с их колодками и кандалами… Здесь ничего этого нет. Здесь – только радость, жизнь, вечный праздник. Здесь – Швейцария. Белые кружевные заборы неприступны и нерушимы, как государственная граница. Так кажется тем, кто внутри.

Здесь в тридцать третьем году позапрошлого века любуется липами титулярный советник, камер-юнкер Двора императорского величества Александр Пушкин – испросил отпуск и приехал в Казань собирать материалы для “Истории пугачевского бунта”. Разлапистые липы в саду помнят самого Пугачева – как раз в этих местах стояла полвека назад перед штурмом Казани армия неудавшегося “императора-освободителя всея Руси”. Город он возьмет и разорит, а через пару месяцев у стен Казанского кремля предъявят его портрет – пойманного, с тусклыми глазами, в цепях, – и сожгут.

Здесь гуляет тенистыми аллеями пятнадцатилетняя Вера Фигнер, будущая российская террористка и революционерка, а пока – воспитанница Родионовского института благородных девиц, что на западной границе сада. Скоро из казанской она отправится в Швейцарию настоящую, заразится там идеями народничества; затем последуют покушения на Александра II, его убийство, аресты и ссылки – до семнадцатого года, всенародная слава и персональная пожизненная пенсия – после. Удивительно, но до конца жизни она так и не приняла Революцию, строчила Советскому правительству письма с просьбой прекратить репрессии, а то лишь терпеливо прятало ее обращения в архив и увеличивало пенсию, увеличивало…

Здесь подрабатывает пением на театральных подмостках юный и еще очень бедный Шаляпин. Бродит в редкие свободные часы еще более юный и еще более бедный Алеша Пешков – вот уж кто не мог предположить, что через пару десятков лет сад назовут его именем! Кстати, стрелял в себя он тоже неподалеку, у подножия швейцарских гор, в Подлужной слободе…

Мы с Тимуром бредем по бесконечной центральной аллее. Тени великих – следом. Ощущать их присутствие странно и весело. Каково им здесь— между плакатов “Миру— мир!”, крытых серебрянкой фигурок пионеров с горнами и стадионом “Трудовые резервы”?

Советским парком Русская Швейцария стала в тридцать шестом, когда было принято решение о ее переименовании, – со всей причитающейся атрибутикой, строго по списку: колесо обозрения, карусели-лошадки, девушка с веслом, кафе-мороженое, эстрада-ракушка (кстати, с превосходной акустикой), наглядные средства идеологической агитации. После войны к стандартному перечню добавился деревянный кинотеатр; строили его пленные немцы. Своих немцев в городе к тому времени осталось мало. Имя “Немецкая Швейцария” по известным причинам исчезло с карт, а территория ее пришла в запустение.

И это было правильно, даже необходимо. На южной границе бывшего сада располагался объект, который к тому времени приобрел очень важное для страны значение. Заросшие бурьяном просторы исчезнувшей Немецкой Швейцарии составляли ему гораздо более подходящее окружение: полоса отчуждения словно многократно расширяла границы объекта, мрачного каменного городка в кольце неприступных стен. Назывался он – психиатрическая лечебница.

Клиника для душевнобольных во имя Всех Скорбящих была открыта в Казани в середине позапрошлого века. С самого начала определяли сюда контингент, невоздержанный в помыслах, не чуявший берегов, бунтарский: революционеров и народовольцев. Лечили принудительно: смирительные рубашки, электросудороги, старая надежная “укрутка” влажной парусиной. Это уж как повезет: кому в “доме скорби” спеленатым лежать, в окошко под потолком выть, а кому – под этими же окошками по “дороге скорби” на восток шагать, по этапам (лечебница лежала аккурат между Немецкой Швейцарией и Сибирским трактом).

В тридцать девятом по указанию Берии один из корпусов был передан в прямое распоряжение НКВД, и стала клиника называться без обиняков: тюремная психиатрическая больница. Принимала по-прежнему всё больше политических: Андрей Туполев, Лев Галлер, Порфирий Иванов, Валерия Новодворская, Наталья Горбаневская…

Редкие отдыхающие добредали из парка культуры и отдыха до пределов этого каменного городка. Незачем: не было здесь ни культуры, ни отдыха, одни лишь пустынные холмы, к которым постепенно возвращалось старое название – Скотские. Уныло.

А в самом парке было весело: аттракционы, картинг, мороженое (молочное – десять копеек, сливочное – пятнадцать, пломбир – двадцать). Концерты на открытой эстраде по выходным – летом. Прокат лыж – зимой.

В этом парке и прошло мое счастливое советское детство. Мы, жившие неподалеку дети, бежали сюда в любой свободный час. Мы здесь были – хозяева. Мы были – парковые. Мы не признавали границ и торных троп – прокладывали по холмам свои пути, вдоль и поперек мощеных дорожек, просачивались во все щели и дырки в заборах, проникали всюду. Это была территория, свободная от родителей, учителей и пионерских вожатых. Территория самой свободы.

На пугачевских липах мы сооружали тайные убежища. На прогалинах бывшей Немецкой Швейцарии жгли костры. В еловых дуплах устраивали почтовые ящики. Пели, сидя на деревьях. Лазали по оврагам, собирая всякий хлам, – искали становища первобытного человека (Поволжье богато на археологические сокровища, одних только мамонтов найдено целое стадо; и где-то здесь, на этих холмах, еще до революции обнаружили остатки поселения волосовцев – далеких предков финно-язычных народов…).

Мы любили этот парк настоящей взрослой любовью – со всеми его несуразностями и некрасивостями. И даже жутковатую парковую скульптуру любили – уродливые фигуры позднего советского периода: дебелый Иван-дурак с могучими ногами-тумбами в перетяжках лаптей; щуплый Конек-Горбунок, похожий на карликовую собачку со стрижкой каре; доктор Айболит с окладистой бородой, в кругляше медицинской шапочки, неумолимо сцепивший сильные хирургические объятья на шее беззащитного животного кошачьей породы (метко прозванный в народе: Карл Маркс, отрывающий голову тигру).

Не пугала нас и старая замшелая ограда, в которой гостеприимно зияли многочисленные дыры; задумавшись, можно было незаметно для самого себя оказаться внутри Арского кладбища. Это казалось нам естественным: тишина могил рядом с шумным весельем парковой жизни. Граница – размыта, неопределенна: шагая по узким кладбищенским тропкам, ты еще слышишь чей-то визг с чертова колеса, сладкоголосье народных певиц из репродукторов…

Основано кладбище было согласно указу Екатерины Второй. Когда русские солдаты вместе с победой привезли с турецкого фронта смертельные палочки Yersinia pestis, в России вспыхнула эпидемия чумы, а следом и чумной бунт. Для подавления обеих зараз царица-матушка с немецкой мудростью приказала отделить живых от мертвых – вынести все кладбища за пределы городов. Сюда, на пустынное тогда еще Арское поле, и было решено отправлять усопших.

Вот оно, царство идеи равенства – все лежат рядом, плечом к плечу: православные, старообрядцы, лютеране, католики и иудеи; начиная с советского времени – и татары.

Композитор Жиганов. Математик Чеботарев и химик Арбузов. Василий Джугашвили, сын. Бренинги. Лобачевский – не понятый современниками автор “воображаемой геометрии”, первооткрыватель пространства постоянной кривизны, где начерченная твердым карандашом разделяющая линия теряет смысл, потому что разъединенные части пространства в конечном итоге всё равно соприкоснутся…

Гулять между заросших могил не страшно: советские дети твердо знают, что привидений не существует. Для нас Арское кладбище – просто часть парка, один из множества составляющих его мирков.

А в конце восьмидесятых парк стал ветшать. Выцвели галстуки улыбчивых пионеров на плакатах, морщинами трещин покрылись статуи, высохли фонтаны, остановилась навеки канатная дорога: гирлянда красных и синих кабинок в рыжих пятнах ржавчины теперь торжественно и недвижимо висела над холмами, над суетящимися внизу людьми и собаками, спешащими машинами и велосипедами и только в самые сильные ветры нехотя, со скрипом, покачивалась…

В этом медленном и достойном угасании была своя красота. Девяностые сыпанули перца в сонный пейзаж, привнесли нотку веселого безумия, оттенок сюрреализма.

Собаки-фламинго – встретим ли мы их сегодня с Тимуром? В парке обитает внушительная стая бездомных псов, разного калибра и экстерьера. Объединяет их одно: каждую зиму их белая шерсть приобретает интенсивный розовый оттенок. Вероятно, красят местные бомжи. Никто не знает зачем. Но когда розовая стая, взметая снег, стремительно летит по сугробам, у лыжников перехватывает дыхание. К лету дерзкий окрас бледнеет, к осени сходит на нет, чтобы к первому снегу опять вспыхнуть зарей.

И покажется ли сегодня Женщина, которая поет? Она всегда возникает внезапно. Вернее, сначала появляется голос – сопрано, мощное и выразительное, накатывает из-за поворота, заливает округу, легко заглушает несущиеся из столбовых репродукторов хилые песенки. Следом выплывает хозяйка – маленькая, в замызганной кофте или бесформенном пуховике в зависимости от времени года, в лохматом нимбе неизменно распущенных волос. Глаза ее горят вдохновением, яростным и чистым; ноги легко шагают – по траве, по грязи, по сугробам – возможно, даже не оставляя следов. Она поет – всегда. Из ее уст мы впервые слышим самые известные арии: Чио-Чио-Сан, Кармен, Джульетта, фаустовская Маргарита, Наташа Ростова, Шамаханская царица. Для нас она – неотъемлемая часть паркового ландшафта, такая же, как обшарпанные скамейки с гнутыми спинками или фонтанчики с питьевой водой. Нам кажется, что это в порядке вещей: утолять жажду – водой, усталость ног – кратким отдыхом, а грусть – прекрасными мелодиями.

Мне всегда было любопытно: блуждая по парку, забредает ли она за кладбищенскую ограду? Или поет только нам, живым? А еще: откуда она приходит – из обычной квартиры или всё же оттуда, из печального каменного замка психиатрической лечебницы? Просачивается сквозь глухую стену, выскальзывает за охраняемую территорию, чтобы на воле напеться всласть?..

Тимур садится на скамейку, вытягивает ноги.

– В конце концов, – вздыхает устало, – сколько можно гулять? Мы будем сегодня целоваться?..

Он был мне домом – тот зеленый сад, уютно расположенный между кандальным трактом, лечебницей для умалишенных и кладбищем. Сегодня того сада нет. Здесь течет автомагистраль, широкая и гладкая, как Волга, с огромным причудливым бантом дорожной развязки – как раз в том месте, где каторжанам когда-то сбивали с ног кандалы. Бетон и асфальт затопили пространство, легли поверх паутины границ между мирами и временами, поверх наших кривых тропок, стёжек и строчек на снегу. И остались от сада осколки, обломки по краям дороги. Зато автомобилистам теперь не нужно петлять и выкруживать, пробираясь по запутанным старым улочкам; пять минут – и ты уже на другом берегу реки, в другом районе города. Удобно.

Я давно перебралась в Москву – удивительно, она оказалась и на самом деле всего в восьмистах кэмэ от дома, не так уж и далеко, – но в Казань приезжаю, много брожу по городу. Заходила недавно во Введенскую церковь (теперь это музей, пирожки там давно не жарят) и в кирху Святой Екатерины (теперь это снова кирха: bei Gott ist alles möglich[2]). В мечеть Нурулла, что у Сенного базара, меня не пустили – теперь женщинам туда вход воспрещен. А в маленький городской парк, уцелевший кусочек бывшей Русской Швейцарии, не заглядываю вовсе. Хотя, говорят, там неплохо: аттракционы, роллеры, сахарная вата. По слухам, даже водятся белки.

– Квадратный сантиметр жилья на Манхэттене, – задумчиво сказал мне Виталий Комар, – стоит больше, чем такая же площадь на моей картине.

Я хотел из вежливости возразить художнику, но не мог, ибо спорить не приходится. Бешеные цены только распаляют вожделение. Жители нашего города одержимы порнографией недвижимости. Взрослые, казалось бы, люди прилипают к витринам риелторских контор и горячо спорят о том, как расставят мебель в квартирах, где им никогда не жить.

– Сюда, – говорит она, рассматривая план просторного чулана без кухни, но в Аптауне, – влезет диванчик для мамы.

– Возможно, – соглашается он, – лучше бы ей отдельную комнату, причем в Буффало.

Сам я не мелочусь, ибо давно присмотрел десятикомнатную квартиру в старинном, помнящем обоих Рузвельтов доме возле Музея естественной истории, где старший из двух президентов изображен в штатском, но на коне.

– Три камина, – читает жена объявление вслух, – вид на Централ-парк и двусветная зала для танцев.

– И просторная, – подхватываю я, – слышишь, просторная библиотека.

– К тому же не так дорого, – приценивается жена, – восемнадцать миллионов.

– Пятьсот лет откладывать, – прикинул я на глазок.

А что делать, если Манхэттен – остров, причем, если судить по ценам, сокровищ? Он расположен чудовищно неудобно. Как Венеция, но там хоть машины запрещены, а тут их – миллион, и все стоят в пробках. И всё же во всей известной нам части Вселенной нет адреса желаннее.

– Будущее, – скажут вам, – здесь начинается раньше, прошлое никогда не исчезает, настоящее растягивается в гармошку, и за углом каждого сторожит чудо.

В общем, это правда, и я даже знаю, как оно, чудо, называется: Централ-парк. Ни в одном городе (если не считать самого зеленого – Вашингтона, который забыли достроить) нет такой огромной дыры в городском пейзаже. Аккуратный, вырезанный по линейке парк в сорок три гектара растягивается на полсотни кварталов. Начинаясь у статуи меланхолического Колумба на 59-й улице, он тянется до входа в Гарлем на iio-й. Но пронизывая город, Центральный парк к нему не относится, ибо живет в согласии лишь с собственными эстетическими законами и философскими теориями.

Первая достопримечательность, которую я узнал, перебравшись в Америку, не была статуей Свободы. Повернувшись к океану, она смотрит в лицо тем, кто ждал ее на палубе, а я прилетел на самолете. Эмпайр-стейт-билдинг я тоже не сразу признал, еще не умея отличать его фундаментальный силуэт от других небоскребов. Зато я сразу опознал доходный дом в хвастливом стиле купеческого барокко. Он стоял на краю Центрального парка и назывался “Дакота”.

– В восьмидесятые годы девятнадцатого века, когда его построили, – говорят историки, – этот северо-западный угол города казался таким же удаленным от центра цивилизации в Даун-тауне, как расположенная тоже на северо-западе неосвоенная территория Дакоты.

Дело в том, что незадолго до отъезда я прочел роман “Меж двух времен”. Его автор, Джек Финней, придумал лучшую машину времени во всей мировой фантастике.

– Стоит окружить себя вещами прошлого, – утверждал он, – как мы перенесемся в прежнее время.

В романе антикварный ход в XIX столетие вел через эту самую “Дакоту”. Роскошный осколок “позолоченного века”, она и тогда, и сейчас является дворцом буржуазной роскоши. Метровой толщины стены, изысканная кладка серого кирпича, стройные башенки над окнами, благородная патина бронзовой крыши. Отсюда герой книги, художник из современного Нью-Йорка, перебирается в прошлое, где чуть не выдает себя в одном примечательном эпизоде. Он рисует приглянувшуюся ему девушку. Однако никто не узнает в искусном портрете модель. И понятно почему. Люди того времени, еще не видавшие Пикассо и Матисса, не умели увидеть лицо, набросанное несколькими небрежными мазками.

Так или иначе, “Дакота” стала моим первым другом в Нью-Йорке, и я часто навещал её в одинокие дни. Но никогда я не приезжал сюда так рано, как 9 декабря 1980 года. Как все помнят, накануне вечером у ворот “Дакоты” убили Джона Леннона, который жил там вместе с Йоко Оно. Утром у меня хватило ума придти на 72-ю до рассвета, чтобы попрощаться с ним. Траур захлестнул окрестности и выплеснулся в парк. Никто никого не собирал, никто ни о чем не договаривался, но всех выгнали из дома любовь и горе. Тысячи свечей рассеивали утреннюю мглу. Многие плакали и не знали, что делать или сказать. Но потом один нашелся и запел. Толпа подхватила и не остановилась, пока не исполнила весь репертуар. Путая слова, перевирая мотив, но с нарастающим азартом я присоединился к хору, впервые почувствовав себя своим в Америке.

Прах Леннона рассыпали в Централ-парке, напротив его дома. Пять лет спустя это место стало мемориалом Strawberry Fields. В 2001 году я опять пришел сюда, чтобы проводить Джоржа Харрисона.

Как-то Пола Маккартни спросили, смогут ли вновь объединиться “Битлз”.

– Нет, – ответил он, – пока Джон мертв.

Про Харрисона можно сказать то же самое. При жизни он держался в тени и считался “тихим битлом”, после смерти стал, возможно, любимым. Самый “восточный” из четверки, он завещал растворить свой прах в Ганге. Его семья попросила отметить кончину медитацией. Для этого напротив “Дакоты”, на “Земляничных полях”, окончательно ставших посольством “Битлз” в Центральном парке, вновь собрались поклонники. Прошло 20 лет, но меньше их не стало. Выбывших заменила молодежь. И когда после ритуального молчания запели “Моя гитара плачет”, все знали слова.

Если начать прогулку с южного входа, то вскоре вы попадете на аллею памятников. Открывает ее щуплый Шекспир. За ним в один ряд стоят решительный Колумб, романтический Роберт Бернс, корпулентный Вальтер Скотт, бурный, как “Аппассионата”, Бетховен. Парад гениев завершает древний мыслитель, задрапированный во что-то античное. Если бы не подпись, никто бы не узнал в нем изобретателя телеграфа Морзе. И опирается он не на колонну, а на телеграфный ключ. Есть в этом симпатичная, чисто нью-йоркская черта. Сразу видно, что в XIX веке телеграф казался не менее романтичным, чем вся шотландская поэзия. Нью-Йорку, пожалуй, больше подходит не грандиозное величие многометровой статуи Свободы, которая служит эпиграфом ко всей Америке, а сдержанные, хоть и лирические эмоции по более скромному поводу, вроде открытия проволочной связи. Не зря же Нью-Йорк опоэтизировал свой знаменитый Бруклинский мост. В каком еще городе про мост слагаются песни, стихи, даже оперы?

Чем дальше мы заходим в парк, тем глубже погружаемся в прошлое. На смену памятникам духа появляются валуны, оставленные ледниками. И тут же чуть ли не соперничающая с ними в возрасте самая древняя достопримечательность Нью-Йорка. Это египетский обелиск “Игла Клеопатры”. За три с половиной тысячи лет он постарел меньше, чем за последние пятьдесят. Но теперь его очистили от городской копоти, и он стоит как новенький.

Подходя к нему, я от нетерпения всегда прибавляю шаг, хоть и понимаю, что, прожив 35 столетий, обелиск меня подождет. В последний раз, пялясь на любимый памятник, я не заметил хлипкого очкарика и чуть не сшиб его с ног.

– Идиот, – закричала жена, удержав меня за полу, – ты хочешь лишить нас Вуди Аллена!

В Централ-парке всегда можно было встретить и других знаменитостей. Чаще всего – Жаклин Кеннеди, которая любила гулять и бегать вокруг водохранилища. Теперь эта кольцевая дорожка носит ее имя. Еще одной первой леди, бывшей жене бывшего президента Саркози, настолько понравился наш парк, что она обменяла на него Париж и мужа. Но больше всего Центральный парк ценил художник Бахчанян.

– Это мой летний дворец, – говорил мне Вагрич, называя Зимним дворцом Метрополитен-музей. Живя рядом с обоими, он пользовался ими по назначению. Музей был складом прекрасного, парк – собранием друзей. Вагрич знал каждую тропинку наизусть, каждое дерево – в лицо, каждую тварь – на вид и вкус.

В искусстве Бахчанян предпочитал минимальный сдвиг, отделяющий пафос от пародии. Наиболее знаменитый пример – ленинская кепка. Надвинув ее вождю на глаза, художник превратил Ильича в урку. Тот же минимализм Вагрич исповедовал в рыбалке. Не признавая удочки, он всегда таскал в кармане леску с крючком и забрасывал снасть, где придется, но всегда с успехом. Чаще всего в то самое искусственное озеро, которое обвивает тропа Жаклин Кеннеди и охраняет многометровая проволочная ограда. Когда-то этой водой поили город, теперь ею пользуются чайки, лягушки, рыбы и, пока не умер, Бахчанян. Ловко перебрасывая крючок через забор, он таскал белых окуней, разжиревших без рыбаков. А еще Вагрич собирал в парке грибы, летом – ягоды на варенье. Забираясь в заросли шекспировского холма, где высажены все упомянутые бардом растения, Бахчанян сочинял свои абсурдные и очень смешные тексты.

Как-то Бахчанян привел меня к пруду возле игрушечного замка Бельведер и поведал о случившейся здесь трагедии.

– Умники из дирекции парка, – рассказывал он, решили украсить водоем золотыми рыбками. Нарядно и выгодно, решили они, потому что живут эти симпатичные твари до тридцати лет, один раз запустил – и любуйся годами.

И действительно, рыбки с наслаждением плескались, навевая, как считают одомашнившие их китайцы, беззаботные думы. Старожилы радовались, туристы – тем более. Но еще больше милые рыбки понравились местным кусачим (это порода, а не темперамент) черепахам, которые к утру съели всех.

– В живых никого не осталось, – подытожил Вагрич, – как у того же Шекспира.

Судьба другой фауны складывается более счастливым образом. В Нью-Йорке живут триста видов диких животных. В аэропорту Кеннеди полно зайцев. Совы вьют гнезда на крышах. Часто в город забегают по делам койоты. Кое-где есть косули. Бывают лисы. В метро живут крысы, в канализации, как утверждает всем известная городская легенда, обитает аллигатор, в Централ-парке – все остальные, в том числе белые медведи. В старинном зверинце они живут в ледяном вольере. В летние будни, когда город плавится от жары, к ним во время ланча стекаются клерки в пропотевших пиджаках. Жуя бутерброды, они с завистью глядят, как счастливые мишки плавают в холодном бассейне с прозрачной стеной.

На воле звери живут тоже хорошо, даже слишком. Еноты, например, стали любимцами окрестных ресторанов. Официанты повадились их кормить роскошными объедками. Особенно понравились енотам спагетти al deute, приготовленные лучшими поварами города. Беда в том, что безобразно растолстев, как и вся Америка, еноты не могут залезать на дерево, где им положено жить, и власти строго запретили развращать животных.

Другая драма развернулась в мире пернатых. Ее герой – редкий краснохвостый ястреб по кличке Пэйл-Мэйл, случайно залетевший в Центральный парк и нашедший здесь подругу Лолу. Пара поселилась на верхнем карнизе дома, смотрящего в парк. Квартиры тут стоят по многу миллионов, но и с деньгами не всегда попасть. Никсона, скажем, не пустили, Барбару Стрейзанд – тоже. Домовой комитет решил, что знаменитости привлекут слишком много внимания. Птицы, однако, свили гнездо, никого не спрашивая. Вскоре соседи снизу возмутились, обнаружив, что птицы выбрасывают на их балконы остатки обеда – мех и кости съеденных белок. Гнездо сняли, но после громкого судебного процесса восстановили.

С тех пор птицы прославились не меньше Барбары Стрейзанд вместе с Никсоном. О них писали стихи, книги, песни и даже поставили фильм, который так и называется “Пэйл-Мэйл”. Как это обычно и бывает в Нью-Йорке со звездами, они привлекли внимание папарацци. Круглые сутки за гнездом вели наблюдения вооруженные фотопушками охотники за сплетнями. Каждая интимная деталь ястребиного обихода – от любви до птенцов – стала достоянием гласности. И когда Лола умерла, съев отравленную белку, весь город рыдал, пока Пэйл-Мэйл не нашел новую подругу.

Свой звездный час, растянувшийся на 16 февральских дней, Центральный парк пережил в 2005 году, когда за него взялся Христо. Тот самый нью-йоркский художник болгарского происхождения, который заворачивал рейхстаг, перекрывал занавесом горное ущелье и устанавливал зонты по обе стороны Тихого океана. На этот раз объектом его монументальной фантазии стал наш парк, вдоль дорожек которого шестьсот помощников художника установили семь с половиной тысяч ворот, украшенных оранжевым пластиком.

Нью-Йорк очень трудно удивить, но Христо это удалось. На читателей газет больше всего действуют цифры: двадцать один миллион долларов, пять тысяч тонн стали (по весу – одна треть Эйфелевой башни), сто тысяч квадратных метров оранжевого нейлона. Однако статистика скорее извращала впечатление, чем передавала его. Сам я в работе Христо не нашел ничего маниакального, скорее – тихий опыт эстетической утопии.

В эти снежные дни Централ-парк стал заповедником бесцельной красоты. Напоминающие японские тории оранжевые ворота превратили зимний, а значит, черно-белый пейзаж в цветное кино. Мягко следуя рельефу, взбираясь на пригорки и опускаясь в расселины, рукотворные достопримечательности не соревновались с природой, а отстраняли ее.

Я приходил в парк через день, потому что открытые всем стихиям “Ворота” Христо меняли жанр в зависимости от погоды. В штиль пятна оранжевой ткани врывались в ландшафт, как полотна Матисса. В солнечный день нейлон, словно витраж, ловил и преувеличивал свет. Ветер, раздувая завесы, лепил из них мобильные скульптуры, напоминающие то оранжевые волны, то песчаные дюны, то цветные сны. Их ведь тоже нельзя ни пересказать словами, ни рассмотреть в репродукциях. Даже лучшие панорамные фотографии не передают впечатления. Это всё равно что танцевать по переписке: теряется магия присутствия.

Хотя я гуляю по Централ-парку сорок лет, мне никогда не доводилось видеть его таким красивым. Чувствуя быстротечную значительность происходившего, нью-йоркцы проходили под воротами, приглушая голоса, как будто участвовали в храмовой процессии. В сущности, так оно и было: толпа зевак превратилась в колонны паломников.

– Когда меня спрашивали, – признался Христо, – зачем всё это нужно, я честно отвечал “ни за чем” и сравнивал свой проект с закатом, который еще никому не принес пользы.

Он, конечно, прав. Подлинное искусство тем и отличается от, скажем, политического, что не знает, зачем существует, и живет, как мы и природа: бесцельно, для себя.

В Европе парк – итог экспансии и эволюции. Разрастаясь, город захватывал, как Париж – Булонский лес, окрестную природу либо насаждал ее. Но в Америке парки иногда всего лишь меняли названия. Переклеивая этикетки, лес превращали в парк. Так произошло в Бронксе, где обнесли оградой первозданную рощу и включили ее в ботанический сад.

Даже на Манхэттене, на самой северной окраине острова, есть густо заросший холм, который остался таким, каким был до того, как сюда пришли белые люди, включая меня. Прожив рядом с ним ц лет, я наслаждался им, как дачник. Весной собирал ландыши, осенью – грибы, зимой (мясо на морозе!) жарил шашлыки, на которые приходили полюбоваться зайцы и бездомные.

Но Централ-парк – другое дело. Он уникален по замыслу. Когда его придумали, Новый Свет был еще не только новым, но и не прирученным. На диком Западе, начинавшемся, как до сих пор считают гордые жители Манхэттена, по ту сторону Гудзона, скакали мустанги, бродили бизоны, снимались скальпы и трудились ковбои. Первыми нью-йоркцы любовались в зоопарке, вторых ценили за копченые языки, третьи рассматривали в музеях, о четвертых читали в вестернах, которые были романами, пока не попали в кино.

В парниковых условиях тесного Манхэттена Центральный парк должен был стать Диким Западом для внутреннего употребления горожан. Он был искусственным, но настоящим заповедником девственной Америки. Как театр в театре, Централ-парк утрировал природу. Заключенная в каменную коробку, она расцвела раем, пренебрегающим ценой и пользой. Не как Диснейленд с его карикатурной географией, не как Национальные парки с их нетронутой красотой, не как романтические сады с их поэтическим произволом, а как макет Нового Света в натуральную величину. Строго вписанный в правильную фигуру, парк демонстрирует свое умышленное происхождение. Зато попавшая внутрь природа живет на свободе. В расчерченном по линейке Манхэттене Централ-парк дарует живительную передышку от геометрии.

Это противоречие создает неповторимый характер Нью-Йорка. Он легко обходится без главной, такой как Красная в Москве или Тяньаньмэнь в Пекине, площади. В Нью-Йорке ею служит большая поляна Центрального парка.

Однажды я видел, как она вместила море людей. Волнами вытекая из метро, они рассаживались на траве в ожидании гуру. На встречу с далай-ламой пришла пестрая толпа, в которую мне и довелось затесаться. Там были хиппи – еще длинноволосые, но уже с лысиной. Панки с ухоженными ирокезами. Ненакрашенные девицы в венках из одуванчиков. Но были там и солидные адвокаты в галстуках. И строгие, похожие на учительниц, дамы. И веселые монахи-францисканцы с тонзурами. И бритоголовые буддисты. И ортодоксальные евреи с завитыми пейсами. Нас берегли верховые полицейские. Их любовно

ухоженные кони позировали зевакам и сдержанно косились на сочную траву.

Добившись тишины, к микрофону вышел вождь голливудских буддистов Ричард Гир.

– Под цветущими вишнями нет посторонних, – процитировал он хайку в своем переводе и представил старика в круглых очках.

Далай-лама улыбнулся и сказал несколько слов, которые могли бы показаться банальными всем, кроме собравшихся.

– Мы все едины, когда нам хорошо.

Наутро (я специально проверял) на месте стотысячного сборища не осталось ни одной грязной бумажки. Будто поляну встряхнули, словно скатерть.

Фрагменты из книги “Пересчитывая цыплят ”

Перевод с английского Андрея Куприна

– Мне нужно сегодня уехать.

– Надолго?

– Не знаю.

– Только прошу тебя, будь осторожнее.

– Хочешь со мной?

– А куда ты?

– В Восточный Суссекс.

– Зачем?

– Мне нужно в Родмелл, в дом, где жила Вирджиния Вулф. Я была там впервые двадцать пять лет назад. Там теперь музей. Интересно посмотреть…

– Нет.

– Что – нет? Неинтересно?

– Нет. Не поеду. I think, it is aperfect opportunity for you to speak to Virginia tet-a-tet [4].

– Наверное, ты прав.

– Только, прошу тебя, будь осторожнее.

Марта Шрайбер преподавала немецкий иностранцам, а Юрий Фролов был ее студентом. После третьего курса Челябинского техуниверситета он по студенческому обмену приехал в Мюнхен. Имя “Юрий” Марта произносила без конечного йота, а слово “Челябинск” не способна была выговорить вообще. Юрий мог бы упростить Марте задачу, назвавшись, скажем, кратким “Юра”, но он этого не сделал. Юрий значит Юрий – он предпочитал, чтобы его приняли во всей сложности. Впрочем, учебному процессу это не мешало – немецкий Марта знала хорошо, и в данном случае это было главным. В конце концов, для того, чтобы обучать немецкому, необязательно произносить слово “Челябинск”.

Юрий изучал вроде бы немецкий в школе, но по прибытии в Мюнхен знания его не подтвердились. По шестибалльной системе уровень знаний Юрия оценили как нулевой, что было ему как-то даже и обидно. С другой стороны, по результатам теста

Юрия отправили на полугодовые курсы, а это автоматически продлевало его пребывание в Мюнхене. Продлению Юрий был рад, поскольку с возвращением в Челябинск не торопился.

В общей сложности занятия длились семь часов в день. Начинались они с двухчасовой разминки в лингафонном кабинете, а затем, после обеда, группу брала к себе Марта. Она спрашивала домашнее задание и объясняла новый материал. Когда отвечал Юрий, Марта неизменно говорила: “Ваша задача, Юри, избавиться от русского акцента”. Несмотря на небольшой преподавательский стаж, девушка различала акценты очень хорошо.

В конце занятий, чтобы снять всеобщую усталость, Марта изображала разные типы произношения – английский, французский, итальянский и, конечно же, русский. Русский у нее получался с раскатистым переднеязычным “р”. Показав русский выговор на примере слова “шпрехен”, Марта обычно произносила слово “коррида”, и это было по-настоящему смешно. “Шпрррехен, – рычала Марта, наслаждаясь произведенным впечатлением, – а должно быть: шпхехен. Не гром, а ветерок, легкое такое грассирование. Шпхехен. Повторите, Юри”. Юрий повторял, и вся группа дружно сползала от смеха под столы.

Занятия оканчивались около восьми вечера. Часть группы шла к ближайшему метро, а часть – в том числе и Юрий – уезжала домой на велосипедах. Посчитав количество предполагаемых поездок, он в первые же дни решил, что дешевле будет купить подержанный велосипед. Дешевле и полезнее для здоровья. К тому же велосипедный путь Юрия домой частично совпадал с путем Марты.

В сущности, их пути могли бы совпадать и полностью (общежитие Юрия находилось неподалеку от ее дома), но возле Триумфальной арки Юрий сворачивал в Английский сад —

огромный парк в центре города. Он ехал по темному парку, а она – по ярко освещенной улице, тянувшейся вдоль парка. Марта не раз пыталась отговорить своего ученика ехать через парк, но он не поддавался. “Чего вам не хватает на этой улице для нормальной езды?” – спрашивала она его. “Риска, – отвечал Юрий, глядя ей в глаза. – Для русского человека Мюнхен – слишком благополучный город. Мне нужно постоянно чувствовать риск”. В глазах Марты не было ничего, кроме удивления.

Стоял конец октября, и когда они выходили на улицу, было уже темно. В мигающем свете рекламы они отмыкали замки своих велосипедов. Включали велосипедные фонари: Марта – новенький галогеновый, Юрий – старый, работающий на электрогенераторе. Прислоняя колесико генератора к шине, Юрий думал о том, что его мышечная сила, в отличие от батареек Марты, ничего не стоит. При небольшой стипендии, которая ему была назначена, это имело значение.

На широких велосипедных дорожках – например на Королевской площади – они ехали рядом. На узких дорожках, какие обычно бывают на улицах, Юрий выезжал вперед. Всё, что они проезжали, было очень не похоже на Челябинск. Время от времени Марта предлагала остановиться и проводила короткие экскурсии. Она говорила медленно, как на занятиях, но всё равно Юрий многого не понимал.

Однажды на площади Каролины Марта показала ему обелиск памяти баварцев, погибших в 1812 году в составе войск Наполеона. Несмотря на то что баварцы сражались в России, надпись на обелиске сообщала, что погибли они за независимость своей родины. Юрия надпись озадачила, но он ничего не сказал. Возможно, в воспроизведении Марты он в очередной раз чего-то не разобрал. Не исключено, наконец, что это была широко понятая независимость.

Нужно заметить, что с каждым днем по-немецки Юрий изъяснялся всё лучше. Память его была цепкой, он на лету хватал новые слова и интонации. В их совместных с Мартой поездках Юрий был уже не только слушателем, но всё больше и больше – рассказчиком. Как-то раз он рассказывал ей о времени, проведенном в армии, и о том, как научился разбирать автомат Калашникова за шесть секунд. А собирать за двенадцать. “Зачем же его нужно разбирать так быстро?” – спросила Марта. “Ну, – махнул рукой Юрий, – на всякий случай… ” – “Если на случай боя, – продолжала рассуждать Марта, – то автомат нужно не разбирать, а собирать. Я бы вообще сказала, что оружие лучше хранить в собранном виде, а не собирать его в последний момент”. Медленное и четкое произнесение прибавляло сказанному убедительности. Как человек, помогший советом в чужой ему области, Марта испытывала легкую гордость.

На досуге Юрий размышлял о том, что и в самом деле не знает, зачем разбирают и собирают автомат на время. Как много, удивлялся он, вещей необъяснимых, но ставших частью русского бытия, что, собственно, и отличает нас от них. Марта же удивлялась тому, как иррационально устроена русская жизнь. Вот рядом с ней едет симпатичный парень, который, живя в России, зачем-то разбирал и собирал автомат, а оказавшись в Мюнхене, так же необъяснимо стремится в неосвещаемый парк. Такого рода вещи, думалось Марте, будут всегда стоять между нами. Это как то, что она блондинка, а он шатен, – это не вытравляется, потому что сидит на генетическом уровне.

В одной из следующих поездок Юрий заметил, что в русской армии много бессмысленного. Он рассказал о том, как перед приездом армейского начальства солдат заставляли пришивать опавшие листья к веткам и красить их зеленой краской. “Зачем?” – спросила Марта. “Затем, – ответил Юрий, – что повсюду осень, а в воинской части – лето”. Отпустив на мгновение руль, Марта развела руками как человек, которого уже трудно удивить. Пришивания листьев своими глазами Юрий хотя и не видел, но слышал о нем от армейских “дедов”. То, что он действительно видел (например, сало в манной каше), было не менее удивительным, но каким-то совсем уж неаппетитным.

Немецкую лексику Юрий впитывал как губка, и его возможности воспринимать и выражать действительность по-немецки росли не по дням, а по часам. Теперь Марта рассказывала ему не только о Мюнхене, но и о своих летних поездках с родителями. О том, как лежала в Сорренто на черном вулканическом песке, о катании на лыжах под Инсбруком и о посещении Диснейленда под Парижем. Описывала, как всем классом собирали деньги на немецкие книги для детей Зимбабве, как, купив книги, распределили их по десяти посылкам, причем в каждую посылку вложили еще по нескольку плиток шоколада. Дети Зимбабве (печальная трель велосипедного звонка) им так и не ответили.

Юрий в свою очередь рассказывал о посадке деревьев на школьных субботниках (ни одно не принялось), о работе в стройотряде после первого курса и песнях у костра. Гитару в какой-то момент положили близко к огню, и никто не заметил, как она загорелась. Они с ребятами сидели и слушали звуки лопающихся струн. “Как у Чехова… ” – задумчиво сказала Марта.

Однажды Юрий описал ей, как, вооружившись цепями, ездили они с ребятами под Челябинск бить торговцев наркотой. “Зачем – бить?” – спросила Марта. “Так ведь наркотой торгуют…” – “А полиция зачем?” – “Какая полиция… Полиция с ними в доле”. Они остановились на красный свет, и Марта повернулась к нему. Произнесла еще медленнее, чем обычно: “В этом, знаешь, разница между нами и вами. Такие вещи должна делать только полиция”.

Успехи Юрия в немецком поражали всех. Над ним уже давно никто не смеялся – наоборот, перед занятиями просили просмотреть домашнее задание. Русский акцент Юрия таял на глазах. Его “р” стало образцовым – оно переливалось где-то в глубине горла и вызывало зависть всей группы. Еще одну произошедшую с Юрием перемену заметила только Марта: он перестал ездить через Английский сад. Теперь их пути полностью совпадали. Юрий провожал Марту до самого ее дома, а потом ехал к своему общежитию, до которого было еще минут пять.

Стремительное продвижение Юрия в изучении языка произвело на Марту самое глубокое впечатление. Такой ученик требовал, безусловно, особого внимания, и оно (это отметила вся группа) было проявлено. Всё чаще Марта подходила к столу Юрия, предлагая ему ответить на вопрос, вызывавший затруднения у всех остальных. Иногда ставила ногу на перекладину его стула, и ее колено оказывалось у самого лица Юрия. Отвечал он всегда правильно.

Узнав, что Юрий некрещеный, Марта неожиданно для себя предложила ему креститься. К ее удивлению, Юрий не возражал. Через месяц после этого разговора он был крещен в католической Театинеркирхе, мимо которой они ездили каждый день. В день крещения в храме присутствовала вся группа. По удачному стечению обстоятельств разговорной темой недели была “Религия”, и на занятиях Юрино крещение обсуждали во всех деталях.

В один из бесснежных зимних вечеров, садясь на велосипед, Марта сказала: “Сегодня я хочу проехать через Английский сад”. На вялый вопрос, зачем ей это нужно, девушка ответила: “В спокойном Мюнхене мне не хватает риска. Вероятно, я стала немного русской”. На поездку по парку ее спутник, конечно же, согласился.

Когда свернули в парк, Юрий поехал впереди. Он знал здесь каждую тропинку и показывал дорогу. Марта тоже неплохо знала парк, но знала его дневным, а ночью он казался ей незнакомым и пугающим. Это был ненастоящий и приятный страх, потому что впереди, в метре от нее, краснел задний огонек велосипеда Юрия. Этот огонек вел Марту за собой.

