Домашний кинотеатр показывал мультик. Не умильную историю из бытия кошечек/слонят/львят/утят. Персонажами здесь являлись мужчина и женщина — в костюмах библейской парочки, а их история произрастала из животной похоти.

Женщина широко раздвинула бёдра, подставив партнеру Глубокую Сладострастную Щель.

— Ах! — тоненько постанывала Катя.

Мужчина яростно вдвигал в партнершу Двадцать Сантиметров до упора.

— Рррр! — с тембральной хрипотцой повизгивала Катя.

Она сидела на паркетном коврике и — с помощью звуковой программы «AA» — рожала голоса для неодушевленных героев «Рисованной Порнографии». Дело случилось в «Гостиной комнате с микрофоном».

Вчера встретил Феликса Петрова на Тверской и просто остолбенел от удивления. Вот он идет мимо «Палас-отеля», пышные усы раздувает, соболья шуба широко распахнута, сапожки из крокодильей кожи по мостовой щелкают, а за ним бегут красавицы, одна другой лучше, в котиковых шапочках, горностаевых воротничках.

— Здравствуй, Феликс Петров, — обращаюсь я к приятелю, имитируя спокойствие. — Я, смотрю, ты на коне?!

Феликс Петров делает мне под козырек надушенной белой рукой и говорит:

— Поздравь меня, сегодня стал президентом североатлантической корпорации помощи русским тюленям.

— Во как, — поражаюсь я.

Да, и как тут не поражаться.

Еще буквально неделю назад я встречал Феликса Петрова здесь же, на Тверской, и был он одет в драный бушлат, армейские сапоги, а за спиной горбился рыжий рюкзак.

— Феликс Петров, ты ли? — спрашивал я его.

— Я, — горестно отвечал он.

— Ты, я смотрю, не на коне? — продолжал я наш разговор.

— Какой там конь?! — горестно отвечал Феликс. — Маковой росинки уже два дня во рту не было. Вот решил сегодня газеты продавать. «Молнию»! Надо нам этих банкиров на фонарях вешать, паразитов! Заедают чужой век, сукины дети! Все у них — и деньги, и женщины. А я к женщине уже пару лет не прикасался.

— Во как! — изумленно восклицал я. — Уже пару лет!

И вот теперь тот же Феликс Петров, окруженный веселой стайкой женщин, в шубе a la Шаляпин.

— А ничего особенного, — словно прочитав мои мысли, сказал Феликс Петров.

— Да, как же, ничего особенного? Да это просто мистика какая-то!

— Может, и мистика! — хитро прищуривался Феликс Петров. — Ты приходи ко мне в гости, я живу теперь на Лубянке, в новострое. Знаешь?

— Как же не знать! — отвечал я. — Самый богатый дом.

— Вот-вот, значит, туда и подходи.

Прихожу я на другой день к Феликсу Петрову на Лубянку и чувствую себя просто каким-то Ротшильдом. Швейцар в красном камзоле с золотым позументом с меня китайский пуховичок снимает, девушка длинноногая мне волосы каким-то елеем смазывает и зачесывает набок, пара здоровенных телохранителей вежливо меня кулаками в спину подталкивают.

— А, вот и ты! — широко распахнув руки, поднялся с оттоманки Феликс Петров. — Бери гаванскую сигару! Наливай коньячок!

Закуриваю я сигару, наливаю армянский коньячок, а сердце просто отбойным молотком бьет в предчувствии жуткой тайны.

— Ну-ну, — подметил мое волнение Феликс Петров. — Тебе, я вижу, не терпится узнать причину моего фантастического финансового взлета.

— Не терпится, — не стал спорить я.

Феликс поднялся и указал на маленькую темную дверь, в углу комнаты.

— Пойдем, — пригласил меня.

Дверь скрипнула и пропустила нас в мрачное помещение, вроде чулана. Хозяин зажег керосиновую лампу. Она осветила ржавый велосипед на стене, детские санки с одним полозом, какой-то мешок с тряпьем.

В центре же чулана на стуле сидел крохотный человечек. Когда я подошел к нему поближе, то увидел, что он крепко-накрепко привязан веревкой к стулу. Затворник дремал, опустив остренький подбородок на цыплячью грудь.

