<p>Борис Саченко</p> <p>Соль</p>

Рассказ

Всю осень и зиму Трофим почти не вставал с постели: тяжело болел. Ныло в пояснице, ломило в плечах, крутило руки, ноги, да так, что хотелось кричать, выть на всю хату. Приезжал из города сын, Роман, возил Трофима в больницу. Доктор, о котором говорили в деревне разное (рассказывали будто он — это ж надо додуматься! — не перевязывает раны бинтом, а заклеивает клеем, пробовал даже приклеить корове хвост, когда та было оторвала его, замотав за куст шиповника), долго осматривал Трофима, прикладывал трубочку то к спине, то к груди, слушал, странно как-то морщил лоб, будто перед этим проглотил кислую сливу, потом сел за стол и объявил, что ничего страшного нет, обычное недомогание, простуда. Он выписал на продолговатом листочке бумаги порошков, мазей, посоветовал Трофиму чаще парить свои старые кости в горячей воде, теплей укрываться ночью и «к весне, дед, будешь танцевать польку». Трофим ни чуточки не поверил доктору — слишком уж молод он был, да и если бы разбирался хоть сколько-нибудь в болезнях, разве занимался бы глупостями: приклеивал корове оторванный хвост, — однако же пил порошки, натирался мазями, грел в печи, в чугунке, воду и парил ноги, совсем не снимал с себя ни днем, ни ночью кожуха и валенок. И все поглядывал на окна, ждал весны, тепла. «Выберусь вот на зеленую травку, отогреюсь на солнце, тогда и поправлюсь» — думал он.

Проскрипела полозьями под окнами зима. Отвыли, отгуляли метели. Отзвенели ледяным звоном морозы. Все чаще и чаще начало показываться из-за туч солнце. Закапала сначала скупо, потом гуще, веселей весенняя капель. Оголилась, жирно зачернела земля. Вернулись из теплых краев ласточки, стали вить по застрешьям гнезда, защебетали, радуясь весне, теплу. Зазеленели луга, оделись в летний убор деревья. Пророкотал, прокатился, словно на разбитой колымаге, по небу из края в край гром. Пошло в трубку жито. Ладный поднялся над землей ячмень, загорелись огуречным цветом грядки на огородах. По последнему разу окучили картошку. И во дворах послышался перезвон кос — люди отбивали их, точили; подгоняли косовища, ручки — готовились к косьбе. А здоровье к Трофиму так и не возвращалось. По-прежнему ныла поясница, ломило спину, крутило руки, ноги. И все чаще, выйдя во двор, он со щемящей болью и сожалением вспоминал доктора, к которому зимой возил его сын, Роман, слова доктора, сказанные им, наверное, затем, чтобы обнадежить, утешить старика — «к весне, дед, будешь танцевать польку». И про себя печально усмехался. «Оттанцевал я, должно быть, свое. Пора!.. И так зажился на этом свете — слава богу, восьмой десяток разменял…»

Нельзя сказать, что Трофиму очень уж не хотелось умирать, покидать этот свет. Просто лежала на душе какая-то непонятная тоска, сожаление. Почему тосковал, о чем сожалел — он и сам хорошо не знал. Казалось иной раз, что не все еще сделано, не всему даден надлежащий лад, не все познано, пережито, и впереди его ждет нечто необычайное, ради чего он и родился на этот свет, ради чего и жил, работал столько лет. И опять же — что именно ждет его, зачем ему надо жить — додуматься никак не мог. И все это непонятное, неведомое вынуждало его терпеть боль, пить горькие. Как дубовая кора, порошки, греть в чугунах воду и парить ноги, не снимать с себя ни днем, ни ночью кожуха, словом, держаться за жизнь, как, должно быть, держится за нее, не хочет умирать все живое…

Как-то, когда Трофим, уставив в землю глаза, сидел на завалинке своей хаты, грел на солнце спину — в кожухе, валенках, зимней шапке (это в июле месяце!), — во двор к нему прибежал Хведарка, бригадир. Был Хведарка дробненький, маленький, как воробей. Может, потому он не вырос, что родился в войну, в самый что ни на есть страшный день — в тот день, когда немцы жгли их деревню. Родился он раньше времени, семимесячным. Трофиму потом рассказывали (его в то время не было дома), как чуть ли не всей деревней спасали Хведарку — сшили из овчины небольшой рукав и держали в нем мальчика; женщины, у которых были грудные дети, прикармливали его по очереди, потому что у Хведаркиной матери, Поли, пропало молоко, как видно, от испуга. Случилось все это в пути, когда людей из деревни угоняли в неметчину. И Хведарка — бывают же чудеса! — не погиб в дороге, выжил. Правда, не дал бог ему роста, но во всем остальном не обидел. Хлопец хоть и не очень широк в плечах, да зато с головой. Десятилетку окончил, бригадиром работает в колхозе уже не первый год. Люди уважают его, никто слова плохого не скажет. Умеет подойти к человеку, справедливость любит, а главное, не так часто заглядывает в рюмку, как бригадиры, что были прежде, до него.

Прошлепал Хведарка в кирзовых сапогах по двору, остановился около Трофима, куру подал. Сказал намерено громко, хотя голос у него и так был не по росту — мощный, басовитый.

— Что это вы, дед, без обиды будь сказано, как та наседка-квохтуха, сидите в такую жару в валенках, в кожухе?..

В словах Хведарки было что-то не совсем приятное, больно уколовшее Трофима в самое сердце. Но он сдержал себя, не дал этому больному, обидному воли.

— Не я, Хведарка, сижу, горе мое сидит…

— Слышал, слышал я, хвораете давно, — Хведаркин голос потеплел, зазвучал ласковее, мягче. — Роман ваш даже письмо мне прислал, чтобы я, в случае чего, и подводу вам дал и дров привез. Только я, дед, на болезни иначе смотрю. Человек, как я понимаю, когда начинает болеть? Когда без работы остается, к себе, к телу своему начинает прислушиваться. Тогда ему и кажется, что и тут, и тут, и там у него болит. А когда человек занят, когда у него работы по самое горло, тогда ему не до болезней…

— Доживешь до моих лет, другое скажешь. Так заболит, так скрутит — обо всем забудешь…

— Кто его знает, может, и ваша правда, — и Хведарка потер рукой ногу выше колена. — Это я сегодня хотел запрячь жеребчика, а он меня… Словом, изловчился, да копытом в бедро. Вот же болело!.. А вспомнил, сколько чего переделать за день надо, и про боль забыл, — и Хведарка опять потер ладонью то место, по которому ударил копытом конь.