Внезапно он погас – одновременно с передним светом. “Генератор, – пробормотал Юрий, останавливаясь. – Придется вам ехать впереди”. На весь безграничный парк галогеновая лампочка Марты была единственным светом. Теперь впереди ехала Марта. И хотя она знала, что след в след за ней едет Юрий, прежнего умиротворения уже не чувствовала. Вслушивалась во влажный шепот дороги под шинами, в чмоканье рассекаемой лужи (мгновение спустя такое же – из-под велосипеда Юрия), и всё это не прибавляло ей спокойствия. Прибавляло тревоги и неуюта того, за чьей спиной едет кто-то не вполне знакомый. В самом деле, насколько хорошо она знала Юрия? И почему это у него так внезапно исчез свет? Потому что – сама же отвечала – всё на свете происходит внезапно. И что, спрашивается, он мог с ней здесь сделать? Незаметно поворачивала голову. Что-то определенно мог…

Марта едва не налетела на двух стоявших на дороге людей. В первый момент она их не заметила. Резко тормозя, почувствовала, как заднего крыла ее велосипеда коснулся велосипед Юрия. Стоявшие уступать дорогу не собирались. Когда один из них взял с багажника сумку Марты, стало понятно, что это грабеж. В руках второго блестел нож, но держал он его как-то неубедительно. У Марты даже мелькнуло в голове, что настоящий грабитель должен держать нож по-другому.

Порывшись в сумке, тот, что без ножа, нашел кошелек и достал из него несколько купюр. Не торопясь, засунул их в карман джинсов. Кошелек вернул в сумку, сумку положил на багажник. Обратился к Юрию: “Деньги, быстро”. В отсвете фонаря Марта видела лицо Юрия – на нем отражалась скорее задумчивость, чем страх. Юрий, поколебавшись, достал кошелек и отдал грабителю. Там была только какая-то мелочь. “Мобильники”, – сказал тот, что с ножом. Из отобранных мобильников его товарищ вынул сим-карты и вернул владельцам: “Будете звонить”. Нож дважды блеснул над велосипедами, и колеса со свистом сдулись. Сделав шаг к обочине, грабители исчезли.

Какое-то время Марта и Юрий катили свои велосипеды молча. “Это наркоманы, – нарушила тишину Марта. – Вы видели, как у этого типа дрожал в руке нож?” – “Им явно на дозу не хватало”, – подтвердил Юрий. Когда они вышли из парка на улицу, Марта сказала: “И правильно, что вы никак не стали им препятствовать”. Юрию показалось, что в этих словах промелькнул оттенок разочарования. Он бросил на Марту быстрый взгляд, но ничего такого на ее лице не заметил. “В таких случаях разумнее уступить, – продолжала Марта. – А завтра мы напишем заявление в полицию”. – “Да, – согласился Юрий, – пусть этим делом занимается полиция”.

Через два месяца они обвенчались.

– Здесь, наверное, красиво, – произносит Катя и тянется ко мне губами. В ее голосе я различаю тревогу. Всю дорогу от метро Черинг-Кросс она молчала. – И ветра нет. А ты, кстати, молодец.

Интересно, а почему я сейчас “молодец”? Потому, что привел ее сюда, где “наверное, красиво” и “нет ветра”, или все-таки потому, что с утра позанимался с ней любовью? Лучше не уточнять. Себе дороже. Еще психанет, разорется, как обычно. Я отвечаю коротким поцелуем.

Несколько минут назад мы свернули с Уайтхолл, быстро прошли под арку, мимо кавалеристов, парадно гарцующих в своих красных мундирах, мимо понурых хасидов, задумавшихся возле лотка с уцененными сувенирами, мимо двух панков, кажется, разнополых, разукрашенных по моде восьмидесятых, потом пересекли пустую площадь, по которой потерянно, как бездомные собаки, бродили тощие туристы-азиаты, и, наконец, зайдя в парк, мы встали у огромной зеленой карты.

– Главное сейчас – чтобы дождь не начался, – сообщил я глубокомысленно и сразу ощутил неловкость произнесенного. – Все-таки, знаешь, зима.

– Не начнется, – улыбается Катя и показывает на карту: – Смотри, вот мы где.

Она ловит мой взгляд, прижимается ко мне, и я уже в который раз чувствую под этим красным коротким пальто, ловко перехваченным по парижской моде узким поясом, тяжесть ее теплого, сильного тела.

Утром она лежала в ванне, я вошел, присел на край и принялся любоваться ее ровными, длинными ногами, ее высокой грудью, гладко выбритым межножьем, ее глазами, лениво полузакрытыми, ее губами, расплющенными, будто приклеенными. В воде ее тело показалось мне тяжелым и в то же время невесомым. Мне всегда нравилось его разглядывать. В нем проступала какая-то слепая и неуправляемая воля. Оно как будто скручивало, корежило у меня в голове привычные мысли и ощущения, сводило на нет всё то, чему меня учили, все те плоские смыслы, старые и новые, которые мне забили в голову еще в школе как гвозди. Я чувствовал, что это тело меня обнуляло, превращало даже не в животное, не в растение, а в немой камень, в голем, зачем-то заставляло делать то, что я вовсе не хотел делать, произносить слова, которые я вовсе не хотел произносить, куда-то бежать, ехать, лететь, плыть.

– У тебя, когда ты в ванне, – сказал я, – удивительно бесстыжий вид.

– Отвернись! – она вяло рассмеялась и прикрыла руками низ живота. – К твоему сведению, сладенький, у каждого, кто принимает ванну, такой вот бесстыжий вид.

– У тебя особенно.

– Блин, ты отвернешься или нет?! – Катя плеснула в меня водой. Я поднялся.

– Ладно… пока…

– Чё “пока”? Чё щас за отстой?! Я сказала “отвернулся”, а не “ушел”. Уши есть? Стопэ, пешеход! Вот так. Подай-ка полотенце, вот что… Щас будешь меня вытирать.

Узкая асфальтированная дорожка, вся в каменной крошке, аккуратно огибает нагромождение клумб и выводит нас к вытянутому водоему. Берега огорожены металлическим заборчиком, вода мутная, чуть зеленоватого цвета. Прямо посреди водоема взлетает вверх фонтан – ветер в разные стороны разносит капли, брызгая на птиц, пригревшихся у берега. А тут и в самом деле очень красиво.

– Слушай, сладенький, как этот парк называется?

– Сент-Джеймсский…

– Ну, да… точно… А раньше чё тут было? Давай присядем, люблю смотреть на воду.

Катя тянет меня к деревянной скамейке.

– Раньше? Катя, пусти, – я пытаюсь сосредоточиться. – Раньше тут вроде был канал, длинный канал, очень длинный. Вот…

Мы садимся на скамейку, начинаем разглядывать воду, подернутую рябью, низкое небо, затянутое облаками, и Катя достает сигареты.

– А до этого, – я возвращаюсь к разговору, – тут были болота и текла река. Тайберн, кажется… Я не помню точно. Убери, пожалуйста, сигареты. Здесь нельзя…

– Оки.

Надо же. С первого раза послушалась. Что это с ней вдруг? Обычно она говорит в таких случаях “а мне пофиг” или “мне можно”. Странно. Сидит, задумалась о чем-то, меня не слушает. Ладно, пусть сидит… А то очнется – раскричится, нахамит, потом через секунду целоваться полезет… Какая-то тревога в ней поселилась, как только мы сюда вошли. И парик этот… Зачем ей парик? Но ничего, черный такой, смотрится хорошо с ее красным пальто…

Ровно неделю назад в моей квартире среди ночи раздался телефонный звонок. Громкий и резкий. Ночью все звуки кажутся громкими и резкими, а телефонные звонки – особенно. Я вскочил с постели как ошпаренный и бросился к телефону: ночные звонки обычно не предвещают ничего хорошего.

– Это ты? – в трубке я услышал Катин голос. Громкий и резкий, как телефонный звонок.

– Да, – я пытался спросонья сосредоточиться. – Катя, ты это… знаешь хоть, который сейчас час?

– Значит, так, – сказала она, проигнорировав мой вопрос. – Послезавтра ты летишь в Лондон. Понял? Раньше меня там будешь, понял? Я прилечу позже из Парижа…

Откровенно говоря, я еще не проснулся окончательно и ничего не мог понять. Какой Лондон? Зачем? У меня и денег-то нет ни на какие лондоны.

– Как это “в Лондон”?

– Блин, сладенький, ну как в Лондон обычно летают? Верхом на крыльях любви, на гриффоне, а еще на бочке с порохом, когда тупят. – Последние слова она произнесла очень сердито.

Я начал понемногу соображать, стал бормотать, что это всё некстати, и еще что-то совсем маловразумительное, но она меня перебила:

– Слышь? Хватит! Давай ты потупишь в другой раз, ладно? Ты потупишь – я посмеюсь… Сейчас просто времени нет. Господи, откуда ты такой взялся на мою голову?

Тут я наконец собрался с мыслями и сказал, что ей все-таки придется меня выслушать. Во-первых…

– Ты лучше скажи, визу ты сделал, как я тебя просила?

Визу я сделал.

– Отлично… За билетами зайдешь в турфирму на Загородном. Пиши адрес.

Я сказал, что не могу лететь, что у меня работа, статьи…

– В жопу твою работу! – отрезала Катя. – И статьи туда же… Отпуск возьмешь, понял? За свой счет или что там у вас? Хочешь, я позвоню твоему, как там у вас называется… декану?

Я подумал, что этого мне как раз не хватало для полного счастья – работу потерять, а вслух сказал, придав голосу равнодушие, что, наверное, не обязательно, что я сам разберусь.

– Тогда пиши адрес… – велела она.

Я спросил, что все-таки случилось, почему такая срочность, а сам про себя решил: это потому, что Гвоздев с ней уже поговорил. Я ведь его попросил – блин, как же это глупо, подумал я в тот момент, стоя голыми ногами на холодном полу, – сказать

Кате при случае, ненавязчиво, если, конечно, случайно встретит ее в Париже, специально звонить не надо, что я ее люблю, что хотел бы как-то всё окончательно расставить на свои места, что готов за ней куда угодно, просто сам не решаюсь… Гвоздев еще тогда сказал, что, мол, “спокуха, хрящ”, и пообещал всё устроить “в лучшем виде”. Значит, подумал я, раз она позвонила, Гвоздев все-таки с ней поговорил…

– Пиши, говорю, адрес, чего ты там опять затупил? – подала в телефоне голос Катя.

Царство детских колясок, велосипедов, жужжащих теннисных мячей. Розовощеких мамаш, тетешкающих образцовых детишек. Воскресные прогулки всей семьей с сахарной ватой размером с купол кафедрального собора.

Колокольный звон смешивается с громкой попсой, на удивление мирным, первомайского толка, политическим блекотом из громкоговорителя, шелестом крыльев поднимающихся в небо птичьих стай, счастливым собачьим лаем. Сокольники – от Сокольнической площади, по центральной аллее к парку с прилегающими по обе стороны домами – сердце района, выдающее ежедневно и ежечасно импульсы нормального счастья для нормальных, семейственных, благонамеренных людей.

Порталы “Ребеноки здоровье”, “Родим и вырастим”, “Ребенок до года”, “Рожаем семьями” и тому подобные имеют очевидную сокольническую привязку Именно в Сокольниках приятельствующие молодые семьи рожают дружно, одновременно – первый, второй, третий пошел. По мэйлу или телефону проговаривают совместные маршруты: “Вот второй раз покормлю и можно на прогулку Давайте в двенадцать у входа!” Гуляют колясочными кавалькадами. В первой половине дня на всех стежках и дорожках Сокольников и Сокольнического парка говорят о детском приросте, привесе, зубках, дисбактериозе и первых словечках, вскармливают хором, добавляя к своему молоку коллективные молекулы сокольнической здоровой жизни.

Здесь знакомятся открыто, не засоряя материнскую дружбу-солидарность принюхиванием и присматриванием. В Сокольниках же живем. На форумах пишут: “Так не терпится увидаться, познакомиться. Вот только у моего сопли пройдут… ” – “А вдруг мы из окна сможем друг друга увидеть? У меня окна на бывший детский сад, который теперь гимназия”. – “He-а, у меня окна во двор”. – “А жаль… ”

Индустрия знакомств Москвы знает об особом статусе Сокольников. Подобрать оттуда будущую жену – удача. Там прекрасно вить гнездо, закладывать основы крепкой семьи. На сайте “Биг лав” нередко можно прочесть “Ищу женщину, чтобы жила поближе к Сокольникам”. Христианские объявления о знакомствах – есть и такой сайт, и такая служба – тоже особенно уважают Сокольники: там хорошо растут дети, уточняют они, и знаменитая церковь.

Подросшие детишки образуют сообщество. “Давайте кататься вместе!” (на роликах, коньках, велосипедах, лыжах) – объявления у подъездов и в Интернете. И потом уже во взрослой жизни, как правило, корректной, неизломанной, после институтских учебников и умных дипломов сокольнические опознают друг друга по лыжному румянцу и здоровым привычкам.

– Где это, Сокольники? Где находятся на карте нашего города, которая у каждого в голове своя?

Выходишь из метро – площадь. Там пожарная каланча, красная, красивая, старинная, и при ней зданьице – и-я пожарная часть (рота), хмурные мужественные пожарники редко кажут нос за ворота.

Рядом “Макдоналдс” с пожарной тематикой во внутреннем убранстве: по стенам из красных жердочек своя каланча и в витринах пожарные каски, крюки и молотки. Дальше через улочку— коричнево-черный двадцатиэтажный монстр из стекла и бетона; лет двадцать строили гостиницу класса суперлюкс, за это время и строй в России поменялся, и стандарты гостиничного обслуживания, достроили наконец – страшную, никчемную. Зачем гостиница и гости, если в Сокольниках— все свои?

Если вернуться назад к метро, оказываешься на центральной аллее; ведет она к Сокольническому парку. По обе стороны шестнадцатиэтажные дома, позднесоветские, панельные, повышенной комфортности, бело-синие. В трешке, например, есть холл, все комнаты раздельные, две лоджии. Коридоры перед квартирами тоже просторные, со встроенными шкафами – есть куда деть и велосипед, и лыжи. Именно в этих квартирах и протекает уютом мытая семейная жизнь, где у детей не только своя комната, но и своя лоджия. С видом на парк, на церковь, на “свой двор”.

Вдоль аллеи через бульварчик – “Мир кожи и меха” в Сокольниках (где одевают “быстро и модненько”), напротив – “Зенит”, мечта прогрессивных родителей: велосипеды, фотоаппараты, надувные лодки, приблуды для охоты и дайвинга, охотничьи принадлежности. Но главное велосипедное царство— известный на всю Москву велорынок – находится в аккурат под “кожей и мехом”. Ныряешь прямо с Сокольнической площади в неприметный проход и оказываешься в огромном и извилистом подземелье, где тысячи велосипедов всех цветов и размеров, с кривыми рожками рулей, прямоугольными сидениями, сверкающими во тьме педалями и колесами, пневматическими насосами. А зеркала, а перчатки, а ручки для переключения скоростей… Это вечное велосипедное кручение и верчение – главный сокольнический свинг. Движение, движение, воздух, воздух, какое бы время года ни стояло за окном и как бы ни гадила – а она имеет такое обыкновение – московская погода.

Выходишь из велосипедного подземелья прямо – к храму Воскресения Христова. Окликает нищая, огромная женщина с раздутой ногой, разговаривает строго: “Помоги чем можешь, потому что ты моего горя не знаешь”.

В церкви на всякий вопрос отвечают буклетом. Есть дела поважнее, чем языком чесать, и спрос превышает предложение. Крестины, освящение, причащение – запись огромная, похлеще, чем в модный парикмахерский салон. От этого и власть, и деньги, и уверенность в завтрашнем дне. Но не только это. Каждое утро к церкви приезжают кортежи телесериальных богачей, молчаливой толпой направляющихся в церковь – молиться. Они ставят свечки иконе Трифона – покровителю удачи и защитнику российского бизнеса.

Сурово в церкви, да весело в парке. Выставки кошек и собак, катание верхом, аттракционы и клоуны, катки и корты! Среди сокольнических увеселений и утех есть и политик федерального масштаба. Однажды Жириновский – выходец из здешних мест – во время одного из праздников раздал прогуливающимся детям пятьсот эскимо. В другой раз во время посещения выставки Зооэкспо он же приобрел желтоглазого котенка по кличке Wong Winner of Burmyau, а затем и птичью пару— курицу и петуха японской породы “карликовый феникс”. Жириновский в Сокольниках на себя не похож: душка, пацифист, мир во всем мире, не допустим больше революции! Легким путем идет Владимир Вольфович!

Не только теперь, но и всегда была здесь хорошая, веселая, приятная жизнь. До сих пор в парке стоят старые дачные фундаменты, виден местами выходящий на поверхность водопровод позапрошлого века, старинные чугунные роскошные водосточные люки, на которых годы начинаются с тысяча восемьсот…

Лет пятьсот назад здесь располагались егерские поселения, особенно мастерски охотящиеся с соколами. Охота тут была роскошная и во всех смыслах – царская. С местными сокольниками в местных лесах охотились Иван Грозный и Алексей Михайлович. Название и местности, и парка от дворцовой слободы соколиных охотников – сокольников. Пышно и пьяно – с оркестрами, с винными фонтанами, шатрами, фейерверками и раздачей сластей народу – гуляли здесь и Елизавета Петровна, и Екатерина Великая, и внук ее Александр I.

Этот лесной массив включили в Москву только в конце XIX века как окраину и приписали к 20-й (последней в территориальном списке) полицейской части.

Здесь же казенная дача московского генерал-губернатора Ростопчина. Говорят, что он сжег ее со всем имуществом, едва Наполеон вошел в Москву, “повторив подвиг Нерона”. С сороковых годов XIX века вслед за московским начальством сюда потянулся и весь городской истеблишмент, тоже чтобы быть поближе к “золотому телу”, – такие были сумерки природы, флейты голос нежный, поздние катанья. Здесь гуляли с меценатским размахом, улицам раздавали имена владельцев дач, в парке разбили театр, где выступал и Собинов, и – позже – Прокофьев. Парк писали и Левитан (“Осенний день. Сокольники”), и Саврасов (“Лесная дорога в Сокольниках”), а Куприн запечатлел пожарную каланчу.

Сокольники часто изображались на дореволюционных открытках, гравюрах, на коробках конфет, что означает: здесь находилось образцовое место для пристойного досуга.

Это выражалось и во внешнем облике Сокольников – дачные улицы застелили брусчаткой. Построили церковь. Уже в 1871 году пустили конку с Лубянки, в начале XX века – трамвай, парк освещался электрическими фонарями.

Летом продолжались дачные увеселения с иллюминированными купальнями и оркестрами, балами и маскарадами.

В конце XIX века сюда как в образцовое место подмосковного отдыха разрешили пускать всех. Рабочие облюбовали эти благоустроенные места под нелегальные собрания и сходки. Они всё чаще примыкали к здешним пышным майским гуляньям со своими маевками, далекими по смыслу и содержанию от празднования прихода весны. Кончилось тем, что здесь оказался и Ленин. Сначала выступал на митингах, а зимой 18–19 годов приехал навестить свою жену, Крупскую, которая восстанавливала здоровье в домике при лесной школе. Именно по этому адресу и происходила знаменитая елка в Сокольниках (6-й Лучевой просек, дом 21).

Дачи стали коммуналками. Жили по пять-шесть семей в одном доме, хаотично перестраивая былую роскошь. Разделяли комнаты дверцами от барских шкафов, укрепляя их спинками от рабоче-крестьянских кроватей. В некоторых дачах открывали клиники, дом для рожениц или школу для детей с отстающим умственным развитием. В 1926 году сокольническую дачу сняли Брики и Маяковский. Вспоминали об этом так: сад красивый, дача тесная. В общей комнате – большой стол хорошего дерева, большой диван с кистями, большой рояль, черный большой бильярд. Жить зимой в Сокольниках было небезопасно, двери и окна толком не запирались, и на ночь к дверным ручкам привязывали стулья.

Эти нередко перестроенные двухэтажные дома с садиком оставались здесь до начала семидесятых. Их еще помнят нынешние жители, нередко отмечая, что в этих дворах жили ручные вороны – большие, умные, грустные птицы.

В таком домике жил, например, Лев Лещенко. Люди его поколения вспоминают, что шпаны в этом районе было видимо-невидимо, кишели, словно личинки моли на старом полушубке. Милиция прямо со школьных диктантов забирала в отделение, с собаками приходила в класс.

Попытка цивилизовать некогда роскошный дачный район была предпринята в 1935 году, когда здесь была открыта конечная станция первой линии Московского метрополитена.

Тогда же Сокольничья роща, где тогда свистали в основном соловьи-разбойники пролетарского происхождения, была преобразована в парк, и газеты с гордостью сообщали, что его территория – 600 га – в четыре раза больше знаменитого Гайд-парка. Многое тогда в парке назвали на старинный манер: пруды поименовали Лебяжьими, каскады – Оленьими. Как будто кто-то по-библейски распорядился – живите и размножайтесь. В парке стали назначать народные гуляния, позже возвели выставочный центр, понастроили школ и детских садиков.

Нынешние Сокольники как район обывательского счастья был воплощен в жизнь в начале восьмидесятых, и, кажется, капитализм не затронул образа мысли здешних жителей. Поэтому, наверное, здесь на шестьдесят тысяч населения сравнительно немного ресторанов и кафе, а по внешнему виду ничего особо не изменилось с советских времен и девяностых – разношерстные вывески, обменники на каждом углу, торговля из плохоньких киосков, бабушки у метро с рубиновой редиской и пучками укропа, одежда в магазинах простецкая и дешевая: не до фэшна и экшна в уютном и зеленом районе, где царят мамаши и трогательные младенческие улыбки.

Но были и другие Сокольники – мрачные и печальные, и тем самым только оттеняющие дух Сокольников радостных. Это Сокольники, что за каланчой, идущие к Яузе, говорят, самой грязной из московских рек. По распоряжнию Петра I на берегу Яузы построили Хамовный двор – парусную фабрику, при ней была матросская слобода. В конце XVIII века здание фабрики отдали под Екатерининскую богадельню для матросов. Некоторые матросики уходили в разбой и из приюта отправлялись прямиком в тюрьму, '"Матросскую тишину”-2, откуда тоже ни о каких буйствах вестей не было. В районе было много больных и увечных. В XIX веке к этому колориту добавилась знаменитая туберкулезная клиника, к которой в двадцатые годы XX века – еще и клиника венерологическая. Райское местечко.

Сокольническое топонимическое сознание отрицает яузский узел. Спросишь на улице: а где тут у вас тюрьма? Не у нас, отвечают местные, это ближе, туда, к Преображенке. Не хотят они впускать этот мрачный мир в свою среду обитания. Зарождающиеся “здоровые” Сокольники как бы выпихнули из гнезда брата-уродца, отпихнули его за каланчу. Не случайно здесь же обосновался театр Романа Виктюка, в бывшем ДК им. Русакова, доме в форме трактора, именованном в честь революционера-стачечника.

По логике места совсем не удивительно, что томились именно здесь за толстыми тюремными стенами Ходорковский и Лебедев, Япончик и Тайванчик, – знаменитости, так и не разгадавшие простого рецепта честного обывательского счастья.

Впервые о саде как первом признаке зрелой цивилизации меня заставил задуматься один археолог. Однажды сплавились мы по Ахтубе в Трехречье. Дальше пошли в Ашулук по Мангуту и прибыли в Селитренное. Когда-то в окрестностях этого села добывалась аммонийная селитра: порох, дымивший над войсками шведов при Полтаве, брал начало именно отсюда. А еще раньше – в XIII веке – здесь простирался и высился Сарай-Бату, одна из столиц Золотой Орды, основанная чингизидами и питавшаяся товарами и налогами северной ветки Великого шелкового пути. Когда Тимур отрезал ее своим ужасающим неофитским нашествием, город в считанные годы опустел и был занесен песком. Сейчас вокруг Селитренного об этом напоминают лишь раскопки, разбирающие средневековую свалку канувших гончарных производств, и заливные пастбища, утоптанные и выщипанные овцами до состояния изумрудных зеркал.

Мы причалили и побрели сквозь зной к раскопам. Археологи нас встретили пивом, добытым из прохладного шурфа, и Жереховым балыком.

В результате такой “встречи на Ахтубе” мы узнали, что в те времена, когда Лондон насчитывал шестьдесят тысяч жителей, а Париж – сорок, при том что оба города не имели канализации и водопровода, в Сарай-Бату насчитывалось сто двадцать, город тянулся вдоль реки на десять верст, высились дворцы и караван-сараи, здесь били фонтаны.

Но главное – тут располагались висячие сады, по роскоши своей не уступавшие, как гласит предание одного восторженного голландского купца, воздушным садам Семирамиды. И это при том что до Версальского сада, до сада Букингемского дворца, сада Тюильри и приступа дворцово-паркового зодчества у Людовика при строительстве Лувра было еще очень далеко.

Сад, в котором я стою, похож на дачку. Скромную, подмосковную, даже не на шести сотках, а на двух. Три дерева: магнолия, яблоня и груша. Розы, газон, в углу крапива. Два мраморных ангелочка прикладывают пальцы к губам. Не говори никому! Это тайный сад, секретный сад, о котором в Париже ходят легенды.

Последние 135 лет главный магазин марки Hermès, его витрина и штаб-квартира находятся по адресу: Париж, улица Фобур Сент-Оноре, дом 24.

Находятся они легко, с первого взгляда – на углу старого многоэтажного дома, на самой крыше стоит всадник, поднимающий в качестве знамен два эрмесовских каре. На Фобур Сент-Оноре мастерские перенес с Больших бульваров глава компании Hermès, Эрмес-второй, Шарль-Эмиль. В 1880 году он приобрел новый дом поблизости от Елисейского дворца – резиденции французского президента. Это здесь Эмиль-Морис, Эрмес-третий, принимал в 1913 году великого князя Михаила Александровича, младшего брата Николая II.

Дом на Фобур Сент-Оноре в чем-то похож на уменьшенную модель самого дома Hermès. На первых этажах – магазин, чуть повыше – музей, который начал собирать Эмиль-Морис и продолжили дети и внуки, еще выше до сих пор расположены мастерские. Можно было бы, наверное, найти для них место подешевле, чем золотые квадратные метры на самой богатой улице Парижа, но для Hermès важно то, что традиции не меняются, что дом остается домом, что они – семья, что – в отличие от других марок (“небудемпоказыватьпальцем”) – они не коммерсанты, а артисты, художники, поэты. А на самом верху дома, на крыше, спрятана главная тайна Hermès. Под копытами всадника разбит сад, в котором осенью собирают яблоки, а трава зеленеет круглый год.

О нем знают только потому, что в его честь парфюмер Жан-Клод Эллена создал свой Jardin sur le toit. То есть знают по запаху, а не на вид. В этот райский сад пускают прогуляться самых дорогих гостей – тех, кто понимает, где корни марки и какие сладкие плоды она приносит. Сюда приходила побеседовать с хозяином Колетт, здесь Дюма обедал с Никитой Михалковым после успеха “Утомленных солнцем”, здесь поднимали бокалы с Жан-Полем Готье, когда он согласился работать в Hermès.

Послушаем, что скажут цветы

У сада есть хозяин. Вернее, хозяйка.

– Как жаль, что я не могу вас приветствовать на вашем языке, – встречает меня Ясмина Демнати. На Фобур Сент-Оноре ее знают все, она ухаживает за террасой. – Я так люблю вашу литературу. Bulgakov, Tolstoï. А еще Vladimir Vladimirovitch Мауаkovskiy. Как я жалела Обломова. Бедный, бедный Илья Ильич Обломов!

Ясмина ходит в большом синем фартуке, с цветным эрмесовским платком на шее, говорит быстро и настойчиво, но всё время улыбается. У нее смуглое лицо и седые короткие волосы-кудряшки. На крыше она главная. Она поднимается на вершину Hermès каждый день вот уже двадцать три года.

– Этот сад делал мой учитель, господин Даледуа. Мы с ним постоянно общаемся. Говорим по телефону. Я очень боюсь, когда он приходит в мой сад, потому что он всегда здесь что-то замечает. От гостей слышишь только одно: “Ах, как красиво, как красиво-то, ах!” А он приходит и говорит: “Эт-т-то что такое?! Это никуда не годится!” Ему уже за восемьдесят, но глаз у него необыкновенный. Он навещает свои деревья, смотрит, чтобы я их не обидела, наверное. Скоро снова придет.

Ясмина окидывает зеленую террасу внимательным взглядом, пытаясь понять, чем же будет недоволен на сей раз господин Даледуа. Вроде бы всё в порядке. Самшитовые шары идеальны. “Я научилась их подрезать ножом вместо ножниц. Это гораздо труднее, чем ножницами, но выглядит куда естественнее”. Яблоневое дерево тоже в модной стрижке. “Раньше я это делала сама, а в этом году пригласила специалистов по обрезке садовых деревьев, ему идет, не правда ли?” Газон вот немножко полысел. “По нему же ходят всё время, бедному. Я стараюсь, чтобы он был прочным, как ежик. Стригу его два раза в неделю”.

Она выносит из сарайчика машинку для газона, которой столько же лет, сколько саду. Никакого электричества, ни, боже мой, бензина. Ясмина гордится машинкой.

Я спрашиваю, чем набиты карманы ее синего фартука. Не удивившись ни на минуту, она выкладывает передо мной целый арсенал ниндзя: ножи, ножницы, щипцы, перчатки. “Вот этот секатор, – говорит Ясмина, – просто чудо, послушайте, как он поет. Мне его привезли из Японии, лучше в мире нет”.

– Когда вы ходите по саду с этим острым железом, растения вас не боятся?

– Они же знают, что я их люблю, – отвечает Ясмина. – Когда утром я открываю дверь на террасу, я чувствую, что они меня узнают.

Всадник на крыше скачет в направлении Тюильри, каре развеваются, сад выглядит очень довольным – под ярким майским солнцем.

– Он в хорошей форме, мой сад. Он ничего не требует. Надо его поливать, надо обрезать, но главное, надо любить. Я делаю минимум, я стараюсь не надоедать, не мешать. Садовники не должны командовать, на самом деле растения здесь главные. Я у них на службе, – Ясмина отвешивает белым розам поклон. – Я кланяюсь, потому что перед цветами я должна склонять голову.

Мы говорим об исследованиях американца Клива Бакстера, автора “Тайной жизни растений”, того самого, который уверял нас, что растения могут мыслить.

Для меня думающие растения оборачиваются скорее кошмаром, постоянными соглядатаями, мухоловками, хищными триффидами. Ясмина же им заранее верит и заранее любит, готовая им услужить.

– Клив Бакстер размещал электроды на листьях, чтобы видеть, как растения реагируют, когда их поливают. Однажды он подумал: что будет, если я обожгу лист? И в тот момент, когда он это подумал, стрелка дернулась. Он понял, что растения читают наши мысли.

– Бакстеру в итоге так и не поверили. Вы думаете, он прав?

– У меня у самой есть история, которую я люблю рассказывать. Одни мне верят, другие нет. Когда я только начала здесь работать, меня вызвал месье Дюма: “Яблоня больше не приносит яблок, что случилось?” Знаете, что я тогда сделала? Я встала прямо перед деревом и сказала: “Слушай, если яблок больше не будет, я тебя срублю!” И яблоня так цвела в этот год! И послушайте внимательно, что я хочу вам сказать: она родила одно яблоко. Одно! Тогда я сказала: “У тебя есть чувство юмора. Я тебя не срублю”. С тех пор у нас полно яблок, хватает для Элизабет, нашей главной поварихи.

Ясмина приносит мне несколько страниц из “Тайной жизни растений” – прочтите на досуге – и продолжает: “Всё вокруг связано – и воздух, и вода, и огонь. Я верю в духов природы, сирены живут в воде, духи цветов легки, как эльфы. Земные духи сильнее, прочнее. Я их очень уважаю. Когда я читаю в газетах, что где-то видели пришельцев, я думаю, что это не пришельцы, это духи земли. Это гномы. И они совсем не похожи на тех садовых гномов, которых продают в магазинах. Хотите, я вам покажу другие сады?”

Терраса на крыше – лишь один из садов Hermès на Фобур Сент-Оноре. Мы бежим по дому, запутанному, как лабиринт, заглядываем в кабинеты, где сидят занятые люди, которые ничуть не удивляются тому, что мы проходим мимо них и лезем в окно, чтобы, к примеру, посмотреть на террасу, где живут пчелы. Здесь целых три улья, и когда я спрашиваю, хорошо ли живется пчелам в городе, Ясмина отвечает, что в городе им всяко не хуже, чем в деревне, где растения немилосердно обрабатывают пестицидами.

– У наших пчел все-таки есть наш сад, где нет никакой химии. Я завела крапиву и перетираю ее листья в пюре, оно очень полезно для растений. Если вдруг заводится садовая тля, я мою листья дегтярным мылом – и всё проходит.

Ясмина считает, что ей повезло. Двадцать с лишним лет она работает в доме, где с нежностью относятся к вдохновенным безумцам. “Фальшивые люди здесь не приживаются, нет, не приживаются”, – говорит она и качает головой.

– Да, мы в секретном саду, – говорит мне один из хозяев дома, Пьер-Алексис Дюма. – Эмиль Эрмес, мой прадед, велел разбить этот сад. Он спрятан за балюстрадой, как за крепостной стеной. Когда вы сидите, вы не видите города, а только небо и ветки деревьев.

Мы с ним вернулись под сень эрмесовских каре, которыми машет всадник. Эта ярмарочная скульптура изображает вполне реальное событие – в 1801 году некий республиканец проскакал с факелами по Елисейским Полям в честь дня взятия Бастилии, еще не объявленного национальным праздником. Всадника посадили, а история осталась.

Скульптура появилась над Парижем после 150-летия марки в 1987 году. Тогда всадника возили по Сене на барже и пускали салют, а потом дали ему в руки платки и поставили на углу крыши на манер скульптуры на корабельном носу. Платки хлопают на ветру, а посреди сада на яблоне висит японский колокольчик, который делает видимым движение воздуха, вздохи деревьев.

– Когда я был ребенком, я приходил сюда с сестрой после школы и ждал отца, который отвозил нас домой. В то время не было охранников, был сторож с единственным ключом, мы могли играть в магазине, а потом поднимались наверх и сидели в саду. Эту магнолию посадили в год моего рождения. Дереву сорок восемь лет, я считаю его моим братом-близнецом. Здесь всё полно воспоминаний об отце, который устроил свой кабинет так, что через маленькую дверь мог выйти прямо на крышу. Это всего лишь сад, но сад с душой, историей и поэзией. Когда я захожу сюда, я вспоминаю, в чем смысл Hermès: “ноги твердо стоят на земле, а голова в облаках”.

С крыши виден весь Париж и его огромные парки. Рядом – Тюильри, через реку – Люксембургский, вдали – Булонский. Эрмесовский сад – крошка, как андерсеновские розы на доске между крышами.

Но всякий раз теперь, когда, проходя по Фобур Сент-Оноре, я увижу зеленые ветви над головой, мне будет казаться, что корни проходят через все этажи дома и сад Hermès прорастает в парижскую землю. Много лет здесь цветут деревья, много лет они приносят плоды. Жизнь жестока, Европа не та, старый мир выбит из седла, но в нем есть еще сад семейства Эрмес, как был когда-то сад семейства Финци-Контини или тот вишневый рай за оградой, где старушка-волшебница пыталась спрятать Герду от холодной осени и тоски по Каю.

Прага в цвету. Прошла гроза, брызнуло солнце, задышали сумасшедшим цветом парки, аллеи, садики во дворах – спасибо гастролям, подаренный на неделю рай. Под окном три дерева (вишни, сливы, груши?): правое— пышно-розовое, левое— бело-свадебное, а посередине, влюбленное в соседей, – цветет и розовым, и белым – невозможно. В мансарде вещает “Свободная Европа”, передача Игоря Померанцева “Мои любимые пластинки”. И, слыша этот голос, вспоминаю давнюю, четверть века уже, встречу с Вадимом Козиным в Магадане, в снежном конце мая – начале июня, когда повсюду облетали вишни, а там накрывала мраком постылая охотская мгла.

… Конец восьмидесятых – закат виниловой эпохи, последняя купленная мною пластинка с песнями Козина – вытащили ее автора и исполнителя из ледяного магаданского забвения на исходе жизни. До войны и во время нее имена Утесова, Юрьевой, Козина, Шульженко звучали всюду После имя Козина исчезло. Он обвинил Берию в смерти своей семьи в блокадном Ленинграде, которую тот обещал эвакуировать. Берия принес Сталину на подпись расстрельный список.

Козина Сталин вычеркнул, он помнил тегеранский концерт:

– Лаврентий, делай с ним что хочешь, но не убивай.

Что ж, не смерть – так позорная статья, за мужеложство, и – в колымские лагеря. Больше его не слышали. И только старые довоенные патефоны докручивали: “Осень, прозрачное утро”, “Давай пожмем друг другу руки”, “Смейся, смейся громче всех” – неповторимый голос, невозвратимая легкость и нежность интонации.

Я, как и человечество, возникла в райском саду.

Только в отличие от Евы у меня была мама, а ее вроде бы вырастили из стволовых клеток ребра Адама. Но не исключено, что Адам и Ева – два румяных биоробота, которых удалось-таки сконструировать по образу и подобию. Теперь мы и сами умеем в этом роде, хотя остаемся созданиями с той же программой, что была написана в Эдеме. В детстве я ощущала себя по другую сторону творения: всё и все принадлежали мне, были моим производным. Мама была потому, что была я. И бабушка, и дед, благодаря которым и возник сад.

К моему появлению они начали готовиться, когда я была всего лишь запятой в утробе. Первым делом выхлопотали участок – из своего пекинского далека, где оба работали. Это была хорошая позиция для того, чтобы просить и получать, – из самой дружеской заграницы, “русский с китайцем – братья навек”. Они еще не знали, что Хрущев не продолжит линию Сталина, у которого

Китай был на содержании и доверии, но к отъезду стали готовиться вовремя. Когда я родилась, Хрущев показал Мао кузькину мать. Из Китая бабушка с дедом привезли целый контейнер добра: детских вещей на пять лет вперед, шелковых картин и эмалевых ваз с райскими птицами и цветами – это же всё надо было куда-то поместить. Так что без дачи всяко не обошлись бы. Участок выделили в легендарном месте – сорок первый километр, напротив леса, где немцев остановили под Москвой.

Быстро построили маленький домик в дальнем углу участка, а в центре стали возводить большой, двухэтажный, с террасой, крыльцом, сенями, русской печью и двумя голландскими, второй этаж украсили балконом с резными перилами и нишей – в общем, целое произведение деревянного зодчества. Садом занялись не менее тщательно: сами по себе на участке росли березы, дубы и елки, а нужны были еще цветы всех доступных видов, яблони и груши, вишни и сливы, грядки с клубникой и редиской, кусты смородины и малины.

Такая подготовка не могла не вселить в меня чувство важности появления на свет: мир создавали специально для меня. И еще придан был мне в пару мальчик Ванечка, родившийся в тот же день, что и я, и оказавшийся соседом. Мы бегали голышом по траве, и с этих наших полутора лет я себя помню – как картинку, видимую со стороны, что странно, но факт – до какого-то возраста, пока не пробудилось сознание, я себя помню именно взглядом извне. Вот я встречаю первые нежно-лиловые цветы, раскрывающиеся близко от земли, от нетерпения явить бесцветному миру краску. Это крокусы, но я еще не знаю, как они называются. У меня была игрушка – железный раскрашенный бутон на палочке. Если палочку вдвинуть под бутон, он с жужжанием раскрывался, и в нем появлялась Дюймовочка. Так я и воспринимала крокусы, как явление Дюймовочек на промерзшей за зиму земле. Эстафету подхватывали белые нарциссы с бледно-желтой короной на голове. Их стебли уже отрывались от земли высоко, сил хватало и на узкие стрелки листьев, которые всё же переламывались посередке – мало еще тепла, мало питательного солнца. У нарциссов был чудесный тонкий запах, оттого что с ними возвращались на землю духи, улетавшие зимовать на юг.