— Спит, паразит, — усмехнулся Феликс Петров.

Человечек проснулся и, заморгав голубыми глазками, прошептал:

— Пить!

— Ишь, пить ему подавай! — гневно удивился Феликс Петров. — Во каков!

— Кто же это такой? И зачем ты его здесь держишь? — спросил я.

— Раньше, — пояснил Феликс Петров, — вся моя жизнь зависела от него. Надеть нечего, жрать нечего — самое большое, что я могу, так это крикнуть ему в сердцах, мол, нет тебя, нет!.. А он мне всегда так ехидненько: «Как же нет? Вот он я, за твоей спиной!»

— Пить! — опять прошептал человечек.

Феликс Петров налил в алюминиевую кружку из трехлитровой банки воду и хотел, было, влить ее человечку в рот.

— Я сам, — жалостливо попросил узник.

— Ну, хорошо, — улыбнулся Феликс Петров, — только не вздумай сбежать.

Феликс Петров развязал веревку. Человечек выпростал из-за спины два розовых крыла, взял ими алюминиевую кружку.

— Да быть этого не может! — воскликнул я.

— Почему же не может! — захохотал Феликс Петров, и гулкое эхо отозвалось в мрачном чулане. — Мой ангел-хранитель, собственной персоной. Только если раньше я полностью от него зависел, то теперь он от меня.

Ангел попил, вытер губы крылом и попросил:

— Есть!

— Ишь, жрать захотел, курва! — восторженно удивился Феликс Петров. И улыбнулся: — Хорошо, получишь свой пай, ты только, знаешь что, сегодня Мадонну пришли, актрису и певичку, из Америки. Я хочу от нее детей иметь, наследников.

— Ладно, — прошептал ангел.

— А пока жди, — сказал Феликс Петров и крепко прикрутил ангела-хранителя к стулу. — Приедет певичка, тогда и пожрешь.

Ангел закрыл веки и опустил маленькую детскую голову на грудь.

— Пошли, — позвал меня Феликс Петров. — Нечего на него глазеть, еще возгордится от лишнего внимания.

Когда два телохранителя вежливо подталкивали меня кулаками в спину к выходу, а лакей в красном камзоле с золотым позументом держал наготове мой китайский пуховичок, я сказал Феликсу Петрову:

— Может, отпустишь ангела?

— Да?! — засмеялся хозяин. — Чтобы опять газетенкой «Молния» торговать? Гляжу, ты шутник, братец!

Я покинул чертоги Феликса Петрова в смущении.

Вдруг сквозь пуховик что-то горячей влагой окатило меня.

Я оглянулся и впервые увидел на плече своего ангела-хранителя.

Он плакал, как ребенок.

«Развязать шнурки ботинок! Скрутить ангела!» — пронеслось в мозгу.

Но я отогнал постыдную мысль:

«Лучше буду находить пропитание продажей газетенки «Молния»!

— Спасибо! — услышал за спиной.

Я посмотрел на ангела, он вытирал заплаканное детское лицо розовым крылом.

— Не за что, — буркнул я и, широко размахивая руками, зашагал к Новым Черемушкам.

Пришли они к Ване на день рождения, Иконку Николая угодника последнюю со стены ему в подарок сняли, и вот, значит, за пиршественным столом сидят, на именитых гостей смотрят.

А тут и впрямь было на кого поглядеть!

И Алла Пугачева, и Михаил Жванецкий, и бывший пресс-секретарь Президента РФ, а ныне знаменитый транссексуал, выступающий со страусовыми перьями в тайваньском стрип-шоу, и бандит Бритва из мощнейшей Балашихинской группировки.

Словом, весь цвет нации собрался.

Сливки!

Гости едят-пьют, хохмачей слушают, блатные песенки подпевают.

Все бы хорошо, только бедному Степану с женой Клавдией, салфетки с вензелем нефтеперегонной компании на коленки бросили, однако, саму еду на стол не несут.

Посидели супруги, все как полагается, чин чинарем, слюну обильную поглотали, да и поперли до дома.

Гости идут от именитого Вани, песни поют, у них в пузах весело, индейку с поросятами их мамоны переваривают, а Степану с женой Клавдией не до веселья, у них животы судорогой от голодухи сводит.