— Это не боль, Хведарка. Это так, поболит и перестанет. Да и молод ты, рано еще тебе на повозке трястись. Верхом оно и быстрей, и удобней…

— Вся беда в том, что нельзя верхом. Знаете, в Гала нынче люди чуть свет косить поехали. Колхоз постарался. Двух поросят освежевали, баранчиков трех, а тут еще бычок ногу сломал, так и его ножом по горлу. Будут варить и завтрак, и обед, и ужин. Все, что надо, кажется, взяли. И котлы, и кружки, и миски, и ложки… Машины с людьми уехали, гляжу я — мешок возле склада лежит. А в мешке том соль! Забыли, значит, соль взять. А без соли, какая же еда…

— В войну и без соли ели, — не сдержался Трофим.

— Так то ж в войну! А теперь не посоли — и ложку в рот с едой никто не понесет… Так старались, заботились — и на тебе, из-за какой-то соли вся работа сорваться может. Так я и кинулся запрягать жеребчика. Только он не дался. Аккурат возле фермы Тарзан пасся, так я его поставил в оглобли, мешок с солью взвалил на повозку, пару бидончиков молока… Сам недоглядел, сам и исправить все хотел. Еду я мимо своей хаты, а тут жена выходит на улицу: «Хведарка, ты куда?» Рассказываю ей все, вот как вам. И только тогда мне в голову стукнуло: жена моя тяжелая, не сегодня завтра родить должна. Если я в Гала уеду, кто же отвезет ее в больницу? Слез я с повозки, кинулся к тому, к другому. И оказалось, некому ехать в Гала. Тот вместе со всеми косить уехал, того дома нет, тот еще мал и, где Гала, не знает. Вот я к вам и забежал. Выручили бы, дет, отвезли соль, а? А я уж, в случае чего…

Выглядел Хведарка, и правда, неважно, был смущен. Казалось, пройдет еще минута и он заплачет. Он часто-часто моргал длинными светлыми ресницами, кривил губы, на лбу обозначилась складочка-морщинка.

Если бы Хведарка просил Трофима съездить в Гала четыре-пять лет назад, тогда Трофим был еще крепким, когда не донимала его старческая немощь, он ни минуты не колебался бы, согласился бы сразу, тем более, что Хведарка никогда, ни в чем не отказывал ему, Трофиму, помогал в его одинокой жизни чем только мог, давал коня и дров привезти, и в больницу съездить, и огород вспахать. Но теперь…

— Куда уж мне, — криво усмехнулся Трофим и безнадежно махнул рукою. — Едва на завалинке вот, пригревшись на солнце, сижу…

— Так вам и не надо ничего делать. Коня я запряг, подгоню к вашим воротам, влезть на повозку подсоблю. Вожжи в руки подам… С дороги только не сворачивайте, конем управляйте…

Но и после этих слов неизвестно, согласился ли бы Трофим ехать в Гала. Слишком уж необычной была эта просьба бригадира, да и не привык он, Трофим, вот так, шурум-бурум, не обдумавши, не взвесив все как следует, что бы там ни было делать. Дорога же неблизкая — километров двадцать — двадцать пять. Колесо может сломаться, ось. Или конь распряжется, а сможет он, Трофим, поймать его, опять завести в оглобли, хомут как надо затянуть? И если бы люди поблизости были. А то ведь нигде ни хатки — чистое поле или глушь, лес. Ни позвать кого-нибудь, ни попросить… Да и… Да и сон какой-то чудной приснился ночью. Будто пришла в хату жена, Хадора, сложила руки на живот и сказала: «Ну, слава богу… Поезжай, поезжай…» И исчезла. Только что была и нет ее… Трофим все утро думал, что означает этот сон и слова, сказанные Хадорой. Три года прошло с тех пор, как она умерла, и ни разу не приснилась. А тут вдруг…

Тем временем, пока Хведарка говорил, а Трофим сидел, прикидывал в уме, как ему быть, ехать или не ехать в Гала, открылась калитка и во двор пулей влетел белоголовый, почти беззубый хлопчик, самый старший Хведаркин сын, Степка, и не останавливаясь, на бегу, закричал изо всех сил:

— Папка, кажала мамка, что бы ты домой шел. У нее живот жаболел, должно быть, брачика рожать будет…

— Только этого мне сегодня не хватало. Правильно говорится: где тонко, там рвется…

И Трофиму стало жалко Хведарку. Вспомнилось почему все, что слышал от людей, — как рожала Хведарку Поля — семимесячного, в пути, на подводе, когда дымилась, горела деревня, и гнали их немцы с автоматами в руках, окружив со всех сторон, словно преступников, как потом спасали ребенка, чтобы он не погиб… Хведарка родился не по-людски. Пусть хоть его дети родятся так, как полагается рождаться детям. И Трофим медленно, опираясь на руки — болело, ныло все тело, — поднялся с завалинки, сказал:

— Не расстраивайся так, Хведарка. Все как-нибудь обойдется. И жена родит, и соль в Гала отвезем. Скажи только, где подвода твоя стоит?

— Так вы поедете? — Хведарка, подняв с земли фуражку, снова надел ее на рыжую взлохмаченную голову. — Ну, и слава богу…

И улыбнулся, как ребенок, во весь рот.