Холод, снег и тотальная эвакуация всего живого – бабочек, жучков, листиков, цветов – были неизбежностью. Дачный рай закрывался на амбарные замки – их вешали на двери, а террасу, балкон и нишу закрывали фанерными щитами, последний замок замыкал калитку, после чего происходила передислокация меня и моей свиты (мама, бабушка, дед) в город. Себя я за живое не считала: я – смотритель за всей этой живностью, его всевидящее око, бесплотное, но на сторонний взгляд похожее на ангела. Мы с Ванечкой, притаившиеся среди цветов или являющие себя миру открыто и шумно, на лужайке перед домом, хоть и без покрытых перьями крыльев, были ангелами, как их всегда изображают – пухлыми, кудрявыми, голыми двухлетними детьми. Ванечка был курчавый, но худой, а у меня были положенные складки-ниточки на ручках и ножках, но волосы прямые – вместе мы вторгались в атеистический лексикон взрослых словом “ангелочки”.

Ева – из ребра Адама, это ж надо такое придумать! До столь высоких технологий мы еще не дошли, хоть и надеемся из найденных археологами костей кого-нибудь воссоздать.

Когда рай заколачивался и мы – те же самые мы – зимовали в городе, всё менялось. Бабушка болела, ей делали операции, из мамы выскакивали нервы с ужасными криками, и она колола себе витамины группы В, дед закрывался в своей комнате с коньяком, который к концу вечера превращал его в персонажей картин Пикассо. Картин этих я тогда не видела, но, как увидела, сразу узнала. На даче, в раю, весь этот зимний морок исчезал, все казались здоровыми и счастливыми. Бабушка варила варенье на двух керосинках, стоявших в сенях, – мне полагалась клубничная пенка. Мама ставила молоко, купленное в соседней деревне Матушкино, в русскую печь, а я ждала, когда оно станет топленым и на нем нарастет толстая коричневая пенка.

Дед подводил меня к меховому шмелю, садившемуся на перила террасы, и я его гладила. Шмель тоже любит ласку, он не то чтобы урчал, но я чувствовала, что ему приятно. Я ждала раскрытия китайских пионов, белых и розовых, как зефир: их обживали зеленые перламутровые жуки, которые восхищали меня своей неземной красотой. Я их тоже гладила, их металлическая спина – не чета шубке шмеля, но так это другой жанр, инопланетный шик. Шмель – он наш, мех-шерсть-волосы, а переливчатый жук – брат морских раковин. Дед с бабушкой привезли их из Китая несколько – больших, сохранивших шум моря, если приложить к уху. Я слушала море, хоть и не знала, как оно выглядит, и считала его вместе с жуками явлениями другого мира. К нему же относились росшие под окнами гостиной-столовой серебристые маслины с серебряными ягодами – не те оливковые деревья, которые я люблю теперь, в Греции, Провансе, Гефсиманском саду, а какие-то особые, с несъедобными плодами. Еще были нездешние плоды бульденежа – белые шарики на низкорослых кустарниках, обрамлявших аллею, ведшую от калитки к дому.

За калитку я выбегала часто – к колонке, из которой наливалась вода в два цинковых ведра, которые дед поднимал на коромысло и нес в дом. Но однажды мне разрешили отправиться за границу моего мира – через дорогу, в лес. Дед держал меня за руку, чтоб я не заблудилась, а я и сама не отходила ни на шаг, поминутно спрашивая “Что это?” У леса было много общего с садом: те же березы да орешники, только цветы не нарядные, как у нас, а простенькие – колокольчики, лютики… Но кое-что резало глаз.

– А это что?

– Каска, – отвечал дед.

Мина. Граната. Окоп. Танк. Траншея. Фляга. Дед рассказал мне про войну. И я до сих пор уверена, что видела ее своими глазами, поскольку в этих лесных прогулках узнала ее язык и будто вспоминала то, что предшествовало пейзажу после битвы. Прошло после нее уже около двадцати лет, но всё осталось нетронутым, с самого 1941-го.

Лес поначалу был бесконечностью: асфальтовая дорога отрезала нас от него, а дальше, сколько ни иди, картина не менялась. Но однажды, в нескольких автобусных остановках от нашей дачи, лес вырубили и построили на его месте город Зеленоград. Это был очень передовой город, с высокими домами из стекла и бетона, один был институтом электроники, другой – кинотеатром “Электрон”, появились магазины, в которых продавали туфли, которых в Москве и не видывали, и продукты без очередей. А то дед каждую пятницу прибывал после работы с двумя коробками, перевязанными крепкой бечевкой, чтоб кормить нас городскими деликатесами, которых не знала деревня Матушкино. Печенье “Крымская смесь”, сливочная помадка, вермишель, килька. Деревню, стоявшую по нашу, жилую, сторону дороги, тоже пустили под нож – город Зеленоград разрастался.

Большой мир состоял из леса, Зеленограда и злой соседки, ходившей всегда в белом платочке и кричавшей на мужа, кур и пчел, которых они разводили. Еще у них был цепной пес, которому я носила после обеда косточки, он благодарил, но однажды устроил “восстание рабов”: посмотрел на меня с ненавистью, зарычал, а когда я отступила, сорвался с цепи и покусал.

Несильно, поскольку из дома выскочила соседка с палкой и он присмирел под ударами, но прививки от столбняка делать пришлось. Кости отныне доставались земле.

Самым интересным был пруд позади дачного поселка – я любила наблюдать за жуками-плавунцами, ходившими своими тонкими ногами по поверхности воды, рассматривать желтые кувшинки на зеленых блюдцах, а главное – в пруду водились тритоны, разноцветные дракончики. Дед пытался поймать для меня тритона сачком, но они не давались – в сачок охотно шли только лягушки, чтоб прыгать там, как на батуте.

Центром мироздания была дача. В доме был Нижний Мир – подпол, засыпанный шлаком, куда я иногда направлялась на экскурсию. Боялась каждый раз, но затем и шла, чтоб бояться. Там было совершенно темно, и жили черти – они не кусались, но были страшными по самой своей природе. Ступать надо было тихо, хотя угольки шлака шуршали под ногами, чтоб чертиков не разбудить, потому что тогда они станут бедокурить и райская дачная жизнь превратится в зимний городской раскардаш. Был и Верхний Мир – чердак, куда ссылалось всё сломанное и отжившее свой век. Меня оттуда уводили с трудом, поскольку по этим предметам, как и тем, что были в лесу, я пыталась разгадывать жизнь, бывшую до меня, и это было страшно увлекательное занятие. Старинные карманные часы на цепочке, открытки, исписанные каллиграфическим почерком, лорнет, большая стеклянная капля с полустершейся на дне картинкой: кипарисы, арочная галерея, написано: “Кисловодскъ”. Каменная доска с двумя чернильницами, перья, шляпка с вуалью и ягодками на боку. Чье это всё? Прабабушкино, она умерла, чуть-чуть не дождавшись моего рождения. А к нам на дачу приехала вдова прадедушки, “вторая жена”, с внуком студентом-медиком. Он пошел со мной играть, поймал лягушку и спрашивает: “Хочешь узнать, что у нее внутри?” Я задумалась: у меня, например, внутри чувства, мысли – что еще? А он достал из кармана скальпель и разрезал лягушку вдоль по животу. Я убежала, рыдая, и попросила, чтоб больше этот злодей к нам не приезжал. Так оборвалась одна родственная линия. Не только в реальности – я их больше не видела, – но и внутри меня.

К лягушкам я относилась дружески, а в тритонов была влюблена. И дед решился на подвиг: залез в заросший тиной пруд по пояс и голыми руками выловил мне целых двух тритонов. Черного и изумрудного. Мы поместили их в мою первую детскую ванночку, выставленную в сад в качестве накопителя дождевой воды. Дед выпилил тритонам два деревянных кругляшка, чтоб они там отдыхали, как крокодилы на берегу. На самом деле это были инопланетные рептилоиды. Они отвергали нежности, но я думала, что они любят меня по-своему, слушая мои рассказы об археологических раскопках “допотопной”, как ее называли в доме, жизни до революции и о том, как после потопа все поубивали друг друга, видимо, разбудив чертей Нижнего Мира. Мне больше некому было об этом рассказать, потому что у бабушки погиб сын и она не могла говорить о войне, мама считала, что из темного прошлого мы движемся к светлому будущему, и моих раскопок не одобряла. Когда ее раздражало, что я чего-то не знаю, она говорила: “Ты прямо как из прошлого века”, что не мешало ей приучать меня к классической литературе того самого века. Меня слушали только тритоны, и однажды утром, побежав к ванночке, я обнаружила, что она пуста. Тритоны сбежали в неизвестном направлении, и я была безутешна. Мне пытались заменить их рыбками и хомячками, но моя любовь к животным на этом закончилась окончательно и бесповоротно.

Рай рухнул в одночасье, когда умерла бабушка. Дед ушел в круглогодичный запой, мама – в превратности любви. Дачу они разрезали пополам, как тот студент лягушку, воздвигнув посередине стену, засыпанную внутри шлаком из нижнего мира – для звукоизоляции. Деду осталась сторона с террасой, на которой мы уже никогда больше не выпьем чаю с клубничным вареньем, нам с мамой – сторона с керосинками и крыльцом. Места было достаточно, но дом перестал быть домом. Куда ни глянешь – натыкаешься на стену. Стены, которые возводили вместе с домом, радовали глаз – бревна, проложенные паклей, в теплых комнатах, вагонка – во внутренних перегородках и на потолке, а тут – глухой щит, подразумевавший и меч. Двое моих единственных близких больше не разговаривали. Дед, который неустанно окучивал и удобрял фруктовые деревья, сажал клубнику, косил траву и подвязывал пионы, на всё махнул рукой. Я проводила время с собраниями сочинений: Толстого, Чехова, Диккенса, эмигрировав из жизни меж двух огней. От дружной семьи остались два обломка, внезапно ставших друг другу чужими, и никому не нужная я.

Сад продолжал цвести, и можно было наблюдать, какие цветы наиболее устойчивы к невзгодам, какие сдаются вторыми, третьими. Золотые шары высились на заднем участке, хоть и поросли сорняками по пояс. Флоксы тоже выстреливали своими разно-цветными огоньками, яблоки созревали как прежде, но стали невкусными, а черноплодной рябине ничего не делалось – плодоносила теми же вяжущими ягодами, на то и гибрид, метисы жизнеспособнее. Меня посылали ее собирать, мама варила из нее варенье, вместе с яблоками, получалось так себе, но другого не было. Это сейчас варенье редко увидишь на столе, а оно было основой советской жизни.

Мои отношения с дедом оставались такими же теплыми, и я бегала на его половину, когда мама спала или ездила в Зеленоград за покупками. В основном за туфлями – обувь была дефицитом везде, кроме Зеленограда, а тут были импортные, лаковые, с пряжками, на каблуках – передовой город рос на глазах! Дед всегда радовался мне, но я чувствовала, что спирт, этот странный джинн, дух (Spiritus и означает “дух”), завладел им, отрезав путь к светлому будущему, оставив собственной его душе доступ только в прошлое, где я была ангелом, а бабушка – хозяйкой рая. Да и я, собственно, уйдя в литературную классику, ушла в прошлое – “допотопное”, которое мне всегда так нравилось. Только мама стремилась к будущему, чтоб учредить новый рай, раз этот в одночасье раскололся и зарос бурьяном. Мальчик Ванечка тоже исчез, поскольку наши мамы поссорились. И анемоны не встречали нас по приезде, их вытеснила крапива, которую мы с дедом прежде выпалывали в холщовых перчатках.

Дед, усаживая меня за некогда общий наш обеденный стол, выкладывал сыр и колбасу – прежде в доме готовили, а теперь зачем – и рассказывал о прошлом. Что заболела бабушка еще в Китае и прожила тринадцать лет с одиннадцатью операциями только потому, что надеялась на жизнь с чистого листа, мою жизнь, для которой надо было создать новое пространство. Его же не создашь абстрактно, ни для кого! Мне казалось, что дед хочет сказать, что они, видевшие прошлое, уже как бы навсегда испорчены и непригодны для рая. Что очень важно не знать.

Я прочла про дерево познания добра и зла, и что Ева откусила плод с этого дерева, чем всё и было испорчено навсегда. То есть если бы она знала одно добро, которое никак не называлось бы за отсутствием зла, то Каин не убил бы Авеля и остальные не штамповали бы эту каинову печать до скончания дней. А я в своем райском саду могла бы начать всё сначала. Примерно так я интерпретировала нетрезвые речи деда, восприняв их как руководство к действию. Взяла мотыгу и пошла в сад. Осмотревшись, обнаружила, что он стал похож на лес: лютики, иван-да-марья, крапива, осока. Я знала, что нужно полоть сорняки и рыхлить землю, выкапывать луковицы и удобрять компостом, но не могла понять, как дед ухитрялся ухаживать за таким огромным садом, а бабушка и мама – за домом, и я везде торчала рядом – “помогала”, почему теперь всё это невозможно? Сад похож на лес, дом – на холодную войну с Берлинской стеной, а я вдруг оказалась хозяйкой этого недружелюбного мира. Потому что однажды дед вручил мне документ, где было написано, что я – владелица дома. Прежде был он, а теперь – я. Я не придала этому значения: что значит “владелец”? Это же наш дом, наш потерянный рай, одной мне его не возродить.

Я стала приезжать сюда зимой, с одноклассниками – зимой веселее: снег ровным покровом, бодро зеленеющая ель, коллективно разгребаем дорожки, топим печь, превращаем лед в воду, танцуем под привезенный из Москвы магнитофон, разворачиваем домашнюю еду – каждый брал с собой из дома паек. На Новый год еще и шампанское, игра в бутылочку, поцелуи…

И вот однажды получаю на московский адрес письмо из Зеленограда: меня уведомляют, что дом сносят, за что выплатят мне компенсацию две с половиной тысячи рублей. Чтобы было понятно – построить дачу в те времена стоило примерно пятьдесят тысяч. А земля принадлежит государству, участок “выделяют”, так что и дом – замок на песке, он принадлежит тебе до тех пор, пока земля под ним не понадобилась государству для других нужд. Еду в передовой город по указанному в письме адресу, в кабинете сидит “ответственный работник” – неистребимой породы, рожденной революцией, женщина-робот: “распишитесь вот тут”.

– Не имеете права, это частная собственность! – негодую я.

– В нашей стране частной собственности нет, это личная собственность, с которой государство поступает по своему усмотрению. Если вы еще раз повторите эти слова, вас посадят в тюрьму.

Пауза.

– Берите деньги, пока мы вам их предлагаем.

– Но откуда такая странная сумма? Дом стоит во много раз больше!

– Была комиссия, оценила в такую сумму, ваше мнение никому не интересно.

– Но почему вы отбираете у нас дом? – я одновременно чувствую, что виновата – не уберегла рай, не мотыжила, не пропалывала, не красила крышу зеленой краской, как это прежде делал дед. Перестала быть ангелом. Потеряла бабушку. Не пустила корни на этой земле так глубоко, чтоб их нельзя было выкорчевать. Правда, соседка в белом платочке со всем ее натуральным хозяйством, жившая тут круглый год, пустила, ухаживала, а дом всё равно снесли.

– Расширяется строительство города Зеленограда, ваш поселок идет под снос, завтра приедет экскаватор, расписывайтесь быстрее, девушка, задерживаете, – “ответственный работник” смотрит на меня угрожающе.

“Московская улица, 53”. Этого адреса не существует уже много лет. Когда в моей жизни происходили резкие изменения, мне всегда снилась дача. Это были вещие сны, в том смысле, что, если ждал хороший поворот, снился цветущий сад и не было разделительной стены в доме, а если плохой – сад был в снегу, ночью, и в свете тусклого фонаря можно было различить удаляющихся тритонов.

Экскаватор порубил дом в щепки. Дед вскоре умер. Светлое будущее не настало, но я, как и Ева, хорошо различаю добро и зло. Благодаря этому знанию мир принадлежит мне в гораздо большей степени, чем в детском раю.

Остановившееся мгновение детства: ранняя (потому что тепло), но уже золотая (колорит того дня запомнился) осень, мы с няней моей Аней сопровождаем бабушку в Парк культуры и отдыха. Бабушке едва за семьдесят, но при несомненной душевной молодости и нестареющем интеллекте ходит она с трудом, зрение идет на убыль, не исключено, что это последний ее московский пленэр. Так уж случилось, что территориальная близость Парка культуры, Нескучного сада и Воробьевых гор стала для бабушки моей, художницы, нешуточным утешением на протяжении всех довоенных и немногих отпущенных ей послевоенных лет, то есть с тех самых пор, как семейство наше поселилось в переулке между Остоженкой и Пречистенкой. А случилось это ни много ни мало в апреле 1918 года.

И весною, и летом, и осенью бабушка приводила детей своих и учеников всех призывов в Парк культуры и в Нескучный сад, во все советские годы практически не менявшийся, разве что существенно одичавший по сравнению с теми временами, когда он принадлежал Дворцовому ведомству, да ведь когда это было… Эти прогулки и работа на пленэре отчасти компенсировали кислородное голодание не столько тела, сколько души, о чем неопровержимо свидетельствуют сохранившиеся карандашные рисунки и пастели.

В тот давний и дивный день раннего моего детства бабушка устроилась на скамье, основательном сооружении, эдаком многое пережившем скамеечном мастодонте на чугунных литых лапах. Таких долгожителей в ЦПКиО паслось огромное стадо, они расползались по аллеям, обитали на берегах прудов и до поры до времени существовали в гармоничном ансамбле с претенциозной, но славной садово-парковой архитектурой: балюстрадами, фонтанами, павильонами и ротондами со сферическими сводами цвета синего кобальта, в любую погоду и во все времена года имитировавшими безоблачные июльские небеса. А также со статуями спортивных девушек с соответствующим инвентарем (веслами, дисками, копьями и пр.) и с урнами для мусора – пафосными сооружениями, изваянными в неоклассическом стиле, в которых даже самый ничтожный и неопрятный мусор обретал не то чтобы статус, но некоторую всё же значительность. Но в какой-то момент скамьи бесследно исчезли, может, и вымерли, как это случается рано или поздно со всеми доисторическими существами.

На коленях у бабушки альбомчик с разноцветными листами плотной бумаги разных оттенков серого, охристыми, сизыми и терракотовыми. Альбом, обтянутый серым холстом, явился из тех же времен, что и скамьи-мастодонты. Эти писчебумажные изделия разных форматов бабушка покупала некогда у Мюра и Мерилиза на Петровке или в магазине Дациаро на Мясницкой. Экономить бумагу нужды не было, поэтому для очередного рисунка она выбирала фон подходящего к случаю цвета, соответствующий тому или иному замыслу, беззаботно пролистывая те страницы, черед которых еще не настал. А когда времена переменились, и на долгие десятилетия наступил не просто дефицит бумаги, но натуральный бумажный голод, бабушка продолжала рисовать в тех же самых альбомчиках на пустующих страницах, провиденциально припасенных высшим разумом для такого именно случая. Вклеивая по мере надобности новые листочки, к примеру, голубоватые и зеленоватые обороты школьных тетрадок или серую оберточную бумагу со случайными вкраплениями. Что, впрочем, ничуть не ухудшало качества рисунков, а может, даже открывало новые возможности. К тому же рисовать на грубой оберточной бумаге исключительно приятно, знаю по собственному опыту…

И вышло так, что с самим понятием ВРЕМЯ случилось в бабушкиных альбомах нечто странное и даже загадочное. То есть время в альбомах не просто живет, оно дышит и пульсирует – то растягивается, то сжимается… Вслед за наброском, датированным одним из девятисотых или десятых годов, следует пастель 46-го года, за 46-м – карандашный рисунок 29-го или акварель 34-го. Художник то стар, то снова молод, то он на склоне лет, то в апофеозе зрелости, диаметральны обстоятельства его жизни и состояния души, различна ситуация за окном. Сложные чувства сродни головокружению переживает человек, перелистывающий не страницу за страницей, но эпоху за эпохой. А если этот человек внучка или правнучка художника…

Так вот, на коленях у бабушки холщовый альбом, рядом коробка с цветными карандашами. Некоторые карандаши – ровесники альбомов, поэтому самые драгоценные (в особенности голубые и зеленые) изрисованы и сточены едва ли не до основания. Крошечные карандашные огрызочки, едва ли не сантиметровые, непонятно как удержать их в руке, но какие же они аппетитные!

Бабушка рисует, Аня уселась на соседней скамье, вид у нее по обыкновению недовольный, однако сдерживается, не ворчит, видно, бабушку всё же побаивается. Она у нас вечная оппозиционерка. Единственный член нашей семьи, не вызывающий у Ани негатива и желания противоречить, это моя мама, мама для Ани авторитет, но она до глубокого вечера на работе, поэтому я живу в облаке дурного Аниного настроения. Так вот, бабушка рисует, Аня закипает и вот-вот взорвется, ну а я с упоением общаюсь с немолодым лысоватым дяденькой в выцветшей гимнастерке, копающимся в большой круглой клумбе, окруженной скамейками-мастодонтами. На дворе то ли 51-й, то ли 52-й год, и хотя война давно окончилась, фронтовики еще не износили военную форму. Дяденька приветливый и словоохотливый, улыбается, задает вопросы, а я с радостью отвечаю (с детства любила побеседовать-потрепаться).

Бабушка рисует клумбу, деревья и кусочек аллеи, посыпанной красным гравием. Стоило вступить на территорию Парка культуры и отдыха, как утоптанные и сухие аллеи, в любую погоду выглядевшие исключительно нарядно, мгновенно создавали у советских граждан празднично-прогулочное настроение. Красные аллеи видятся мне непременной принадлежностью ЦПКиО (нынешним языком, его визуальным брендом), хотя давно уж и след их простыл. Во взрослые годы я задумывалась, а откуда взялся тот жизнеутверждающий красно-оранжевый гравий, отчего он больше нигде не встречается? Оказалось, что когда под руководством архитектора Власова (того, что построил Крымский мост) кипела работа над генпланом ЦПКиО, помощник его Леонид Николаевич Павлов в заботе об эффектной подаче проекта будущие аллеи и дорожки выкрасил на макете красным суриком. И Власову это так понравилось, что он распорядился сделать точно такие же в натуре, то есть посыпать дорожки не скучным серым гравием, а толченым красным кирпичом. Возможно ли вообразить те горы, те египетские пирамиды красного кирпича, что пришлось истолочь в течение многих десятилетий исключительно для эстетических целей?

Суть манипуляций, которые проделывал с осенней клумбой демобилизованный дяденька, прояснилась годы спустя. Через десять или одиннадцать сентябрей после того бабушкиного пленэра (самой-то ее к этому времени давно уж не было на свете) отец мой отправился туда же и с той же целью. То есть на очередной пленэр всё в тот же Парк культуры и отдыха имени Максима Горького. Вдохновившись на этот раз не красными дорожками, но необъятными клумбами и газонами, засаженными алыми сальвиями, “сальвиями сверкающими” (лат. Salvia splendens). Поставил, как водится, мольберт и написал быстрый этюд, который нынче висит у меня над кроватью. Может, писал бы и дольше, но вдруг явилась орава женщин – работниц треста “Мосгорозеленение” и принялась в соответствии с графиком сезонных работ споро выдирать прекраснейшие цветы, которые и не думали увядать, а предполагали сиять и сверкать на радость москвичам и гостям столицы до глубокой осени. Сначала папа расстроился, но вдруг его осенило! Человек законопослушный, он испросил у работниц “Мосгорозеленения” разрешения, и добрые женщины позволили ему взять столько цветов, сколько он сможет унести (в точности как в той сказке, где речь шла о золоте, серебре и драгоценных каменьях).

Папа воодушевился и принялся разносить охапки цветов по домам друзей нашей семьи. Желая порадовать всех без исключения, в тот день он совершил несколько ходок, благо все еще были живы и жили в шаговой доступности друг от друга… Вообразите: будний день, проза жизни, ничто не предвещает праздника, вдруг звонок (другой, третий, четвертый, в зависимости от количества жильцов в квартире), дверь распахивается, и в ее проеме в перспективе тусклого захламленного коридора мой молодой отец в обнимку с полыхающей цветочной охапкой! А друзья наши, ошеломленные внезапным даром, в свою очередь принимались делиться цветами с соседями по квартире (с теми, разумеется, с которыми сохранялись если не дружеские, то хотя бы дипломатические отношения).

Потратив на безумное с точки зрения человека разумного мероприятие полдня, папа не просто материализовал такую эфемерную субстанцию, как РАДОСТЬ, но и доставил ее по нескольким московским адресам. Внес яркую праздничную ноту в монотонную повседневность унылой городской осени. Что это, если не тот самый свет в конце тоннеля, и многим ли мужчинам (в том числе женщинам) по плечу затея такой простоты, такого размаха и такой убойной силы?

Из истории со сверкающими сальвиями (суть шалфеем), некогда разнесенными моим отцом по нескольким остоженским, пречистенским и арбатским адресам, делаю вывод, что давний мой знакомец в выцветшей гимнастерке, волею судьбы навечно обосновавшийся в одном из первых детских воспоминаний в ближайшем соседстве с бабушкой, тоже работал в тресте “Мосгорозеленение” и в тот день готовил порученную ему клумбу, предшественницу всех последующих, к осенней непогоде и зимним холодам.

У любого моего ровесника-москвича в запасе множество личных историй, связанных с ЦПКиО им. М. Горького, при отсутствии большого выбора десятки лет остававшегося чемпионом среди территорий круглогодичного праздника во времена нашего детства, отрочества и юности. Поэтому оставляю за пределами настоящего очерка описание скромных, зато доступных летних и зимних радостей: незамысловатых аттракционов наподобие комнаты смеха и колеса обозрения, необозримых ледяных просторов с толпами конькобежцев на “снегурках”, “ножах” и “гагах” и даже мотогонки по отвесной стене и пивной бар “Пльзенский”. А лучше перемещусь в Нескучный сад, начинающийся сразу за Летним театром, к которому вела некогда идиллическая аллейка под сенью фонарей в виде гигантских, склонившихся в полупоклоне ландышей. Лирическая такая аллейка, особенно по вечерам…

То есть Летним театром завершалась территория культуры и всяческих развлечений, и далее громоздились и курчавились загадочные многоярусные кущи Нескучного сада, очарование которого я ощутила чрезвычайно рано благодаря любимой книжке “Девочка Лида”. Не раз перечитанная папой-мальчи-ком и тетушкой-девочкой, а также кузинами их и кузенами “Девочка Лида” явилась прямиком из детства бабушки и ее многочисленных сестер – такая вот эстафета, а может, и анфилада памяти… Растрепанная, распавшаяся на пожелтевшие странички и иллюстрированная гравюрками с любовными изображениями детей разного возраста, их нянек и гувернанток, уютная эта книжечка повествовала неспешно и обстоятельно о быте большой московской семьи, снявшей дачу в усадьбе Нескучное. Бесконечные тщательные сборы, долгое путешествие, летние приключения, детские обиды, пикник на Воробьевых горах описаны так подробно, так достоверно и так тепло, как можно написать один единственный раз в жизни и только о своем собственном детстве.

В конце шестидесятых годов позапрошлого века книжку написала юная девушка, но уже начинающая писательница Лида Королева, придумавшая себе псевдоним Нелидова (Лидия Нелидова— и правда звучит эффектно), и вышло так, что Нескучным садом я очаровалась прежде, чем идентифицировала эту местность. Нынче “Девочка Лида” притаилась где-то среди книжных и бумажных завалов в глубинах нашего дома и пока не отыскивается, а жаль, ведь я и сегодня смотрю на Нескучный сад Лидиными глазами – вот что такое сила хорошего печатного слова! И иногда даже чудится, будто и сама я прожила одно из лучших лет своего детства на даче в Нескучном… а может, так оно и было на самом деле…

Бывает, что я отправляюсь в глубь Нескучного сада поздороваться со знакомыми деревьями (у каждого из них своя долгая история и непростая биография), брожу по аллеям или карабкаюсь на невысокие холмы – есть разные варианты времяпрепровождения, но обязательна прогулка по набережной, не отменимая потому, что это наш семейный маршрут, теперь уж едва ли не мемориальный. Память о маленьких путешествиях, случавшихся в одиночестве и в компаниях, в разном настроении и в разных жизненных обстоятельствах, во всех без исключения возрастах, временах и эпохах зафиксирована в бабушкиных пастелях, на этюдах отца и даже в моих ученических акварелях (художественная наша школа проходила летнюю практику в тех же краях). Этот недлинный прогулочный маршрут в каком-то смысле загадочен. Ничтожный отрезок времени (если бодрым шагом, всего-то час с копейками) кажется бесконечным и наполняет организм смыслом, содержанием и пользой, которых хватило бы на полноценную загородную прогулку. Допускаю, что это только мое, сугубо личное ощущение, однако оно неизменно на протяжении многих десятилетий.

Есть мнение, что большое и прекрасное лучше видится на расстоянии и будто бы лицом к лицу лица не увидать, поэтому ни в коем случае не следует пренебрегать видом Нескучного сада, открывающимся с противоположного берега Москва-реки. Особенно ранней весной, поздней осенью и в зимнее время года.

По контрасту с монохромной застройкой Фрунзенской набережной, скучноватыми жилыми домами и зданиями военного ведомства, Нескучный сад видится истинной жемчужиной, каковой он, без сомнения, и является. В ансамбле с небесами, простирающимися над массивом Нескучного и во все времена года не обделяющими москвичей, как и всех прочих жителей планеты Земля, феерическими представлениями, сад, украшенный Александринским дворцом, отражается в водах Москва-реки, вместе с нею течет, дробится, колышется, кажется бескрайним и безбрежным, а вовсе не втиснутым в жесткие городские рамки. Я завидую местным жителям, тем, чьи окна обращены к реке. Им живется не скучно, ведь они любуются Нескучным садом на рассвете, на закате и под звездным небом, сквозь дождевую завесу, туман и морозную дымку, и я почти уверена, что зрелище это им не приелось, во всяком случае тем из них, кто не чужд прекрасного…

Названием учреждения мы обязаны немецкому педагогу Фридриху Вильгельму Августу Фрёбелю, но первый детский сад задолго до него организовал Роберт Оуэн. Это был тот Роберт Оуэн, которого старшее поколение помнит по принудительному изучению научного коммунизма. Даже те, кто справедливо называл коммунизм антинаучным, знали, что именно у Оуэна Маркс позаимствовал какие-то глупости, которые легли в основу коммунистической теории.

Так что, подобно другому неисправимому мечтателю, основатель детского сада может быть определен как тот самый Оуэн.

Попав в детский сад лет около трех, я, признаюсь, ничего не знал ни о Фрёбеле, ни об Оуэне, но сама идея собирать население на закрытой территории уже тогда вызывала мое отторжение. Лагеря – пионерские и другие, разного рода военные сборы – всё это не рождало в душе моей радости. Еще меньше мне нравился коллективный труд – начиная с изготовления снежной бабы и оканчивая взрослыми масштабными задачами.

Не то чтобы я был против масштабных задач – нет, скорее, мне казалось (да и сейчас кажется), что они решаются путем персональных усилий. Мне могут возразить, что есть задачи, которые только коллективом и решаются – ну, скажем, создание большой снежной бабы. Здесь я, пожалуй, соглашусь. Да, большой снежной бабы в одиночку не слепишь. Но, может, и не нужна она такая? Мне кажется, я уже в детстве понимал, что для представительниц прекрасного пола размер – не главное.

В прежние годы было больше снега, и в детском саду мы только тем и занимались, что скатывали гигантские шары, толкая их втроем, а то и вчетвером. Тогда-то я осознал, что значит нарастать, как снежный ком. Катимый нами ком с хрустом пожирал весь выпавший снег, оставляя за собой неровные, черные от прошлогодней листвы, дорожки. Проблема состояла в том, что потом мы не могли поставить один ком на другой. Это было наказанием за гигантоманию. Сами себе мы напоминали Робинзона Крузо, вытесавшего лодку, которую не смог дотащить до воды. Чудовищных размеров колобки стояли до конца зимы и из всего, что в нашем саду было снежного, таяли последними.

Если быть точным, то детский сад у меня был не один, а два. Первый из них в силу возраста я помню смутно. От этого периода моей жизни осталось, за несколькими исключениями, четверостишие:

Можно было бы только удивиться, что из всех в-лесу-родилась-елочек в голове застряли именно эти строки, но удивляться здесь,

собственно, нечему: компостирование мозгов в СССР начиналось еще во внутриутробный период. Текст зацепился в памяти строкой “В рамке зелени густой”. Непосредственность детского восприятия не позволяла мне принять эту загадочную рамку, в то время как я видел, что детсадовский Ленин помещался в самой обычной деревянной рамке. До какого-то возраста я еще пытался дать таинственным строкам приемлемое объяснение, перенося, например, место действия в джунгли, но со временем понял, что остальные зарифмованные утверждения были еще более сомнительны.

Два детских сада слились в моей памяти в один, и я не вижу ничего дурного в том, чтобы объединить их и в этом повествовании. Второй детский сад здесь как бы поглощает первый, но имеет, по сути, на это все права. Этот детский сад соответствовал своему названию в полной мере, потому что дети там гуляли в самом настоящем саду.

Для того чтобы в него попасть, следовало свернуть с улицы во двор и, войдя в одно из парадных, подняться на второй этаж. Вход в детский сад открывала обычная квартирная дверь. Дом стоял на небольшом холме, который в условиях городской застройки совершенно не был виден. Между тем, даже закрытый домами, холм оставался на месте и продолжал свое тайное существование. Он открывался лишь тому, кто, поднявшись на второй этаж, выходил с противоположной стороны дома. С этой стороны второй этаж становился первым. И там был выход в сад.

Сад, если мне не изменяет память, был фруктовый, а по периметру его росли акации. Вместе с холмом сад продолжал набирать высоту, но, поскольку дело шло уже к вершине холма, подъем был не очень заметен. По крайней мере, я не помню, чтобы перемещение по саду воспринималось бы как движение вверх или вниз. Именно в этом саду лепили снежных баб – зимой, а летом были другие занятия.

Например, дуэли. Точнее, одна дуэль, разыгрывавшаяся бессчетное количество раз, – между Онегиным и Ленским. Актерский состав был стабильным: я и какой-то мальчик, чьего имени уже не помню. Побывав с родителями на “Евгении Онегине”, оба мы были потрясены до глубины души. Любовная коллизия нас оставила тогда равнодушными, но грозное “Теперь сходитесь!” произвело неизгладимое впечатление. В сцене дуэли я, в соответствии с именем, играл Онегина, а мой товарищ (уж не Владимир ли?) – Ленского.

Предполагаемый Владимир был толст и после моего выстрела падал крайне неловко. Он осторожничал, выбирал место на траве и зачем-то хлопал себя по ляжке. Я неоднократно показывал, как ему следует действовать, говорил, что здесь уж не выбирают, куда падать, но всё было тщетно. Покачавшись на полусогнутых ногах, он сначала касался земли рукой, а потом под треск сучьев валился на бок.

Любовную сторону “Евгения Онегина” я открыл уже не в детском саду – как и волшебную музыку этой оперы. Мне купили пластинку, и я слушал ее, пожалуй, чаще, чем стрелялся в свое время с Ленским. Выучив на память все арии, я пел их в меру своих скромных возможностей. И даже сейчас, когда я редко что-либо слушаю (и уже совсем не стреляюсь), после второй-третьей в дружеской компании всё еще могу что-то изобразить. Не уверен, что друзьям мое пение доставляет удовольствие, но на то они и друзья, чтобы идти на определенные жертвы. Корни же этого сомнительного вокала восходят, несомненно, к моим оперным дуэлям.

Нужно сказать, что дуэли относятся к самому позднему моему детсадовскому периоду. Это было, так сказать, верхним фа моего дошкольного существования. Начиналось же всё гораздо скромнее. Первые года два детский сад был главным моим детским несчастьем. Меня там никто не обижал, но нежелание идти туда можно было бы сравнить только с нежеланием идти к зубному врачу. Более того, в рейтинге моих нежеланий зубной уступил бы, думаю, детскому саду, потому что в первом случае это был естественный, но перебарываемый страх боли (в моем детстве не было анестезии), а во втором— непреодолимое отчаяние, непонятное никому, в том числе и мне.

Нужно сказать, что и вел я себя иррационально. Я послушно вставал, умывался, позволял напялить на себя кофту и бесформенные шаровары (помнится зимний вариант) и спокойно, в общем, доходил до двери детского сада. Там я резко разворачивался и продолжал движение уже в противоположном направлении. Когда меня возвращали, я начинал рыдать, упираться и просить не оставлять меня в этом грустном месте.

Всех, кому довелось сопровождать меня в детский сад, изумляло то обстоятельство, что свои демарши я начинал непосредственно перед дверью. Прямо меня об этом не спрашивали (такой вопрос намекал бы на допустимость акции), но косвенным образом интересовались, отчего это мои истерики разыгрываются в последний момент, вместо того чтобы случиться во время умывания или натягивания тех же шароваров. В конце концов, куда лежит курс, мне было известно изначально.

Что мог бы я им ответить? Ну, разумеется, я знал, в каком направлении мы будем двигаться, и тосковать я начинал, едва открыв глаза. Вообще говоря, утро было для меня довольно безрадостным временем. Тьма за окном, пластмассовый голос радиоточки – всё это не прибавляло настроения. Но! Я находился дома и в благодарность за это готов был пялиться в снежную тьму, слушать радиоточку, да мало ли на что еще был я готов!

До сада, думал я, еще много чего произойдет. Так безнадежный больной оставшееся ему время не хочет отравлять истерикой.

Я сдерживался даже тогда, когда мы уже шли по улице. Растягивая отведенные мне минуты до размеров вечности, я говорил себе, что до детского сада еще идти и идти, что прежде мы еще пройдем мимо аптеки, мимо какого-то бронзового типа на коне, мимо колючих кустов. Проходя мимо кустов, я думал, что еще нужно будет зайти во двор, подняться на второй этаж. Ну, а на втором этаже, всё, понятно, и начиналось.

Когда меня спрашивали, отчего я так плачу, идя в детский сад, я отвечал, что там слишком яркие лампы. С точки зрения взрослых, освещение не могло быть серьезной причиной страдания, и в жизни моей не происходило изменений. Придумай я что-нибудь вроде невозможности поладить с детьми (воспитателями), мои жалобы, наверное, были бы встречены с большим сочувствием. Я же говорил чистую, хотя, с точки зрения здравого смысла, невероятную правду: ничто в саду не приводило меня в такое отчаяние, как пронзительный свет люминесцентных ламп. Эти ядовитые лучи были так не похожи на мягкий свет моего дома. Они безжалостно высвечивали те недостатки дошкольного учреждения (прежде всего наличие в нем злобных и энергичных детей), которые при другом освещении остались бы, возможно, в тени.

Всякое изменение в устоявшейся картине мира вызывало во мне новый приступ горя. Так, настоящим потрясением стала для меня замена обеденных столов. Как-то утром вместо удобных, хотя слегка и обветшавших столов питомцы детского сада обнаружили длинноногих монстров неестественно желтого цвета. Дома я сказал, что, сидя за этими столами, невозможно достать до еды, и предложил не отправлять меня в сад. Звучало это еще менее правдоподобно, чем в случае с лампами, и в сад я был отведен.

Каково же было мое удивление, когда на следующий день ножки у столов оказались укорочены (отпиленные их части были аккуратно сложены в углу), столы опустились до нужного уровня, и блюда детсадовской кухни стали вновь доступны. Радость от этих блюд была небольшой, но возвращение привычного размера столов подействовало на меня успокоительно.

Педагогическая вставка: маленькие люди не любят перемен. Они любят, чтобы сегодня было так же, как вчера, а завтра – как сегодня. Потому, например, не стоит с ними чрезмерно путешествовать: частые поездки их утомляют. А еще мне кажется, что им нравится не столько читать, сколько перечитывать, потому что это возвращение к знакомому…

Да, упомянутые мной блюда. Это отдельная тема, при воспоминании о них мне до сих пор икается. Манная, в комках, каша, красные (под свеклу) бруски в борще, пахнущие хлоркой макароны и резиновые груши компота – меню было, в общем, небогатым. Удержать эти деликатесы в организме удавалось немногим. В моих ушах до сих пор звучат унылые препирательства с воспитательницей относительно того, сколько нужно съесть, а сколько можно оставить.