Тут вдруг остановился Степан, топнул разбитым китайским ботинком, да как запоет-затянет, громче сытых гостей: «Ой, Байкал! Байкал!».

— Ты чего, Степушка? — спрашивает его в испуге жена Клавдия. — Рассудком, чай, не тронулся?

— А ничего, — отвечает благоверный супруг. — От родного брата иду. Пусть все думают, что и я от пуза налопался.

Поет Степа и слышит, кто-то подпевает ему тоненьким, надтреснутым голосочком.

Глянул Степа, а на его плече маленький фиолетовый чертик сидит, желтые зубки скалит.

— Ты кто? — спрашивает Степан.

— Я — Горе твое, — задорно отвечает ему чертушко.

В зале суда не было никого, кроме присяжных, судьи, обвинителя, подсудимого и охраны, состоящей из двух полицейских. От адвоката подсудимый отказался ещё с момента своего задержания. Но в действительности аудитория этого судебного процесса была гораздо большей: из зала суда велась прямая видеотрансляция, и эта трансляция собрала сейчас вокруг себя рекордное число зрителей. Никогда еще ни один судебный процесс, ни один документальный или художественный фильм, ни какое-нибудь иное зрелище не привлекало одновременно внимания столь большого количества зрителей. Происходящее в зале суда, кажется, достигло своей кульминации, а потому несколько миллиардов зрителей одновременно притихли у своих разнотипных экранов, ожидая долгожданной развязки.

— Подсудимый Рэй Инисиадор Сегундо, — произнес судья, — суд присяжных признал вас виновным по всем пунктам предъявленного вам обвинения. Согласно закону, вы приговариваетесь к высшей мере наказания через отсылку в безвоздушное пространство на аппарате LD-A. Решение суда обжалованию не подлежит. Приговор должен быть приведен в исполнение в течение 72 часов.

Удар молотка, и планета услышала бурное ликование многомиллионной аудитории зрителей. Так, пожалуй, кричали зрители гладиаторских боев Древнего Рима, приветствуя смертельный удар одного из гладиаторов. Были и такие, кто воспринял произошедшее молча, их было значительно меньше, но вряд ли бы нашелся в тот момент хоть один, кто остался ко всему случившемуся просто равнодушным.

Подсудимый воспринял приговор спокойно. По нему было видно, что приговор не стал для него новостью и что он уже давно готов к такому развитию событий, а потому мысли его были сейчас далеко отсюда. Его уже давно волновало нечто совершенно иное, известное лишь ему одному. И это волнение было не только тревожным, но и радостным. Мысли о чем-то, известном ему одному, наполняли его тихой радостью и придавали ему силы, а сегодняшняя реальность превратилась для него в некоторое подобие сна, от которого он должен пробудиться. Именно поэтому подсудимый на протяжении всего судебного процесса оставался таким же спокойным, как и сегодня. На все задаваемые вопросы с присущей ему отрешенностью он старался давать короткие утвердительные или отрицательные ответы. Он признавал себя виновным по всем пунктам предъявляемых ему обвинений, не задумываясь, так ли оно на самом деле или нет, ему хотелось лишь одного — чтобы все это поскорее закончилось. Ему хотелось этого еще и потому, что несмотря на свою отрешенность, ему было тяжело осознавать, что на него сейчас смотрит с укором такое большое количество людей. Людей, которых он, по их мнению, лишил чего-то очень важного. И лишь мысль о том, что на самом деле он выступил в роли врача, причинившего своему пациенту боль, но при этом давшего пациенту шанс на излечение, успокаивала его и возвращала сознание в привычное состояние покоя. И вот, наконец, судебный процесс завершен. Уже очень скоро его посадят в LD-A, крепко зафиксируют в кресле пилота и отправят навсегда прочь от Земли. Подсудимый с облегчением вздохнул.