— Я сейчас… Сейчас. Подвода возле моего двора стоит, я подгоню ее сюда, к вам…

— Не надо. Беги лучше машину ищи, да жену в больницу вези. А я… Как-нибудь доберусь до твоего двора. Вот только в хату зайду, хлеба на дорогу кусок отрежу, двери примкну…

Уже сидя на подводе и держа в руках вожжи, Тимофей посмотрел на солнце — оно высоко поднялось — подбиралось к полудню. И пожалел, что поддался на уговоры, согласился поехать в Гала. Хотя бы до сумерек туда добраться. Вернуться же сегодня назад, в деревню — нечего и думать. Придется ночевать на лугу. Сырость, болотный туман… и это с его здоровьем? И так вон всего гнет, ломает — не повернуться…

Но и отказываться, не ехать в Гала, тоже было неловко. Особенно, когда увидел, как со всех ног бежал, мчался напрямик по полю, путаясь в густых картофельных стеблях, к колхозному двору Хведарка, бежал, должно быть, искать машину, чтобы отвезти жену в больницу. «То будет, то будет, авось как-нибудь все обойдется…»

И Трофим дернул вожжи. Конь, послушный Тарзан, до этого спокойно дремавший, закрыв глаза, возле забора, в тени под дикой грушей, ветки которой протянулись даже на улицу, поднял голову, навострил уши. Почуяв властную силу вожжей, тронулся с места, вывез повозку на более твердую, укатанную дорогу и, когда колеса затарахтели, легко покатились, закивал головой в такт своему ходу, зашагал обычным шагом, как шагал всегда в упряжке, если поклажа была не очень тяжелой, — не сказать, чтоб слишком проворно, но и не медленно. Трофим же удобней уселся на мягкой прошлогодней соломе, вытянул перед собой ноги в валенках, начал исподволь поглядывать на хаты, заборы. Хотя и знал он деревню как свои пять пальцев, знал, где чья хата, кто в ней жил прежде и кто живет теперь, многое ему было непонятно и даже удивительно. Конечно, это хорошо, что люди теперь живут богаче, одеваются в будни так, как не одевались раньше и в праздник, ставят хаты сразу на пять, а то и на семь окон. Свету в хате много, просторно — хоть цепом молоти. И телевизор дома — хочешь, днем, хочешь, вечером кино гляди, и в клуб не надо ходить. А электричество провели — это же любота: включил лампочку, светло, как днем. Все хорошо, очень хорошо… Но почему все же по деревне кое-где в хатах забиты досками крест-накрест окна, как бывало во время войны, когда люди — упаси боже! — в изгнанье подались было. Тот перебрался в город, тот завербовался, тот еще куда-то уехал… Где это видно, чтобы люди своего двора чурались, земли своей, бросали родные места и уезжали неизвестно куда — на Сахалин, в Карелию, в Казахстан. Что их влечет туда?.. длинный рубль или наскучило, обрыдло сидеть на одном месте, хочется поездить, повидать свет?.. Но ведь человек рождается не только затем, чтобы глядеть на свет. Человек рождается затем, чтобы жить, трудиться. Где же еще, как не дома, в своей деревне, среди своих людей, и жить человеку… Тут все знают — и кто дед твой, отец, мать, кто нерадивый хозяин, лежебока, бездельник, кто к работе жадный, никогда чужого хлеба не ел; кто кровь за свою землю проливал, а кто продавал ее, эту землю, чужакам, врагам. Где же, как не тут, дома, и помогут тебе, если навалится какое горе, где же, как не тут, и накажут тебя справедливо, если ты это заслужил… Птица, зверь и то своего гнезда, своей берлоги держится… А то дом бросают, едут на край света… Зачем, почему?

Вспомнилось, как совсем, кажется, недавно, сразу после войны, собирались, съезжались кто откуда — из партизан, из эвакуации, из неметчины — в деревню люди. И все строились, каждый, как мог, — на лошади, на волах, а кое-кто и на себе тянул из лесу бревна, жерди, плахи. Деревня напоминала тогда развороченный муравейник…

Поставил тогда, вернувшись домой, себе хату и он, Трофим, поставил на той самой дедовской усадьбе, где стояла старая, сожженная в войну. Усадьбу его занял было, даже фундамент успел сложить, Нупрей Заступ. Но он, Трофим, добился своего, прогнал Нупрея, хотя тот и упирался, не хотел покидать облюбованного места…

Трофим не мог простить Нупрею того, что тот полез не на свое, а на чужое, на его, Трофимову, усадьбу. Польстился на сад, который он, Трофим, насадил перед самой войной и который поднялся, разросся за годы фашистской оккупации; или соблазнил его огород, земля, что родила хорошо и в сухое и в мокрое лето, давала добрый урожай, даже когда как следует и не унавозишь ее… А может, Нупрей думал, что его, Трофима, давно на свете нет, что не вернется он с войны?..

На долгие годы затаил и Нупрей на Трофима обиду. Когда встречались, отворачивались друг от друга, чтобы не здороваться. И даже, когда Нупрей умер, Трофим не пошел проводить его в последний путь.

Вспомнилось все это, и Трофим уже как бы со страхом, с какой-то непонятной, неосознанной боязнью подъезжал к Нупрееву двору. Слух прошел: этой весной в деревню наведалась Нупреева дочка Катя, что жила в городе, и будто она продала отцову хату какому-то неизвестному человеку, горожанину. Продала дешево, за несколько сот рублей, и тот человек будто бы думает забрать хату из деревни, перевезти ее в город… Но так ли все было, Трофим в этом не уверен. Мало ли что могут выдумать люди?.. поговорят, поговорят, а все остается по-прежнему. Разве же Кате не нужна отцова хата? Вот приехала летом в деревню с детьми, все лето прожила здесь. И сама раздобрела на деревенских харчах, и дети поправились. Мужу ее, хотя он и инженер, горожанин, тоже в деревне понравилось, он с мужчинами даже сено косить в Гала ездил… Так неужто у Кати головы нет на плечах, неужели и вправду продала наследство?..

То, что вскоре открылось Трофимовым глазам, до глубины души взволновало его. Хаты, которую так хотелось увидеть, на Нупреевой усадьбе не было. Стояла только, ободранная со всех сторон, теперь уже не белая, а какая-то пятнистая, серая, в потеках, печь; рядом с ней ярусами были сложены бревна, каждое бревно пронумеровано, словно кровью, красной краской. Громоздилась на грядах, где кустились, зеленели пышной сочной листвой кусты клубники, сломанная, почерневшая от времени дощатая крыша… Хату, наверное, только что кончили разбирать, потому что в саду, в тени под ветвистой яблоней, сидели незнакомые небритые люди — не цыгане ли? Перед ними на траве стояла бутылка водки, лежали на газете нарезанные хлеб, колбаса, блестела задранная вверх крышкой открытая банка консервов… И Трофиму вдруг подумалось: то, что с Нупреевой, будет и с его, Трофимовой, хатой, когда он оставит ее, переберется на кладбище. Конечно, будет… Ведь не вернется же Роман жить в отцову усадьбу. Что ему здесь, в деревне, делать?..