Вспоминая всё это, я долго сомневался, отправлять ли мне свою дочь в детский сад. И даже отправив, ждал, не будет ли сад вызывать у нее те же страдания и те же жалобы. По первому сигналу я был готов забрать ее из сада, сказать, уходя, всё, что не высказал в детстве, и проклясть это заведение навеки. Но, к моему изумлению, дочь ходила в детский сад с охотой и даже сердилась, если я забирал ее слишком рано. Это был не мой детский сад, но ведь все они так похожи. Мне не подошел бы любой.

Впрочем, детские мои страдания со временем тоже закончились. Что-то со мной произошло (говорили: перерос), и годам к пяти с половиной я ходил в сад уже не без удовольствия. Конечно, питание там не улучшилось, и я мало что там ел (завтракать, например, мне вообще разрешили дома), но ведь не в еде состояла мучительность моего детсадовского существования. Я больше не впадал в депрессию при мысли о том, что мне нужно идти в сад, общаться, среди прочих, с теми, кого я не любил… Всякое ведь случайное и, пожалуй, не очень добровольное собрание людей предполагает общение с теми, к кому в вольной жизни ты бы не подошел. Оно предусматривает также закрепленное место в иерархии, в то время как очень уж хочется исходить из того, что каждый человек – вне любых конструкций, поскольку неповторим.

Во второй, благополучный, период моей детсадовской жизни с иерархией всё у меня было в порядке. Я имел возможность спокойно стреляться на дуэлях (для этого требовалась довольно высокая степень свободы) и делать всё то, что доступно право имеющему. Более того, сферу доступного я понимал в каком-то смысле шире, чем остальные детсадовцы.

Например, я позволял себе пародировать сотрудниц детского сада, вплоть до (о, ужас!) его заведующей Ады Георгиевны. Мое обращение к образу Ады Георгиевны было связано с ее манерой есть, а точнее – с массой пневматических эффектов, сопровождавших принятие ею жидкой пищи. Успех моего представления был обеспечен, поскольку все знали, как именно она ест: воспитатели и заведующая почему-то ели в одно время с детьми.

Интересно, что поддержка моих пародий не ограничилась воспитанниками детского сада: благодарные зрители нашлись и среди воспитательниц. Как все нормальные люди, воспитательницы не любили начальство, и не любили, надо думать, всей душой. В отсутствие заведующей они просили меня изобразить, как Ада Георгиевна ест рассольник, как пьет горячее молоко – и я не отказывал. Судя по тому, как они хохотали, получалось у меня неплохо. Особенно в номере с рассольником, предполагавшем втягивание в рот не только жидкости, но и огурцов.

Детский сад был маленькой моделью жизни, в которой дни славы и успеха чередуются с периодами неудач. Как-то в советский праздник 23 Февраля наше дошкольное сообщество посетили солдаты близлежащей воинской части. Они рассказывали о своей непростой жизни, расспрашивали нас о нашей жизни – тоже непростой, и как-то так незаметно выяснилось, что у моего приятеля Алеши Семенова как раз 23-го день рождения. И тогда ему был сделан подарок: Алешу посадили на стул, и два самых рослых солдата подняли его со стулом к самому потолку. Он сидел там, под потолком, вцепившись в стул обеими руками, и в глазах его страх соединялся с абсолютным счастьем. Смотрел на нас Алеша со своей высоты, а мы стояли вокруг него маленькие – меньше даже, чем обычно. И тут в надежде, что меня тоже поднимут на стуле, я крикнул, что у меня день рождения 21 февраля. Да, я не рассчитывал на то, что меня поднимут на ту же высоту: с датой рождения вышла у меня промашка. С другой же стороны, разница была небольшой, и, в сущности, 21-е – это почти 23-е, так что на половину Алешиной высоты меня уж можно было как-нибудь поднять.

Меня не подняли, даже не оторвали от земли. Было сказано, что почти не считается, и это прозвучало как голос справедливости. Это произнесли не солдаты – они были славными ребятами, и совершить еще один подъем именинника для них было делом плевым. Если ничего не путаю, голос этот принадлежал старейшей сотруднице дошкольного учреждения, периодически произносившей мудрые, но гадкие вещи. Так оказался сорван мой взлет, а счастье было так возможно.

Упущенный шанс взмыть к потолку стал одним из крупных разочарований моего детства. Большим разочарованием была лишь неосуществленная мечта поплавать на листе тропического растения виктория регия. Где-то я прочитал, что такой лист выдерживает вес до 25 килограммов и потому-де тропические дети спокойно пользуются им как лодкой. Я мечтал об этом долго – класса до второго-третьего, с тоской осознавая, что неумолимо набираю вес. А потом жизнь как-то расширилась, прибавила в красках, и мечта моя исчезла сама собой.

Завершая рассказ о моем детском саде, скажу, что, несмотря на обилие яблонь, он, конечно же, не был райским садом. Но в том, как последний раз лязгнули за мной его двери, обозначилось неожиданное сходство с дверями Рая. Я больше не имел права на этот сад. Его, скрытого за домом, забором, акациями, я не мог даже увидеть. Мне кажется, что, будучи изгнаны из Рая, Адам и Ева страдали не только оттого, что там было хорошо, а здесь плохо, но и от мысли, что туда уже нет возврата.

Тяжело знать, что куда-то уже не вернуться или чего-то уже не вернуть: это проклятие временем и пространством. Проклятие, если о более частном, мешками под глазами, нависшим над ремнем животом, ну и в широком смысле опытом – теми вещами, которые увеличиваются независимо от нашего желания. Я давно не взвешивался, но отчетливо осознаю, что это будет больше 25 килограммов. Понятно, что виктория регия поплывет без меня.

Саша Котов лежал под кустом сирени и слушал соловья.

Соловей пел где-то совсем рядом, казалось, руку протяни, и можно выключить. Лучше выключить, потому что соловей пел очень громко, слишком громко, по ушам бабахал. А у Саши болела голова.

Он вечером выпил бутылку водки с Валей Гимпелем. История была такая: он проспорил эту бутылку Цыплакову, спор был о том, сколько лет разным героям из “Войны и мира”. Цыплак говорил, что граф писал небрежно и часто путался, одни у него стареют быстрее других, а Саша держался мнения, что Лев Толстой – гений, и это мы дураки, если что-то недопоняли. Но потом не поленился, перечитал с карандашом и тетрадкой и увидел, что так и есть. Ему Гимпель помогал считать, Гимпель был на его стороне, но увы! Amicus, как говорится, Plato, но истина дороже. Цыплак прав. Купили бутылку – то есть Саша покупал, а Гимпель занимал очередь, пока Саша стоял в кассу.

Купили и поехали на Ленгоры. Было часов шесть вечера. Цыплакова в общежитии не нашли, а соседи сказали, что он вообще уехал, досрочно сдал последний экзамен и домой, в Свердловск. Уже до осени. Потому что было самое начало июня. Саша Котов остался как дурак с бутылкой и Гимпелем. “Спрячь до сентября”, – сказал честный Гимпель. “Да ну, прокиснет!” – сказал Саша, спер на общежитской кухне неизвестно чью луковицу, и они пошли в сад.

Там был университетский ботанический сад, с забором, но пройти можно было. Лучше, чем просто на горах, где люди и менты. А тут народу никого. Только вдали тетка с тачкой и метлой. Устроились среди сирени. Было уже к восьми, и Гимпель начинал дергаться, потому что мама-папа ждут. А у Саши мама-папа как раз были в отъезде, поехали вместе с младшей сестрой кататься на пароходе Москва-Ленинград, поэтому он никуда не торопился. Открыли, разрезали перочинным ножом луковицу. “У тебя хоть пирожок есть?” – спросил Саша. Гимпель помотал головой, к тому же пить он не хотел, не умел и боялся. Хотя взрослый мужик, третий курс. Саше пришлось почти всё самому доканчивать. Пили из горлышка, болтали о Льве Толстом, смысле истории и роли личности в ней, а также о девчонках. Гимпелю нравилась Ксана Беляева. “Она ангел, светлый ангел!” – повторял он, краснея. Саша всё знал про Кеану Би – так ее звали ребята – но не стал рассказывать это бедному Валечке Гимпелю; зачем другу ломать кайф возвышенных фантазий? Сказал только: “Вообще-то пить начинать следует с утра, и более ни на что во весь день не отвлекаться… Кто сказал?” “Лев Сергеич Пушкин!” – ответил умный Гимпель и сказал, что уже половина двенадцатого ночи – вот ведь проболтали! – и скоро взаправду утро, потому что ночи короткие – пятое июня – и надо скорее к метро.

Саша встал и тут же сел снова. Голова поехала, и затошнило. Все-таки грамм триста пятьдесят, а то и четыреста он осадил под пол-луковицы. Сел, потом лег на спину. Сирень крутилась над головой на фоне бледно-звездного неба. Застонал. Гимпель посоветовал проблеваться. Саша возразил, что всё уже впиталось в голодный желудок и пошло прямо в нервную систему. Гимпель сказал, что поможет добраться, а если надо – то останется с больным товарищем.

Саша едва умолил его уйти, поклявшись, что не умрет.

Гимпель ушел, запел соловей, и стало совсем невмоготу. Всё крутилось перед глазами, и сирень пахла до полного задыхания.

Он все-таки задремал, провалился в сон ненадолго, а потом соловей снова его разбудил своими дикими “дюх-дюх-дюх, дях-дях-дях”, как сосед электродрелью, но уже стало легче в животе, и голова не кружилась, хотя болела, и это был прогресс.

Чуточку вставало солнце. Заскрежетала тачка, и тетка в ватнике остановилась, постояла, а потом присела рядом – там был какой-то чурбачок. Взяла бутылку, кинула ее в свою тачку.

– Студент, что ли? – спросила она визгливым пригородным голосом.

Саша через силу поднялся, сел, повертел головой. Нет, не кружилась, и болела меньше.

Тетка достала из кармана маленький термос, открутила крышку, налила:

– Попей.

– Спасибо, – сказал Саша, отхлебнув горячего густо-сладкого чая. Почти ожил и увидел, что тетка вовсе не тетка, а девушка – если и постарше его, то ненамного. Года на три, не больше. Примерно такие у них на факультете были аспирантки.

Саша прихорохорился, вытащил пачку “Примы” и спички, галантно спросил:

– Не возражаете, мадам? Или мадемуазель? Если я закурю?

– Мадемуазель, си вуз эмэ, – сказала девушка уже совсем другим голосом, столичным, негромким и низким. – Не кури дрянь. Держи, – она протянула Саше заграничные сигареты, длинное название на золотой пачке.

– Благодарю вас, я не меняю сорт, – иронично сказал Саша.

– Ха! – сказала она. – Цитируешь?

Саша обмер, потому что сразу вспомнил: МГБшник предлагает дорогие сигареты “Тройка” старому интеллигентному зэку, а тот отвечает, что, дескать, не меняет сорт, и гордо курит свой тюремный “Беломор”. Это было в самиздатской книге Солженицына “В круге первом”.

А на дворе семьдесят седьмой год, если угодно. Си вуз эмэ.

– Ничего я не цитирую. При чем тут? – зачастил он. – Я честно не меняю сорт. Кашель!

– Тот мужик потом пожалел, что не угостился. Ведь читал книжку?

– Какую?

– Исай Железницын, “В первом квадрате”, ну? Не ссы, признавайся. Читал?

“Стукачка? Сексотка? – затрепетал Саша. – Или диссидентка? Поэтесса-дворничиха?”

– Ну, читал, – сказал Саша.

– Молодец! – она раскрыла пачку, выдвинула сигарету, поднесла ему к губам. Щелкнула красивой зажигалкой. – Филфак? По глазам вижу… – и засмеялась. – Вру. Я тебя в позапрошлом году увидела и запомнила. Хороший мальчик, но почему-то совсем не мой. Обидно.

– Где видела? Здесь в саду?

– Там, – она махнула рукой. – В стекляшке. Ты на десятом этаже, а я на одиннадцатом. На философском. Но вообще-то я полольщица альпинария и рыхлильщица сирингария. Знаешь, что такое сирингарий? Мы как раз в нем сидим. Сиренник это значит. Сиреневый питомник.

– Вкусные сигаретки, – сказал Саша. – Такие не пробовал.

– “Бенсон энд Хеджес”, Англия. У нас снабжение хорошее, – сказала она. – Чай тоже, между прочим, чистый инглиш, хочешь еще? – и снова налила из термоса в крышку-стаканчик. – Тебя как зовут?

– Саша.

– А меня, извини, Лизелотта. Так вышло. Мой папочка, еще молоденький, в сорок пятом, уже в Германии, в районе Люббенау, пошел ненадолго по делам в тыл врага, и там его зажопили. То есть чуть не зажопили. Одна немочка помогла. Выручила, спрятала. Может, она тоже наша агентка была, папа не говорил. В общем, в честь папочкиной первой любви.

– А что твоя мамочка сказала? Ей не противно?

– Еще как! Но ничего. Мы терпим. Она – папу и меня, а я – ее и папу. А папа – нас обеих. Такая жизнь. А я вот теперь в земле копаюсь, – она, красуясь, показала черные каемки вокруг ногтей. – Неорганизованный пролетариат.

– Зачем? – у Саши снова заболела голова.

– Не зачем, а почему. Чтобы снять неустранимое противоречие между моей любовью к папочке и ненавистью к тому, чем он занимается. О, эта война между душой и плотью, долгом и влечением, любовью и сексом! Между любимым веселым папочкой – и прожженным гебистом. Правда, он сейчас не в конторе. Он в отделе ЦК КПСС, который курирует контору. То есть еще хуже. Зато сигареты “Бенсон” и много всякого. Книжки в том числе. Папа любит книги.

– Конечно, – вздохнул Саша. – У вас, небось, весь дефицит на дом приносят. Камю, Кафка, Марсель Пруст.

– Пруста не надо! – сказала она. – Мой папочка читает нормальные советские книги. Трифонова, Бондарева, Абрамова. Потому что он всё равно нормальный человек! Запомни, мой хороший – если гэбист любит Пруста, это такая сволочь… – она вдруг оскалилась и заговорила вполголоса: – Есть там один такой, – она потыкала пальцем вверх. – Стихи пишет, Шекспира цитирует. Если до самого-самого верха дорвется – ой! Хуже Сталина. Но ему не дадут. Он больной. Почки. Но от него скрывают. Специально кормят, чтоб почки посадить на хер! – и она стукнула кулаком Саше по коленке. – Ну, пойдем! – встала и протянула ему руку.

– Погоди, – сказал он. – Зачем ты мне всё это рассказываешь?

– Интересничаю, – сказала она, помогая ему встать с земли. – Флиртую, разве не видно?

– А если я проболтаюсь?

– Ой! Я отопрусь. Тебя посадят. А ему всё равно посадят почки. Игра слов! Так что вези тачку, джентльмен.

Они подошли к небольшому каменному домику. В торце была дверь. Лизелотта вытащила из кармана ватника связку ключей.

Умных книжек про сады, коих, последнее время появилась тьма, не счесть. Их много, уж даже и слишком: сады в русском символизме, сады в немецком средневековье, сады в постнеклассическом дискурсе. Сад как метафора того, сад как метафора сего, а также метафора тайного сада в работе с клиентами, имеющими опыт созависимости” – найдешь и такое.

Сад – рай, сад – мир, сад – душа, сад – жизнь. А в сущности, что про немецкое средневековье, что про постнеклассический дискурс, всё одно и то же, везде сад – рай да сад – мир. Когда в 1982 году вышла “Поэзия садов. К семантике садово-парковых стилей” Д. С. Лихачёва, она читалась запоем. Всё казалось новым, и слово такое неординарное, с-е-м-а-н-т-и-к-а, влекло своей полузапрещенностью. Теперь же семиотика с семантикой звучат как “Антропос”! человека в футляре.

Диссертаций-монографий понаписали много, а вот главную метафору европейскости в России, Летнего сада, не уберегли.

Я, перед тем, как Летний сад закрыли на ремонт, туда зачастил. В нем я всегда проводил много времени, с детства, и считаю его одним из важнейших мест в моей жизни, и как только я в него заходил, тут же вспоминал гениальное пушкинское “В начале жизни школу помню я”. “Великолепный мрак чужого сада” я всегда связывал именно с Летним садом, несмотря на то, что до сих пор неизвестно, имел ли в виду Пушкин в своем стихотворении нечто конкретное или нет. “…светлых вод и листьев шум, / И белые в тени дерев кумиры, /Ив ликах их печать недвижных дум. / Всё – мраморные циркули и лиры, / Мечи и свитки в мраморныхруках, / На главах лавры, на плечах порфиры – / Всё наводило сладкий некий страх / Мне на сердце; и слезы вдохновенья, / При виде их, рождались на глазах”, – всё кажется мне списанным именно с Летнего сада. В семантико-семиотические монографии-диссертации он как-то не попал, хотя для многих он стал настоящей школой начала жизни, ибо Летний сад не просто сад, а сад метафизический, и есть в нём Истина, Красота и Сладострастие, Время и все девять муз, и каждая скульптура Летнего сада – философская притча.

Зачастил я в Летний сад еще и потому, что к его трехсотлетию, то есть к 2004 году, я замыслил выставку, Летнему саду посвященную. Она должна была состоять только из фотографий скульптур, от старых, сделанных еще в начале века и представляющих чудесные фотоэтюды в голубовато-серых тонах, до самых последних, современных, с “Амуром и Психеей” в полиэтиленовом мешке. Идея, вроде как на первый взгляд и незамысловатая, на самом деле была не столь уж и проста, ибо фотографы – здесь я, конечно, имею в виду не тех, кто специализируется на альбомах “Достопримечательности… ”, а художников – это очень хорошо прочувствовали. Так что Истина и Красота ими отсняты в разные времена года, при различных состояниях света, настроения и мысли; в творениях их нет никакой монотонности, одно и то же у всех выглядит очень разно, и всё сплошь – образы. Художник же всё прекрасно чувствует, и когда фотографа Евгения Мохорева спросили, есть ли у него фотографии скульптуры Летнего сада, он весьма выразительно ответил: “Что, я не петербургский фотограф, что ли… ” – потому что Летний сад не просто “парковый ансамбль, памятник садово-паркового искусства первой трети XVIII века в центре Санкт-Петербурга”, а сердце Петербурга. Альбом-каталог предполагалось сопроводить эссе, о которых я говорил с различными людьми, умеющими писать, и всё могло бы быть замечательно. Из этой затеи ничего не вышло, так как денег не нашли; то есть почти ничего не вышло, всё же трехдневную выставку в очень неплохом месте – в фойе театра Комиссаржевской в Пассаже – удалось устроить. Открылась она в день питерской презентации “Русской жизни” и была сделана именно за счет бюджета этой презентации, – я Летний сад с Русской жизнью, в кавычках или без, связал сознательно. Затем Летний сад закрылся. Рассказывали какие-то смутные ужасы о планах возвращения ему первоначального вида, и я со страхом представлял себе “реставрацию” в стиле Константиновского дворца, так что, ожидая, что старые деревья сплошь пойдут на выброс, а всё заменят стрижеными новосадами. Чтобы аккуратненько было и красиво, в ряд, как это официальной эстетике России нравилось всегда. Я с замиранием сердца заглядывал за решетку. В саду что-то воротили, но никакого особого сноса не было видно, никакого “плакала Саша, как лес вырубали”, и я успокоился. Особого интереса к обновленному Летнему саду я не испытывал, поэтому даже прохлопал сообщение о его открытии, так что пошел туда уже после того, как наслушался криков ужаса, исходящих из глоток интеллектуальной элиты.

Крики были разнообразны, но сводились примерно к одному единому воплю: вот, это уже не тот сад, где мы портвейн пили. Это “портвейн пить” связано (поясняю для молодого поколения) с андеграундом и с самоощущением внутренней свободы при полном отсутствии свободы внешней, что для ленинградского андеграунда было характерно. “Портвейн пить” – это и культурный обряд, и культурный обмен, и нарушение табу, протест против запретов, символический акт очищения себя и жертвоприношение Летнему саду, метафизическому воплощению Петербурга в Ленинграде, а не просто попойка на открытом воздухе, как это со стороны непосвященному кажется.

Уничтожение “сада, где мы портвейн пили” – это уничтожение связи с Серебряным веком, создавшим наиболее устойчивую мифологему Летнего сада, сохранившейся в советском андеграунде, который, пия этот пресловутый портвейн, был уверен, что присоединяется к шествию теней “от вазы гранитной до двери дворца”. Теперь андеграунд как раз и претендует на роль интеллектуальной элиты, и поэтому особенно скорбит. Вопль этот особого сочувствия у меня не вызывал, так как вся культурная связь ограничилась портвейнопитием и ни на что другое, кроме как мусолить до дыр “замертво спят сотни тысяч шагов”, андеграунд оказался неспособным. Никто ничего не создал такого, чтобы на решетке Летнего сада оказалось начертано Noli me tangere, “Не тронь меня”, которое могло бы хоть как-то власть, Летним садом распоряжающуюся, сдержать. Даже бесконечные умные культурологические исследования его обошли стороной. Никто ничего не написал и не сделал, не сделал даже самого простого, не приковал себя в знак протеста к фельтеновской решетке, так что мы сами во всем виноваты, и что уж теперь задним числом вопить.

Тем более что, зачастив в Летний сад перед его закрытием, я особенно остро ощутил его умирание, и видел, что скульптуры надо спасать, ибо они тают на глазах, прямо как куски сахара в стакане чая, и что-то делать необходимо и с деревьями, и со скульптурой, и со всем садом. Я решил направиться в Летний сад без гнева и пристрастия, ибо “Злобою сердце питаться устало – / Много в ней правды, да радости мало”, и неким сияющим летним днем подошел к вазе гранитной, откуда обычно все тени свое шествие и начинают.

Теней не было, зато было полно народу. Я тут же отметил, что шлагбаумы и ограда вокруг пруда портят, наверное, один из самых лучших петербургских видов: Ваза-Плакальщица из розового порфира в обрамлении деревьев на фоне Михайловского замка. Обогнув пруд, безнадежно испоганенный в целях порядка высоким забором, я оказался в коридоре, диктаторски предписавшим мне один путь – теперь не только не подразумевается невозможность ни шага в сторону, но даже и взгляда, – по прямой и только по прямой. Я был взят под караул и подведен к роскоши мраморных фонтанов, столь жизнерадостно бьющих прямо вверх, что окружающая толпа – и я вместе с ней – тут же заражается приятной энергетикой и радостными эмоциями, впадая в некую эйфорию идиотизма. Совершеннейший Дивный Новый Мир, Brave New World, открылся мне во всей его несказанной прелести, и в мозгу возникли чудные слова, ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ, дивным новым миром управляющие.

О, фонтан!!! Ты так много значишь для русской души: в русском восприятии фонтан – предмет роскоши и изысканности; фонтан для русских – европейская финтифлюшка, он прямая противоположность колодцу, чистая декорация и всегда должен бить вверх. Да и не только для русских, хотя для русских особенно, в силу его экзотичности – фонтаны же к нам прибыли из Европы. Фонтан обязателен для всякого уважающего себя офиса, будь то Лос-Анджелес или Гонконг, и я тут же, при первом взгляде на милое новшество в Летнем саду, вспомнил серию “Южного парка”, в которой Эрик Картман, решив обзавестись своей фирмой, утверждает, что самое важное – фонтан поставить. Вызывает уважение и красоту обозначает, фонтан – признак благосостояния и процветания, символ фаллической силы власти: Версаль и Петергоф. Людовик XIV и Пётр I от Эрика Картмана по сути своей мало отличны – тоже начальники.

Фонтанами дело не ограничилось, дары сыпались как из рога изобилия. Я, проходя под караулом выгородок, раздумывал, куда ж денется огромный бетонный сортир, воздвигнутый в Летнем саду то ли Хрущевым, то ли Брежневым и отмечавший в этом петербургском месте присутствие советской власти: вот он, никуда не делся. Он переоборудован, из серого стал зелененьким, чем-то приличненьким обшит, став от этого еще больше и мерзее. Пандан ему – многочисленные дощатые павильоны, изображающие то Птичник без птиц, то Оранжерею без растений, а также дощатая же беседка посередине невесть зачем разлитой лужи с фарфоровыми вазонами по краям. Красиво, слов нет, но мучительно встал вопрос: как же это всё называется? Мне говорят, что это восемнадцатый век, и что “благодаря реставрации мы получили возможность увидеть то, что не видели многие поколения до нас, – сейчас он выглядит практически таким, как его запланировал Петр I”, – как сказал на церемонии открытия Летнего сада губернатор Санкт-Петербурга Георгий Полтавченко. Полная и очевидная чушь, стыдливое “практически” не помогает, и никак это реставрацией не назовешь, реконструкцией тоже. Выдавать это за реставрацию или реконструкцию – психиатрический диагноз; и вот из табличек, услужливо объясняющих смысл появления на свет этих близнецов советского сортира, выплыло чудесное словечко – “воссоздание”.

Воссоздание, вот оно, вот замечательнейшая всего формулировка; не возрождение, не обновление, не построение, а – воссоздание. И слово это, столь удачно найденное, тут же прояснило мне многое. И вот уже вырисовывался передо мной образ моей эпохи, эпохи Воссоздания, и Летний сад придал смысл многим явлениям сегодняшнего дня, до того от меня ускользавший. И грандиозная эпоха Воссоздания встала передо мной в череде великих строений: Царицыно, Константиновского дворца, Храма Христа Спасителя – этих порождений современного гения власти, ибо Летний сад уникален, и уникальность его – пророческая. Всё проясняет. Летний сад изначально был создан как модель Вселенной, всеобъемлющей и всеопределяющей, и именно поэтому Летний сад всегда был и всегда есть современность – его скульптура не может состариться и превратиться в памятник прошлого, пусть даже ее и имитацией заменят. Летний сад является для истории Петербурга и России камертоном, определяющим чистоту ее звучания. Статуи, в нем живущие, – не памятники, а зашифрованное представление о мире, где в символической форме представлено всё его многообразие: Мир и Война, Любовь и Смерть, Время и Истина, Красота и Бренность, Времена года, Темпераменты, Времена суток, Континенты, Искусства, Страны света.

Никто не знает и не узнает, как выглядел Летний сад при Петре I. При нем там Венера Таврическая стояла, и около нее – часовой, а деревья были в кадках. При Петре Летний сад был частью придуманного города, маленького, искусственного и очень хрупкого. Город был нов, вызывающе авангарден даже для Европы, а для России – авангарден прямо-таки пугающе. Рос город, рос и сад, тот и другой старели. Петровская радикальность из

Петербурга ушла, город застыл имперским шагом, и сад разросся. Казанова, как известно, издевался над скульптурными аллегориями, казавшимися ему старомодными до дикости, но Любовь, Смерть, Время, Истина и весь сонм белых в тени дерев кумиров стал частью пространства Петербурга, ибо Летний сад не только макрокосм, но и микрокосм для каждого мыслящего человека, хоть как-то связанного с этим городом. Каждого связывают с Летним садом какие-то сугубо личные, но определяющие всю жизнь воспоминания – детские прогулки, промокшие ноги, первые признаки весны, осенние листья, чувство одиночества, первые и последние встречи, ожидания, разочарования, – многообразная гамма чувств и ощущений, что и делают существование Бытием. В Летнем саду космос встречается с личностью. Вот я, личность, с космосом в очередной раз и встретился.

В этом новом космосе, он же Летний сад, пространство оказалось полностью уничтожено, сжато. Связь пространства сада и города разрушена, и все символы мира жмутся в каких-то углублениях, с трех сторон огороженных решетками, как в одиночных камерах. Вся та метафизическая свобода от явных чисел века, года, дня, что в Летнем саду была и что, быть может, и было в нем самого ценного, то есть связь времен оказалась убитой нестерпимо фальшивой претензией на некую историчность.

Я прошел сад насквозь, и через фельтеновскую решетку на другой стороне Невы, на сталинском доме, между рабочим и колхозницей, украшающих его крышу, сверкнули мне в очи, как надпись в небе Валтасара, замечательные слова, выведенные гигантскими буквами: МЕГАФОН, ВТБ, САМСУНГ – обещание счастливого будущего, прямо всё те же ОБЩНОСТЬ, ОДИНАКОВОСТЬ, СТАБИЛЬНОСТЬ.

Впрочем, в молодости, когда я туда же глядел, я видел слоган “СЛАВА КПСС” – тоже будущего обещание, но пространство Летнего сада, лишенное примет века, года, дня, меня, хранило, оно было открыто и тем самым в себе замкнуто, отстранено от этого будущего, теперь же пророческие надписи – естественное его, пространства Летнего сада, продолжение и естественный конец, ибо те имитации скульптур, что томятся в покрашенных зелененьким одиночках, уже не Любовь, Смерть, Время и Истина, а мегафон, втб, самсунг и Полтавченко с Матвиенко, и ничего другого сегодняшний Летний сад не обозначает.

К вечеру 31 марта наконец-то потеплело, и снег лежал масляными гладкими глыбками – как простокваша. Радович ел простоквашу каждый вечер, на ужин – шершавая глиняная миска, наполненная до краев белым, кислым, ледяным, ломоть ржаного хлеба – тоже кислого, сеянного. В мелочной лавке такой продавали на вес. Дешевле были только решетный да пушной. Впрочем, в мелочную лавку отец его не пускал.

Не место для таких, как ты.

Говорил медленно, с нажимом – и, сам не замечая, всё трогал, подкручивал сильными тонкими пальцами черный ус. Неуместный. Отец пил перед сном только чай – один стакан, второй, третий, бесшумная ложечка, кружение чаинок, серебряный подстаканник, сотканный из черненых листьев и завитков, сахарница тяжелого хрусталя, щипчики, похожие на зубодерные клещи. По кусочку на стакан. Три – на вечер. Радович возил ложкой в простокваше, старался не кривить стянутый оскоминой рот, но так ни разу и не посмел взять сахару и себе. Видел, как отец, раз в неделю, по субботам, стоит у буфета и, шевеля яркими губами, пересчитывает всё, что осталось. Дрянной кирпичный чай в коробке из-под дорогого, Перловского. Сахарная голова оживальной формы, похожая на сероватый снаряд, обернутый синей бумагой, – полфунта. Сухари – шесть, семь, десять. Одиннадцать! И коробка ландрина для гостей.

Гостей у них, впрочем, никогда не было. Так что ландринки, слипшись от старости в комок, в конце концов стали чем-то вроде белесого кристалла, сказочного, мутного, сквозь оплывшие грани которого уже никто не мог различить ни настоящего, ни грядущего, и только прошлое еще проступало сквозь давным-давно застывшую сладкую массу.

Радович поскользнулся на предательски присыпанной снегом тропинке и шлепнулся звонко – со всего размаху. Фуражка соскочила, запрыгала, пошла потешным колесом и, побалансировав немного, нашла приют в грязной подтаявшей луже. Идущие впереди барышни оглянулись и захихикали, подталкивая друг друга. Одинаковые шапочки, одинаковые шубки, одинаково не прикрывающие коричневых форменных платьиц. Только следы от каблучков – разные. Гимназистки. У, дуры!

Радович встал, захлопал красными лапами по полам шинели, сбивая снежную кашу, и гимназистки оглянулись еще раз. Та, что справа, курносая, толстенькая, перестала хихикать и посмотрела – не то испуганно, не то удивленно.

Вы не ушиблись, мальчик?

Мальчик! Радович вспыхнул, чувствуя, как заливает сухим темным жаром скулы, щеки, даже лоб, яростно напялил фуражку и – за косы бы вас выдрать! – почти бегом свернул на Московскую улицу.

“Ты видела?” – спросила толстенькая гимназистка подругу. И та кивнула – почти благоговейно.

На отца тоже оборачивались на улице, но не потому, что он падал, конечно. Радович остановился и, как молодой бестолковый пес, пустился в неловкую круговую погоню за фалдами собственной шинели, рискуя шлепнуться еще раз. Всё, наконец-то порядок. Отчистил. Просто отец был красивый. Очень красивый. Высокий, плечистый, тонкий в поясе, даже не гвардейской выправки – великокняжеской. Черные картинные кудри, тонкое бледное лицо, яркий рот. Отца не уродовал даже чиновничий мундир и петлички с эмблемой почтового ведомства. Один просвет и три ничтожные звездочки. Не жалкий коллежский секретарь – император в изгнании.

Мы – Радовичи.

Всегда помни, какая в тебе кровь, Виктор.

Говорил медленно, со значением, ударяя сразу на обе гласные – Вик-тор. Виктор Радович из династии Властимировичей. Начало времен, прерванный род, неутолимая гордость, достоинство, мщение. Вышеслав, – шептал отец вечерами, будто нанизывая на невидимую нить кровавые династические бусины. Свевлад, Радослав, Властимир, Чеслав… Убит, разбит болгарами, предан братом, умер, умер, убит… Радович засыпал под это горячечное бормотание, как иные дети засыпают под нянькины сказки, и во сне видел отца в горностаевой мантии, подбитой кровью.

И кровь эта была – кровь королей.

В каждом новом городе, в который ссылало их неумолимое почтовое ведомство, отец первым делом искал сад.

Сад!

Радович понимал почему. Помнил. Острый хруст дорожки, у правой щеки – горячее синее сукно, у левой – белое полотно, прохладное, по полотну бегут тонкие серебряные цепочки, на каждой – вещица, лакомая, блестящая, точно игрушка на рождественской елке. Флакон нюхательной соли в тонкой оплетке, лорнет, бисерный мешочек, тяжеленький толстый наперсток… Радович хочет рассмотреть брошку, к которой крепится вся эта маленькая звонкая сбруя, но брошка на поясе – высоко, и Радович задирает голову так, что солнце затмевает целый мир, кружащийся, красный, золотой и зеленый. Всё, что осталось от мамы. Белая юбка. Игрушечные символы хозяйки несуществующего замка. Чуть запылившиеся носки светлых туфелек – один-другой, один-другой, один-другой.

Нет-нет, милый, не надо, не трогай мой шатлен.

Мамина рука слева, отцовская – справа.

И – ничего больше.

Отец просто пытался всё это повторить.

Напрасно.

Он делал два-три добросовестных круга по казенному саду очередного города, ловя ошеломленные взгляды чужих женщин, выгуливающих чужих детей. Какой красавец, господи-помилуй! Ни кивка в ответ, ни самого легкого поклона. Радович знал, что это просто от боли, рука отца стискивала его пальцы, как тогда, как всегда. Но слева, слева больше никого не было.

Честно говоря, Радович не слишком страдал. На здоровых детях всё заживает легко – царапины, ссадины, самое горькое горе. Мир вокруг Радовича был многолик, великолепно грязен и полон занимательнейших вещей. Его живо интересовали коробейники, ласковые, говорливые, несущие у груди роскошные, сказочные, разноцветные груды – чего? Отец никогда не позволял даже посмотреть, и Радович только оборачивался, жадно выхватывая глазами то тяжелые, на кольцо нанизанные ключи, то связку теплых телесных баранок, то плавающие в собственном золотом соку моченые яблоки. Еще были голуби – увы, такие же недоступные, чужие, разом брошенные в высоту и словно взрывающие ослепительное небо. Радович с детства привык видеть, а не обладать, и видеть было куда большее наслаждение. К тому же сукно справа, у щеки, было всё то же – синее, горячее, вот только Радович обогнал сперва коленку, а потом карман, локоть и, наконец, достиг макушкой отцовского плеча. Ему больше не надо было задирать голову, чтобы увидеть солнце.

Но отца было жалко – очень. Всегда.

Пойдемте домой, папа. Я устал.

Отец благодарно кивал, проходил – чтобы не уступить сразу – еще несколько шагов, и они возвращались еще незнакомыми необмятыми улицами – из казенного сада в казенную квартиру. Крошечное жалованье с восьмипроцентными вычетами, квартирные и столовые, никогда не поспевавшие даже за провинциальными ценами на жилье. Причитающееся на прислугу попросту проедали. Радович сам мел углы, вычищал, сводя от усердия брови, ботинки, одежду. Раз в месяц приходила баба с огромной корзиной, забирала белье, чтобы еще через день вернуть – заношенное, не раз чиненое, но мытое.

Но Радович был уверен – когда-то они, все втроем, шли по собственному летнему саду. И уверенность эта, опиравшаяся только на случайное воспоминание, только крепла с каждым годом, питаясь ежевечерним отцовским шепотом.

Чеслав, Властимир, Свевлад, Радослав…

Предки твои, мой мальчик, жили во дворцах.

Рамонь. Ударение на второй слог. Протяжный, долгий, какой-то заливистый звук. Почти как гармонь. Так и представляешь себе, как кто-то с силой растягивает мехи, словно распахивает ворота во двор, как проходит быстрыми, ловкими пальцами по клавишам желтоватой эмали, извлекая из них радостную и ликующую музыку, созвучную этим местам. Звени, Рамонь! Играй! Славься, царская милость, просыпавшаяся когда-то червонным дождем на жирный, густой воронежский чернозем, какого нигде больше в России нет. Столько лет прошло, а сады по-прежнему цветут, и земля родит, и розы благоухают. И, кажется, ничего здесь не меняется, хотя, конечно, поменялось всё, кроме цвета неба и облаков.

Кент называют садом Англии. Здесь разводят хмель для знаменитых сортов английского эля, здесь выращивают вишню, кентские яблоки и делают сидр, здесь созревают овощи и легендарная клубника для всей страны. Но когда приближаешься к берегам Ла-Манша, кентские поля и леса уступают место пустошам, откуда, кажется, выдуло ветром Северного моря все деревья. Мой коттедж расположен на берегу к северу от Дувра – главного порта связи с континентальной Европой. Двигаясь в Дандженесс – вниз, к югу от Дувра, по всей линии побережья Кента, – продираешься под крики чаек и гул автомобилей сквозь прибрежную цепочку маленьких городков, с пабами, пирсами, маяками бывших рыбацких, а ныне курортных мест не слишком высокого пошиба. Но в какой-то момент выезжаешь на суровый и пустынный до самого горизонта ландшафт. Это гигантский мыс Дандженесс.

Какой тут может быть сад? Есть нечто потустороннее в этом пейзаже, где небо, земля и море сливаются в одно, как будто зеркально повторяя друг друга колерами – особенно в хмурые дождливые дни. Серая галька на километрах пустынного плоского берега сливается с рябью серого моря, перевернутого от горизонта у нас над головой в собственное подобие – рябое сероватое небо без границ. А под бездонной голубизной в безоблачные дни километры гальки кажутся Аравийской пустыней. Чайка, сопротивляющаяся резким порывам непрерывного ветра, застыла на месте в небе отражением чайки, которая держится внизу на одном гребешке морской волны, постоянно сменяющейся своим двойником, повторяя в миниатюре одинокий парус на горизонте. Всё тут застыло в странном равновесии при постоянном движении – движении на месте; как будто из-за отсутствия событий остановилось само время. Так застывает в небе летящая птица – чайка в бреющем полете, как само море – это тоже движение на месте.

И в этом смысле киноэкран – как море: мы видим движущиеся образы на неподвижном полотне. Внешне Дерек Джармен был, как его фильмы, – он был в постоянном движении, преображении, столкновении противоречивых импульсов. Но при этом оставался самим собой. Впрочем, в отличие от мрачноватой тематики многих его кинолент он появляется в многочисленных киноинтервью неизменно экстравагантным и смеющимся, смущенным и ироничным, ни на минуту не остающимся в покое перед камерой, но и не выходящим за рамки кадра. Как и море в Дандженессе, незаметно переходящее в шуршащую гальку, жизнь Джармена входила в его кино. Его кинокамера была глазом, пытающимся увидеть мир изнутри, а не с птичьего полета классического кино.

Дандженесс с птичьего полета кажется безжизненным. Несколько домов прямо на гальке пустынного берега в сотне метров от моря выглядят заброшенным хутором, а сами дома – многие из них из черных досок, пропитанных черной смолой, – кажутся заколоченными. В стороне от них – полосатая, как форма арестанта, гигантская кегля маяка: здесь зимние туманы и опасные мели в километрах от берега. Да, здесь есть еще небольшой паб у автобусной станции и вездесущий сарайчик с fish- n-chips (традиционная рыба в панировке с картофелем фри). И больше ничего. Впрочем, забыл упомянуть главное: на расстоянии от всего этого безотрадного человеческого присутствия нависает конструктивистская громада с пристройками. Это – атомная электростанция.