Да, Рэй Инисиадор Сегундо — так звали молодого человека двадцати восьми лет, которого только что суд приговорил к отсылке в безвоздушное пространство на одноразовом космическом челноке LD-A. Название аппарата было аббревиатурой от Long Death Advanced. Этот аппарат представлял собой весьма изощренное пыточное средство, на котором человека запускали в космос для долгой и мучительной смерти: конструкторы LD-A очень хорошо позаботились об этом. Казнь преступника должна была быть символичной и красивой, иначе следующая за ней смерть просто переставала ассоциироваться с достойным наказанием. Человеческой аудитории самого факта смерти было мало. Смерть должна была представлять собой шоу, в котором сама она отходила на второй план, уступая свое место различным событиям, имеющим второстепенное отношение к сути происходящего. Кульминацией всех пыток было автоматические снятие аппаратом LD-A внешней защиты, а все сопутствующие этому факторы быстро и эффектно завершали казнь. И, конечно, процедура казни на протяжении всего полета транслировалась в режиме реального времени на Землю с помощью встроенных видеокамер, иначе она попросту теряла свой смысл.

Родители Рэя были выходцами из Испании. Сразу после женитьбы, будучи молодыми, они переехали жить в Соединенные Штаты, где и обосновались окончательно. Это был брак, в котором любовь и гармония поселились не для того, чтобы спустя несколько лет, разочаровавшись, покинуть его. Это был брак на всю жизнь. Спустя год у молодоженов родился единственный сын, которого они назвали в честь писателя Рэя Брэдбери. Отец Рэя, будучи ребенком, зачитывался рассказами и романами Брэдбери и считал, что всемирная слава и признание несправедливо обошли стороной творчество одного из великих писателей далекого прошлого. Особенно неравнодушен он был к «Вину из одуванчиков», а повесть «451 градус по Фаренгейту» поразила его способностью Рэя Брэдбери предвидеть будущее. Прошло уже чуть больше ста лет, и многое из того, что происходило сегодня, очень было похоже на то, о чем говорилось в повести.

Нет, никто не запрещал книг великих классиков и философов, они сами собой отошли на второй план. А на первый план вышли информационные страницы пользователей. Немыслимое количество персональных страниц с личными фотографиями и видео. Фотографии со знаменитостями, фотографии на фоне различных достопримечательной, на фоне собственных вилл, дач, автомобилей и прочих атрибутов роскоши, материального благополучия и личного жизненного счастья. Немыслимое количество персональных блогов, просто дублирующих главные события или интерпретирующих их с различной степенью адекватности, блогов, в которых знание персонализированное и тем самым искаженное давно уже выиграло информационную войну у знания истинного. Персональное мнение относительно всего, попадающего в поле сознания человека, — вот что стало определяющим в мировом информационном океане. Волны персональных мнений бушевали в информационном океане, где одни персональные мнения подавляли другие, где персональные мнения образовывали целые течения, и никто точно не знал, откуда и когда придет очередная мощная волна, несущая за собой огромную энергию, действующую кому-то во благо, а кому-то во зло. А все культурное и интеллектуальное человеческое наследие бесследно исчезло в этом океане, оно затерялось в этом море псевдоинформации. Такого же эффекта можно было бы добиться, растворив в море чайную ложку сахара. От классических произведений остались лишь одни цитаты, и откуда эти цитаты, уже почти никто не задумывался. А цитаты, отобранные у своих произведений, умирают, если о самих произведениях забывают, как умирают полевые цветы, сорванные на зеленом лугу теплым весенним вечером. Знание истинное навсегда потеряло для человечества свою силу и свое предназначение. Усугубило возникшую ситуацию создание всемирной организации по охране информационных прав человека, получившей название «Private Information Security». Это означало, что вся информация, сгенерированная отдельно взятым человеком, должна архивироваться и храниться, и к этой информации должен быть организован необходимый доступ через специально разработанный веб-интерфейс. Технически реализовать такую задачу было непросто, но «Private Information Security» успешно с ней справилась, воспользовавшись несколькими ноу-хау. Так человечество вышло на следующий виток своего информационного развития.

Когда Рэю было четыре года, случилось несчастье: не стало его матери. Для отца Рэя это был страшный удар, после которого он был обречен на небыстрый и мучительный уход из жизни. Сделать это быстро мешала его безмерная любовь к сыну, и это он мог осознавать и контролировать, а жить дальше получалось все хуже и хуже. И вот с этим он уже ничего не мог поделать. Между любовью к прошлому и настоящему человеку следует как можно скорее выбирать второе, иначе выбор будет сделан за него, и выбором этим будет собственная смерть.