Чувство безвозвратной утраты, так внезапно возникшее в его душе, теперь полностью завладело Трофимом. Стало, как никогда еще прежде, жаль своей хаты, самого себя. Сколько сил положил, пока удалось привести в порядок сожженную в войну усадьбу? Минуты свободной не было, все старался, работал, хотел, чтобы сын ни в чем не нуждался, никакой обиды на отца не держал. Сажал крыжовник, смородину, малинник, ставил не только на свой век хату. А выходит — напрасно усердствовал, ничего этого сыну не надобно. Так же, как ничего Нупреева не надо его дочке Кате… Видишь, хату продала… А мы вот когда-то ссорились с Нупреем из-за усадьбы, столько лет не здоровались… Умер — не помирись…

Трофим опустил голову и больше не подымал ее, ни на что не смотрел, пока не выехал из деревни…

Сразу за деревней начинался и тянулся по обе стороны дороги на несколько километров сад. Густо зеленели раскидистые кусты смородины, крыжовника, рядами бежали вдаль яблони, груши, сливы. Сколько помнит себя Трофим, столько помнит и этот сад. Был он панским, потом, после революции, отошел под коммуну; с того времени, как организовался колхоз, этот сад стал колхозным. Менялись хозяева сада, старели, высыхали то одно, то другое дерево, на их место подсаживали новые, молодые — сад оставался садом. Весной он белел, весь в цвету, и в воздухе так густо пахло медом, что пчелы, наверно, со всей округи слетались сюда; со второй половины июня ветки деревьев и кустов просто ломились от ягод и фруктов. Чуть только успевали обобрать смородину, как созревали вишни, наливались соком, желтели груши, крутобокие яблоки, сливы… Подводы, машины, нагруженные ящиками, корзинами спелых плодов, следовали через деревню в местечко, где был консервный завод — там варили компоты, джемы, повидло, закатывали в банки и развозили по городам. Роман как-то рассказывал, что банки с компотом и джемом с их местечкового завода видел даже где-то на Севере — не то в Мурманске, не то в Архангельске. Редко кто проезжал мимо сада, не останавливал коня, не бежал сюда. Чтобы полакомиться ягодами, набить оскомину яблоками, сливами. Куда бы ни ехал, останавливал тут коня и Трофим. Особенно, когда был мальчишкой, когда силу и ловкость чувствовал во всем теле. Бежал, даже ветер свистел в ушах, к ближайшему от дороги дереву или кусту, рвал яблоки, груши, жадно обрывал смородину, вишни, виноград… Ягод и фруктов хватало в своем саду, а все равно почему-то тянуло забраться в сад, что был за деревней, будто тут все росло не такое, как дома, а более вкусное, более сладкое. А теперь вот ехал Трофим мимо сада, поглядывал на груши, яблони, стволы которых были ровненько побелены, видел, что кусты смородины уже покраснели от ягод, и не остановил коня, никуда не побежал… Что делают годы с человеком, с его желаниями! Было время, когда Трофим ничего так не желал, как иметь сына… Голубить его, носить на руках, учить ходить, говорить, выполнять работу… Родился сын, так Трофим бегом бежал по деревне к больнице, даже переодеться забыл — как был на мельнице в драных запыленных мукой ватных штанах и ватнике, так и побежал. И когда его остановил кто-то и спросил, что случилось, крикнул, захлебываясь от радости: «Я не один теперь, понимаешь, я не один, нас двое сын и я…» Потом, уже в войну, ничего так не желал Трофим, как скорее бы она кончилась, вернуться домой, обнять живых — сына, жену… А вернулся домой — новые заботы: отстроиться бы, купить коровенку, привести в порядок запущенную в войну усадьбу… Потом были другие желания, а самое главное — выучить, вывести в люди сына, чтобы стал он человеком. И вот почти все его желания как будто исполнились: и война окончилась, и наладил хозяйство, и вывел в люди сына — он живет теперь в городе, работает в газете, книги пишет… А покоя на душе у Трофима все равно нет, чего-то еще словно бы недоставало… Чего, он и сам не знал… Чаще и чаще одолевало раздумье: а правильно он сделал, что выучил сына, оторвал его от земли, от себя? Может лучше было бы, если б сын не так много учился, жил вместе с отцом, с матерью в деревне — пахал, сеял, косил, молотил, возил навоз в поле, ездил в лес за дровами. И здоровее был бы, не сушил бы над книгами день и ночь голову, был бы все время на природе. И самому сыну было бы куда лучше, и ему, Трофиму, легче жилось бы. Не так, может, мучило бы одиночество… Когда была жива Хадора, так и без сына как-то терпелось. А отвез ее на кладбище, печально, неуютно стало в хате. Ни поговорить не с кем, ни посоветоваться, ни обед сварить, ни убрать. Роман, правда, в каждом письме упрашивает, чтобы отец один не страдал, переезжал в город к нему — квартира, слава богу, есть, и поесть что найдется, ухожен будет. И доктор, если вдруг потребуется, — позвонил по телефону, и через несколько минут уже возле тебя… Да где это видано — разве Трофим бросит свою хату, двор, деревню, уедет в город к сыну? Что он там будет делать, в том городе?.. Есть да спать! Тут, дома, хоть сосед или соседка забежит — все же свои люди. И новости расскажут, и про здоровье спросят. А выйдешь во двор — на небо посмотришь, на тучки, что бегут и бегут, на деревья, что посажены, ухожены своими руками. И ласточку, и скворца услышишь, как они поют, услышишь, как весенний ручей журчит, и как воем, метет за окном завируха-метелица… А ночью — сколько звезд высыпает на небе ночью! К окну подойдешь — глаз оторвать невозможно, все глядишь и глядишь. Или печку-голландку затопишь — вечер возле огня просидишь и не заметишь, как время пройдет… Этого нет в городе. Там все готовое. Вода в доме и теплая, и холодная. Только поверни кран, и полилась. Голландку, печь топить не надо — отопление паровое. Ни за дровами во двор не выходи, ни до ветру. Все в доме. Можешь неделю, месяц сидеть — и во дворе не побываешь. А хоть и выйдешь — куда идти? Люди все незнакомые, никто тебя не знает, и ты никого не знаешь. И всюду машины, машины… Гудят и гудят, будто наваждение какое. Никуда от них не убежишь… Да и так — дом на доме, теснота. А где посвободней, не протолкнуться из-за людей. Все куда-то торопятся, спешат. Суета, гам!.. Только дня четыре и выдержал в городе Трофим, когда поехал было к сыну в гости. Нет, нет, город не для него, не для Трофима. Он в деревне родился, тут бы и умереть… А вот что до сына, так напрасно он его от себя отпустил, напрасно, не надо было этого делать… И Хадора, когда еще жива была, не однажды говорила: «Роман в городе привык. Там и работа у него, и жена, и друзья. В деревню его уже не вернешь. А вот если бы внучка Артурика переманить к себе, ко всему деревенскому его приучить, это бы к старости нам радость была. Пускай бы и жил тут при нас, с дедом и бабой…»