Однако то, что с птичьего полета или невнимательному взгляду со стороны кажется заброшенной прибрежной пустошью или полуиндустриальным пейзажем, живет своей тайной органической жизнью. Эти места – их неброская фауна и флора – охраняются как заповедник. Если присесть на камни, то увидишь, как мелкие дикие травы отчаянно цепляются за береговую гальку, как головки и стебли редких цветов переплетаются и держатся вместе, сопротивляясь постоянному ветру, как танцуют в воздухе мотыльки и бабочки, как загадочные стрекозы передразнивают в миниатюре своим бреющим полетом чаек в небе. А если нагнуться еще ниже, то можно углядеть редкую породу ящериц – с панцирем и длинным хвостом, как будто уцелевших с доисторических времен. Не считая лечебных пиявок и головастиков в лакунах. Тут идет большая, но незаметная работа по выстраиванию гнезд, нор, укрытий, распространению пыльцы, семян, преодолению границ, отведенных для выживания.

Дерек Джармен купил здесь бывший рыбацкий дом под названием “Проспект-коттедж” в середине восьмидесятых, когда врачи поставили ему диагноз – вирус смертельного заболевания, которое в те годы воспринималось с тем же ужасом и паникой, с каким в Средневековье воспринималась бубонная чума.

Но к этому ужасу от фатальности СПИДа примешивалось еще бессознательное чувство стыда, позора, поскольку болезнь поражала главным образом гомосексуалистов и наркоманов. И те и другие в глазах общества были в ту эпоху париями. Дерек Джармен не скрывал ни своего гомосексуализма, ни страшной новости о заболевании. Он стал относиться к этой личной катастрофе не без макабрического юмора. Более того, он сделал всё, чтобы превратить свою болезнь в сюжет, где пересматривается его прошлое и его будущее – всё это в крайне ограниченном, отпущенном ему докторами отрезке времени. Культовая фигура британского кинематографа, Дерек Джармен за десять лет до этого создал несколько кинолент, считающихся сейчас хрестоматийными образцами британского киноавангарда – с гомосексуальными мотивами и провокационной образностью. Но сам он до последних дней позиционировал себя в искусстве кино как любитель и аутсайдер. Все его ранние фильмы сняты восьмимиллиметровой камерой, на карманные, можно сказать, деньги, что позволяло ему не ограничивать себя ни сроками съемок, ни коммерческими условностями киноэстетики. Джармен обожал сопоставлять несопоставимое, сближать далековатости и, в отличие от минималистов авангарда, не был чужд бурлеску и барокко, был склонен к литературным ассоциациям и скрытым цитатам из собственной биографии.

Так что присутствие атомной электростанции в Дандженессе сыграло роль еще одной визуальной метафоры. Энергия, то есть жизнь, возникала через расщепление атома, через радиоактивный распад, смерть. Бывший рыбацкий дом Джармена выглядит до сих пор элегантно (его партнер по жизни Кит Коллинз до сих пор живет здесь и следит за тем, чтобы и дом, и сад оставались в первозданном виде) – черные просмоленные доски в праздничном контрасте с ярко-желтыми оконными рамами, ставнями и дверью. Но когда приближаешься к дому в зимний день, когда всё отцвело, кажется, что это место пережило страшную бурю и к порогу дома волны выбросили со дна моря весь мусор жизни, обломки бытия. Они громоздятся в случайном, казалось бы, сопряжении с камнями, похожими на тотемы и ритуальные фаллосы или обломанные пальцы каменного гиганта. Стоит глазу привыкнуть к этому хаосу, и тогда видишь, что весь хлам и рухлядь, оставленные морем на прибрежной гальке, вовсе не следы бурных стихий. Ты начинаешь различать строгую, чуть ли не геометрическую раскадровку площадки перед домом. Это расходящиеся правильные круги, чей периметр постоянно увеличивался с годами, и центры этих кругов соединялись едва уловимыми радиальными мостиками-линками. Эти круги, напоминающие следы храмов древних цивилизаций, придают всем садовым конструкциям сакральную торжественность. И даже атомная станция в отдалении смотрится как мираж загадочного храма.

Джармен снимал кино, был дизайнером, художником, писал стихи и эссе, вел регулярный дневник. Но в первую очередь его следует называть мыслителем. Недаром он снял фильм о философе Витгенштейне. Этот фильм был, конечно же, подсказан сходными аспектами биографии Джармена и австрийского гения. Как и Витгенштейн, Джармен был гомосексуален. Как и Витгенштейн, он искал иной социальный порядок в мире и в искусстве. Но главное, что, как и Витгенштейн, Джармен отрицал высоколобую метафизику. Вместо тавтологии метафизических сентенций он искал истину в образности, как скульптор мыслит в мраморе.

Концентрические круги из гальки и камней вокруг цветочных островков перед его домом были для Джармена символами цикличности времен года, периодичностью цветения и умирания сада, циклами его собственной жизни и смерти. Он жил на отпущенное врачами время: это было время жизни, “взятое взаймы” у смерти, и взамен он воссоздавал свое прошлое как сад, кругами уходящий в будущее своим ежегодным цветением. Так интерпретирует сад Джармена, цитируя его дневники в своей университетской диссертации, Саша Подзярей (британка родом из Белоруссии) – моя спутница в философских прогулках по этому берегу Кента. Для нее, человека иной эпохи (она на поколение младше Джармена), активистки сообщества ЛГБТ, его сад в Дандженессе стал ключевой метафорой в разговоре о последних днях Джармена, погибшего от СПИДа в 1994 году.

Трудно удержаться от фрейдистской интерпретации фильмов Джармена, поскольку сцены насилия и разрушения, унижения и надругательства над человеческой плотью – от панковского “Юбилея” до барочного “Караваджо” – несомненно ассоциируются у зрителя с гомосексуальными мотивами: не только со страхом Джармена перед агрессивной гомофобной толпой, но и с его завороженностью и ужасом перед красотой, которая всегда таит в себе, как всякая власть, идею подчинения и потенциальное насилие. Но Джармен был в первую очередь документалистом и хроникером своей жизни, он полупрофессиональной камерой регистрировал то, что подсказывал ему его взгляд, а взгляд, в свою очередь, выбирал в качестве гида то, что отзывалось эхом в его памяти.

Он родился за три года до окончания войны, и его детство прошло в послевоенной Англии. Он видел обнаженные внутренности разбомбленных домов, где всё смешалось: и личный быт, и руины стен, и человеческие останки. Кварталы, разрушенные бомбежкой, спешно застраивались собесовским бетоном для малоимущих. Позже, в семидесятые годы, это было разрушение викторианского прошлого – крупноблочное строительство: социалистическая утопия на деньги зоологического капитализма с контрактами для циничных подрядчиков и демагогов-бюрократов. Всё это переросло в конце концов в эстетику панков: сортирные цепочки, пальто с чужого плеча, дешевые фабрично-солдатские ботинки “Доктор Мартинс”, наполовину обритая голова с клоком волос на макушке. Они перекочевали в пророческий фильм Джармена о панках “Юбилей”. В этой обнаженности и брутальности современной британской цивилизации Джармен видел новую эстетику. Эта эстетизация разрухи и руин была крайне распространена среди послевоенного поколения – от Кена Расселла и Пазолини до Вима Вендерса и самого Джармена, – выросшего среди руин Берлина, Варшавы, Лондона. Руины притягательны. Нас к этим развалинам притягивает страшное любопытство к хаосу, к бездне на краю, к насилию и разрушению. С другой стороны, руины придают глубину и солидность нашему эфемерному настоящему: если есть руины, значит, было и великое прошлое. Руины, как всякое общее несчастье в прошлом, сближают нас. Но руины – не только свидетельство разрушенной цивилизации; они воплощают еще и творческое состояние незаконченности, незавершенности формы, требующее созидательного усилия. Именно это состояние становления и притягивало Джармена – видимой уродливостью, незавершенностью и одновременно скрытым оптимизмом.

Российскому зрителю и моему читателю не слишком известно, насколько депрессивно смотрелась послевоенная Англия вплоть до семидесятых годов – эпохи диктата профсоюзов, всеобщих забастовок, палестинского и ирландского терроризма. Речь идет о стране, в ходе войны с нацистской Германией потерявшей империю, практически обанкротившейся, жившей в долг, взаймы (на деньги Соединенных Штатов – государственный заем) и по карточной системе, просуществовавшей еще с десяток лет после окончания войны. Об этом писали и Оруэлл, и Баллард. Серые улицы, дешевые сигареты, ржавые лезвия для бритья, скисшее молоко; и среди этой серости и убожества – желтый банан и оранжевый апельсин как редчайший экзотический фрукт. С такой же экзотической яркостью возникают среди серой гальки и засохших водорослей на берегу Дандженесса яркие цветы в странном саду Джармена.

В садах британцев можно прочесть историю Британской империи по экзотическим кустам и цветам, появившимся в английских парках, поместных садах и домашних садиках вместе с каждой частью мира, попавшей под контроль британской короны. Английский сад, как и империя, всегда эклектичен. Каждый фильм Джармена – это стилистическая эклектика. Ничто, однако, не случайно (ни в жизни, ни в искусстве) у тех, кто, как Джармен, склонен был видеть в мире некий клубок связей, параллелей и ассоциаций – как заросший сад. Сцены насилия, кровопролития и разрушения – особенно в его “Эдуарде II” об английском короле-гомосексуалисте или в фильме “Себастьян” с надругательством над св. Себастьяном римскими легионерами – обставлены маскарадом одежд и манер, где эпохи эклектически смешаны, намеренно перепутаны. Однако исторические ассоциации у этого киномаскарада вполне конкретны, даже в своей географии.

Когда мы говорим “Кент”, мы подразумеваем белые скалы Дувра. Это первое, что увидели римляне, приближаясь к британским берегам; отсюда они стали колонизировать Британию, насильно приобщая местное население к римской цивилизации. До сих пор по всему побережью вокруг Дувра бродят заядлые коллекционеры-любители, в прибрежных песках и гальке они ищут громоздкими металлоискателями миниатюрные древнеримские монеты. И находят! Дувр и еще несколько портов побережья Кента – это линия защиты британской короны и от норманнских завоевателей, и от кайзера, и от Гитлера. От домика Джармена можно пройти пешком до странных сооружений на берегу, выстроенных в эпоху Первой мировой бетонных конструкций в форме гигантской ушной раковины или глубокой тарелки. Это были экспериментальные – по тем временам – подслушивающие устройства, которые должны были улавливать рокот далекого вражеского самолета. Они давно утеряли свое стратегическое значение, но успели попасть в несколько британских научно-фантастических рассказов. Отсюда началась во Вторую мировую войну британская битва с вермахтом за воздушное пространство. В своих интервью Джармен никогда не забывал упомянуть, что его отец был военным летчиком, летал на бомбардировщике и, возможно, участвовал в тотальном разрушении немецких городов. А с отцом у него были сложные отношения: отец был военным человеком, сдержанным и замкнутым; Джармену удалось разговориться с ним лишь под конец жизни. Но именно отец увлек Джармена идеей кино. В доме была любительская камера – эти кадры семейной хроники с улыбчивыми детскими лицами на фоне послевоенной жизни Джармен использовал в своей поздней киноленте “На Англию прощальный взгляд”, где в калейдоскопе образов можно увидеть и ужасы войны с толпами беженцев на морском берегу, и костры вдоль дорог, и легендарную сцену прощания с чистотой юности и наивностью: сцена, где невеста, она же – английская королева (Тильда Суинтон), на ночном пляже разрывает и разрезает на себе ножницами свадебное платье.

Джармен пришел в кино через живопись (он окончил художественное училище Слейда в Лондоне), и проявилось это не только в выборе тем (скажем, его фильм о Караваджо, о св. Себастьяне, чей образ связан с полотном Тициана). Название фильма “На Англию прощальный взгляд” взято у художника XIX века Форда Мэдокса Брауна, одного из основателей движения прерафаэлитов. На его картине – супружеская пара, эмигранты, отплывающие из Англии к иным берегам, на пути, скорее всего, в Америку (Викторианская эпоха была временем массовой эмиграции в Соединенные Штаты – и не только из нищей Ирландии). Белые скалы Дувра в углу картины ускользают от подавленного взора эмигрантов на борту корабля. Америка – это другой мир, Новый Свет, и фильм Джармена под тем же названием был прощанием с Англией его детства и, конечно же, осознанием фатальности своей болезни, предчувствием перехода в мир иной, к новому свету. Но есть еще одна биографическая подробность, связывающая эту картину Мэдокса Брауна с садом Джармена в Дандженессе, где снимались и многие кадры этого фильма. В паре километров от Дандженесса находился дом внука автора этого ностальгического полотна. Форд Мэдокс Форд был ключевой фигурой литературного мира тридцатых годов двадцатого столетия. Он создал литературную репутацию многим английским авторам, был другом и Джойса, и Хемингуэя; но для нас любопытен ранний период его биографии, когда великий Джозеф Конрад пригласил его в соавторы. Они написали пару не слишком удачных романов и разошлись, не сойдясь, как говорят в делах о разводе, характерами. Это не помешало Конраду многие годы снимать дом Форда Мэдокса Форда – Пент-Фарм – в паре километров от Дандженесса.

В этом доме Конрад написал один из своих пророческих романов “Тайный агент”, где российский дипломат планирует взрыв в Гринвичской обсерватории с ее нулевым меридианом: цель этой провокации – возложить вину на анархистов и диссидентов, врагов царизма, и добиться от британского правительства их ареста и высылки. Таким врагом авторитаризма, и в частности его российской разновидности той эпохи, был и сам Джозеф Конрад. Поляк по рождению, он стал писать романы на английском после десятка лет службы в торговом флоте. Неудивительно, что он выбрал для жительства эти места в Кенте. К анархистам причислял себя и Джармен, хорошо осведомленный о своих соседях по прошлому Кента, и в частности о Джозефе Конраде.

Кент вообще и особенно места, связанные с фильмами Джармена, – это пограничная территория, линия фронта между островной Англией и европейским континентом. Но война всегда была еще и делом доходным. Пяти портам Кента (в том числе Дувру и городку Хит, рядом с Дандженессом) была дарована королевская хартия: корона освобождала эти города от налогов взамен на поставку войск из числа местных жителей для защиты восточной границы британского отечества от европейских захватчиков. В мирное время здешнее население главным образом занималось (и занимается до сих пор) контрабандой ходких товаров – от табака до вина – из этой самой Европы: в хорошую погоду отсюда через Ла-Манш виден французский берег. Вместо римских завоевателей сюда в наши дни попадают нелегальные иммигранты – из Восточной Европы и Северной Африки. Тут жили не только рыбаки. Кент еще и место угольных шахт, и кентские шахтеры были наиболее радикальными в своем протесте против закрытия угольной промышленности правительством Маргарет Тэтчер в восьмидесятые годы, когда Джармен и приобрел дом в Дандженессе.

Но в викторианские времена многие из этих прибрежных местечек – от Брайтона на юге до Маргейта на северной оконечности Кента – были курортными, и атмосфера тут приближалась к богемной и даже декадентской, учитывая либеральное отношение ко всем возможным сексуальным отклонениям от общей нормы. Здесь в пабах можно часто попасть на популярное кабаре трансвеститов – спектакль, не чуждый и самому Джармену. Тут население такое же пестрое, как и разнообразные виды пернатых в прибрежных районах, вроде холмистой болотистой пустоши Ромни-Марш с одиноко стоящими церквами, где был дом Конрада. Его соседями была целая плеяда писателей-иностранцев, поселившихся тут. В километрах двадцати к югу от Дандженесса жил Генри Джеймс, американец. Да и Форд Мэдокс Форд был наполовину немец. Дерек Джармен в одном из интервью упомянул, что предки его матери – евреи из российской черты оседлости.

Сад – зеркало человеческого темперамента, своего рода дневник человека, хроника его жизни. И в этом смысле сад Джармена – антитеза саду Генри Джеймса, американца, вообразившего себя английским аристократом, у которого всё – от одежды до атмосферы в его доме – было образцово английским (в понимании иностранца). И в первую очередь английским был сад – с можжевеловой изгородью, жимолостью и под бобрик подстриженным газоном в центре, с ожерельем из розовых кустов. Джармен был гражданином страны, едва уцелевшей в войну и после эйфории свингующих шестидесятых скатившейся в идеологические распри о коммунизме и капитализме в эпоху семидесятых. Англия Джармена – это столкновение и нагромождение самых противоречивых идей и образов в сексе, в политике, в эстетике. Для Генри Джеймса Англия была синонимом стабильности. Для Джармена это была страна неравенства и контрастов, подавленных инстинктов и классовых предрассудков, эстетических конфликтов с правящей консервативной элитой. И поэтому Джармен воспринимал сад как пространство, где всё, что в жизни выглядело незначительным, отвергнутым, сброшенным в кучу мусора и обломков, обретало под его взглядом, у него в руках, в линзах его кинокамеры эстетическую высоту и масштабность. Он умел подобрать на берегу какую-нибудь корягу и превратить ее в элегантную скульптуру. Недаром английская мода, в отличие от французской, идет из низов. Английские модельеры подхватывают элементы одежды у уличных бродяг, пролетариев, экзотические наряды нацменьшинств – и превращают их в эстетический шедевр высокой моды. Джармен культивировал всё, что было в меньшинстве и в загоне, выселено за черту оседлости, заперто в гетто неприятия.

Место, где жил Генри Джеймс, называется Rye и произносится как “рай”, что позволяет нам провести еще одну параллель с садом Джармена. В связи с библейскими образами в поздней киноленте Джармена, которая так и называется – “Сад”, Саша Подзярей цитирует в своем эссе мысль Джармена о том, что всякий сад – это подобие, отражение в нашем сознании библейского Рая. Разведение сада – это ментальная попытка вернуться в Рай, точнее, в нашу интерпретацию этого библейского Эдема, откуда мы были изгнаны. В детстве Джармен всегда строил в углу сада родителей свой маленький шалаш, куда скрывался от мира взрослых. Сад в Нессе (как он называл Дандженесс) стал его последним “райским приютом”. Дерек Джармен был изгнан болезнью из жизни и, культивируя свой последний сад-убежище, воссоздавал в символической подборке цветов и растений вокруг свою прошлую жизнь как идиллию, куда попадут его потомки в будущем.

“Цветы появляются и оплетают, словно вьюнки, все тропы моего детства. Самыми любимыми были синие звездочки незабудок, мерцавшие в темноте эдвардианских кустов сада моей бабушки. Чистые снежинки, разбросанные под приветливым солнцем, и один пурпурный крокус, выделяющийся среди золотистых соседей. Дикая аквилегия, цветы которой были похожи на позвонки, и пугающий рябчик, прячущийся по углам, словно змея…” – записывал Джармен в своем дневнике последних лет.

Дандженесс – пустынная территория на границе воды и земли. Пустыню можно заполнить собственным воображением. Джармен “насаждал” эту каменистую пустыню цитатами и амулетами, подхваченными у самой природы, подобранными на прибрежной свалке. Каменистый пляж он постепенно наращивал слоями почвы, где высаживал цветы и кусты, связанные с его детством и его любовными увлечениями, с его любимыми поэтами – от Шекспира до Джерарда Мэнли Хопкинса. На боковой стене его коттеджа можно прочесть цитату из Джона Донна о том, что, в отличие от солнца-педанта, любовь светит всегда, не соблюдая ни часов, ни времен года, ни перемен климата. Джармен как бы вписывал мысли-образы, порожденные сегодняшним днем, в контекст своего прошлого на языке цветов и таким образом сохранял его для будущего как некий живой организм в тени смерти. В этом саду – и его гомосексуализм, декаданс, карнавальное, как сказал бы русский философ Михаил Бахтин, отношение к сексу, его склонность к переодеваниям, к женственной стороне своей природы, его гендерная амбивалентность, как говорят сейчас сексологи, то есть всё, что с точки зрения традиционного большинства превращало его в парию общества. Это сад преодоления невзрачности ежедневной жизни, отчужденности человека, постоянно осознающего себя меньшинством в серой массе традиционности.

Как ни парадоксально, но в этих мотивах мироощущения Джармена я визуально узнаю собственное советское детство. В мире самодельных игрушек и бытового убожества на серых улицах послевоенной Москвы, без реклам и освещенных витрин, дети в огромных московских дворах устраивали свои “секретики” где-нибудь за сараями, в углу у забора. В земле вырывалась ямка и туда складывались сокровища: фантики, металлические шарики, обломки фарфора, цветные стекла. Этот тайник прикрывался куском разбитого прозрачного стекла, а сверху набрасывалась горсть земли для сокрытия “секретика”. Периодически тайник раскапывался, чтобы полюбоваться этим удивительным личным сокровищем, где под осколком стекла переливалось многоцветие всей этой ерунды. Сейчас я понимаю, что это было детское воспроизведение магической машины, в которой сквозь глазок можно было увидеть кружение цветов в их неожиданных соединениях. Я, конечно же, говорю о калейдоскопе.

Именно таким “секретиком”, где в магическом сопоставлении заурядные обломки и мусор быта преображались в головокружительную мозаику, как в калейдоскопе, я и воспринимаю фильмы Джармена. И его сад – это тоже “секретик”, это побег из серой депрессивной реальности послевоенной Англии. Дикий алый мак соседствует с ярко-желтой кашкой – она тут называется “дикой морковью”, и ее можно спутать с цикутой, чей яд выпил Сократ, отказавшийся уйти в изгнание. Соперничают с морем голубой репейник, своего рода мальва и чертополох. И салатовой нежностью громоздятся острова морской капусты. У Джармена были и кусты дикой герани, цветы которой смотрятся как капли крови, потому что Джармен окольцовывает эти всплески красок суровостью обломков с ржавыми гвоздями, заросшего ракушками и моллюсками якоря или сломанных корабельных килей – руинами большого плавания. Как Просперо в его мрачноватой интерпретации “Бури” Шекспира, Джармен сумел за десятилетие в Кенте сконструировать на пустынном пляже некий магический мир, свой остров на острове, сад в саду, где лишь сам он знал тайную символику каждого, казалось бы, случайного обломка кораблекрушения или облюбованного им дикого цветка.

Сейчас тут всё скуплено богемным Лондоном, а шахтеры и рыбаки переквалифицировались в рабочих-строителей и маляров. Несколько соседних с Джарменом рыбацких коттеджей перекрашены, в подражание домику Джармена, в черный цвет с желтыми рамами окон, а владельцы тщательно имитируют его сад диких цветов вокруг обломков из моря. Дандженесс стал туристским центром культового поклонения Джармену – с его посмертным статусом художника-мученика. Не думаю, что это ему бы понравилось. Он в жизни любил смеяться, провоцировать собеседника и зрителя, поражать и развлекать. В своих интервью он принижал свою роль кинорежиссера и гордился своими открытиями садовника. Но и в этом жанре он инстинктивно был инакомыслящим, аутсайдером и бунтарем. “Я в садовниках родился, не на шутку рассердился, все цветы мне надоели, кроме… ” Кроме репейника, кроме дикой ромашки и мака. Жимолости и вереска. Или розмарина. И лаванды. Но и роза тоже неплоха. Джармен всей своей жизнью предлагал вам начать разводить ваш собственный уникальный сад.

Урок актерского мастерства подходил к концу, когда Ирка, сидевшая со мной за одной партой, наклонилась и прошептала:

– Меня в ресторан пригласили вечером, хочешь пойти со мной?

Мы с Иркой познакомились недавно, пройдя вместе отборочный тур первого всероссийского конкурса красоты, и сразу нашли общий язык. Она была невероятной красавицей. Находясь рядом с ней, я испытывала постоянное счастье от созерцания прекрасного, а прекрасно в ней было всё, от внешности до доброго спокойного характера. Ира была старше меня на два года, и у нее было много поклонников. В конце восьмидесятых, когда в магазинах хоть шаром покати, возможность поесть в ресторане была невероятной удачей, поэтому я с радостью согласилась. Занятия закончились, и мы вышли из театрального института. Перегораживая движение посреди Моховой улицы, нас ждал черный “гелендваген”. За рулем сидел короткостриженый крепкий мужчина с неприветливым лицом. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Гена, это моя подруга, и она поедет с нами, – повелительно сказала Ирка, взяв меня за руку.

Мужчина улыбнулся, и я залезла на заднее сиденье. Мы поехали в направлении Выборга. В поселке Репино, на берегу Финского залива, располагался скандально известный ресторан “Волна”. Это было единственное место, работающее круглосуточно и притягивающее поэтому разношерстную обеспеченную публику. Раньше я там никогда не была, но Ира рассказывала, как там вкусно кормят, и обещала, что обязательно возьмет меня с собой в следующий раз. И вот этот следующий раз наступил. Подруга щебетала как птичка. Ее веселый голосок иногда перебивался глухими вопросами Гены: “И чего? А ты чего? А он чего?” – на которые она с важностью учительницы отвечала, рассказывая всё в подробностях о подготовке к конкурсу.

Перед рестораном было много красивых машин и крепких мужчин. Все короткостриженые, со спортивными фигурами в красных пиджаках и кожаных куртках, обнимались, трижды целуясь при встрече друг с другом. Мы стояли в сторонке, не мешая Гене общаться с друзьями, и ждали, когда он нас позовет зайти внутрь.

В ресторане столы уже были накрыты. Чего там только не было! Красная и черная икра, расстегаи, жареная курица, салат оливье, запеченные осетры и много всего невероятно вкусного. От вида еды у меня закружилась голова и под ложечкой неприятно засосало. Мы сели за крайний столик, и к нам подсели два парня в спортивных костюмах. Один принялся за мной ухаживать. В его лице было что-то хищное и отталкивающее. Мне совсем не хотелось с ним разговаривать. Да я особо и не старалась поддержать беседу, потому что мы сразу набросились на еду, забыв все уроки этикета, которые нам вдалбливали на занятиях. Мужчины только посмеивались над нами.

– Ешьте, ешьте, а то что это за красота такая – одни кости и кожа, – говорил Гена, подкладывая нам оливье.

– Да вы, девчонки, не переживайте особо за финал, только скажите, мы вас первыми красавицами назначим. Кто у вас там рулит, телефончик дадите, всё решим. Чего девок голодом морят, фашисты натуральные, им же еще детей рожать, – поддержал его короткостриженый мужчина в спортивном костюме, сидящий напротив.

Я не успела дожевать бутерброд и на тарелке оставалось еще много чего вкусного, как раздался крик:

– Менты!

Все повскакивали со своих мест, мы с Иркой тоже, и, подгоняемые Геной, побежали по коридору к черному ходу. У дверей Гена остановился и, вытащив из-за пояса пистолет, прижался к стене.

– Тихо, сейчас посмотрю, и быстро выходим, – сказал он и приоткрыл дверь на улицу.

Я посмотрела на Иру, бледная и испуганная, она жалась к Гене, ее страх передался мне. Я почувствовала слабость в ногах, стали подгибаться коленки. Гена схватил меня за руку и потащил на улицу. Ресторан располагался на самом берегу Финского залива, ноги в туфлях на высоком каблуке погружались по щиколотку в песок, идти было почти невозможно. Ира была в балетках на босу ногу и помогала мне как-то ковылять. Гена шел к соснам, за которыми начиналось шоссе. Там стояло такси, словно поджидавшее нас.

– Слушай, тебе восемнадцать уже исполнилось? – обратился ко мне запыхавшийся Гена, заглядывая в глаза.

– Нет, – выдохнула я.

– Вот видишь, – как мне показалось, уже более спокойно сказал он. – Менты задержат, и проблемы у тебя будут, поэтому ты поезжай домой. Где ты живешь?

Я назвала свой адрес. Жила я в местечке Мурино под городом в частном доме вместе с бабушкой. Гена что-то сказал таксисту, запихнул меня на заднее сиденье и положил рядом тяжелый красный полиэтиленовый пакет с надписью MARLBORO.

– А что это? – удивилась я.

– Да это я родителям удобрение купил, сад у них большой, завтра встретимся, заберу. Мы с Иркой останемся, пацанов бросать неохота, а ты поезжай! – он захлопнул дверь, и машина тронулась, уже на ходу я стала что-то кричать Ирке, но та замахала на меня руками и улыбнулась. Такой приятной показалась дорога домой. Я задремала в машине, и мне снились бутерброды с икрой и жареная курица.

Утром бабуля разбудила меня ни свет ни заря, за окном только светать начало.

– Внуча, а что это за пакеты с белым порошком ты вчера принесла?

Сон был таким интересным, что я никак не хотела просыпаться.

– Это удобрение для сада, – сказала я и перевернулась на другой бок.

Какой прекрасный сад был у моей бабушки! Вдоль дорожки, ведущей к дому, росли розовые флоксы и красные георгины в два яруса. За ними на зеленой лужайке островками были высажены полевые цветы, в центре которых сидели дельфиниумы, голубыми стрелами пышных букетов устремившиеся в небо. Бабуля обожала свой сад и целые дни проводила среди цветов, бесконечно за ними ухаживая. Перестройка принесла стране разруху и обнищание, вслед за продуктами из магазинов исчезли и другие необходимые вещи. Удобрения не стали исключением. Поэтому, найдя их в коридоре брошенными в пакете у входа, она тут же ими воспользовалась. Когда я проснулась, сад был удобрен и на дне оставался последний запаянный в прозрачный полиэтилен пакет.

– Бабуля, это же не мое удобрение! Что же ты наделала? Как я теперь всё это объясню Гене? – чуть не плача, запричитала я.

– Внучка, да не переживай ты, я заплачу. Вчера цветами наторговала, так что деньги у нас есть. Делов-то, а сад зато весь удобрила, знаешь, как важно подкармливать цветочки. Ведь еще целый месяц им цвести, а где мне удобрения взять? Когда в магазине ничегошеньки-то нет. Сама знаешь. А с Геной твоим я договорюсь, что же он, не человек, что ли, ведь не гиена какая.

К обеду к воротам подъехала “девятка” с затемненными стеклами. Из машины вышел невысокого роста коренастый молодой человек, тот самый, что сидел с нами за одним столиком и пытался за мной ухаживать. Он тогда показался мне крайне неприятным. Сейчас же он стоял, опершись на калитку, и с интересом рассматривал наш сад. Я вышла из дома, приветственно помахав ему рукой.

– Привет, красуля. Мешок давай, – сказал он и ухмыльнулся щербатым ртом.

– Привет, – ответила я, пытаясь подобрать слова, чтобы объяснить бабушкин проступок. Но слов не находилось. От одного взгляда в его страшные глаза всё обрывалось внутри. Я молча протянула пакет. Он взял его и оценивающе взвесил на вытянутой руке, после чего, нахмурившись, заглянул внутрь, где на дне одиноко лежал единственный оставшийся пакет удобрения.

– Не понял. Что за дела? Ты чего, овца, страх потеряла, где остальное?

Обида мгновенно залила шею и лицо красной краской, я развернулась, чтобы вернуться в дом, но он больно схватил меня за локоть.

– Тебе чего, жить надоело? – захрипел он мне на ухо.

– Отпусти меня, – закричала я на него. – Я объясню всё Гене сама. Это бабуля не поняла, что удобрение не наше, и сад полила. Она рано встает, я еще спала, не видела.

На шум выскочила бабушка, она держала в руке тряпочный затертый кошелек и на ходу доставала десять рублей.

– Милок, не серчай, вот возьми, с лихвой хватит. Я же не знала, что оно твое. А сад, видишь какой, цветы-то, цветы, жаль их, подкормить надо было уже давно, а где ж его взять? Если довели страну изверги, ничего не купить.

Щербатый ошарашенно переводил взгляд с меня на бабулю и вдруг громко захохотал. Он хохотал, сгибаясь пополам, давясь и чуть не валясь на землю. Схватившись за живот и покраснев всей рожей, открыв свой черный рот, в котором не хватало передних зубов. Судорога смеха проходила по всему его телу, и от натуги лицо становилось из красного малиновым. Внезапно он перестал смеяться и неожиданно заплакал. Упал на колени, зажимая в руках пакет и размазывая по лицу слезы рукавом кожаной куртки.

Бабушка подошла к нему, протягивая десять рублей. Она хотела его обнять, сама готовая разрыдаться. Он вскочил и замахнулся на нее кулаком, я бросилась наперерез, закрывая старуху своей спиной.

– Что, удобрения пожалел? Ну получилось так, что теперь поделаешь? – закричала я.

Он опустил кулак, еще минуту смотрел на нас с нескрываемой злобой и ненавистью, в какой-то оторопи, а потом выскочил из калитки, прыгнул за руль “девятки” и, газанув, умчался по дороге в город.

– Больной, верно, контуженый, – сказала бабушка, убирая десятку в кошелек. – Сколько их, мальчишек с Афгана, попорченных войной, – и, тяжело вздохнув, пошла в дом.

Гену я больше не видела, да и Ирка с ним после этой истории не встречалась, говорила, что внезапно уехал в другой город и весточки не оставил. А сад бурно цвел до самых морозов, и, даже когда выпал первый пушистый снег, замерзшие в лед цветы стояли, словно в сказке про Снежную Королеву, не теряя своей красоты.

Есть простые существительные: дача, дом, велосипед, яблоня. Приехали. Это уже глагол, но тоже очень простой. И есть, например, постановление Совета Министров СССР от 24.02.1949 года № 807 о коллективном и индивидуальном огородничестве и садоводстве рабочих и служащих. Вы удивитесь, но несмотря на тяжеловесный заголовок, очень простой документ. Одна страничка, шестнадцать пунктов и опять же простые цифры, но сколько в них всего! Выделить из земфонда участки 600 кв. м в черте городов и 1200 кв. м вне черты. Закрепить в бессрочное пользование при условии беспрерывной работы на предприятии в течение 5 лет с момента дачи. Обеспечить инвентарем: мотыгами, тяпками, ножами, пилами, лейками, бочками, а также саженцами плодовых деревьев и кустарников. Льготные навигационные билеты для проезда к местам в период с ц марта по 15 октября. Строго: рабочие и служащие обязаны личным трудом освоить землю. Срок исполнения: месяц. Подпись: товарищ Сталин.

За каждым пунктом проступает, что водяной знак на гербовой: жрать нечего, жрать нечего, нечего жрать в стране. Голод: простое существительное. Ленинградцы не могли наесться до середины пятидесятых. Вот и поехали в дебри Карельского перешейка поднимать супесь. Рубить берёзы и сосны, корчевать, расчищать, предуготовлять для посадки зимостойких сортов яблонь и слив глинистую землю, нафаршированную гильзами и пулеметными лентами, натыкаясь то и дело лопатой на неразорвавшийся снаряд. Принялись сколачивать зыбкие фанерные домики и все-таки, все-таки с незатейливым, но обязательным ламбрекеном и наличниками вкруг окошечек. И все-таки, все-таки – аккуратная буржуйка-голландка и стол со скатеркой, и чай в граненых стаканах в подстаканниках, и приглушенный хруст надломленной сушки в хозяйской руке. Еще нет ни черных просмоленных столбов на бетонных сваях, от которых потянутся к чердакам толстые медные провода, ни воды в медных же трубах, ни громоздких грузовиков, развозящих красные баллоны с пропаном, ни тускло-желтых молоковозов, ни темно-зеленых цистерн с гофрированными кишками для отгрузки навоза в ямы.

Из благ цивилизации лишь печь-плита. Лампочка Ильича не просияла покамест, а стало быть, случился откат если не к лучине, то к стеарину, воску, керосину: к фиалу тонкого стекла в ажурном металлическом, нестерпимо буржуазном воротничке и со скрипучим колесиком для подрезки плоского язычка пламени. Тут затеплилось что-то интимное, старо-мещанское, нэпманское и даже еще дофевральское, чудом сохранившееся.

В дом стали съезжаться особые вещи: тумбочка массива дуба из приволжского городка Камышин. Оттуда же чугунная сковорода, зеркало в резной деревянной раме, ножницы с клеймом в виде двуглавого орла, перина на гусином пуху. Из квартиры на Суворовском проспекте прибыли стол обеденный, два венских стула № 14, железная кровать с шишечками, “Зингер” машинка, ванночка эмалированная. Из Берлина отдельным железнодорожным рейсом – трофейный буфет, по-немецки сдержанный, но не лишенный изящности. На буфет взгромоздился почтенный тульский самовар в медалях. В буфет легла сахарная голова на глубокой тарелке. Зазвенел умывальник, затрещала печка, зазвенели ложки. Началась жизнь, началась жизнь, началась жизнь. Началась другая жизнь.

На второй-третий год приживутся хрупкие, точно пюпитры, деревца: коробовка, осенняя полосатая, налив, скрижапель, уэлс. Пойдет в рост ирга у калитки. Вдоль забора вспыхнут махровые гроздья персидской сирени. У крыльца чубушник, прозванный жасмином за характерную пахучесть. По другую сторону – черноплодная рябина и пепельная гортензия, флокс и нарцисс, шиповник и снежноягодник. Зацветет сад посреди огорода: скучных картофельных шеренг, тщательно выполотых клубничных грядок, зарослей малины и кустов смородины черной, смородины красной, смородины белой.

Что-то неуловимо роднит дачный скарб с дачным садом. Какая-то непролетарская изысканность номенклатуры. Оно, конечно, земляная груша, однако ж и “иерусалимский артишок” в то же время. Осенняя полосатая – да, но она же и лифляндская, и штрифель, если угодно. Ветка сирени – она вот, наглядно, живей и очевидней, чем даль за абстрактной рекой, где загораются огни, а заря в небе ясном напротив, как водится, догорает. Тут слышится романс старой редакции, в изначальных словах под гитару семиструнного ряда, ласковое воспоминание о лодочных прогулках на островах, а затем тишина особого рода, только ворона по рубероиду – “топ-топ”, и замерла. Где-то далече прогудит последняя пятничная электричка, и вот уж и сумерки, и прозрачная северная ночь май-июньская. Крупные ленивые комары, поднявшиеся тучами из низины, с торфяных болот, не точат носов и плохо жаждут крови. Вяло зудят во влажном воздухе, покуда неизвестно откуда взявший ветер не сдует их к чертовой матери.

Маленькие садики, маленькие домики, а изменения повлекли огромные. Возникла миниатюрная частность в царстве коллективной общности. Непостижимо, как на этих неплодородных клочках люди, еще помнящие, что такое десятина (а новые участки, округляя, были не больше десятой части той десятины), умудрялись обустраивать целые миры: летние кухни, гамаки, беседки, качели, колодцы и проч. Разветвлённая система своехозяйского жития-бытия, небогатой, но достойной жизни.

Кто-то хватился: надо бы запретить строительство чего-то большего, чем сторожевые домики четыре на четыре и амбарушки для хранения ведер и грабель, но было уж поздно. Домики стали обрастать пристройками и верандами, обращаясь в полноценные дома. Своеобразная компенсация пресловутой тесноты городских жилищ. Где-то там, в далеких высоких кабинетах, желали бы, чтоб рабочие и служащие сажали исключительно целомудренный картофель, но уже заплодоносили повсюду чувственные яблоневые сады. Шумят пузатые шмели, одуревшие от всеобщего цветения. Зависают тут и там как бы в недоумении фиолетовые стрекозы. Деятельные круглозадые пауки восседают посреди раскидистых паутин, инкрустированных росой. Капустницы и плодожорки вершат свой суетливый танец. Мясистая сорока качает хвостом, словно кивает: да, да. Теперь, стало быть, пошло дело.

Пало горчичное зерно в среднеподзолистую землю. И проросло.

Дача. В этом простом существительном воплотилась какая-то заповедная экзореальность, пусть условная и всего только с марта по октябрь, но все-таки, все-таки.

Время вздрогнуло раз, время вздрогнуло два, время вздрогнуло три.

Пришла сытость. “Шесть соток” давно превратились в символ житейской убогости, рудимент советского прошлого, предмет снисходительного “хи-хи”. Некоторые участки безнадежно заросли и напоминают заброшенные, годами не навещаемые могилы с оседающими домами-надгробиями. На иных зеленеют газоны и возвышаются кирпичные терема, огороженные высокими заборами, но общий дух энтропии, увы, почил на местах сих.