Через год не стало и отца Рэя, горе истощило его моральные и физические силы. Мальчик попал в один из детских домов, где провел свое детство, затем он поступил в один из колледжей, а затем и в университет на факультет информатики и прикладной математики. Мальчик был весьма одаренным и способным, почти все свое время он уделял учебе, и оба учебных заведения Рэй окончил с отличием. Собственно говоря, у Рэя просто не было другого выбора, иначе он терял свою стипендию и другие льготы, полагающиеся отличникам. Материальной поддержки Рэю ждать было неоткуда, он получал лишь небольшое пособие от государства и изредка, в перерывах между учебой, подрабатывал. А стипендия отличника позволяла ему практически не заботиться о том, на какие средства он будет существовать в ближайший месяц.

После окончания учебы Рэй почти сразу получил в «Private Information Security» место хранителя данных. Это было большой удачей, потому что единицы выпускников могли претендовать на такую позицию лишь после нескольких лет своей успешной работы в одной из крупных IT-компаний. Но в пользу Рэя сыграли его заслуги в учебе, многочисленные призы на различных олимпиадах, доклады на конференциях и публикации в научных журналах. Он был замечен и приглашен на собеседование, которое с успехом прошел.

Работа захватила Рэя, он с жадностью начал постигать премудрости профессии хранителя, изучать ее тонкости и совершенствовать свои навыки. Основным назначением хранителя было создание программного кода, обеспечивающего необходимое взаимодействие между владельцем информации и единой базой данных. Интерфейс интерактивных информационных ресурсов постоянно и достаточно быстро менялся: добавлялись новые возможности, а старые претерпевали некоторые изменения или удалялись за ненадобностью. Все это требовало оперативного вмешательства программиста, как сказали бы сто с лишним лет назад, или хранителя, как говорили сегодня. Слово «программировать» уже давно не использовалось в среде хранителей, его заменили словом «творить». Случилось это, когда изменился сам способ создания компьютерных программ. Тексты компьютерных программ, кодирующие необходимые алгоритмы, заменили нейрофункциональные блоки или nef´ы, как их коротко именовали между собой хранители. Слово nef являлось аббревиатурой от английского neuro-elements functionality, то есть «набор функциональных возможностей нейронов». Нейрофункциональный блок представлял собой устройство, предназначенное для хранения образа памяти человека, для чего внутри блока размещались миллиарды искусственных нейронов, способных образовывать между собой необходимые связи, обеспечивающие в итоге нужную функциональность. Сгенерированный мозгом хранителя алгоритм по специальной технологии копировался в нейрофункциональный блок. Если полученный таким образом nef удачно проходил тестирование, а именно — на определенные входные данные всегда выдавал необходимый результат, то такой nef включался в общую систему, обрабатывающую огромные информационные потоки многомиллиардной аудитории. Такой способ построения глобальной информационной системы считался наилучшим. Систему, основанную на nef´ах, легко и быстро можно было адаптировать под растущие и изменяющиеся потребности пользователей, такая система требовала для своего обслуживания гораздо меньше человеческих ресурсов и, что являлось весьма важным, такую систему практически невозможно было взломать или разрушить. Кирпичики системы — nef´ы, созданные по образу и подобию человеческого сознания, — контролировали сами себя. И если вдруг внутри информационной среды обнаруживался элемент, действующий неадекватно, другие nef´ы тут же давали об этом знать в главный центр управления «Private Information Security». Центр управления отключал странный nef, а так как система была основана на принципе взаимозаменяемости, то это никак не влияло на ее общую работоспособность. Впрочем, подобных ситуаций практически не возникало. Система на протяжении многих лет работала стабильно и четко.

Такие nef´ы Рэй и создавал. Спустя некоторое время обнаружилось, что делает это он лучше всех. Результаты тестов показывали, что nef´ы, которые творил Рэй, работают быстрее и эффективнее. Почему так происходило, за счет чего nef´ы Рэя оказывались лучше, никто точно не знал. Полностью проанализировать многомиллиардную структуру нейронов, отследить все каналы связи между ними и слабые электромагнитные импульсы, проходящие по этим каналам, было практически невозможно. Но даже если предположить, что с этой задачей исследователи справились, то все равно это ничего не давало. Дело в том, что структура nef´a могла меняться со временем, она совершенствовалась за счет накопленного в процессе функционирования опыта, как совершенствуется тренируемый опытом человеческий мозг. Одни связи исчезали, другие появлялись, менялась структура nef´а, менялась концентрация нейронов на единицу объема в различных его областях. Все это было давно известно исследователям, и никто уже не брался анализировать причины преимуществ и недостатков одного nef´а над другим. Важным было лишь одно: nef должен четко выполнять возложенные на него функции.