Но переманить Артурика в деревню было не так легко, как вначале казалось. То он еще очень мал был, и мать с отцом не хотели его от себя отпускать, то вдруг начал болеть. Ездили с ним на море, посылали в пионерские лагеря. Совсем избаловали дитя. Привезли в деревню, так и еда, которую готовила, стараясь изо всех сил, Хадора, была невкусной, и вода из колодца чем-то пахла, и в деревне не продавалось мороженое, до которого Артурик был большой охотник, и деревенские мальчишки не умели играть в те игры, в какие умел играть он… Единственное, чем Артурик на некоторое время увлекался, так это речкой — ходил вместе с дедом удить рыбу. Но и это увлечение скоро прошло. Вышел Артурик как-то утром во двор, нацепил на крючок червяка и, примериваясь, как он будет на речке рыбу ловить, закинул леску в картофельные кусты. Хадора тем временем свежего масла сбила, намазала маслом кусок хлеба и позвала Артурика, чтоб он перекусил немного. Пока тот ходил в хату за хлебом, курица забрела под картофельный куст, нашла червячка и проглотила его вместе с крючком. Артурик не знал того. Выбежал из хаты, потянул к себе удилище…

Пришлось курицу прирезать. А такая хорошая была курица, чуть не каждый день неслась…

А то приловчился хлопец ловить бабочек, жучков, кузнечиков. Поймает — и булавкой к бумаге приколет. Бабочка машет крылышками, улететь, бедняга хочет, да нельзя, булавка ее держит. Увидела то Хадора, раскричалась.

— Что это ты делаешь, босяк?

А Артурик хоть бы что.

— Гербарий.

— Какой гербарий? Кто это тебя научил так мучить живое? Разве ж можно это делать? Грех же…

— Никакого, бабуля, греха нет. И никакого бога тоже нет. А собирать гербарий нас научила учительница. В школе полный шкаф таких бабочек, жучков, мушек…

— Так им же больно! А если бы тебя, не дай бог, кто так же вот вилами к земле припер, а?..

— Я человек, меня нельзя так.

— А бабочек нешто можно, нешто они не такие же, как мы, живые?

На том разговор Хадоры с Артуриком и закончился. А его, Трофима, он, этот разговор, поразил. Что только делает Роман, почему не смотрит за сыном? Вырастет хлопец, а жалости у него ни к чему не будет. Сначала бабочек, жучков, мушек вот так будет мучить, потом котов, собак. А потом… На человека набросится… И скажи что — не доходит, не берут слова за душу. И ничем, ничем не удивишь мальчишку. Сказал как-то про реку, что по ней когда-то пароходы ходили, такой глубокой она была. «Море глубже. Там и дна не достанешь. Вот когда мы ездили летом с отцом…» Похвалился внуку, что прежде в их лесу водились медведи, и он, Трофим, своими глазами видел их живых. А тот: «Что, дед, медведь, я в зоопарке львов видел…» Повели с Хадорой в лес мальчишку. Птицы поют, заливаются, комары, мошки, как перед дождем мак толкут. Ягода на каждом шагу. Так хоть бы нагнулся. «В городе, дед, на базаре ягод, сколько хочешь. Насмотрелся я, как с мамою однажды ходили». — «А ты не смотри, ты нагнись, сорви, да — в рот». — «Они не мытые…» Вишь ты, «не мытые». А то, что дождик их чистенький, как слеза, вымыл, так это ничего… На базаре насмотрелся… Разве такой оценит, сколько стоит стакан ягод, сколько раз надо нагнуться, чтобы наполнить ими этот стакан. Ему купи ягоды, помой и на блюдечке на стол подай — только тогда он станет есть. Да еще сахаром посыпь, чтобы слаще были… Тьфу ты! Откуда такое барство. И мать у него, казалось бы, обычная сельская девушка, лет до восемнадцати, должно быть, росла в деревне, где-то под Славгородом… И отец, Роман, горя хлебнул. Хадора ведь рассказывала, как она ехала с детьми — Романом и Маруськой (умерла та, бедная, на чужбине) — в неметчину, как жила там… Хлебу черному, бедные, рады были, картошке вареной… А когда с чужбины вернулись, в землянке, пока хату поставили, жили — разве легко было!.. На трудодень в колхозе тогда что давали? Не то что теперь — и деньги, и зерно, и картофель, и сено… А тогда… Жили с соток, тем, что на огороде росло. Ни поесть как следует, ни надеть. Неужто Роман забыл, как жил сам, почему не приучает сына к трудностям, растит его белоручкой, лентяем? Сказал об этом Роману, так тот обиделся. «Что ты хочешь, чтобы и мой сын мучился, то же пережил, что и я? Я хорошего мало видел, так пусть хоть Артурик поживет…» — «Артурик поживет!..» Да Артурика человеком растить надо. Чтобы знал он, что такое горе, голод, война, несправедливость, чтобы сочувствие имел к людской беде… А пожить успеет еще… Тут и говорить нечего, это каждый понимает…… А то избаловали ребенка, смотреть на него тошно. Тьфу! Пишут теперь — учиться не хочет, отца, мать не слушает. Так это еще маленький, сопляк. А что будет, как подрастет, силу в себе почувствует?..