“Пролетарские” гнезда опустели, как дворянские некогда. Впрочем, любое гнездо рано или поздно пустеет и рассыпается. Так и по садам яблоневым, что по твоим вишневым, застучат топоры, и все-таки, все-таки. Когда-нибудь весной с первоцветом явятся вагонка и черепица. Полетят со стен ветхие обои и первичный эпителий газеты “Правда” за пятьдесят пятый год, а дальше – седая доска, считай, кость голая. Будет всё заново. Пронзительный запах плачущей сосновой плоти и саморезы, с писком врезающиеся в смолистую мякоть. Полувековые яблони еще зацветут и дадут свои кислые плоды, а значит, надо приготовить загодя много сахара, банки и два эмалированных таза. Будем варить варенье – тоже очень простое и хорошее существительное. Дача, дом, велосипед, яблоня, варенье. Приехали. Это уже глагол, хотя и есть некоторые сомнения на сей счет.

В авторском переводе с английского

Нашей семье – нам с Женей и маленьким Кирюшей – негде было жить. К Жене меня не пускали с ребенком его родители, не хотели делать из своей квартиры в высотке на Котельнической коммуналку, а у меня протестовала мама, что у нее нет своей комнаты, потому что там теперь Женя, а мы живем с ней и Кирюшей в одной комнате втроем.

И вдруг удалось снять квартиру, найти грузовик для перевозки Жениной кровати, и мы уехали в тьмутаракань, в лесные просторы Конькова-Деревлёва, на край света.

Мы оказались в роскошной почти пустой квартире из двух смежных комнат, на шестом этаже, с балконом, который выходил в глубокий овраг.

Был конец зимы, вокруг лежали снега, сияло солнце. Наступило тихое семейное счастье после нескольких лет разлуки, когда Женя лежал по больницам (он разбился в экспедиции, упал со скалы).

Не было телефона. И телефона-автомата в доме тоже не было. А я уезжала раз в три дня на телевидение в Останкино, сдавать работу.

Я была рецензентом, в свою смену смотрела целый день первую программу ТВ и писала разгромные отчеты о передачах редакции пропаганды: “Ленинский университет миллионов”, ЛУМ, к примеру, или “Шаги пятилетки” – эту передачу, услышав позывные и дикторское торжественное “Шшыги пятиле-е-тки!”, всегда рвался ко мне в кухню смотреть пятилетний как раз Кирюша, он был убежден, что это про них, про пятилеток. Записав парочку фраз косноязычного ведущего ЛУМа, я для развлечения убирала звук, и выступающий мужчина молча разводил руками, как бы танцуя сидя и шлепая при том губами, как рыбка.

Я досматривала каждую передачу до финала, мало ли, будет сбой, и так весь день (мы работали в паре с Мариной Сперанской, делили программу пополам). Затем я писала штук семь-восемь рецензий и на следующее утро убегала на работу, где мы с Мариной отдавали свои произведения печатать на ротапринте. Рецензии наши потом рассылали по редакциям. Это была прекрасная работа, никто меня не трогал, я валяла, что хотела, от души, я даже стенографировала особенно шикарные выражения ведущих и дикторов (“Вся работа молодежной программы была напыщенна интересными событиями”). Фельетоны я писала, тайно хохоча. Семьдесят-восемьдесят штук в месяц.

Потом-то нас разогнали, но речь не о том.

Однако же весь этот мой рабочий день Женя оставался один с ребенком, Кирюша пропадал на воле, в просторах Конькова, на ледяной горке, на солнышке, в снегах – и один раз мне даже наябедничала тетенька у подъезда: “Это ваш мальчик? Он ест хлеб из помойки!” Дома-то был обед, Женя ждал, разогревал, но поди ищи ветра в поле.

В целом-то Кирюша так проходил курс лечения от бронхиальной астмы – один умный врач (он работал с больными детишками в бассейне, занимались они греблей, такой тип лечения) сказал мне: “Отпускайте мальчика бегать и гулять по четыре-пять часов в день, давайте ему свободу, а тут в бассейне он вспотеет, волосы будут мокрые, как вы его по морозу поведете домой-то!”

И однажды я вернулась вечером с работы (дорога в одну сторону занимала полтора-два часа), поймала Кирюшу за домом, отряхнула, как могла, от ледяных катышков, привела домой. Всё как обычно. У Жени всё уже было горячее, на плите.

Но! На столе стояла чужая пустая тарелка с красным донышком и красной обводкой по краям. Борщ?

– Тебя кормили?

– Соседка приходила, Света.

Света? Мы еще ни с кем тут не знакомились.

Но дверь в нашу квартиру всегда была не заперта, чтобы Кирилл мог свободно бегать туда-сюда.

Понятно.

(Женя обладал одной особенностью. Он притягивал к себе людей, и уже через пять-десять минут, если мы сидели в гостях, все обращали на него внимание, хотя он преимущественно молчал, а отвечал, слегка заикаясь. Девки начинали хлопотать-кормить, “Женя, тебе это, Женечка, тебе то”. Мужской пол втягивал в беседу, уважительно слушал. А в больницах, когда я забирала своего мужа, происходило одно и то же – его стягивались провожать, и не только подружки-медсестрички, но и врачи.

Как будто он был новый мессия.

Он действительно знал будущее. Заранее меня предупредил, что не доживет до тридцати лет.)

Итак, борщ и соседка Света.

Эта соседка Света обнаружила, видимо, что дверь приоткрыта, Кирюша не прикрыл, что ли. И ее притянуло к Жене как пылесосом, и вскоре она уже пришла с кастрюлькой, тарелкой и сковородкой. Или просто с двумя полными тарелками.

Женя сидел сытый. Есть он уже не мог.

Но вскоре Света опять пришла – теперь с ужином.

Состоялось наше знакомство.

Оказалось, что Света живет в соседней квартире. У нее муж – известный художник (правда, глухонемой), две дочки. Муж, рассказала Света, говорит и понимает по губам, и у него есть дорогой слуховой аппарат, привезли из-за границы, но в ушах от него возникает такой шум, что начинается головная боль.

(Впоследствии натюрморт этого художника, одуванчики в шарообразной стеклянной вазе, я увидела в прихожей квартиры Ролана Быкова, над телефоном.)

То есть этот художник был знаменит “в кругах”.

И дверь в их квартиру вела богатейшая, железная.

Но речь пойдет о другом.

У нас в квартире было немного книг, однако для меня существовала одна драгоценность, редкость – небольшая монография Врубеля, купленная в букинистическом. А там имелась акварель “Роза в стакане”.

Я была сражена, ранена в самое сердце этой акварелью. Впоследствии я искала ее – их оказалось несколько – в разных музеях, в Русском мне на нее указали служители, подвели к витринке, закрытой пологом. Там она тоже была, акварель, не выносящая света.

Но это произошло много лет спустя, когда Жени уже давно не было на свете.

Данная книга меня терзала, я всё время к ней обращалась, именно к розе. Что-то там в ней заключалось. Может быть, весь мир. Она выглядела слегка как галактика, развернутая по спирали. А стакан содержал в себе свет, преломившийся на грани водной поверхности. Стебель тоже преломлялся меж этих трех миров – воздуха, стекла и воды (ведь вода в стекле особенно собирает в себе сияние дня, по крайней мере у Врубеля).

Вскоре Света пришла, пригласила на день рождения. Женя вообще не склонен был к общению, предпочитал работать (он состоял научным сотрудником в Акустическом институте), Кирюша, как всегда, болтался на своей горке в просторах Конькова-Деревлёва, и идти пришлось мне.

А дарить-то нечего. Магазинов в этой дыре не существовало, а уже надвигался вечер. И я понесла в подарок единственное, что у меня имелось, – монографию Врубеля.

Света для меня была спасением, каждый раз, уезжая на целый день в “Останкино”, я терзалась в буквальном смысле слова – и стоя в набитом автобусе, полчаса до метро с долгими остановками, когда впихивались орды опаздывающих, и стоя в тесноте в вагонах метро (две пересадки), и затем стоя как огурец в банке в троллейбусе от метро до “Останкино”, я заставляла себя не думать, что может произойти в незакрытой квартире с моими двумя мужчинами.

Так и случилось! Один раз, вернувшись, я застала у дверей дома взбудораженную толпу жильцов. Они сказали мне, что уже послали человека звонить в милицию. А что случилось? А по подъезду бродит с железным прутом какой-то сумасшедший алкаш, видно, из той рабочей общаги за оврагом. И он колотит в двери палкой, ищет кого-то, чтобы убить.

Я поехала на свой шестой этаж. Дверь наша оказалась едва прикрыта! На кухне маленький Кирюша стоял, вытаращив глаза, прижавшись к сидящему отцу. Женя был спокоен. В ответ на мои крики он сказал:

– Заходил, да. Какой-то пьяный. Он ушел.

(Только вчера я спросила Кирилла, что отец сказал тому человеку с палкой. Кирилл ответил: “Он сказал «уходи»”. – “И всё?” – “Да”. – “И что?” – “И он ушел”.)

Прошло сорок пять лет. Кирюша всё помнит.

А тогда он завопил:

– У него железяка! Вот такая! Железяка!

Кирюша обожал все эти палки-железки, собирал их по полям в этой деревне будущего, но домой ему было запрещено их притаскивать. Прятал где-то.

А Света, соседка, пришла позже, когда снизу уже все поднялись и ходили по квартирам и узнавали, где что произошло. Милиция приехала через час и никого не обнаружила, как всегда.

Света всё это время сидела за своей металлической дверью, а уж как звенит металл о металл! Сидела, обнявши своих девочек, пока в дверь били палкой. Не плакала, чтобы их не пугать. И не могла ничем помочь Жене.

В этот момент Света стала для меня родным человеком. Она думала о Жене, сидя за своей железной дверью! Я уверена, если бы не дети, она бы выскочила и покрошила бы этого пьяного идиота его же палкой.

И я понесла Свете моего Врубеля.

При этом я потеряла единственное окно в тот мир, где стоит стакан воды с веточкой и торчит огромная роза, разделенная на грани, как бриллиант. Так умел писать акварелью один человек на свете, Врубель.

Так нигде больше я и не нашла эту книгу.

И с этого расставания началось у меня безумие, мания Розы.

То есть я писала и другие цветочки – когда Ее было не найти.

“Ах, Чехов! Ах, классика всегда современна!” – восклицает экзальтированная старушка-учительница. Мы смотрим на нее свысока: наивная дура. А потом случайно приходим в театр и слышим, как в “Дяде Ване” замечательный доктор (запойный алкоголик) патриотически страдает:

Вчера утром снова упал самолет, полторы сотни людей погибло – в том числе два оперных певца и двенадцать малолетних детей. Я не боюсь летать, откуда-то знаю, что смерть моя – пешеход и земледелец, но когда самолеты падают, путешествие становится опасным независимо от тебя. И очень жаль погибших – представляю, как они боялись опоздать на рейс, радовались, что рядом в салоне свободное место…

Мама недовольна— она считает (справедливо!), что я слишком часто оставляю семью без присмотра, а тут еще на целый месяц. Она, впрочем, и сама ездила в свое время по всему СССР, а мы с папой оставались без женского пригляда то на неделю, то на две.

Олег попросил не будить его ночью – ему и так придется вставать ни свет ни заря, провожать в школу Ленку. Сейчас я закажу такси – и тоже лягу, посплю хотя бы пару часов.

Клеродендрум собрался цвести – он всегда делает это накануне моего отъезда. Как маленькие дети, которые заболевают именно в тот момент, когда мама начинает собирать чемодан.

Ну вот, я на месте – в этой резиденции для художников. Квартал Марэ – такой особенный Париж, ничего общего с другими районами. Наш администратор Жан-Франсуа сказал, что “руки Османа сюда не дотянулись”. Дома невысокие, улицы узкие.

В прошлый раз, когда я была в Париже, мы даже не смотрели в сторону Марэ – клубились вокруг Нотр-Дама и площади Конкорд. Потом кто-то предложил взять вина и пойти пешком до Башни. Я в кровь стерла ноги новыми босоножками, а потом неудачно упала на смотровой площадке. Это всё было сто лет назад, и тогда я привезла из Парижа два шрама. Один был чуть ниже колена и долго не заживал. Второй проходил прямо по сердцу, его никто не видел, но он был намного хуже первого. Очень тяжело я тогда влюбилась, будто заразилась чем-то, честное слово.

Долетели нормально, хотя в Москве нам заботливо выдали бесплатные газеты с огромным репортажем про тот упавший самолет.

Интересно, как там Ленка и как цветы? Волнуюсь за брун-фельсию – ей нужен влажный воздух и прохлада. А мама, наверное, просто польет ее из лейки, хоть я и приклеила листочки с рекомендациями к каждому горшку. Олега к цветам подпускать нельзя – во-первых, у него аллергия в легкой форме, во-вторых, он цветы не любит, и они платят ему тем же.

Очень хочу спать, но все-таки опишу моих здешних “сожителей”. Сейчас в резиденции, помимо меня, трое: британский скульптор Джереми, итальянский фотореалист Антонио (просит звать его Антоном— пожалуйста!) и американская коллажистка Кара. Джереми – немолодой и некрасивый, с каким-то окаменевшим, как будто сам себя изваял, лицом. Кладбищенская гвоздика. Антон, напротив, красавец – ив курсе этого! Цветущий розан. Кара голубоглазая, в возрасте. Увядающий колокольчик. Все, кроме меня, говорят на прекрасном английском, включая Антона и Жана-Франсуа…

В скайпе с домашними пообщаться не удалось – в резиденции нет вайфая. Кормят прилично, кровать удобная, мастерская – просто огромная!

– Ну а как иначе – вы же работать сюда приехали, – заметил Жан-Франсуа. Он мне не нравится – глаза хитрые, масляные. Мухоловка.

Два дня усердно работала. Сделала несколько удачных набросков, писала с натуры на рынке – продавцы сначала были не в восторге от моего появления, но когда увидели, что получилось, признали: “Сюпёр!” Вечером Антон предложил пойти “выпить” – но я его тут же разочаровала тем, что не пью ничего, кроме чая, даже на свадьбах и похоронах. “На похороны пока не приглашаю”, – отозвался он.

Джереми, по-моему, вообще никуда не выходит – с таким же успехом можно было сидеть у себя дома, наверняка у него в Лондоне есть громадная мастерская с панорамными окнами. Я его и не видела после знакомства ни разу, только кашель на лестнице слышала – суховатый такой. Даже захотелось поделиться с ним своим граммидином.

В цветочных лавках продают камелии, длиннющие мечи гладиолусов, гортензии (их покупают для пересадки в грунт), гигантские лилии и мелкую ромашку. И, конечно, розы – куда нам без роз.

Кара спросила, что именно я рисую, и, когда я сказала “цветы”, она выглядела, мягко говоря, разочарованной. Прямо как Олег, когда узнал, что мои работы перестали покупать. Еще три года назад картины хорошо продавались, а когда большие “Ирисы” купил какой-то банк за триста тысяч, Олег стал относиться ко мне как к курице, которая снесла вдруг неожиданно для всех золотое яйцо. Муж тогда звонил мне каждый день с работы и спрашивал:

– Ты гуляла сегодня? А что ела? Поспи после обеда обязательно!

Зря старался, золотые яйца я больше не произвожу – работы пылятся в Дуниной галерее и, по-моему, начинают ее раздражать. Правда, парижской поездкой Дуня гордится больше меня – она еще полгода назад начала рассказывать клиентам, что “художница уезжает в Париж работать”. Обычно это действует на клиентов – слово “Париж” вообще очень хорошо унавоживает всё, что связано с искусством.

В соседнем доме есть кафе и бесплатный вайфай. Местный официант уже узнает меня и улыбается не так холодно, как в первый раз. Ленка сказала, что пересдала тройку по немецкому. Мама на высоте – обслуживает каждый цветок в отдельности, я ей очень благодарна. Брунфельсия в порядке, клеродендрум цветет вовсю. Вот только антуриум нужно поливать чаще – а я забыла сказать об этом маме.

Собираюсь в Помпиду, Антон говорит, там выставка Лихтенштейна. Но, если честно, мне больше хочется гулять по городу, чем торчать в музеях. Не говоря уже о том, что нужно работать – я же за этим сюда приехала.

Все-таки надо вести дневник каждый день – как бы ни устала! Потом это забудется, а мне не хочется, чтобы забывалось…

Но обо всем по порядку.

На выходе из Помпиду я никак не могла прикурить сигарету – вдруг налетел ветер, сухой и с пылью, как в пустыне. Крутилась так и этак, палец обожгла зажигалкой, как вдруг кто-то над самым ухом спросил по-английски:

– Помочь?

Джереми! Ни за что не узнала бы его на улице – в резиденции он выглядит старым и каким-то угрюмым, а здесь, на площади перед музеем, вдруг показался ровесником. Черты лица – суровые, крепко притертые, скульптурные – помягчели. Казалось, я слышу, как падают замки и скрипят засовы: из-за этого тяжелого лица, как из-за двери, вдруг появляется настоящий Джереми. Глаза у него синие, как… хотела сказать “васильки”, но что может быть банальнее, чем сравнить цвет с цветком? Хорошо, что я не писатель, а художник!

Ветер стих так же быстро, как поднялся, – на прощанье успел затушить мою сигарету. Джереми не курил, но и не стал читать мне лекции о здоровом образе жизни. Кашляет он сильнее меня, курильщицы (я вообще не кашляю – тьфу-тьфу).

Джереми спросил, была ли я в мастерской Константина Бранкузи, призналась, что нет. Эта мастерская здесь же, у Помпиду, и зайти туда можно с единым билетом. Вот мы и пошли – вместе. Джереми выше меня, хорошо несет голову и мало говорит. Я вообще помалкиваю, потому что чувствую себя голой без родного языка.

Мастерская Бранкузи окружена стеклянными стенами, правда, не со всех сторон. Можно разглядывать обстановку, в которой работал скульптор, любоваться его работами. Джереми прилип к стеклу намертво, и я с ним. Кое-что узнала (не совсем безнадежна): “Птица”, фрагмент “Бесконечной колонны”, знаменитый “Поцелуй”. Кажется, всё это так просто, – говоря моим языком, листья, не цветы, – но поди придумай! Джереми долго рассказывал, волнуясь, о Бранкузи, я кивала с умным видом. Половины слов вообще не разобрала, но успела потупить глаза, когда услышала: “Принцесса X”. Фаллос, похожий на телефонную трубку, – вот такая принцесса. Будь Джереми русским, я сказала бы ему, как удачно подобрано название для этой скульптуры, но Джереми нерусский, не поймет.

Часа полтора провели в этой мастерской, потом я всё же решилась напомнить, что мы опаздываем на ужин.

Вечером Джереми сказал, что завтра после обеда едет в Люксембургский сад и что мы можем поехать вместе.

Обычно я на любые просьбы и предложения сначала говорю “нет”, а потом, как правило, добавляю: “а впрочем, давайте”. Мама говорит, я еще в детстве так делала – отказывалась от пирога и тут же тянула руку за куском. Что ж, ей виднее. Но на приглашение Джереми я сразу согласилась. Повзрослела, наверное.

Перед сном вспоминала синие и голубые цветы: дельфиниум, незабудка, лобелия, гиацинт, вьюнок, аквилегия, мой любимый ирис и те скромные цветочки, которые росли в бабушкином саду. Она их называла “мускарики”, хотя на самом деле это гадючий лук.

Только что закончила акварель с тюльпанами. Сейчас самый сезон: в каждой цветочной лавке стоят букеты розовых, белых, желтых тюльпанов – нераскрывшиеся, они похожи на новенькие кисточки в стакане.

Я не люблю букеты и срезанные цветы, никогда не покупаю их, поэтому так часто хожу по рынкам и цветочным лавкам – жаль, что далеко не всем продавцам нравится видеть, как я рисую их товар, вместо того чтобы платить за него… Один мсье даже сделал мне замечание – пришлось уйти. В идеале было бы сесть рядом с каким-нибудь цветочным партером или клумбой, но в Марэ я ничего похожего не видела. Возможно, еще рановато для уличных цветов – Жан-Франсуа жалуется, что март в этом году очень холодный.

Ленка вроде бы снова увлеклась немецким – сказала мне в скайпе, что “незабудка” по-немецки, как и по-русски, – “не забывай меня”, Vergissmeinnicht.

– Ты скучаешь? – спросила дочка.

Стыдно признаться, но ни по кому я здесь не скучаю. Олег не ходит с постным лицом и не донимает меня своими ссылками на смешные видео, мамины упреки до Парижа не долетают, как и сообщения от дочкиной классной руководительницы, потому что телефон мой всё время выключен. Сообщения я могу и так себе представить: “Срочно сдать деньги на выпускной” (Ленка в шестом классе, но выпускные в нашей школе – каждый год), “Родительское собрание – в среду, в пять”.

Мама вырастает в скайпе за дочкиным плечом и рассказывает: у бегонии нашелся засохший лист, а монстера вдруг начала “плакать”.

– Значит, дождик будет, – говорю я, вспомнив свою красавицу-монстеру с фигурно вырезанными листьями. – Не поливай пока, завтра расскажешь, как дела.

Папа, наверное, сердится, что маме приходится каждый день ездить к нам через весь город… Но не бросать же цветы!

Олег однажды заявил:

– Тебе эти горшки дороже нас с Ленкой.

Но ведь цветы, в отличие от людей, полностью беззащитны. Они не могут пойти в кухню и налить себе водички, не могут спрятаться в тени или подставить листья свету… И доверить их я не могу никому, кроме мамы. Она моей любви к “горшкам” тоже не разделяет, но делает всё как надо.

Ой! Джереми кричит снизу, что уже готов ехать. Бегу.

Очень странные вещи со мной происходят. Я давным-давно поставила крест на этой стороне жизни – да не какой-нибудь чернильный крестик, а добротную мраморную скульптуру, можно даже с плачущим ангелом. Эта сторона жизни – любовь и всякое там личное счастье. У нас с Олегом нет ничего похожего ни на первое, ни на второе, зато у нас есть Ленка – и пока она не достигнет того возраста, когда дети становятся взрослыми детьми, мы будем и дальше катить в гору камень совместной жизни, тоже временами изрядно тяжелый. Как тот самый крест.

У Олега голубые глаза – но их не хочется сравнивать с незабудками и гиацинтами. Его глаза похожи на тысячные купюры.

И тут появляется этот Джереми – не мой и немой (потому что не говорит на русском, а мой английский – калика перехожий), немолодой и некрасивый, все эпитеты начинаются с отрицания… И всё это вдруг оказывается НЕ важно.

Единственное, что меня интересует, – Джереми посылает кому-нибудь в Лондон ссылки на смешные видео?

Впрочем, вру, не единственное. Мне очень хочется увидеть его работы – пусть даже какие-нибудь эскизы или те маленькие пластилиновые фигурки, с которых начинается долгий путь к готовой скульптуре.

При этом я очень боюсь, что они мне не понравятся. К сожалению, так бывает часто – интересный человек оказывается посредственным художником, и тогда очарование рассеивается, как если бы его и не было.

Поэтому я не напрашиваюсь “в гости”, хотя мастерская Джереми прямо под моей. К Антону, например, я заглянула в первый же день – это было неизбежно. Антон – типичный нарцисс, и без питательной подкормки чужими восторгами и комплиментами (искренность его не интересует) он начинает вянуть, как роза, поставленная в одну воду с гвоздикой. Фотореализм – жанр на любителя, как правило, им увлекаются мастера с плохо развитой фантазией, да и ценители его не могут похвастаться изысканным вкусом. “Прям как настоящее!” – кого сейчас этим удивишь? Работы Антона – почти что фотографии, добротно сделанные, но начисто лишенные даже намека на индивидуальность, манеру и, увы, талант. Я хвалила их как могла, ощущая собственную фальшь, как запах вянущих цветов.

Кара меня к себе не приглашает, да и Антон в гости не набивался – ему хотелось предъявить свою состоятельность, а не оценивать чужую.

В Люксембургском саду – клумбы там пока еще не при полном параде, я видела только анютины глазки чернильного цвета – мы долго ходили по аллеям, разглядывая статуи королев. Клотильда Французская, Анна Австрийская, Мария Стюарт… Джереми осматривал каждую внимательно, как врач – пациентку, а у меня в голове неожиданно (точнее, вполне ожидаемо) включился Бродский:

За Бродского, Волошина и других поэтов, населивших мою голову бесчисленными стихами, мне нужно благодарить маму (как, впрочем, и за то, что эта голова вообще имеется в природе и что она – моя). Она истово любит поэзию, и всё мое детство прошло в ритме и в рифму. Однажды кто-то рассказал маме, что сыновья Солженицына каждый день на чужбине обязательно учили русское стихотворение, – и мама тут же подхватила традицию. Этот опыт изменил меня навсегда, более того, именно стихи потянули за собой музыку, а музыка – живопись. Я и сейчас почти к любому поводу могу пристегнуть нужные строчки – чаще всего это, конечно же, любимый мамин Бродский.

Во время нашей прогулки я читать стихи не решилась – а вместо этого пыталась объяснить Джереми, что предпочитаю английские сады французским: во-первых, мне показалось, ему будет приятно, во-вторых, надо же было сказать наконец что-то умное, вычитанное, к слову сказать, еще в детстве, в журнале “Домовой”. В основном-то я здесь мычу и жестикулирую, иногда повторяя какие-то фразы, застрявшие в памяти со времен университета. Например, оборот, которым злоупотребляла наша англичанка: Perfectly right you are. Джереми улыбается, когда слышит от меня эти слова, и я повторяю их снова и снова, лишь бы вызвать на его лице улыбку. Видно, что улыбка здесь – редкий гость, черты лица не приспособлены к ней и не знают, как вписать ее в рисунок.

Французские сады – воплощенный порядок: четкие стрижки деревьев, геометрия и прекрасная видимость, тогда как британские, если верить той давней статье в журнале, разбиваются с единственной оглядкой на природу и ее законы. Там всё буйствует, цветет и развивается, как того требуют растения, а не человек. Мне еще раньше приходило в голову, что французские сады больше подходят англичанам – британцы ведь такие правильные, воспитанные, вежливые, тогда как французам свойственны разного рода завихрения и отклонения, да и революционное прошлое к лицу скорее запутанным розовым кустам, нежели продуманным цветочным партерам. Но эту мысль я на английский переводить не решилась. Проклятая школьная лень! “Попомнишь, как прогуливала занятия!”– голос учительницы Эммы Акимовны вдруг долетел из прошлого, прямиком из свердловской школы на углу Шаумяна-Ясной – в Люксембургский сад. Звучал он так же ясно, как голоса птиц, которых мы здесь слушаем ночью за окном, поневоле, но с наслаждением.

В мае во дворе нашей школы зацветали яблони – и было непереносимо сидеть на уроках, когда за окном колыхались эти душистые пенные деревья. Мне кажется, учителя понимали нас – они тоже всё время поглядывали в окно, издали любуясь весной. Издали, потому что весна для учителей – это же самый ад: конец года, экзамены! Только Эмма Акимовна плевать хотела на яблони и требовала сдать ей неправильные глаголы, но я их не учила и вот поэтому плаваю теперь в прошедшем времени, иду на дно, как тяжелая колода.

Птицу, которая поет за окном в резиденции, я искренне считала соловьем, но Джереми уверенно сказал, что это starling – “скворец”.

Ну и пусть скворец, всё равно мне его голос очень нравится.

Под конец нашей прогулки пошел сильный дождь – моя монстера не ошиблась с предсказанием, вот только город выбрала неверный. Дома никаким дождем, конечно, не пахло, Ленка сказала, было сухо и тепло, она ходила в школу в ветровке. А Париж заливало по-страшному.

Вчера мы ездили в парк Монсо – снова вдвоем, так что Кара уже начинает поднимать вопросительно левую бровь (лучше бы она так не делала— это ее ужасно старит). Она справедливо считает, что Джереми больше подходит ей по возрасту, но мы ведь работать сюда приехали, так что вслух никто ничего не произносит, а бровь эту задранную можно и пережить.

До конца сессии – больше двух недель, но я уже сейчас скучаю по Джереми, как будто все окончилось и он вернулся в свой Лондон, а я – домой, к цветам и Ленке.

Утром поймала себя на том, что мыслю английскими цитатами из песен – и даже пытаюсь объясняться с их помощью. Песни вспоминаются все как на подбор нелепые – из детства, когда мы переписывали друг у друга альбомы Modern Talking и Bad Boys Blue на двухкассетном магнитофоне.

Что я скажу Джереми? You are one in a million?

Призрак Эммы Акимовны громко смеялся за окном – вот это уж точно не соловей.

После завтрака ко мне подошла Кара – как все не самые сообразительные иностранцы, она говорит со мной, точно с глухой. Кара считает, что, если повысить громкость собственной речи, бедняжка русская тут же начнет ее отлично понимать!

– Что ты делаешь сегодня? Не хочешь съездить в ботанический сад?

Я, конечно же, не хотела – тем более Джереми сказал, он найдет меня днем, и мы что-нибудь придумаем. Но отказаться было бы невежливо – и эта ее вздернутая бровь, она меня прямо пугает. У Кары пышные волосы, которыми она явно гордится – распускает по плечам, отбрасывает за спину… Волосы и правда очень красивые – табачного цвета, густые, ухоженные. Я бы тоже такими гордилась.

Глядя прямо в эти волосы, я сказала, что после обеда можно и съездить – тем более мне нужно порисовать с натуры, а небо сегодня чистое, как вымытое стекло в моем кафе. Мама не на шутку увлеклась заботой о “горшках” – сегодня даже притащила орхидею пафиопедилюм и поставила ее передо мной с таким видом, как будто мы сейчас начнем здороваться и шептать друг другу нежные слова. Дело в том, что пафиопедилюм зацвел – впервые в жизни! Такой красивый, нежный и робкий цветок, что с ним действительно хочется поздороваться: он будто расписан тонкой кисточкой! Попросила маму не убирать орхидею – и рисовала, пока она рассказывала печальную новость: Олег разбил горшок с лиловой фиалкой!

После обеда Кара зашла за мной – я пригласила ее войти в мастерскую, и американка долго разглядывала мои акварели. Она так крутила губами, что они двигались вправо-влево вместе с носом.

– Фантастик! – сказала Кара и предложила на минутку заглянуть к ней. По дороге мы столкнулись с Джереми – он был очень хмурым, но сказал, что вечером в “Комеди Франсез” идет спектакль по русскому драматургу Максиму – я сразу догадалась, что это Горький, и точно так же сразу согласилась встретиться с Джереми у театра в восемь пятнадцать.

В мастерской Кары лежало несколько готовых коллажей – картины сложены из бумажных обрывков, перьев, листьев, мелькнул картонный рулончик из-под туалетной бумаги. Когда я не решаюсь сказать коллеге правду, то прячу ее за удобным: “Любопытно!”

Боже, как мне не хватает здесь удобных и обжитых русских слов: английское interesting звучит равнодушно и тускло. Кара дернула плечиком, и мы пошли прочь из резиденции. Жан-Франсуа крикнул вслед, что завтра вечером приедут спонсоры и мы должны показать им, над чем работаем.

Кара одевается, как протестный подросток, – ботинки на тяжелой подошве, куртка в замысловатых пятнах… Я выгляжу рядом с ней буржуазно – в Париже во мне после долгого летаргического сна очнулась женщина, и эта женщина таскает меня по бутикам Марэ, не ведая сострадания. Вчера я купила чудесные башмачки из тонкой кожи – сегодня выяснила, что они еще и очень удобные.

Мы доехали в метро до левого берега, но вышли далеко от нужной станции, потому что обе плохо знаем Париж, – и заблудились. Оказались на каком-то бульваре, рядом с парфюмерным магазином – оттуда так сильно пахло жасмином, что я не выдержала и попросила американку зайти внутрь буквально на минуточку. Кара благосклонно согласилась и спросила, продают ли в России духи. Я шла на запах жасмина, как на зов, – мне нравятся чистые, беспримесные цветочные ароматы. Роза – это роза, жасмин – так жасмин, гиацинт – пусть гиацинт. Никаких букетов.

Кара сказала, ей нравится ландыш. Ядовитый цветок, заметила я, и американка удивилась: really? Мы купили жасминовые духи и спросили у продавщицы дорогу к ботаническому саду – она махнула рукой в сторону и вверх.

Мы шли в сторону и вверх, и я коряво, но вдохновенно рассказывала Каре всё, что знаю о цветах. Белая роза родилась из капель пота пророка Мухаммеда (слово “пот” я показывала на себе, неприлично нюхая подмышку). Сатана пытался подняться на Небо по прямым стволам шиповника – но Господь разгадал его планы, изогнул эти стволы, а Сатана – раз так! – от злости согнул и шипы. Гвоздики появились благодаря вырванным глазам несчастного пастушка, разозлившего Артемиду, – выросли из этих глаз, брошенных богиней охоты на землю.

– Какой ужас! – вскрикнула Кара. Чтобы успокоить ее, я рассказала о фиалке: маленький нежный цветок был эмблемой Наполеона, фиалки росли на могиле Жозефины… Фу ты, опять – могила!

Сама понимала, что слова мои не для Кары: я репетировала с ней то, что расскажу вечером Джереми. Мы с ним не говорим о цветах, об искусстве и о том, что важно, – мы вообще очень мало говорим, но словно бы питаемся присутствием друг друга, пьем его, как растения – воду из почвы.

– Для художника ты слишком много болтаешь, – сказал мне давным-давно человек, в которого я так неудачно влюбилась в другом, далеком Париже.

Мы почти дошли до Ботанического сада, как вдруг Кара ойкнула и встала на месте. Я обернулась – и увидела жуткую картину: на золотистых волосах лежала, подтекая, крупная жирная клякса. Голубь от всей души пометил мою американку, она не могла открыть глаза, даже пошевелиться не смела! Я попыталась оттереть эту дрянь влажной салфеткой, но дрянь, конечно, не поддавалась: парижские голуби хорошо питаются, не всякая чайка так сумеет… Предложила повернуть домой, но Кара сказала: нет, пойдем в сад, как договаривались. Чтобы утешить ее, я сказала, что в России это хорошая примета – к деньгам! Какие странные у вас приметы, удивилась Кара. И тут же, будто мало голубя, с поводка у худенькой старушки сорвалась вовсе не худенькая собака: переполненная радостью, возможно, узнавшая в Каре какую-то свою знакомую из прошлой жизни, собака в три прыжка подскочила к нам и встала грязными лапами на плечи коллажистке, оставляя на куртке сочные, свежие отпечатки. Старушка извинялась – дезоле! – Кара чуть не плакала. Внезапно пошел дождь, и Ботанический сад мы так и не увидели, спрятавшись в метро. На пути в резиденцию мы обе вымокли, “надеюсь, эту твою Кару хорошенько отмыло”, пошутила вечером моя добрая мама. А я подумала, что “Кара” по-русски звучит как “Наказание” – Кара Небесная, вот что такое был этот наш сегодняшний поход.

Новые ботинки промокли насквозь и хлюпали, пока на сцене “Комеди Франсез” ходили меж березок горьковские дачники. Артисты старательно произносили сложные русские отчества, загадочная русская душа всходила над сценой, как Луна, Джереми взял мою руку ровно за три минуты до антракта. Я угадала его жест ровно за секунду до этого – как всю жизнь просыпаюсь ровно за секунду до звонка будильника.

День космонавтики, а у нас в России – еще и Пасха. Тот редкий случай, когда космонавты на орбите все-таки увидели Бога.

До отъезда – неделя. Записи мои заброшены, работы недоделаны, зато мы с Джереми обошли все парижские сады и парки, от Булонского леса до висячего сада на крыше вокзала Монпарнас, от Монсури до Сен-Клу, от Пале-Рояля до Тюильри. В моем родном городе есть два дендрария, ЦПКиО имени Маяковского (с гипсовыми статуями и маньяком в анамнезе – поэтому в народе его зовут “парк Маньяковского”), есть скверы и парки, названные в честь Энгельса, Павлика Морозова и какого-то съезда комсомола. Под деревьями там лежат сметенные в кучу человеческие зависимости – шприцы, окурки, банки из-под пива.

В Париже мы ходим по паркам и садам, иногда Джереми берет меня за руку – и всё. Кара сказала, он очень известный скульптор – что всем нам и не снилась такая слава.

Я увидела его работы случайно. Когда приезжали спонсоры, они заходили к каждому по отдельности, и тем же вечером Антон сказал, что его агент пристроил несколько работ в галерею, не хочу ли я посмотреть? Мы шли до этой галереи пешком, и я устала соответствовать красоте Антона – с ним рядом нельзя быть самой собой, нужно постоянно втягивать живот и обворожительно скалиться. Иначе не будет гармонии, ведь он действительно очень красив.

Картины Антона по-прежнему походили на фотографии, а вот маленькая статуэтка, стоявшая у входа в галерею на большом белом кубе… Я с трудом удержалась, чтобы не схватить ее, – хотелось гладить, поворачивать так и этак, проводить пальцем по гладкой поверхности и чувствовать, как он срывается в шероховатость обратной стороны. Рядом лежали визитки с именем скульптора.

Я отдала бы все свои деньги (если бы они остались после трех недель жизни в Париже) за эту статуэтку – но она стоила поистине небесную сумму.

И ведь не сказать даже, не объяснить, чем она мне так понравилась, – ни на одном языке! Пыталась найти сходство с кем-то любимым, ох уж это вечное “похоже на”. Гадаев? Кремер? Эрнст Барлах? Нет, нет и нет. Прости меня, прелестный истукан, хоть бы фотографию на память сделать – но я постеснялась, а потом, когда бы ни пришла, галерея почему-то оказывалась закрыта.

В музеи мы с Джереми ходили мало – у нас были сады, живой Ван Гог, настоящий Моне, подлинный Ренуар, неподдельная Серафина Луи. Сложно писать цветы, когда видишь перед собой не подсолнухи, кувшинки и пионы, а “Подсолнухи”, “Кувшинки” и “Пионы”. Фиалки волн и гиацинты пены… Париж наконец распустился – долго же он собирался, капризный тугой бутон, который показывает лишь краешек яркого лепестка, как кокетка, приподнявшая юбку.

Джереми держит меня за руку, и я каждый раз думаю, что после его прикосновений она превратится в нечто другое – что он может изваять ее заново, сделать не такой, как была, и вообще – не рукой.

На днях мы случайно забрели в сад на улице Розье – вход с улицы через двор старинного особняка. Рядовой газон, каштаны, деревянные скамейки… Я рассказываю Джереми о том, что ботанические рисунки цветов – всё равно что анатомические портреты людей, и еще о том, что десмодиум умеет махать листьями, как руками, и о том, как опасен борщевик, и о том, что хурма – родственница эбенового дерева, и о том, что неопалимая купина по-русски – “огонь-трава”!

Вечерами я ищу в Интернете всё новые и новые слова в гугл-переводчике – простодушном помощнике безъязыких влюбленных. Мама говорит мне в скайпе, что очень соскучилась. “Горшки” – в полном порядке, клеродендрум всё никак не отцветает, “тебя ждет”. В почтовом ящике тридцать писем от Олега, в каждом – ссылка на видео или полезную статью. Дуня перевела мне деньги за проданные “Гиацинты” – их хватит на один мизинчик статуэтки Джереми. Ленка ходила с какой-то своей подружкой в оперный театр на прогон “Травиаты” – самое лучшее, призналась дочь, это когда режиссер завопил на артистов:

– Еще раз, с третьей цифры!

И даже те, кто к тому времени умер, безропотно вскочили на ноги – и снова начали петь!

Вот и я здесь тоже пою – в мыслях перебираю цитаты из старых песен исчезнувших групп.

Чемодан набит под завязку— там подарки для Ленки, Олега и родителей, краски, сыр и куча ненужных вещей, которые меня заставила купить очнувшаяся после летаргии женщина. Я знаю, что эту женщину начнет клонить в сон уже в аэропорту, но пока что она не сдается и заставляет меня бродить по бутикам в последнее парижское утро – вместо того чтобы спокойно посидеть в нашем саду Розье с сигаретой. Раньше я не замечала, что этот сад – типичный hortus conclusus, только вместо монастырских стен в нем жилые дома. Антон и Джереми уже уехали. Джереми оставил мне свой номер телефона и адрес в Лондоне. Если я вдруг… Никакого “вдруг”, конечно же, не будет – все цветы рано или поздно отцветут, срезанные – завянут, а нарисованные, даст Бог, продадутся.