Всего через год своей работы Рэй выбился в число ведущих специалистов организации. Ему доверяли творить наиболее важные блоки системы. К нему обращались за помощью почти все, когда не знали, как лучше справиться с той или иной задачей, он был последней инстанцией в любом споре на профессиональные темы, возникающем между сотрудниками. Сами же споры Рэй не любил. При его способности достигать вершин профессионализма, в нем абсолютно отсутствовал дух соперничества. Отсутствовало в Рэе и тщеславие. За все эти качества Рэя в коллективе уважали, у него не было недругов и завистников, а если у кого при первых контактах с Рэем и возникали подобные чувства, то они быстро исчезали по мере общения с ним. Рэй разоружал своей детской доверчивостью и желанием помочь, когда к нему обращались. Но с особым трепетом относился к Рэю сотрудник по имени Харри Спитч.

Харри Спитч был намного старше всех остальных сотрудников. Он был единственным из тех, кто начинал работать в организации «Private Information Security» с самых первых дней ее создания. Харри уже давно не творил, то есть не создавал nef´ов, но его функция в коллективе была не менее важной, а может быть и самой важной. Войдет ли вновь созданный nef в информационную систему или нет, — решал Харри. Для этого он использовал специально разработанную им же систему тестирования, которая за все годы работы Харри ни разу его не подвела. Все nef´ы, так или иначе обреченные на сбой, браковались Харри и в систему не пропускались. По этой самой причине хранители «Private Information Security» дали Харри прозвище Цербер. Но это прозвище отражало лишь профессиональные качества Харри, его отношение к работе, на самом деле он был весьма сентиментальным чудаком. И многим было непонятно, как такой человек как Харри был назначен руководителями организации на такую важную работу, требующую, по своей сути, соблюдения должной строгости, суровости и в каком-то смысле подозрительности и хитрости.

Харри и Рэй часто оставались на работе допоздна и подолгу беседовали на различные темы. Семьи не было ни у того, ни у другого, и спешить им вечерами было некуда.

— Ты гений, сынок, — говорил Харри Рэю, когда принимал очередной nef, созданный Рэем. — Сам бог, если он, конечно, есть там наверху, завещал тебе творить. Твой мозг уникален. Как нельзя стать музыкантом, поэтом, художником, а надо им обязательно родиться, так и в нашей с тобой профессии. К божественным занятиям прибавилось еще одно, а, Рэй? Творить nef´ы. Ведь творцом настоящим можно только родиться. Вот другие nef´ы — они тоже работают, прекрасно исполняют возложенные на них функции, а все равно нет у них того, что есть у твоих nef´ов. Твои — другие, когда я держу их в руках, мне кажется, будто они живые, что внутри у них бьется свое маленькое сердце, честное и благородное. Вот как у тебя. Иногда кажется, что вот еще чуть-чуть, и изнутри польются детские смешки.

На такие речи Рэй лишь краснел и молча улыбался в ответ. Он, как и все остальные, тоже считал Харри чудаком, но вопрос о том, как Харри, будучи таким сентиментальным человеком, справляется со своей работой, не был для Рэя вопросом. Рэй прекрасно осознавал, что и у Харри талант, талант от бога. А когда у человека талант, он может позволить себе не прятать от людей свои слабости и свою сентиментальность. Жаль, что очень часто талантливые люди забывают об этой своей привилегии, и из сентиментальных и вечно сомневающихся личностей превращаются в личности меркантильные, закостенелые и твердо уверенные в себе. А произведения их становятся больше похожими на работу алгоритма, нежели на результат некоторого откровения, даруемого человеку свыше.