Конь шел ровным, но спорым шагом, никуда не сворачивал с дороги, будто знал, куда ему надо доставить поклажу. Только изредка, когда очень уж одолевали слепни и оводы, встряхивал головой, злобно фыркал. Скрипели сырцовые гужи. Шурша, пересыпался под колесами сухой песок. И жгло, беспощадно палило полуденной летнее солнце.

Трофим откинул голову назад. На мешок с солью. И только тогда заметил, что сад кончился, началось поле. Клин высокой густой ржи подступал к самой дороге. Высунув руку, Трофим несколько минут гладил колосья — они бежали и бежали навстречу, ласковые, шелковистые, послушно сгибались, склоняли голову… И Трофиму вдруг вспомнилось, как некогда, давным-давно, когда был еще мальчишкой, ехал он со своим отцом, впервые ехал по этой дороге. Только тогда не рожь росла здесь, а лес. Старый вековой полесский дубняк. И не лето стояло, а была зима. Всюду лежал белый-белый снег. Поскрипывал под полозьями, комками летел из-под лошадиных копыт, иной раз попадая прямо в лицо. Белыми от снега были деревья, кусты, белой была дорога, белыми от инея, словно их кто побелил, были и кони. В лесу — об этом неоднократно говорил отец — кишело разное зверье: кабаны, медведи, волки… И он, Трофимка, тогда совсем еще малыш, лежал в сене, жался поближе к отцову кожуху, поглядывал на деревья, кусты, и ему казалось, что вот-вот выскочит на дорогу дикий кабан, а то и медведь… «Что мы с отцом делать будем, как защитимся?..»

Давно уже нет леса возле их Боровки. Вырубили, спилили… Когда провели в здешних местах железную дорогу, так и поехал лес по рельсам неизвестно куда. Вначале пан продавал его целыми гектарами, потом, после революции, отгоняли лес от деревни сами люди. Людям нужно было поле. И они вырубали кустарник, корчевали пни, жгли валежник. Где было болотисто, сыро — копали канавы, оплетали их лозой, чтобы не заплывали. Лес покорно отступал. Увеличивалось и увеличивалось поле вокруг деревни. Потом построили в местечке лесопилку, завод, промкомбинат. Лесу каждый год требовалось много. Теперь его валили не только рабочие, но и колхозники — каждую зиму колхоз получал разнарядку, сколько кубометров древесины он должен заготовить государству. Лес еще дальше отступил от деревни.

Чего уж говорить про военные годы. Людей тогда не жалели, а лес и подавно…

Война выжгла деревни, разрушила города. И снова для всего нужен был лес — восстанавливать шахты, строить дома, устанавливать телеграфные столбы, класть шпалы под железнодорожные рельсы. Чугреи, «студебеккеры», а потом и МАЗы тянули, волокли день и ночь бревна на станцию. Деревья пилили уже не обычными пилами, а электрическими…

Боровка незаметно из лесной деревни превратилась в полевую…

Чтобы привезти воз дров, теперь надо трястись на повозке верст пятнадцать. Скажи, что когда-то лес был совсем рядом, возле самой деревни, — не поверят. Нет уже и прежних бродов, нет озер, болот и моховин, что встречались почти на каждом километре. Ширь, простор — глазом не охватишь! Зимой, бывает, поднимется ветер, крутит, несет снег, и задержаться ему, бедному, негде. А летом подует вдруг суховей — хлеба через день-два сразу побелеют, бери и жни. А в колосе не зерна — заморыши…

Лес рубят и теперь, осушают болота. Говорят, узкоколейку проложили и по ней трелюют бревна, вагонетками возят торф. Людям нужно и топливо, и доски, и столбы, и стропила…

Осушили и Гала. Там, где когда-то страшно было ступить ногой, потому что можно было провалиться в трясину по самую шею, теперь ходят тракторы, машины… Просо растет как камыш, свекла — по несколько килограммов каждая, картошка — по кулаку. И трава-сеянка, говорят, в этом году выросла — косилка не берет! Потому и поехали косить косами вручную. Колхозу будет чем оплатить трудодень. Если только не сгорит все, как сгорело в прошлом году в Засемашках. Бросил кто-то спичку в сухой торф — и пошло гореть осушенное болото. Ничем нельзя было его погасить. Все лето горело, осень и даже снег выпадал, а оно все полыхало. В деревне от дыму было не продохнуть, в горле першило, выедало глаза… Ямы такие выгорели, что теперь не влезть в них — поле превратилось в озеро. Приезжал тогда из города Роман, писал обо всем этом в газету. Предостерегал, мол, не надо спешить осушать болота, надо семь раз отмерить, а раз отрезать. И о лесах он тоже писал — слишком уж быстро оголяется земля, мало заботимся мы о том, что останется после нас нашим потомкам… Может, и послушает кто-нибудь его, может, одумается, схватится за голову. Только бы не было поздно.

Ступал, перебирал ногами Тарзан, бежали, крутились колеса, катилась, плыла меж хлебов по дороге повозка, и также бежали, плыли мысли в Трофимовой голове.

Трофим думал.

Как все быстро идет, летит время! Лето сменяется осенью, осень — зимой, зима — весной, весна — опять летом! Сколько раз видели все это глаза. Посчитаешь — кажется, и много. А подумаешь, вспомнишь — мало, очень даже мало, потому что прошли, пронеслись годы как один день; когда — и не заметил. Короток человеческий век. Одногодки его давно лежат в могилах, мог и он, Трофим, — и не раз! — оказаться на том свете, особенно в войну, когда смерть ходила по пятам. Жизнь прожита, умирать надо. А не нарадовался, не натешился как будто ничем. Ни солнцем, ни небом, ни женой, ни детьми, ни людьми… В девять лет схоронил отца. Ездил, бедняга, за сеном и ввалился в болото. А была филипповка[1], стояли сильные морозы. Вернулся домой — рубашку нельзя было содрать, затвердела, примерзла к телу… Царя прогнали, передали землю людям… Колхоз принялись организовывать. Опять заботы, беспокойство — как жить будем в том колхозе, если все — и поле, и кони, и коровы — не твое, а общее… Потом… Потом началась война… Всем хватило горя, всем досталось. И тем, кто в деревне своей был, и тем, кто на фронт ушел. Ему, Трофиму, колхоз поручил угнать в тыл колхозных коров, спасти стадо. Больше двух месяцев день и ночь шел он с кнутом за коровами. Бывало, только глаза закроет, уснет — видит эту дорогу: коровы разбрелись по полю, идут, идут с узлами женщины, идут дети, идут запыленные, небритые, почерневшие солдаты… Едут повозки, машины… и все на восток, все отступают… У детей кровоточат сбитые о камни ноги, у коров потрескались копыта. А остановиться, отдохнуть нельзя: следом движется страшное — немцы… Через каждые три-четыре часа бомбежка. Налетают стаями самолеты, сбрасывают бомбы, поливают дорогу из пулеметов… Вначале это пугало чуть только в небе раздавался гул, все разбегались кто куда… Потом и на это перестали обращать внимание, привыкли, будто так и надо…