Надеюсь, что мы с Карой не опоздаем в аэропорт – заказали одно такси на двоих. Кара уже не кричит на меня, как раньше, и вообще, она очень милая женщина, хоть и напоминает порой свои коллажи. А впрочем, кто из нас не похож на свои работы? Разве что Джереми – та его статуэтка юна и прекрасна, и, разглядывая ее, можно было додумать всё то, что не было услышано.

Он показал мне эскизы вчера, перед отъездом – что ж, в отличие от меня Джереми не зря провел этот месяц в Париже. Он очень внимательно меня рассмотрел – и рассказал об этом бумаге, а в Лондоне расскажет вначале своей жене, потом гипсу, а затем и бронзе.

Его жена – художник-портретист с европейским именем (в обоих смыслах слова – ее зовут Луиза, и ее знают по всей Европе). У них две дочери, старшая – моя ровесница.

Как же это временами хорошо – плохо знать язык! Эмма Акимовна, где бы вы ни были, я торжествую. Я рада, что не смогла сказать Джереми о том, что хотела.

Большинство цветов нельзя пересаживать во время цветения.

В аэропорту мы с Карой расцелуемся – и неожиданно легко расстанемся. Каждый прыгнет в свою прежнюю жизнь, будто и не было этого месяца, Парижа и садов.

Сейчас я поставлю точку – и спущусь вниз. Жан-Франсуа будет сладко улыбаться нам (уже неинтересным, вчерашним) и прокручивать в уме список дел на завтра: уборка, отчет перед спонсорами, подготовка к встрече следующего десанта гостей – корейский фотограф, два немецких пейзажиста и граффитист из Дании. Уже доносятся дыхание новых историй, запахи свежих картин и ароматы цветов, которым пока что не пришло время распуститься.

Все-таки самые прекрасные сады – на картинах, а лучшие любовные истории – те, что не рассказаны до конца. Или же вовсе не начаты.

Эта поучительная история началась, когда Гриша Шиферштейн вышел из комы. Гриша Шиферштейн – мой приятель. Он работает в кино, он исполнительный продюсер. Но однажды случилась беда. Гриша полюбил. Девушку. Быть натуралом снова не стыдно. Девушку звали Лиза. Она оказалась художница, певица, поэтесса, шоумен. Так было написано на ее странице в “Фейсбуке”. Там нашел ее Гриша. И полюбил как-то сразу, по фото – их было много, они были очень художественные. Когда ночью мне позвонил Гриша и сказал, что, кажется, полюбил, – мне сразу всё это не понравилось. И что Гриша звонит ночью. И что он явно пьяный. И что нашел любовь в “Фейсбуке”. И что фото у нее, у любви, все художественные. Это не от хорошей жизни, когда у человека все фото художественные. Нет, я не говорю, что у человека фотографии должны быть чересчур бытовыми, как у судмедэксперта. И всё же. Когда девушка на всех фотографиях полуголая бродит по лесу – это вселяет тревогу.

А больше всего мне не понравилось, что любовь – художница, поэтесса, певица и шоумен еще. Когда-то другой мой старый товарищ, Женя по прозвищу Венгр, учил меня выбирать хорошую аудиотехнику и сказал: никогда не стремись купить “два в одном”, “три в одном” – это фуфло по определению, “два в одном” – это значит два фуфла в одном, покупай всегда по отдельности, усилитель – отдельно, эквалайзер – отдельно и так далее. Всё это я сказал Грише – в случае с Лизой получалось даже не два в одном, и даже не три, а четыре – слишком уж как-то много в одном, в одной, вернее. Но Гриша наотрез отказался признавать Лизу фуфлом. Он уже полюбил. Он потерял объективность. Тогда я сказал Грише, что из набора “художница, поэтесса, певица, шоумен” хотя бы последнее должно его как-то настораживать. Девушка-шоумен – это как-то… Но Гриша ничего не хотел слушать. Он полюбил. Беда никогда не приходит одна. Беда всегда “три в одном”. Лиза оказалась еще и готкой, о чем преподло не предупреждала заранее Гришу в “Фейсбуке”. И даже на первом свидании она об этом Грише ничего не сказала – что она готка. И даже наоборот – пришла на свидание в простеньком (вранье на самом деле – непростеньком, дизайнерском) ситцевом платьице, коротеньком – чтобы были видны ее ноги, худые и длинные. Гриша совсем потерял ум от этой ситцевой прелести, от этих бледных конечностей, они гуляли всю ночь, Гриша читал Лизе стихи Пастернака и пил с ней вино, полусладкое. Я осудил и эту Гришину выходку – я считаю, не для того Пастернак такие стихи писал удивительные, чтобы пьяный продюсер, исполнительный, мог при помощи них добиваться интима, с шоуменом тем более. На второе свидание Лиза пришла вся в черном, маникюр даже черный был у нее и педикюр даже, Гриша тогда только насторожился, но уже было поздно – уже полюбил. Лиза рассказала на втором свидании страшную правду: что она готка и что сестра ее – не жизнь, как у Пастернака, а смерть, как у Курта Кобейна. Гриша Шиферштейн был оптимистом – в русском кино иначе просто невозможно работать. Ему, конечно, показалась сомнительной вся эта муть про Кобейна. Но уже было поздно. Пришлось и Грише стать готом. На последующих свиданиях они с Лизой стали не гулять пешком, а ездить на Гришином “лексусе”, пьяные – бросать смерти вызов. Вызов довольно оперативно был принят. Во время одной из готичных поездок Гриша врезался в клен. Хорошо, что Гриша был исполнительным, продюсировал ряд имбецильных картин с Галустяном, хорошо зарабатывал и водил “лексус”. Подушки спасли. Готка, кстати, как оказалось, умирать совсем не спешила и даже сгруппировалась в момент удара. Так что сломала себе только нос. С Гришей дела обстояли похуже. Там, где клен шумит над речной волной, спасатели долго и бережно извлекали из помятого “лексуса” бедного Гришу. Он сломал кучу ребер и ноги и головой приложился – в итоге впал в кому. В ней он пробыл две недели. Лиза ни разу к нему не пришла. Не потому, что боялась показаться Грише с поломанным клювом. Гриша всё равно не мог бы увидеть. Он был в коме. Она не пришла потому, что Гришу сразу забыла. Есть такие девушки. Их следует остерегаться. Всем нам.

Когда Гриша вышел из комы, с ним рядом был я. Нет, я не сидел у его кровати неделями, просто так совпало. Когда Гриша вышел из комы, он спросил тихо: “Лиза?” Я сказал: “Гришан, как же я рад, что ты… А она, да что ей сделается, живая, нос сломала – что значит “лексус”, японцы, конечно… ” Гриша меня перебил и спросил тихо: “Она?” Я понял, о чем он, и сказал честно – таков был мой приятельский долг: “Нет, Гриш, не приходила, ей плевать, понимаешь, да ты хоть понимаешь, что мог погибнуть из-за… четыре в одном… Это была не любовь!

Прости, но нет – не была”. Я так сказал. Лучше горькая правда. Гриша кивнул, печально. Он уже понимал, что правда – не сладкая вата. Он уже вышел из комы – каковой любовь и является, если так разобраться.

Мы помолчали, готично. Потом я спросил Гришу: “Слушай, ну и как было там – в коме?” Интересно же. Я драматург и обязан интересоваться такими вещами, тем более когда такая возможность. Гриша сказал, что ему там – в коме – понравилось. Я удивился. И спросил Гришу: “Ну и… что ты там видел?” Гриша сказал: “Рай”. Я выдержал паузу – не специально, так получилось – очень уж это было как-то всё… Рай. Ничего себе. После паузы я спросил Гришу: “Ну, и… что там? В раю?” Гриша с трудом пожал плечами, поломанными. И сказал: “Ну, там… Сад”.

Гриша потом выздоровел. А я вот, наоборот, заболел. Всё это произвело на меня сильное впечатление. Я потом много раз расспрашивал Гришу про этот сад – про рай. Но подробности были скупыми. Гриша сказал, что в самом раю не был, что, в общем, неудивительно, ведь он работал в русском кино. Но он видел рай. Через забор. Не очень высокий такой забор, там. Так сказал Гриша. Всё это произвело на меня очень сильное впечатление. Я сначала стал думать про это. Всё время. Потом я стал видеть во сне. Сад. Иногда во сне я даже слышал шум. Там был ветер, в саду, и деревья шумели. Я понимал, что мне не видать рая – я ведь тоже работаю в русском кино. И это, наверное, уже нельзя изменить. Но можно ведь – так я однажды подумал – сделать сад. Не там, а тут. Тут.

Как раз в это время я удачно продал сценарий. Комедии. Раньше у меня не получалось продавать сценарии комедий – получалось продавать только драмы, потому что всем нужны драмы, все хотят видеть, как другие страдают, шестнадцать серий подряд. Комедии тоже нужны всем, но комедии тупые, бессмысленные, а у меня, на беду, получались со смыслом – а такая комедия, как известно, довольно быстро, сразу после завязки, перестает быть комедией и становится трагедией, а трагедии никому не нужны, попробуйте успешно продать трагедию, кто ее купит – никто. И вдруг повезло. Мне встретился один продюсер, который искал комедию со смыслом. У меня такая как раз была, пылилась на полке, давно, безнадежно, как томик писем Дзержинского, кто снимет с полки – никто. А тут вдруг снял с полки и сразу продал – чудо. Чуть позже я, правда, узнал, что никакое не чудо – продюсер искал комедию со смыслом, чтобы показывать на примере своим ученикам в киношколе, как не надо писать. Как бы то ни было, в руки ко мне попали, можно сказать, легкие деньги. И я решил создать сад. Тот, который видел во сне. Рай с невысоким забором.

Сначала я смотрел варианты готовых садов. Они продаются, пожалуйста. Но все варианты меня огорчили. Потому что вариант оказался один. У ландшафтных дизайнеров, как оказалось, совсем нет фантазии. Это странно, ведь дизайнер, по идее, иметь ее должен. Но оказалось, что ландшафтные дизайнеры научились зарабатывать, не включая фантазию. Все сады на продажу были клонами, копиями одной и той же открытки. Убогий искусственный прудик, рядом – жалкие камушки, которые всем видом своим, кажется, извиняются, что их заставили называться “садом камней”, далее – пара-тройка клумб с цветочками, какими-то слишком красивыми, лживо-красивыми, как фотографии Лизы-шоумена, затем – пара изувеченных садистом-садов-ником горбатых деревцев: считается, что они в японском стиле, а на самом деле они просто не могут убежать от садовника, чтобы нормально расти, далее – гротик, в котором непонятно вообще, чем заниматься: тесно и сыро, кроме туберкулеза ловить там нечего, ну и, наконец, неизменная альпийская горка, со стелящимися низко, похожими на предателей Родины, мхами, и еще рядом с горкой – скамейка, на которой можно сидеть, смотреть на этот ботанический ад и думать. Что думать? Какой же ты дебил, что так потратил чудом заработанные деньги. В общем, готовый сад я покупать не стал.

Я купил землю. Купил подальше от МКАД, а где еще может быть рай – подальше, подальше. Так у меня появились мои двадцать соток земли. Некоторое время после этого я ничего не делал, а только гордился. Никогда у меня не было никаких соток, а теперь было – двадцать. Своя земля – это не просто недвижимость. Это же природа, ну то есть часть ее – соответственно площади. Я даже, став землевладельцем, ходить стал немного по-другому – как-то увереннее, тверже, замечая по ходу всякие приметы, как Дерсу Узала. Насладившись этим новым чувством, я стал думать, какой же я хочу создать сад. Стал изучать источники. Полезные и бесполезные. Вторые составляли большинство. Прочитал, например, интервью Никиты Михалкова, где он высказывал тревогу за судьбу российского кинематографа и заодно сообщал, как обустроил свои охотничьи угодья. Интервью мне мало что дало. Тревогу за судьбу российского кинематографа я с некоторых пор перестал испытывать – тревога сменилась сначала деятельной паникой, а потом светлой грустью. Так врач-реаниматор сначала испытывает тревогу за жизнь тяжелого больного, потом энергично пытается что-то сделать, а затем, когда мы его потеряли, придает своему лицу выражение светлой грусти, чтобы с этим лицом идти сообщать родственникам, что мы, увы, не боги. Обустройство охотничьих угодий я тоже не смог применить к своему проекту, потому что на двадцати сотках не погоняешь кабанов и мишек-шатунов, да и вообще – зачем убивать несчастных животных, чтобы отвлечься от мыслей о русском кино?

Полистал потом журналы типа “Сад для тех, у кого нет фантазии”. Картинки были до боли знакомы – те же прудики, на берегах которых и Аленке-то присесть негде, те же деревца, похожие на Гитлера в 1945 году, те же депрессивные лужайки и еще – гномы. Меня этот факт поразил. В огромном количестве на фотографиях встречались гномы. Но почему? Они же, в сущности, уродцы. Зачем ставить в своем саду уродцев? Может быть, так современный человек пытается выразить что-то. Но что? Себя? Возможно. Но зачем так палиться? И потом, гномы ведь происходят из северноевропейской мифологии. Там они как родные. А на фотографиях в журналах про сад гномы были на фоне русских ромашек, васильков и даже березок. А на другом фото гном был снабжен ночной подсветкой больших глаз и огромного рта, причем надпись под фото гласила, что такой гном полюбится детям. Мне было проще поверить, что дети, которые увидят ночью в саду этот хоррор, сами сильно полюбятся хорошему логопеду. В общем, и в журналах не нашел я ничего из того, что искал.

Тогда я задумался: а что же я ищу, собственно? Свой сад? В журнале? Это смешно. Невозможно. Тогда я задумался: а зачем вообще современному человеку нужен сад?

Самая расхожая версия гласит, что современный человек при помощи сада стремится стать ближе к земле, обрести гармонию, ну и так далее. Но это же идиотизм. Если ты не смог обрести гармонию к возрасту, когда смог заработать на двадцать соток и гномов – они, гномы, кстати, еще и дорогие, как лекарства от психоза, который они провоцируют, – то вряд ли ты обретешь гармонию, глядя на горки и камушки. Потому что только ребенок может радоваться, глядя на горки и камушки. А ты уже не ребенок. Ты взрослый, которому нечего делать, раз он листает журналы про гномов. Отогнав от себя эти грустные мысли, я решил, что хочу сделать сад не потому, что хочу достичь гармонии, а потому что… потому что, в конце концов, я хочу увидеть то, что видел Гриша Шиферштейн! Но хочу увидеть не так, как Гриша, не врезаясь в клен и не впадая в кому, а просто – увидеть. Рай за не очень высоким забором. На своих честно заработанных продажей комедии сотках. Я перестал мучить себя вопросом, зачем мне то, что я делаю, и стал просто делать.

Проглотил пару книг про то, какие бывают сады. Самые модные – в китайско-японском стиле – я уже видел, достаточно. И вообще, если так хочется брать пример с японцев, то почему в садоводстве? Работать тогда надо, как японцы. Восемь положенных часов в день и еще пять – от себя, в знак любви к фирме. Но я так не могу. Это трудно. Нет, не мое. Прочитал потом про регулярный сад. Это который имеет геометрически правильные линии, симметрию, строгость и выражает собой, как я прочитал в книжке, “власть человека над природой”. Ну это вообще идиотизм, причем оголтелый. Какая у тебя— посмотри на себя! – над природой может быть “власть”? Нет, она, конечно, может быть, к сожалению. Но мой сад точно не станет выражать этого. А еще в регулярных садах принято, помимо прочего, придавать растениям форму квадратов, кругов, треугольников и даже грибов и спиралей. Ну и что можно сказать о человеке, который придал растению форму гриба? Кто он? Куда смотрят врачи? В общем, регулярный сад я тоже гневно отмел как вариант.

В конечном итоге меня привлек русский сад. Вместо строгой симметрии – безутешный лиризм. Вместо деревьев-гномов – деревья-патриархи. Русский сад – это почти лес, в котором что-то, как-то, по мере сил пытается сделать садовник, но силы его на исходе, и, кажется, скоро он сдастся. Европейские регулярные парки выражают власть человека над природой. Русский сад выражает что-то обратное. Власть природы над человеком.

И даже не власть, а скорее сожаление. Что всё так получилось. Я сразу влюбился в русский сад, как Шиферштейн в свою Лизу. Альбомы и книги по русским садам оказалось, правда, найти труднее, чем по садам для ниндзя на пенсии. Но к чему много книг? Всё понятно и так. Обреченность. Вот что он выражает, русский сад, – обреченность. Внезапно Никита Михалков пригодился – в своих фильмах он, как известно, часто снимал это всё: Россию, которую мы потеряли, букет сирени на окне, а за окном дождь и сад, господа, траву на лужайке надо бы покосить, скоро будет по пояс, да Пахом опять запил, ну что ж, пусть, пусть по пояс трава, пусть пьет Пахом, у него ведь тоже душа, мы поставим плетеные стулья в саду, станем пить чай под дождем и думать, как же это всё, в сущности… И плакать, конечно. В своих ранних фильмах Михалков хорошо умел снимать это всё на кинопленку.

И картины русских художников пригодились, конечно. Они оказались даже полезнее книг. “Шум старого парка”, например, Васнецова, Аполлинария. На переднем плане там сидит человек. И думает. Как же так получилось… Хорошая очень картина. И ветер. Деревья шумят – их слышно, если смотреть на картину как следует – не минуту, не пять, как на картинку в альбоме, и не десять даже, как в Третьяковке на подлинник, а полчаса, час – как будто в больнице лежишь, как Шиферштейн после встречи с кленом, в себя уже пришел, но ходить и говорить не можешь, так и лежишь, а напротив, на стене – картина висит, и смотреть больше некуда, на нее только смотришь и час, и два, и день, и два, пока не поправишься. Если, конечно, поправишься. Вот так надо смотреть на картины вообще-то. Ну, это в идеале, конечно.

Они были одной из самых блестящих пар богемного Парижа. Она – Лулу де ла Фалез, художница, дизайнер, манекенщица, муза и соратница Ива Сен-Лорана. Он – Таде Клоссовски де Рола, сын художника Бальтюса, писатель, литератор, поэт. Они поженились в 1977 году и прожили невероятные, упоительные тридцать лет вместе. Четыре года назад Лулу умерла. Но не для Таде.

Уехав в Швейцарию, он продолжает время от времени возвращаться во Францию, в маленькую деревушку Бури-ан-Вексен под Парижем, где остался их старый дом и сад, где они когда-то были так счастливы вместе. Он уверен: Лулу всё еще там, она не покинула эти места.

Последние шестнадцать лет Колетт прожила в доме № 9 на улице Божоле, с окнами, выходящими на Пале-Рояль.

“В субботу и воскресенье в саду Пале-Рояль почему-то до полудня безлюдно и очень тихо. А ведь достаточно было бы детской свистульки, чтобы нарушить этот порядок сродни божественному”, – напишет она о своей последней гавани в самом сердце французской столицы.

По существу, у Колетт с Пале-Роялем состоялась “любовь до гроба”. И сегодня в коллективном сознании эти два имени практически неотделимы друг от друга. Собственно, Колетт завершила вереницу исторических имен, связанных с одной из самых культовых достопримечательностей Парижа – дворцом и садом Пале-Рояль.

“Меня зовут Клодиной, а живу я в Монтиньи. Здесь я родилась… но думаю, что умирать буду не здесь… ” – это первая фраза первого романа Колетт “Клодина в школе”. На самом деле родина Колетт, как и ее героини, юной Клодины, – Бургундия. Там Сидони-Габриэль Колетт родилась 28 января 1873 года, в городке Сен-Совёр-ан-Пюизе.

В восемнадцать лет у Колетт была роскошная коса длиной один метр пятьдесят восемь сантиметров. И эта коса пленила прожженного парижанина, автора популярных бульварных романов Анри Готье-Виллара, у которого был псевдоним на английский манер – Вилли. За него в 1893 году Колетт вышла замуж. Сейчас уже никто не помнит имени Вилли. И если вспоминают о нем вообще, то только оттого, что некоторые книги, подписанные им, на самом деле написаны его молодой женой Колетт.

Однажды Вилли предложил скучавшей в Париже двадцатилетней супруге начать писать, просто чтобы провести время. Например, записать забавные истории о школьной поре, над которыми сам покатывался со смеху, слушая Колетт. Рассеянным взглядом пробежав написанное, только чтобы не обидеть молодую жену, Вилли был потрясен свежестью тона, сочными красками, какой-то бархатистостью стиля и предельной точностью каждого описания! Ловкач-беллетрист немедленно продал рукопись издателю под своим именем, назвав роман “Клодина в школе”. Так появился первый роман Колетт о Клодине, за которым последовала целая вереница.

Успех был потрясающим! Клодина, женщина-подросток, вызвала настоящую сенсацию в Париже! Ведь на сцену, сменив пышных красавиц бель-эпок, легким шагом вошла новая женщина, грациозная, независимая, дерзкая.

Весь Париж сходил с ума по Клодине. Даже был создан особенный стиль “Клодина” – совместное творчество Колетт и ее лучшей подруги Коко Шанель: пиджак мужского покроя, белый отложной воротничок с черным бантом, фетровый котелок.

Но доходы от всего этого получал Вилли, нещадно эксплуатировавший жену, которую держал у себя в литературных “неграх” – и вообще в “черном теле”. Лишь к тридцати годам удалось Колетт опубликовать сборник рассказов под своим именем и освободиться наконец от литературно-супружеской повинности. Вырвавшись от Вилли, Колетт поступила в “Мулен Руж”. Как выразился ее друг, комедиограф Саша Гитри, “повела жизнь танцовщицы-писательницы”.

Коротко стриженная, гибкая и грациозная, как кошка, Колетт, тридцатитрехлетняя “красотка кабаре”, выглядела подростком.

Любовь у Колетт всегда земная, обращенная к зримому, вещному миру. Такой любви не знают родившиеся в больших городах. У того, кто провел детство среди серых городских камней, не может быть такого острого зрения. Привыкнув в детстве всматриваться в деревенский простор, Колетт всё в своей жизни видела невероятно красочно, рельефно. Она – редкий стилист. У нее невероятно богатый словарь, приобретенный в ее родной французской глубинке. Известно, что Колетт, подобно крестьянам из ее родных мест, даже не грассировала, и речь ее пестрела деревенскими словечками… А вот ее описания природы не уступают кисти Коро:

“Прелесть и очарование этого края составляли холмы и долины. Долины местами суживались, превращаясь в теснины”, – пишет она в одной из книг. “Но главными были леса, леса необозримые и глухие, плавными валами катившиеся вниз по склонам – далеко-далеко, как только видит глаз… Изредка зеленый дол прерывался небольшой пашней. Но она тотчас же тонула в беспробудных лесах. Там и сям – несколько бедных ферм, совсем немного, но достаточно для того, чтобы их красные крыши оттеняли бархатную зелень… ”

Творения Колетт несли наслаждение всем пяти чувствам. И все пять чувств несли наслаждение ей самой. Она любила всё. Любила молодых мужчин – и не отвергала немолодых. Любила зверей и птиц, любила деревню и шумный город, любила солнце и тьму – и любила саму любовь.

Вход с улицы Валуа. Сегодня в сады Пале-Рояля лучше проникнуть через малую калитку, проделанную в “Пассаже двух павильонов”. Именно отсюда открывается во всей красе вид на площадь, дворец и блистательный променад, так восхитивший некогда автора “Истории государства Российского”, Николая Михайловича Карамзина, посетившего Париж в 1790 году.

“Вообразите себе великолепный квадратный замок и внизу его аркады, под которыми в бесчисленных лавках сияют все сокровища света, богатства Индии и Америки, алмазы и диаманты, серебро и золото; все произведения натуры и искусства; всё, чем когда-нибудь царская пышность украшалась; всё, изобретенное роскошью для услаждения жизни!.. И всё это для привлечения глаз разложено прекраснейшим образом и освещено яркими, разноцветными огнями, ослепляющими зрение. Вообразите себе множество людей, которые толпятся в сих галереях и ходят взад и вперед только для того, чтобы смотреть друг на друга! Тут видите вы и кофейные заведения, первые в Париже, где также всё людьми наполнено, где читают вслух газеты и журналы, шумят, спорят, говорят речи и проч. <… > Всё казалось мне очарованием, Калипсиным островом, Армидиным замком… ” – гласит знаменитая цитата из “Писем русского путешественника” Николая Карамзина.

Колетт поселилась здесь после двух бурных браков, закончившихся разводами, рождения дочери и пятнадцати переездов – по всему Парижу. В жилище с окнами, глядящими в сад, ей хорошо. Там у Колетт всё, что она так любит: кошки и собаки, цветы и фрукты, коллекция старинных стеклянных шаров – пресс-папье и, самое главное для нее, пачки бледно-голубой писчей бумаги (бледно-голубой цвет не утомлял глаз). На этой бумаге, при свете лампы с бледно-голубым абажуром, пишет она по ночам.

В то время Колетт уже почти не может ходить, жестоко страдая от артрита. И, заметив в поздний час свет голубой лампы сквозь ветви сада, приходят развлечь и отвлечь соседку от страданий неразлучная пара – поэт Жан Кокто и его возлюбленный, белокурый атлет, писаный красавец, киноактер Жан Маре.

“Воздух Пале-Рояля освещен лунами лампад окружающих арок”, – написал пятидесятилетний Жан Кокто, поселившийся там в 1940-м.

Жокто прекрасно устроился, – откликается Колетт. – Кухня со всеми удобствами, четыре комнаты, ванная, горячая вода”.

“Из своего окна я болтаю с Колетт, которая пересекает сад со своей палочкой, элегантно повязанным шарфом на манер галстука, красивым глазом и в сандалиях на босу ногу”, – замечает ее сосед.

Впрочем, Колетт и Кокто – “кошка и лис”, как их звали, – были больше чем соседями или даже друзьями: они были сообщниками. На бесчисленных сдвоенных портретах у них такой вид, словно им шепчут на ухо о чем-то по секрету. Взгляд полон лукавства, на губах усмешка – не то над миром, не то над собой. Даже прически у обоих похожи: мелко курчавятся светлые волосы, сбитые на сторону, слева направо – будто ветер сдувает морскую пену.

… Их двойная тень застыла на дорожках Пале-Рояля. И приходящий сюда, возможно, расслышит в шуме каштанов заговорщицкий шепоток, шутку, шелестящий смешок.

“Успокойтесь, ничто не угасло – просто я удаляюсь от вас. Ухожу в открытое море, не в пустыню”, – напишет Колетт в книге “Голубой маяк” – одной из последних.

В 1954 году она тихо угасла в своем жилище над картинами Пале-Рояля. Ей был восемьдесят один год. Католическая церковь отказалась отпевать покойную, поскольку она была разведенной (надо сказать, до сих пор разведенные верующие лишены права причаститься). При этом французские власти устроили Колетт всенародные похороны. И когда ее гроб поплыл в сопровождении громадной толпы из дома № 9 по улице Божоле, в ветвях деревьев Пале-Рояля, казалось, раздался грустный вздох.

Свой последний приют она нашла на кладбище Пер-Лашез.

Имя Колетт увековечено на площади близ Пале-Рояля перед “Комеди Франсез”. Площадь была названа в ее честь в 1966 году волей тогдашнего министра культуры Франции Андре Мальро.

“Она сбежала из всех литературных школ, как озорная школьница – с уроков”, – писал Жан Кокто.

Озорная школьница – Клодина – сейчас живет под тисненым переплетом “Плеяды”, возводящей писателей в ранг классиков. Но для той, что подарила ее миру, главным всегда был “восторг перед жизнью”. Мгновение для Колетт было притягательней вечности. А важнее любой славы – смех в саду, краткое, робкое слово первой страсти или же нежный, презрительный взгляд, какой бывает у женщин и кошек.

Сад при отеле – забытая роскошь, которую мало уже кто может себе позволить. Но семейство немецких промышленников Эткер, которым принадлежит исключительная коллекция отелей по всему миру (Oetker Collection), четко придерживается принципа: жизнь без сада – не жизнь. Про Эткеров известно, что они никогда не обзаводятся собственным жильем в тех местах, где у них есть отели. В Париже они живут всегда в Le Bristol. Когда наведываются в Баден-Баден, останавливаются в легендарном Brenners Park, а лето предпочитают проводить на одной из вилл Hôtel du Cap-Eden-Roc на Французской Ривьере.

Этот сад похож на уголок Версальского парка в миниатюре. Только еще более ухоженный и выхоленный: листик к листику, травинка к травинке. Наглядный образец исконного французского стремления к безупречным пропорциям и протокольной симметрии. Никаких импровизаций и игривых случайностей. Всё выверено раз и навсегда: четыре величественные магнолии по краям идеально выстриженного газона, которому позавидует лужайка перед Букингемским дворцом, где королева устраивает свои ежегодные чаепития. Беспрерывное цветение тюльпанов, нарциссов, цикламенов, рододендронов обеспечивают круглосуточно семь (!) садовников. Наверное, так выглядели королевские сады при Людовике XIV Король, как известно, был особенно чувствителен к виду увядших цветов, а потому для него их меняли практически ежедневно, чтобы поддерживать иллюзию благоухающей весны или нескончаемого лета. Сегодня такое может себе позволить только Le Bristol. При генеральном директоре Дидье Ле Кальвезе отель приобрел официальный статус дворца, а сад – репутацию одного из культовых мест Парижа. Отныне именно здесь принято назначать самые важные завтраки, устраивать судьбоносные ланчи и эпохальные ужины, благо местный ресторан Epicure отмечен рекордными тремя звездами “Мишлена”, а его шеф Эрик Фрешон причислен к лику самых великих поваров нашего времени.

Чтобы интерьеры отельного лобби и ресторана не слишком диссонировали друг с другом, при реконструкции в 2011 году было принято решение обновить всё пространство отеля в едином “садовом” стиле. Теперь это сплошная оранжерея: цветочные букеты на занавесях, обоях, обивке кресел и, разумеется, в вазах на столах. Еще одна важная достопримечательность – древний фонтан, состоящий из каменной чаши, которую поддерживают на своих плечах четыре упитанных ангела. Он появился в начале XVIII века, когда на месте отеля еще стоял женский монастырь Des Petites Soeurs de la Bonne Espérance. В 1955 году тогдашний владелец отеля Ипполит Жамме выкупил монастырские земли и пристроил новое крыло. Так что от древнего монастыря и остался только фонтан из желтого песчаника, продолжающий исправно журчать, убаюкивая своими струями тех счастливцев, кому дано право сладко засыпать и пробуждаться в Le Bristol.

А тут, кажется, и сада никакого не надо! Стоит сделать лишь несколько шагов по ажурному мостику, зависшему над речкой Оос, и ты уже на Лихтенталер аллее – излюбленном месте прогулок всей просвещенной и стареющей Европы, привыкшей каждый летний сезон проводить “на водах”. Таких красивых лип больше нет нигде на свете! Когда в начале пятидесятых доктор Эткер нацелился на знаменитый отель Brenners, он поручил своим баденским риелторам прикупить как можно больше окрестной земли. Ему было важно сохранить исторический пейзаж в нетронутом виде, чтобы он оставался таким, каким его видели Тургенев, Достоевский, Брамс, Вагнер. Чтобы будущих постояльцев не покидало ни на секунду ощущение жизни посреди звенящего зеленого простора, то щедро омываемого весенними дождями, то пронизанного ослепительным солнцем, то погруженного в осенний туман и прохладу. Brenners – это, конечно, прежде всего Лихтенталер аллея. Лишь ради нее одной вполне стоит ехать в Баден. Но не только! Небольшой, но изысканный сад, раскинувшийся вокруг отеля и Villa Stephanie, тоже заслуживает внимания. Его главным украшением являются старинные дубы, магнолии, японские клены, кедры, представляющие собой таинственную кулису, которая делает практически невидимой жизнь постояльцев Brenners. Ведь среди них, как правило, преобладают люди непубличные, совсем не склонные мелькать на глянцевых или бульварных страницах. Кто там читает Herald Tribune в кресле у фонтана, отвернувшись от всех? Кто этот господин в махровом халате, возлежащий в шезлонге на террасе перед бассейном? Никому не полагается знать. Они надежно отгорожены живой изгородью из жимолости и боярышника от случайных и любопытных взглядов. Несколько более современно смотрится сад вокруг Villa Stephanie. Он разбит сравнительно недавно и выдержан в стиле последних ландшафтных веяний. Тут больше воздуха, света, открытого пространства. Преобладают невысокие плодовые деревья – яблони и вишни, живописные лужайки с неброскими многолетниками, плетистые розы, своими колючими стеблями успевшие опутать все стены. Их томный запах особенно ощутим утром в пустом фитнес-зале, когда окна и двери, ведущие в сад, распахнуты настежь. Оттуда видишь, как неистовствует ветер, раскачивая верхушки лип на Лихтенталер аллее, как в просветах между деревьями голубеет небо и как по нему плывут облака.

Это было летом 1963 года. Семейная пара из Германии с двумя детьми проплывала на скромной спортивной яхте мимо мыса Антиб, где над скалистой бухтой призывно желтели пляжные зонтики и разносился женский смех.

– Ах, вот бы там когда-нибудь остановиться, – мечтательно сказала она.

– Но Eden-Roc слишком дорогой отель для нас, дорогая, – сказал он, непреклонно направляя штурвал подальше от этих скал и заливистого смеха.

Разумеется, на следующее лето чета Эткер поехала в Hôtel du Cap-Eden-Roc. Вначале они снимали стандартный номер, потом многокомнатный люкс, потом перебрались в отдельную виллу на территории парка, пока дело не дошло до покупки всего отеля. Эткеров можно понять: тем, кому повезло хоть раз пожить здесь, никуда больше ехать не хочется. Всюду будет как-то не так! Нигде больше на Кот-д’Азур нет такого тенистого парка, такого близкого спуска к морю, таких “танцующих” пиний.

– Посмотрите, – говорит Майя Эткер, – они сгибаются и… танцуют.

После смерти мужа она проводит здесь каждое лето, и под ее бдительным присмотром парк приобрел законченный, совершенный вид. По сути, это прованская роща, сладко пахнущая лавандой и алеппской сосной (хвоя этой сосны особенно богата эфирным маслом, и в жаркие дни воздух Eden-Roc насыщен его ароматом). Есть тут и розарий, где всё лето цветут пятьсот кустов роз. Почти все они одной сливочно-клубничной гаммы и одного сорта Queen Elizabeth II с приятным цитрусовым запахом. Одна печаль: они очень нестойкие и для цветочных композиций не подходят – в воде подолгу не стоят. Но ключевой цветок парка – это, конечно, агапантус, что в переводе с греческого означает “цветок любви”. Скромный, но стойкий. Им тут засажена вся парадная часть. И бордюры, и клумбы у входа в отель окрашены в его нежный сине-голубой цвет.

Каждое утро Майя Эткер, отправляясь на прогулку, придирчивым взглядом окидывает цветники и газон, приветствует свои пинии, дает распоряжения главному садовнику месье Дидье Гуарезу. И только после этого идет к морю, где подолгу смотрит на яхты, которые неизменно почтительно замедляют свой ход, проплывая мыс Eden-Roc.

Собственно, это даже не отель, а именно средневековый замок, до которого легко добраться, но совсем не хочется уезжать. А хочется поселиться здесь надолго: дышать ароматами прованских трав, засыпать и просыпаться под пение цикад, любоваться по вечерам на огни Ниццы… В Château Saint-Martin не просто меняешь привычный ритм жизни, но погружаешься в какую-то бесконечную нирвану, где само понятие времени присутствует лишь на кремовых листочках утреннего меню, которое полагается заполнять с ночи, если вдруг возникнет желание позавтракать у себя в номере. Всё остальное – чистая импровизация и произвол, вполне извинительный хотя бы раз в году. Конечно, можно поехать, как полагается прилежным курортникам, к морю (всего пятнадцать минут езды до пляжей Ниццы), можно прокатиться в сувенирный городок Сен-Поль-де-Ванс или отправиться в Грас, чтобы побродить среди засушенных и живых роз прославленного цветочного рынка. Да много чего можно, когда живешь в Château Saint-Martin, откуда до всех достопримечательностей Ривьеры рукой подать. Только могу гарантировать, что первые два-три дня вы отсюда никуда не выберетесь. Здесь есть всё. И розы самые разные, и подогретая морская вода в бассейне, и два превосходных ресторана. И фантастическое спа – одно из лучших на побережье. И конечно, старинный парк, раскинувшийся почти на четырнадцати гектарах. Роскошный, знойный, живописный, с чуть заметным итальянским, а точнее, флорентийским акцентом. Ну, это скорее дань вкусам семьи Эткер, как считает Пьер Ферр, главный садовник отеля. А еще тут растет 280 олив, из которых каждую осень получается 1800 литров отменного масла. Наверное, трудно ухаживать за четырнадцатью гектарами парка? “Ну, что вы! Мы отвечаем всего за пять-шесть гектаров, – старается быть точным Пьер, – остальное – «дикая» часть. Но именно там проходит тропинка, ведущая к источнику, который здесь со времен тамплиеров”. Если очень попросить, то эту тропинку, теряющуюся в глухих зарослях, вам покажут. Смело следуйте по ней. Родниковая вода из источника вас взбодрит, а наградой за долгое восхождение станет невероятный вид. По преданию, именно здесь были спрятаны несметные сокровища ордена тамплиеров, привезенные после крестовых походов. Забавно, но в договоре от 1936 года о продаже бывшего монастырского владения с развалинами под отель сказано, что в случае обнаружения клада его следует по справедливости разделить. Впрочем, гости Château Saint-Martin не ищут сокровищ, они счастливы тем, что здесь нашли.

Ну, если говорить о горных вершинах, нельзя не упомянуть недавнее приобретение Эткеров – отель L’Apogée Courchevel, расположенный на самом верху бывшего олимпийского трамплина в Куршевеле 1850 – одном из лучших в мире горнолыжных курортов. Это современное альпийское шале окружает самый что ни есть чудесный лес, который называется Jardin Alpin – Альпийские Сады. «Мы не строим дома, мы пишем сценарии жизни», – поясняют концепцию нового отеля декоратор Индиа Махдави и архитектор Жозеф Диран. Этот творческий дуэт хорошо понял и почувствовал философию Эткер, которая отнюдь не сводится только к пятизвездочному комфорту и идеальному сервису, но и включает в себя и очень сильный эстетический мотив, и обязательное присутствие природы, причем не просто как красивого фона, но главного содержания нашего бытия.

В этом смысле L’Apogée Courchevel смело сократил до минимума всякую дистанцию между природой и человеком. Теперь вместо того, чтобы долго вышагивать в лыжной амуниции через лобби, оставляя на ковре неловкие снежные следы, вас уже у самого порога номера поджидает трасса любого уровня сложности. Номера спроектированы так, что выход у них прямо на улицу. Два шага в сторону, и вы в самой чаще альпийского леса. Кстати, отличной альтернативой горным лыжам здесь считаются прогулки на снегоступах. Это всегда мощный заряд положительной энергии и приятная физическая нагрузка. И при этом никакого риска травм и падений. И действительно, к чему им быть прописанным в вашем сценарии жизни?

Даже если вы равнодушны к восточной роскоши, здесь надо хотя бы раз побывать. Вся территория дворца представляет собой классический восточный сад из “Тысячи и одной ночи” с экзотическими растениями, душными ароматами и зеркальными водоемами. Куда ни кинь взгляд, всюду резные мавританские арки и решетки, создающие иллюзию нескончаемой анфилады, зависшей между небом и водой. Всё это похоже на какой-то мираж или сон. Особенно когда наступают предвечерние сумерки и в окнах ресторана Le Namaskar вспыхивает огромная хрустальная люстра, а по всему саду одновременно зажигаются сотни ламп, отбрасывающих таинственные тени на воду и цветы. Интересно, что концепция этого “рая на земле” принадлежит французу Филиппу Сулье, фанатично верящему в учение фэншуй и решившему применить его на практике. Впрочем, внутреннее убранство отеля вполне себе европейского вкуса. За каждым номером закреплен свой батлер, готовый исполнить любое ваше желание, будь то прогулки на воздушном шаре над холмами Джебель или экскурсия в красивейший сад Мажорель, где нашел приют для вдохновения и свое последнее пристанище великий Ив Сен-Лоран.

Когда-то здесь был St. George Hospital. От этих времен остались черно-белые фотографии: два нескончаемых ряда железных кроватей с людьми с серыми лицами и в серых халатах. Но вид из окон компенсировал больничное уныние. Буквально в двух шагах шумел и закипал листвой Гайд-парк, тихая отрада и утешение всех болящих и страждущих, норовивших при любой возможности покинуть свою обитель, чтобы подставить лицо неярким солнечным лучам или посидеть на скамейках вокруг фонтана с бронзовой Дианой в окружении рододендронов и тюльпанов, которые здесь цвели всегда. Едва ли пациенты St. George Hospital выходили за пределы Hyde Park Corner. Зато постояльцы The Lansehorough, который с начала девяностых годов обосновался в бывших больничных покоях, могут легко себе это позволить. Их тут ждут и конные прогулки, и путешествия на катамаране по озеру, и пробежки по историческим аллеям, и даже походы в одну из самых элегантных лондонских галерей Serpentine, располагающуюся прямо в Гайд-парке. Всё близко, всё в шаговой доступности. Вообще хороший отель – это не только сервис, комфорт и вид из окна, но прежде всего адрес. В этом смысле белоснежный особняк в стиле Greek Regency, укромно располагающийся в двух шагах от дома № 1 – лондонской резиденции герцога Веллингтонского, победителя Наполеона, и в непосредственной близости от садов Букингемского дворца, являет собой образец аристократизма чистой воды. Здесь после многомиллионной реконструкции, осуществленной Oetker collection, и гостиницы-то совсем не чувствуется. Не снует бесцельно прислуга, не скучают гости в ожидании, когда им освободят номер, не видно массивных шкафов-секьюрити, топчущихся у лифа со своей рацией.

Наверное, в The Laneshorough больше всего поражает атмосфера загородного английского замка, какой нет ни в одном лондонском отеле. Причем замка не подлинного, антикварного, как правило, сумрачного, сырого и холодного, а только что построенного, вылизанного до отчаянного блеска и сверкающего всей своей новенькой позолотой, хрусталем и мрамором. Тут всё с иголочки и как бы не взаправду. От бесшумных лифтов, декорированных карельской березой, до сложнейшей компьютерной начинки в каждом номере, оживающей от любого легчайшего прикосновения. От белозубых батлеров, предлагающих помочь разобрать чемодан или организовать билеты в Ковент-Гарден на дефицитный балет с Натальей Осиповой, до пустынных коридоров, увешанных музейной залакированной живописью.

Больше всего это похоже на декорации голливудских фильмов тридцатых годов. Собственно, в The Laneshorough ты попадаешь как в кино про красивую английскую жизнь, к которой сами англичане не имеют почти никакого отношения. Ни к ритуальным чаепитиям в желтой гостиной под аккомпанемент рояля и арфы, ни к сизому дыму гаванских сигар в восточной курительной, ни к многочасовым ужинам во французском ресторане Celeste, где в основном звучит русская речь вперемешку с арабской и китайской. Впрочем, сейчас уже не полагается много общаться за столом. Теперь после жарких споров, кто что ест, все, как по команде, погружаются в свои ай-фоны и ай-пады. Мертвенный свет, льющийся с дисплеев, придает этим молчаливым сборищам особенно устрашающий и торжественный вид, еще более усиливающийся при беглом просмотре цен в меню. После этого почему-то особенно хочется услышать английскую речь и просто подышать воздухом, что, на самом деле, совсем несложно! Гайд-парк к вашим услугам в любое время и в любую погоду

Представьте, вы идете по старому разросшемуся саду, под ногами прелая листва, солнце едва пробивается сквозь древесные своды. Кажется, природа, полностью подчинила себе человека в этом царстве теней. Из-за деревьев вдруг выныривает каменная ограда, увитая плющом. Скрипнувшая калитка пропускает вас дальше. Крики чаек, жужжание пчел, сладкий шелест бриза (рядом – океан) не доносятся сюда, похоже, тут навсегда поселилась осень – тлен и увядание. Вы приближаетесь к дому – сорняки уже забрались на ступени крыльца, путы плюща стучатся в окна и проскальзывают внутрь через разбитые стекла. Еще пару лет – и природа полностью поработит этот особняк, раздавит его изнутри, сделает своим. Справа от веранды останки когда-то роскошного автомобиля. Созданная руками человека машина – да и сам дом – выглядят чужими в этом сером мире листвы и ветвей. Из-под ржавой груды металла выпрыгивает облезла я кошка. Смерив вас холодным взглядом, она с остервенелым мяуканьем бежит к вашим ногам – в надежде на угощенье. Вы несмело ступаете через дверной проем, и вас поглощает неизвестность, пропитанная холодом, сыростью и смрадом. Глаза не сразу привыкают к темноте, сначала ориентируешься на слух – откуда-то доносится тихая капель, скрежет деревянных перекрытий, шорох сквозняка – как будто старый дом плачет и вздыхает, пытаясь вырваться из душащих объятий сада. Постепенно темнота рассеивается, начинают проступать очертания предметов, старинной мебели, картин на стенах, в конце холла виднеется широкая лестница на второй этаж. И тут вы замечаете, что пол покрыт мусором, гниющими объедками, увядшей листвой. Стены и потолок испещрены дырами и трещинами, на вещах толстый слой пыли. Невозможно представить, чтобы в этом доме кто-то жил, кроме кошек или енотов.

Неожиданно на лестнице появляются две женщины – мать и дочь, хозяйки дома. Думаю, им есть, что нам рассказать. Добро пожаловать в Серые сады.

Когда Ольге Ивановне Ташковой исполнилось двадцать шесть лет, она перестала ждать от жизни сюрпризов и решила выйти замуж за человека без рук. Вернее, руки-то у него были, и даже были все десять пальцев, и ногти на них, всегда одинаково длинные и грязные. И все в будущем муже устраивало Ольгу Ивановну, кроме этой грязи под ногтями.

Избранник ее был уже не молод, но и не стар, имел широкую спину, придающую ему внешнюю стабильность, которая усиливалась низким его ростом. Не весел, зато и не вертопрах, хорошо зарабатывал и был нерасточителен. Нет, ничто в нем не вызывало в Ольге Ивановне сомнения, кроме чистоты рук, и тогда она решила, что просто не станет их замечать и весь свой быт с Шарлем, а именно так его звали, устроит таким образом, как будто бы он был безруким инвалидом. Заставить его отмыть грязь под ногтями она не могла, но надеялась, что со временем мужа победит. Ведь Шарль был французом, а Ольга Ивановна – русской красавицей с длинной косой и силой воли. Выросла она не в богатом демократическом обществе, где все свободны жить, кто как хочет, а в обществе бедном и военном. А в армии главное, помимо дисциплины, соблюдать гигиену. Наличие блох и грибков приравнивалось к неподчинению приказу и наказывалось. Школьные дни начинались с осматривания ушей, рук и голов. Каждый школьник знал, что из-за грязных портянок и грибка на ногах можно проиграть войну. Блохастых отсылали домой, грязные руки отмывали на месте. Два раза в год дети приносили санитару школы спичечную коробочку с калом для проверки на глисты. Больных в класс не допускали, чтобы не заражали товарищей. Ольга Ивановна маленькой еще по собственному желанию записалась в санитары. Санитарами были те дети, которым давали белую с красным крестом повязку на руку и ставили у входа в школу, чтобы осуществлять досмотр других детей. Одноклассники Ольги Ивановны очень ее боялись и уважали. Она же чувствовала себя царицей, имеющей власть казнить или миловать. Такой режим развивал в школьниках, помимо нетерпимости, брезгливость, и в части брезгливости Ольге Ивановне не было равных. Она никогда не пользовалась общественными туалетами и мучилась от этого животом, не любила сопливых детей, мыла с марганцовкой овощи и фрукты и страшно не любила ходить на ужины в гости, потому что не доверяла чужим домашним работницам, не говоря о самих хозяевах. С мужчинами она не строила из себя неприступную крепость, как полагается приличным девицам, а, напротив, вела себя по-гусарски незатейливо… Непривычные к такой прямоте господа потирали руки и радовались, что попали на женщину не только интересную во всех отношениях, но и темпераментную. Однако то, что они принимали за легкость нрава, было не чем иным, как в буквальном смысле проверкой их на вшивость. Просто в интимной обстановке Ольге Ивановне легче было понять, насколько новый ее знакомый чистоплотен, и выясняла она этот вопрос без обиняков. Оттого что молодая женщина расставалась с почитателями ее прелестей быстро и не объясняя причин, за ней закрепилась репутация “пожирательницы мужчин”.

Впервые Шарль увидел Ольгу Ивановну на выставке. Она всем отличалась от толпы зрителей и сама похожа была скорее на экспонат – яркий, большой и немного вульгарный. Глядя на нее издалека, Шарль подумал, что мог бы влюбиться в русскую красавицу. Ее репутация его не только не смущала, а льстила ему. Он полагал, что, заведя взбалмошную жену, по которой сохли многие мужчины, завоюет у них авторитет, и, не мудрствуя лукаво, сделал Ольге Ивановне предложение вскорости после того, как их друг другу представили.

Для начала Ольга Ивановна переименована Шарля на германский манер в Карла. Ольга Ивановна была поклонницей немецкой литературы и музыки Вагнера, а Шарль был оппортунистом и подумал, что стать Карлом было выгодно не только ради хорошего настроения жены, но и из соображений политико-экономической обстановки в Европе. Германия доминировала, и ее нужно было слушаться. Вероятность оказаться под началом немецких руководителей была велика, да и вообще сентенцию о невозможности сидеть на двух стульях, по мнению Карла, выдумали лентяи.

У Карла был сад.

Несмотря на свою работу, отягченную публичностью и требующую от него часто быть в светских местах с накрахмаленными манжетами, Карл постоянно ковырялся в земле и ездил за тридевять земель за различной рассадой и цветочными луковицами, чтобы посадить их в саду своего дома. Именно из-за сада руки Карла были невыносимо грязны. Все его заработки и, главное, вся энергия уходили если не на поиск и покупку нужных кустов, то на книги по ботанике и альбомы с фотографиями всевозможных парков мира, которые он читал и рассматривал, пока не захрапит в садовом кресле-качалке или покуда не падет на главу его проливной дождь. Он разговаривал с листьями и цветами, мог целый час, застыв, как варан, смотреть на палку бамбука, случалось ему спорить с деревьями и даже кричать на саженцы. На людей, не знающих, что растения умеют говорить, Карл производил впечатление сумасшедшего. На работе он был добросовестным кадром и выполнял всё, что ему поручали. Но к вечеру он начинал нервничать, как человек, боящийся опоздать на поезд, вполуха слушал сотрудников, раздражался без причины и ни на чем не мог сконцентрироваться. Он не шел – летел домой, а там с шумом распахивал дверь веранды и врывался в сад. В ту же секунду движения его замедлялись, как будто он попадал в банку с маслом. Он закуривал и начинал долгий разговор со своими зелеными друзьями. При первой же возможности Карл Портье совершенно отказался от карьеры и вышел на пенсию, чтобы полностью посвятить себя растениям. Ему было совершенно всё равно, что и как происходило внутри его дома. Собственно, в доме он бывал редко, и любые разговоры об обустройстве зала или спален его не просто не интересовали, а выводили из себя. Когда-то в молодости он купил себе мебель, страшно неудобную, какую любят нотариусы и в которой нельзя было даже толком посидеть с приятелем и поговорить о политике. Потому в дом к Карлу никто не ходил. Обеденного стола у него тоже не было, а стулья были железные и тяжелые. Оттого что в доме не было никакой жизни, постепенно всё покрывалось пылью, и домашние работницы, понимая, что вряд ли кто-то увидит обветшание, переставали что-либо мыть и убирать. И даже если Карл замечал плохую их работу и недобросовестность, он никого не увольнял, потому что боялся любых изменений в быту и всё новое считал заранее плохим экспериментом. Как человек, не любящий перемен, он в принципе скептически относился к поиску жены. Он очень любил своих мать и сестру, и никакая женщина не могла подменить собой эту любовь. К тому же троих любить он уже был не в состоянии. Карл был давно совершенно сформировавшимся холостяком и не умел подолгу заигрывать с женщинами, лишь редко в нем просыпался ловелас, как в сломанной лампе неожиданно появляется электричество, прежде чем она погаснет снова на неопределенный срок. Он мог бодро начать с дамой разговор и даже коснуться ее плечом, но вдруг на середине ее реплики – зевнуть, посмотреть на часы и сказать, что время спать уже давно пришло, после чего удалиться.

До замужества Ольга Ивановна плохо говорила на языке мужа, и Карл решил, что она не станет особенно ему докучать разговорами. Он женился на ней, в общем, от нечего делать и еще для того, чтобы кто-то менял воду в цветах, которые он срезал в своем саду.

Супруг ничем не мешал Ольге Ивановне, и потому замужество ее никак не расстроило. Поначалу жизнь с безруким даже развлекала ее. Главной и единственной ее задачей в совместной жизни было не дать Карлу до чего-либо дотронуться его грязными пальцами. Первое табу она наложила на свое лицо. Карл имел невыносимую привычку хватать жену за щеку и теребить ее, что-то приговаривая при этом о своих чувствах. Возможно, Ольга Ивановна была просто предрасположена к прыщам, но ей казалось, что после каждого такого проявления нежности физиономия ее покрывалась угрями и пятнами. Сначала она просто отворачивалась от него, но очень скоро переселилась в другую спальную комнату. Карл исчезновения жены из кровати как будто не заметил и на близости не настаивал. Это могло бы задеть молодую Ольгу Ивановну, но чистота кожи была ей важна больше мужниной страсти. К тому же Карл уж очень сильно храпел по ночам. Сложнее ей с ним было за столом. Нарушая все правила гигиены, Карл постоянно перебирал все куски хлеба, все булочки и все рогалики, прежде чем положить себе в тарелку что-то одно. В солонку и в сахарницу он запускал всю пятерню. Если на столе стояла корзина со сливами, Карл брал себе ту, что поглубже лежит. Ольга Ивановна по четыре раза на дню перемывала фрукты, высыпала в помойку сахар и в конце концов стала прятать всё по шкафам. Карл обожал, как готовит жена, и любил обмакивать хлебный мякиш, а с ним и все пальцы, в ее отменные соусы, и, сколько бы ему ни налили соуса в собственную тарелку, ему было вкуснее смаковать из общего блюда. Ольга Ивановна перестала накрывать на стол и ввела в доме правило раздачи еды по тарелкам, как в столовых пионерских лагерей, – каждому своя порция и никакого самообслуживания. Любая попытка мужа подойти к кастрюле и положить себе добавки пресекалась. Она научилась угадывать по его глазам всё, что он намеревался делать, до чего собирался дотронуться, и опережала мужа, подхватывая чашки, ложки, открывая перед ним дверь, нарезая ему хлеб или наливая воду из графина. Ольга Ивановна всегда держала наготове гигиенические салфетки на случай, если расторопность ее подведет и Карл нарушит строгую санитарную изоляцию. В этом случае она бросалась протирать все столы и ручки и на целый день теряла хорошее настроение. Карл очень дивился подчеркнутой предупредительности жены, но, зная, что она женщина с фантазиями, не пытался отыскать в ее поведении никакого злого умысла. Ее болезненная чистота была ему так же безразлична, как пыль на его кровати.

И всё бы было в жизни Ольги Ивановны спокойно и похоже на пустой полигон, если бы не появился однажды в ее доме садовник, которого Карл пригласил на работу, чтобы сажать цветы с ним вдвоем и с большим смыслом.

Садовник был положительным, крепким и трудолюбивым молодым человеком. Редкого для садовника воспитания: он знал свое место, но вел себя с достоинством, предлагал помощь, не навязываясь и останавливая разговор о погоде и последних новостях до того, как Ольге Ивановне приходило в голову, что нужно бы пойти что-нибудь почитать. Ольга Ивановна считала, что она относится к обществу творческой и интеллектуальной аристократии, и ей хотелось говорить об умном, принимать у себя писателей или, на худой конец, художников, вести активную социальную жизнь и иметь мнения, которыми бы интересовались журналисты толстых журналов и хроникеры теле- и радиопередач. Ей не было никакого дела до того, что и когда нужно сажать, как рыхлить или полоть, и чем больше муж и садовник хотели привлечь ее к своему аграрному творчеству, тем больше они ее разочаровывали. Выращивать перед окнами гортензии казалось ей страшной бабской глупостью и уж точно не мужским занятием. К тому же все средства мужа уходили на навоз какого-то редкого качества и непрекращающиеся перестройки сараев для садовой утвари, к которым садовник придумывал всё новые и новые улучшения. То он их разбирал, то строил заново, чтобы потом перекрашивать в синий или в зеленый цвет. Уже не только ногти, но и сами руки Карла стали чернее тучи и огрубели, как у колхозника. Ольга Ивановна уже стала думать, что не для того выходила замуж за иностранца, чтобы жить в этой постоянной грязи.

Тогда она начала искать новое жилье. Утром, ни свет ни заря, она бежала в газетный киоск покупать журналы с объявлениями, обошла всех агентов по недвижимости и дни напролет проводила в осмотрах чужих квартир. Она мечтала жить у Сената, иметь огромный зал с пятиметровыми потолками, куда бы слетались элегантные люди подивиться на ее наряды и ум. Мечтала ходить по сухому, без лака, старинному паркету, выбираться из дома в кафе Левого берега, чтобы почитать на людях хорошую книгу… Словом, жить так, как живут герои в черно-белом французском кино шестидесятых годов. Карл смеялся над ней и говорил, что она, как все иностранки, имеет неправильные представления о французской жизни и вдобавок не имеет никакого вкуса. Про себя он еще думал, что эта женщина, которая должна была бы быть довольна, что не живет в русском лесу с медведями, возомнила себя графиней, и это обстоятельство было ему особенно неприятно. Хоть и женатый на русской, он, как и большинство французов, был шовинистом и считал другие народы дикарями. Вслух он ничего об этом не говорил, но раздражение его росло, и Карл всё больше находил интереса в общении с садовником, этим простым парнем из бывшей французской аристократии, который, следуя исторической логике, стал работать прислугой у потомков бывших разночинцев. Вместе они сажали тюльпаны, пили вино, пололи, копали, ездили на распродажу редких цветов, пили коньяк, посещали соседние сады, за которыми садовник ухаживал по совместительству, стригли деревья, пили сидр, оказывали помощь столетней пальме, которую кто-то посадил по ошибке тут, в холодном для нее климате, потому что была на пальмы мода в 1900 году, но она уже больше века чахла и оживала снова, пили кальвадос… им было хорошо.

Шло время. Карл перестал ужинать дома. Чаще всего один, а иногда с садовником, он ходил в рестораны по соседству или покупал себе готовое блюдо в кулинарии и ел в саду. Он не поддавался на разговоры о переезде и лишь изредка просматривав объявления домов, если в них были сады. И только один раз он согласился на уговоры Ольги Ивановны поехать и прицениться к роскошной квартире на площади Сен-Сюльпис. Выбор его пал именно на эту квартиру, во-первых, потому что была она расположена квадратом вокруг большого патио с магнолиями, а во-вторых, потому что принадлежала она крупному владельцу дорогого винного домена, а такие люди, по убеждению Карла, в плохих домах не живут. Ему нравилась сама идея жить в доме винодела, как будто бы одним своим присутствием он продолжал его дело, а дело его, конечно, после садоводства, Карл уважал и даже подумывал иногда, не купить ли ему какой-нибудь пивной завод в провинции.

Квартира оказалась слишком темной оттого, что магнолии, доходившие до второго этажа, занимали собой всё пространство патио и бесстыдно лезли в окна. Но, конечно, не это было проблемой для Карла. Обстановка внутри показалась ему слишком купеческой, слишком много мулюр и колонн, и вензелей, и ковров, слишком мягких, и диванов, слишком широких, и всё напоказ. Нет, он в такой обстановке жить не мог! Не скрывая своего разочарования, Карл вышел из квартиры и отправился в патио курить сигару. Ольга же Ивановна продолжала быстро ходить по комнатам, и выражение лица у нее было такое, словно она пытается решить сложный математический ребус. За ней, еле поспевая, почти бежал юный агент. Он твердил, что квартира редкой красоты и цена ее непомерно низка оттого, что винодел разводится и торопится продать совместное с женой жилье. Ольга Ивановна кусала губы и с надеждой смотрела на агента, как будто тот должен был ей подсказать способ уговорить мужа переехать. Несмотря на глупое лицо, словарный запас ребенка и отсутствие какого бы то ни было представления о цене денег и способах их зарабатывать, молодой человек обладал собачьим чутьем. Он сказал Ольге Ивановне, что если она сомневается по поводу слишком густой тени от магнолии, то есть хороший и надежный метод деревья извести: стоит только полить их несколько раз соленой водой – и они сдохнут. Ольга Ивановна, конечно, возмутилась, но червь знания проник в ее голову. Отныне она имела способ избавиться от сада, а значит, и от грязных ногтей мужа, от старого дома, садовника и всего того, что она не сумела одолеть в своей жизни.

Карл больше ничего слушать о переезде не хотел и убеждал жену, что у них есть всё для счастливого конца. Ольга Ивановна конца не хотела. Она совершенно дичала и стала злой. Оттого, что ей не удалось окружить себя модными писателями, она перестала интересоваться умной литературой. Тогда она превратилась в активного члена гражданского общества. Днями напролет сидела в “Фейсбуке” и обсуждала судьбы человечества с другими его, человечества, членами. Ей надоело выметать землю из дома. Она больше не следила за собой и всё больше сама походила на колхозницу. Карл же, помимо сада, стал увлекаться биржевыми играми, и, поскольку всё ему в жизни удавалось, он разбогател. Несмотря на свои грязные руки, он начал пропадать в ресторанах. Жене говорил, что именно там он решал свои самые важные дела. Сам по себе всплеск молодости мужа не вызывал в Ольге Ивановне большую, чем усмешка, реакцию. Ведь она была подписана на журнал “Психология” и хорошо понимала, что мальчишество это было временным. Напротив, она очень надеялась, что благодаря бирже муж забросит сад и она переедет-таки к Сенату, где в распоряжении Карла будет весь Люксембургский парк, а она сможет в конце концов вынуть из гардероба несметное количество нарядов, которое все эти годы копила. Но Карл сада своего не бросал, а нанял к садовнику двух помощников, и с утра до вечера в доме у Ольги Ивановны тарахтели электрокосилки, и только к закату ее оставляли в покое потные работники. Карл был очень счастлив от своей райской жизни. Щеки его полнели и румянились. Он светился изнутри, как уличный фонарь. Ольга же Ивановна тускнела и ветшала. Всю свою сознательную жизнь Ольга Ивановна была уверена, что никогда не умрет, что она бессмертна. Но вдруг стала в этом сомневаться. Райский воздух был ей не на пользу.

Тогда она пошла и купила два пуда соли.

Она сидела над огромными мешками с солью и улыбалась оттого, что представляла, как будут с каждым днем вянуть хризантемы, потом кусты и, наконец, опадут листья с яблонь. Как она скажет мужу, что наверняка какая-нибудь бактерия развелась в земле или в воздухе, что вот и пчелы не летают в последнее время. Она входила в роль сочувствующей жены и думала, как будет гладить Карла по голове и приговаривать, что всякое в жизни бывает и что на саде жизнь не заканчивается.

По ее плану, она должна была дождаться отпускного сезона, когда и муж, и садовник с подмастерьями уедут куда-нибудь, а она раз и навсегда разрешится от своего несчастья. Каждый год Карл на месяц отправлялся в отпуск в Сахару. Ольга Ивановна такой отдых без удобств не признавала, и Карл всегда уезжал один, поручая супруге следить за исправностью автоматического орошения. Месяца было вполне достаточно, чтобы при двухразовом в день поливе соленой водой с садом можно было покончить. Ожидая близкую развязку, Ольга Ивановна даже помолодела и похорошела.

За несколько дней до отпуска два пьяных рабочих приволокли в сад с десяток здоровенных берез. Карл и садовник суетились вокруг них и перешептывались, поглядывая на окна кабинета Ольги Ивановны, где она сочиняла открытое письмо министру культуры. Вид у них был словно у молодых родителей, незаметно подложивших под елку подарок и теперь с нетерпением ожидавших, когда же чадо его обнаружит. Они нарочно громко говорили, смеялись и кашляли, неестественно повернув головы в сторону распахнутого окна Ольги Ивановны. Не заметить огромные стволы с разлапистыми корнями, конечно, было невозможно, но она театрально отвернулась от окна и принялась с большим старанием выписывать буквы своего письма. Но мысли не шли к ней в голову, она забыла, зачем и с каким воззванием хотела обратиться к министру, и думала уже только о невероятной грязи, которую развели в саду два дурака, и о той, которую они разведут еще в доме, когда придут выпить по стакану после своей работы, такой бесполезной и бессмысленной.

И они вошли в дом. Не разуваясь, как обычно, и превратив в постоялый двор только что вымытую столовую. Они решили сделать Ольге Ивановне приятное и принялись накрывать полдник. До нее доносились отрывки фраз о том, что в России много берез и что теперь ОНА будет счастлива и оставит Карла в покое. Она слышала, как хлопали дверцы шкафов и холодильника, звенели бокалы и столовые приборы, и злость раздувала ее всё больше и больше. Из окна смердело биологически чистым удобрением, которое проповедовал молодой садовник, на запах слетелись мухи, и, наверное, они уже ползали по колбасе, грубо нарезанной Карлом, который, конечно, рук не помыл. И чем громче мужчины смеялись и разговаривали, тем больше Ольге Ивановне было не по себе. Уже сильно хмельной, Карл кликнул ее к столу, и она окончательно вышла из себя. Дом был большой, но это не давало права мужу вести себя, как в лесу, или орать, как пьяный егерь. Она не откликнулась на его приглашение и изо всех сил хлопнула дверью своего кабинета. До вечера она сидела у себя, не в состоянии ни писать, ни читать, но потом, голодная, всё же вышла в зал.

Обычно строгий, Карл был возбужден и весел. Красный и разомлевший от вина, он полез к Ольге Ивановне обниматься и сообщил, что на будущий год их сад станет русским лесом. Еще он сказал, что нашел очень дорогого ландшафтного дизайнера, обошедшегося ему в “бон бон”. Тот предложил создать в саду искусственные холмы, чтобы было как в Москве. Карл сказал, что Ольга Ивановна могла бы придумать холмам названия, и полез к ней целоваться. В ужасе она оттолкнула его и, назвав лягушатником, велела обозвать холмы БРАТСКИМИ МОГИЛАМИ. Мужчины рассмеялись и нашли ее идею замечательной, а она в ярости опять убежала к себе.

Она хотела поскорее заснуть, чтобы не слышать хохота мужа и садовника. Заснуть, чтобы быстрее проснуться в другом дне, когда дом будет пустой и никто ей не станет мешать разводить в лейках соль. Спать! Спать! Спать!

Она наконец заснула и стала смотреть сон про другой рай.

Наутро Карл жены не видел ни за завтраком, ни в ее кабинете, в котором она имела обыкновение сидеть еще до того, как он проснется. Не вышла она и на обед. Карл часто ужинал один и только ради интереса попросил горничную сходить за мадам.

Умерла она еще ночью от передозировки снотворными, как сказал врач, и потому к вечеру была уже совершенно окоченевшей.

Карл похоронил ее, как было положено у нее на родине, на третий день, в одном из холмов своего сада.

Всё время до похорон он проплакал и велел срезать всю сирень, которой сам укрыл ее могилу. Глядя на густой лиловый ковер, он подумал, что сирень в этом году удалась. В тот же день он улетел в Сахару.

А был ли это сад?

Аня уже не помнила, но мама называла это место садом. Они приезжали к бабушке в деревню, вдвоем, без папы, хотя и он тоже, но быстро уезжал обратно. Возле дома – огород, а через дорогу от дома сад. Осенью он тлел, сырел и чах, стоял запущенный, яблони непри-бранными, и долго гнилой запах вился вокруг как душа над истлевшим телом.

Зимой же стоял, закованный в снежные латы, метели налетали на него и рвали во все стороны.

Летом он цвел, цвел, как некрасивая женщина в минуты любви и нежности: странный, неловкий, засаженный криво, выдранный с боков, заросший крапивой, травой, обведенный покосившимся забором, но пахнущий, цветущий, плодоносящий.

Росли вишневые деревья, но не чеховские – девушки в платьях, а гнутые прутья, с красными волчьими вишенками, в которых жили червяки и оставляли после своего ухода маленькие ранки, черные точки.

Червяки жили и в яблоках.

Яблони были высажены далеко за баней, в первых рядах светло-серые стволы, матовые коричнево-оливковые листья, круглоголовые кроны, а дальше – кудрявые, пыльные, сухие, паслись за оградой забора, как дикие кони. Туда вглубь идти нельзя. Под паутиной ветвей жили две птицы, похожие на ворон, но не вороны: одна с белым клювом, ходила, подгибая ноги, и переворачивала яблоки с румяного бока на гнилой, топленый, мятый, пузырчатый, а другая сидела на ветке и смотрела по ночам на Аню.

А за старыми яблонями начинался ведьминский лес и всё в нем было перепутано – ветви деревьев, прутья кустарников, всё сухое, сломанное, переплетенное, и никто там не жил, даже ветер. А за ведьминским лесом – сад, и в том саду яблони с молодильными яблоками, и если пройти через вороний пост, лабиринт ветвей ведьминского леса, через сон, мор, то можно попасть в этот сад и сорвать яблоко, всё внутри золотое, и золотая слеза закруглится и покатится с надкуса по губам.

Но все эти походы ночью, во сне, днем всё пряталось. Яблони стояли широкие, как крестьянские бабы, и Аня делила яблоки на летние и осенние. Летние – округлые, широкие, бело-зеленые, под скользкой кожицей мякоть в тонких сероватых трещинках. Мама называла их имя, Аня не понимала, ей слышалось пахучее, из тонкой серой бумаги слово “папироски”, а сами яблоки пахли травой.

Еще зрели яблоки, которые мама называла звездочками, сизые, с восковым налетом, темно-красные, и под их под кожицей текла бедно красная кровь.

Из летних яблок варили варенье, как и из смородины и малины. Смородина – черная, белая, красная, звенела как стеклянные шарики, внутри дрожали застывшие черные бусинки.

А малина – абрикосовая, пурпурная, бордовая, в белых усиках, мерещилась невиданным дрожащим от ветра насекомым, и страшно было глотать, и сладко.

Издали выглядывал крыжовник, его варили вместе с яблоками на варенье. Крыжовник был кислым, несмотря на сходство с виноградом. Зеленый казался воздушными шариками с полосками, а розово-красный – головками птиц с крошечными клювиками.

Цветы росли отдельно, как разбрызганная на ковер краска – золотая, синяя, пурпурная. В цветах жили мухи.

И хотя сад был окружен забором, он куда-то уходил прочь своими ветвями, травой, стелился дальше, сплетался с другим близким ему миром, и границы между ними были зыбки.

Туманный день. Я и не думал, что такое бывает, – на небе солнце, а город словно погружен в марево. Когда спускался с горы и видел лежащий у подножия Тбилиси, еще подумалось, будто это смог над домами. А потом присмотрелся – такие же белые жидкие облака лежали и среди сосен. Выходит, бывает и так. А еще не думал, что в Тбилиси такие сады и парки.

Случайно забрел в парк Ваке и едва не потерялся в его аллеях, тоже залитых солнцем и туманом. Как здесь покойно: на деревьях, еще по-мартовски голых, поют птицы; городские счастливцы, а может просто бездельники, играют в пинг-понг; молодые мамаши разгуливают с колясками и малышами за ручку, что-то объясняя им тихим голосом; видел даже пару совсем не пенсионного возраста мужчин, степенно совершающих дневной моцион по шуршащему под ногами гравию дорожек.

Бывший дворцовый сад уютнее парка Ваке. Он расположен в самом центре, но и здесь – покой, солнце и обаяние тумана.

На какое-то время забыл, где нахожусь, – то мог быть Лондон, обитель туманов, или любой другой город, где счастье принадлежит тем, кто никуда не спешит и успевает жить.

Андрей Аствацатуров – филолог, прозаик. Автор книг “Люди в голом”, “Скунскамера”, “Осень в карманах”, “И не только Сэлинджер. Десять опытов прочтения английской и американской литературы”. Рассказ “Не кормите и не трогайте пеликанов” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в апреле 2016 года.

Ольга Вельчинская – художник, мемуарист. Автор книги “Квартира № 2 и ее окрестности: Московское ассорти”. Очерк “ЦПКиО” написан специально для этого сборника.

Евгений Водолазкин – прозаик, литературовед. Автор романов “Соловьев и Ларионов”, “Лавр” (премия “Большая книга”), “Авиатор”, сборника эссе “Инструмент языка”. Рассказ “Русский акцент” был впервые опубликован в журнале “Вокруг света” в марте 2014 года. Рассказ “Детский сад” был написан специально для этого сборника.

Александр Генис – прозаик, эссеист, радиожурналист. Автор книг “Вавилонская башня”, “Довлатов и окрестности”, “Уроки чтения. Камасутра книжника” и многих других. Очерк “Письма из Централ-парка” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в апреле 2016 года.

Мария Голованивская – прозаик, филолог, переводчик. Автор книг “Знакомство. Частная коллекция”, “Двадцать писем господу Богу”, “Противоречие по сути”, “Состояние. Московский роман”, “Нора Баржес”, “Пангея”, “Кто боится смотреть на море”. Очерк “Сокольники” был написан специально для этого сборника.

Алла Демидова – народная артистка РФ, ведущая актриса Театра на Таганке, писатель. Автор книг “Вторая реальность”, “А скажите, Иннокентий Михайлович… ”, “Владимир Высоцкий”, “Бегущая строка памяти”, “Ахматовские зеркала”, “В глубине зеркал”, “Письма к Тому”. Мемуарный очерк “Турнесоль” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Жужа Добрашкус – писатель, автор сборника прозы “Резиновый Бэби”. Рассказ “Она, сад и ее садовник… ” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Евгения Долгинова – журналист и эссеист, автор очерков о жизни русской провинции. Эссе “Дитя сада” написано специально для этого сборника.

Денис Драгунский – прозаик, мастер короткого рассказа, политический публицист, журналист. Автор книг “Нет такого слова”, “Взрослые люди”, “Мальчик, дяденька и я” и многих других. Рассказ “Дура и трус” написан специально для этого сборника.

Зиновий Зиник – прозаик, литературный критик. Автор романов “Лорд и егерь”, “Встреча с оригиналом”, “Письма с Третьего берега” и многих других. Очерк “Дерек Джармен. Среди руин” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Екатерина Златорунская – поэт и прозаик, ученица школы “Хороший текст” (под руководством Татьяны Толстой и Марии Голованивской). Рассказ “Молодильные яблоки” написан специально для этого сборника.

Алексей Злобин – режиссер театра и кино, актер, педагог, литератор. Автор книг “Хлеб удержания”, “Яблоко от яблони: Герман, Фоменко и другие опровержения Ньютонова закона”. Рассказ “Три гвоздики” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Дмитрий Иванов – сценарист, писатель. Автор романов “Где ночуют боги” и “Как про*** всё”. Рассказ “За не очень высоким забором” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Александр Иличевский – прозаик, поэт. Автор романов “Матисс” (премия “Русский Букер”), “Перс” (премия “Большая книга”), “Орфики”, книги эссе “Справа налево” и многих других. Очерк “Ростки цивилизации” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Аркадий Ипполитов – искусствовед, писатель, хранитель кабинета итальянской гравюры в Государственном Эрмитаже. Автор книг “Вчера, сегодня, никогда”, “Особенно Ломбардия. Образы Италии XXI”, “Только Венеция. Образы Италии XXI” “«Тюрьмы» и власть. Миф Джованни Баттиста Пиранези”. Статья “Летний сад как символ эпохи” впервые опубликована в журнале “Русская жизнь”.

Дебора Кавендиш, герцогиня Девонширская (1920–2014) – британская аристократка, писательница и мемуаристка. Отрывок из ее книги “Counting Му Chickens and Other Ноте Thoughts” (“Пересчитывая моих цыплят и прочие соображения”), под названием “Сельская жизнь герцогини” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Юлия Козлова – журналист, эссеист, автор многочисленных интервью с выдающимися деятелями французской культуры. Очерк “Где ты, Лулу?” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Анна Матвеева – писатель, журналист, автор книг “Перевал Дятлова”, “Подожди, я умру – и приду”, “Девять девяностых”, “Завидное чувство Веры Стениной”. Рассказ “Немолодой и некрасивый” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Александр Минкин – журналист, театровед, обозреватель газеты “Московский комсомолец”. Автор книг “Нежный возраст”, “Письма президентам” “Президенты RU”. Очерк “Вишнёвый сад. Опыт медленного чтения” был опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Сергей Николаевич – журналист, литератор, главный редактор журнала “Сноб”, автор и ведущий программы “Культурный обмен” (ОТР). Эссе “Заповедник Oetker” было впервые опубликовано в журнале “Сноб” в июне 2015 года; очерк “Рамонь: царская милость” был написан специально для этого сборника.

Игорь Оболенский – журналист, литератор, исследователь биографий Анны Павловой, Татьяны Окуневской, Любови Орловой. Автор книг “Мемуары матери Сталина”, “Истории грузинских жен”, “Портреты Старого Тифлиса: грузинские красавицы”, “Святейший. Диалоги” и других. Очерк “Путешествие из Тифлиса в Тбилиси” был написан специально для этого сборника.

Людмила Петрушевская – прозаик, драматург, исполнительница песен собственного сочинения. Автор книг “Время ночь”, “Дикие животные сказки”, “Два царства”, “В садах других возможностей” и многих других. Рассказ “Мания розы” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Кира Сапгир – поэт, прозаик, журналист, литературный переводчик. Автор книги “Париж, которого не знают парижане”. Эссе “Порядок сродни божественному” было впервые опубликовано в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Марина Степнова – прозаик, редактор. Автор романов “Хирург”, “Женщины Лазаря” (премия «Большая книга»), “Безбожный переулок”, сборника рассказов “Где-то под Гроссето”. Рассказ “Старый венец” написан специально для этого сборника.

Алексей Тарханов – журналист, собственный корреспондент ИД “Коммерсантъ” во Франции. Эссе “Яблоко от яблони” было впервые опубликовано в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Наталья Тюрина – тележурналист, фотограф, издатель. Рассказ “Эдем” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Ольга Тобрелутс – художник, эссеист. Входит в круг петербургских художников Новой академии изящных искусств, основанной Тимуром Новиковым. Рассказ “Удобрение” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Григорий Чередов – литератор, переводчик, главный редактор Центра книги Рудомино. Очерк “Серые сады” написан специально для этого сборника.

Максим Д. Шраер – прозаик, поэт, литературовед и переводчик. Автор книг “Набоков: темы и вариации”, “В ожидании Америки”, “Бунин и Набоков. История соперничества”. Рассказ “Воскресная прогулка” был опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Татьяна Щербина – поэт, прозаик, переводчик. Автор книг “Запас прочности”, “Исповедь шпиона”, “Франция. Магический шестиугольник”, “Крокозябры”. Рассказ “Куда приводят мечты” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в июне 2015 года.

Андрей Юрьев – прозаик, режиссер. Окончил Санкт-Петербургскую государственную академию театрального искусства. Ученик школы “Хороший текст” (под руководством Татьяны Толстой и Марии Голованивской). Рассказ “Простое и хорошее” написан специально для этого сборника.

Гузель Яхина – писатель, автор романа “Зулейха открывает глаза” (премия “Большая книга”). Рассказ “Сад на границе, или Сад «Русская Швейцария»” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в апреле 2016 года.

Это прекрасно (нем.).

Бог не без милости (нем.).

Во мне не один, простой человек, а множество сложных (англ.).

Думаю, для тебя это прекрасная возможность поговорить с Вирджинией с глазу на глаз (англ.).

Известная ария из мюзикла “No, No, Nanette” (1925 г.): “Чаепитие вдвоем, я – для тебя, ты – для меня. Разве ты не видишь, как мы будем счастливы?..” (англ.).