Под Вязьмой перехватили немцы. Удручен был — как возвращаться назад, домой, если колхозное стадо не уберег. Хоть и нагляделся за дорогу на разное — и на смерть, и на разруху, и на неразбериху, а все же не по себе было, когда думал, что придется перед правлением ответ держать. Коровы же были не чужие — свои…

Без коров, без справки, что стадо попало туда, куда следует, и домой, в свою деревню, возвращаться не хотелось. Попробовал перейти линию фронта. Да радость встречи со своими была короткой: через каких-то два дня попал к немцам в руки, в плен…

Снова пришлось мерить своими ногами ту же дорогу, теперь уже не с запада на восток, а с востока на запад, под конвоем… Где только ни побывал за войну! И в лагере за колючей проволокой на Украине, и в шахтах в Польше, и у панов в неметчине. Вспомнишь иной раз, что пережить пришлось, не по себе делается… Особенно, всегда вспоминается одиночка.

…В одиночку Трофим попал в последний год войны в Германии. Их, пленных, повели в поле грузить на вагонетки сахарную свеклу. Моросил мелкий осенний дождь, даль была затянута мглой, дул пронзительный холодный ветер. Часовой, старый беззубый немец, постояв немного на ветру, и ушел к скирде на гороховое поле, которое было здесь же, неподалеку. Сел там в затишье, поставил меж колен винтовку и, согревшись, видимо задремал. Пленные только того и ждали. Бросились врассыпную, кто куда…

…Его, Трофима, поймали на третий день, когда он пытался переплыть реку. Допрос тянулся долго. Все осложнялось тем, что его приняли совсем за другого человека, который перед этим убежал из тюрьмы. От него требовали признания, с кем, через кого он имел связь с Москвой. Трофим ничего не знал, а потому или молчал, или твердил, что он пленный, убежал из лагеря. Его били, ставили по шею в воду, загоняли в пальцы иголки… Не добившись нужного признания, измученного пытками, чуть живого бросили в одиночку…

Одиночка была тесная, мрачная, с небольшим оконцем-щелью под самым потолком. Дотянуться до окошка, посмотреть в него было невозможно, — оно было слишком высоко. Три раза в день дверь одиночки приоткрывалась. Чья-то рука ставила прямо на пол еду. Утром — кружку горького желудевого кофе, в обед — алюминиевую миску баланды, вечером — кружку чая. К приварку каждый раз тонюсенький, как листок бумаги, кусочек хлеба… И хоть бы какие-нибудь живые звуки, крик, шум… Нет. День и ночь тишина. Ниоткуда ни звука, ни шороха. Словно в могиле. Вначале он считал дни, ночи. Потом и это перестал делать — сбился со счета. Он не брился, не умывался… даже почти не вставал — лежал и лежал неподвижно на полу. Перебирал в памяти все, кто когда-либо случилось с ним — в детстве, в юности… Потом приходило забытье, сон.

Ноги и руки его опухли, перестали слушаться. Он уже через силу доползал до дверей, чтобы взять кусочек хлеба или кружку чаю.

И тогда он понял — жить ему на этом свете осталось мало, он умирает… И удивительно: это его никак не встревожило. Он смирился со своей смертью, не сопротивлялся ей и только ждал, когда она, наконец, придет за ним… Он уже так обессилел, что не мог дотянуться рукой до кружки, чтобы напиться…

И тогда произошло чудо — в одиночку откуда-то залетела муха. Обычная муха, каких так много бывает летом в каждой деревенской хате. Муха билась о стекло, хотела вырваться на волю. Посидит, посидит, отдохнет и опять жужжит, опять бьется о стекло. И Трофим вдруг подумал: «Муха не хочет умирать. А я…» И он, напрягаясь из последних сил, пополз к оконцу…

Хотел встать на ноги — и не смог.

Сквозь щель-оконце в камеру проник луч света, осветил кусочек стены. И тогда Трофим подумал, как все же хорошо жить — ходить по земле, ощущать на себе солнечное тепло, говорить, смеяться…

Через неделю он уже ходил по камере… А еще через какое-то время его опять перевели в лагерь.

Кончилась война, вернулся домой. Ни хаты, ни людей.

Бэбиха, Нупреева жена, что поселилась на Трофимовой усадьбе, рассказала, где люди. Сама она с детьми как-то ухитрилась убежать из окруженной немцами деревни и осталась жить на пепелище. Схоронила трех детей. И сама опухла, еле двигалась. Когда почувствовала, что вот-вот умрет, попрощалась со своей Катей, взяла лопату и пошла на кладбище — могилу себе копать. Одна оставаться в погребе не захотела и Катя — пошла вслед за матерью, на кладбище. Вдвоем они кое-как выкопали могилу, но вылезти из нее у Бэбихи уже не было сил. Пожалуй, и скончалась бы там, если бы Катя не увидела солдат с красными звездами на пилотках, то были советские разведчики. Солдаты вытянули из могилы Бэбиху, спасли…

Так и осталась на кладбище могила Бэбихи не засыпанной. Позже, кто бы ни возвращался в деревню, все ходили смотреть ту могилу. Ходил и он, Трофим…

Где-то под осень приехала из Германии жена, Хадора. И Трофим не узнал ее. Когда расставались, совсем, кажется, молодой была. Встретил же он незнакомую, седую, совсем измученную женщину. А дочка, Маруська, не вернулась с ней — умерла в Германии. Единственная радость была — сын, Роман. Он подрос, отцу по плечи стал. И худой, как палка. Глядя на сына, на жену, Трофим подумал тогда: «И я, наверно, постарел… Неудивительно, такое пережить…»

Конь зафыркал, затряс головой, пошел проворней. Веселей завертелись колеса, громче затарахтела повозка. Дохнуло прохладой.

Трофим оперся на руки, поднял голову — подвода въезжала в лес. Лес не лес а так себе, лесок. Замелькали тонкие стволы березок, дубков. Темной, колючей стеной плыл навстречу, надвигался сосняк. «Гляди ты, как вырос! — не поверил своим глазам», — удивился Трофим, вспомнив, как сразу после войны ходил всей семьей — с Хадорой, Романом — в лес зарабатывать деньги, садил этот самый сосняк. Сам он, Трофим, ходил по свежим бороздам и тяжелым мечом рассекал землю, делал лунки. В эти лунки Роман, нагибаясь, клал по одной маленькие кволенькие сосенки, которые привозили из питомника, а Хадора прямо руками огребала землю, засыпала еж корни саженцев. И, любуясь сосняком, тем, как он вымахал вверх, Трофим думал, что недаром прожита жизнь. В деревне стоит срубленная его руками хата, растет насаженный им сад… В городе живет сын, его сын Роман, и внук Артурик. Поднимается вверх, тянется к солнцу и этот, посаженный также его, Трофимовыми, руками сосняк… А сколько походил он за плугом, перепахал земли! Сколько он обмолотил хлеба, заготовил стогов сена, сколько попас коров… Конечно, он мог бы сделать и больше, если бы не было войны, если бы не разные неприятности, трудности…

Сосняк постепенно перешел в чернолесье. Высокий — в рост человека — папоротник и длинная трава-пожарец зазеленели возле кустов орешника и под стволами деревьев: ясеней, кленов, дубняка. И Трофим вспомнил, что с весны в этом году очень дождило, по неделе, а то и по две не показывалось в небе солнце, было тепло, парило, и всюду, даже вот здесь, в тени деревьев, выросло много травы. Молодой, высокой, сочной. Вот если бы скосить ее да в хорошую погоду высушить, сгрести, застоговать… Сено бы какое было, не сено — чай! Никаких забот с коровами не знали бы зимой. Было бы и молоко, и мясо. И люди хорошо сделали, что решили гуртом скосить Гала, поехали на луг все, кто только может держать косу. И что еду всем будут варить в одном котле — тоже хорошо. Не станет же каждый варить себе отдельно, в своем котелке, как было прежде, до колхозов… Отошло то время, кануло в вечность. Соли вот только не захватили… А без соли, и правда, какая же еда…

В голове у Трофима вроде бы помутилось, перед глазами поплыл туман. Зеленый туман. Трофим опять опустил голову на мешок с солью, посмотрел на небо. Но и небо было не голубое, не синее, а зеленое. «Почему бы это?» — подумал он.

И в следующую минуту догадался, обрадовался.

«Чудак. Да потому зеленое, что я еду по лесу. Как ездил, бывало, когда был сильным, молодым…»

Солнце просвечивало сквозь кружево листьев на деревьях, лучи его падали на глаза. И Трофим сомкнул веки. И… увидел себя дома, в своем дворе, на завалинке. Во двор вошел Хведарка.

— Дядька Трофим, а дядька Трофим! — закричал Хведарка. — Вы ведь знаете, как я родился на этот свет. Так неужто и дитя мое должно так же рождаться? Съездите за меня в Гала, а?

— Так я же еду.

— Если бы вы, дядька, в Гала ехали, а то ведь домой.

— Как домой? Я тебе дам, сорванец, домой…

И Трофим усмехнулся.

— Ты не смейся, ты и правда домой едешь. Нажился один, хватит, — услышал вдруг Трофим голос (боже мой, опять!)… своей Хадоры.

— Откуда ты взялась? — спросил он и хотел поднять голову, посмотреть на жену. Но голова была непривычно тяжелой, не поднять.

— Не беспокойся. Ни о чем не беспокойся, — сказала Хадора.

— Как не беспокоиться? Жить и не беспокоиться?

— Ты все сделал, что надо было сделать…

И правда ведь, о чем ему тревожиться, чего он еще не сделал?

— А соль? — вдруг вспомнил он. — Хведарка же просил меня отвезти косцам соль. Все в Гала захватили с собой, а соль забыли. Без соли какая же еда?

— Соль Тарзан и без тебя отвезет. Он старый, знает дорогу… не беспокойся.

И Трофим, наконец, увидел Хадору. На ней была черная фабричная юбка, белая, вышитая васильками, кофта, на голове повязан платочек. И была Хадора молодая, красивая, такая, какой была прежде, до замужества. Она протянула к нему руки, сказала:

— Трофимка, хватит нам жить друг без друга. И я соскучилась по тебе, и ты, вижу, по мне скучаешь… приезжай, приезжай ко мне. И ни о чем не думай, не заботься… Тарзан сам отвезет в Гала соль. И у Хведарки хорошо все обойдется — жена родит сына. В больнице, как и полагается в теперешнее время. И сына того назовут в память тебя Трофимом…

— Откуда ты все это знаешь?

— Я все, все знаю.

И Хадора усмехнулась. Усмехнулась по-девичьи смущенно, так же, как усмехалась всегда, когда была в чем-то виновата перед Трофимом или когда просила у него что-нибудь.

За эту усмешку Трофим готов был сделать для нее что угодно, пойти хоть на край света.

Забыв о своей болезни, о боли в суставах, Трофим подался всем телом навстречу Хадоре. На минуту показалось — земля холодная. Перед глазами мелькнули белые-белые деревья, белая дорога и белые-белые кони… И на них, на этих конях, на санях, едет он, Трофим. Едет не за дровами, нет, едет за ней, за Хадорой. Едет, как ехал когда-то на свадьбу туда, где жила Хадора, — в Засемашки, белую-белую, как снег, зиму.

Тряслась, подскакивая на выбоинах, на коренистой дороге подвода, ехала все дальше и дальше в лес. И на ней, на этой подводе, уже не было Трофима. Была солома, был мешок с солью, были бидоны с молоком. А Трофима не было.