Проходил один рабочий день Рэя за другим. Почти все дни были похожи друг на друга, но это отнюдь не тяготило Рэя. Он наслаждался своей работой. Создаваемая ими система совершенствовалась, становилась более интеллектуальной. Рэю было очень приятно осознавать, что он является одним из тех, кто эту систему создает и совершенствует. Построение единого информационного пространства, позволяющего человечеству намного быстрее развиваться морально и интеллектуально, — вот что Рэй считал наиболее важным. Система должна помочь человеку расширить его физические возможности. Рэй по себе знал, как может задыхаться сознание от бессилия перед необходимостью оперативно собрать и охватить всю информацию по заинтересовавшей тематике, как хочется большей скорости, объемности и полноты ее прохождения через сознание. Поэтому Рэй придумал некоторый механизм, позволяющий это делать. Он назвал его «скольжением по траекториям истины». Траектории истины — это условные траектории в информационном пространстве, которые должно проложить человеческое сознание с целью получить в конечной точке своего пути всю необходимую информацию по интересующей тематике. Человек, просиживающий неделями в библиотеках, переходя с одной ссылки на другую, оказываясь в итоге заваленным стопками книг, человек, использующий устаревшие поисковые системы и строковые запросы, пытающийся собрать полную информационную картину по необходимой тематике, а в итоге оказывающийся сбитым с толку гигабайтами бесполезной информации, — все это должно остаться позади. Человек в мировом океане информации должен быть подобен дельфинам, скользящим по волнам и легко пронизывающим толщу воды, человек должен стать сильнее, свободнее и независимее от самого себя, а вместе с тем человек должен стать добрее, потому что добро от зла отделяют истинные знания. Добро владеет знанием обо всем, оно знает, пусть даже интуитивно, что такое боль, расставание, потеря близкого и дорогого человека, добро понимает, что любовь, вера и надежда важнее всего. Зло же однобоко в своих познаниях о мире, однобокие знания делают зло неустойчивым, зло теряет равновесие, а вместе с ним — гармонию с окружающей действительностью. А затем уже зло начинает творить все свои ужасные деяния. Позволить человеку скользить по траекториям истины — это возможность сделать людей добрее. Так думал Рэй и ни с кем этими своими мыслями не делился, даже с самым близким ему человеком — Харри Спитчем.

Cпокойно и уверенно текла жизнь Рэя, но только до того самого вечера, когда они с Харри в очередной раз остались вместе. Тот вечер развернул жизнь Рэя ровно на 180 градусов. Харри тогда как обычно сидел на своем рабочем месте, окруженный мониторами и сенсорными панелями с громадным количеством кнопок. При этом он очень быстро и, не глядя на сенсорную панель, нажимал их, обводя глазами мониторы, читая и анализируя сигналы, поступающие с очередного nef´а. Это была работа профессионала высочайшего класса, за которой Рэй очень любил наблюдать. Харри контролировал и анализировал сразу несколько параллельных процессов, делая в уме необходимые вычисления, подключая интуицию для отсечения заведомо ложных путей для анализа. Харри словно алмазное сверло врезался в очередной nef, в ту самую точку, где скрывалась или могла скрываться ошибка, и тестировал локализованный участок на возможные сбои.

Наконец Харри закончил свою работу и, сняв с себя сенсоры, встал с рабочего кресла, не спеша пересек офис, грузно опустился на один из диванов и о чем-то задумался. Голова его немного склонилась вниз, выражение лица стало мрачным. Впрочем, в подобном поведении Харри не было ничего необычного, все это, как давно подметил Рэй, происходило с Харри каждый вечер. И теперь Харри должен был, как это и было всегда, отбросив свою усталость и грусть, вновь превратиться в добродушного и веселого старика. Этого и ждал сейчас Рэй. Но этого не случилось. Наоборот, Харри стал еще мрачнее, на его лице читалась какая-то безысходность и тревога. Так Харри просидел несколько минут, а затем, подняв голову, вдруг спросил у Рэя:

— Скажи, Рэй, ты действительно веришь в то, что траектории истины нужны пользователям информационного пространства?

Рэй от этого неожиданного вопроса на некоторое время потерял дар речи, глаза его широко раскрылись, он с изумлением посмотрел на Харри.

— Но, но, откуда, Вы..? — Запинаясь, произнес Рэй.

— Ты хочешь спросить, откуда мне известно о траекториях истины? — Спокойно и уверенно произнес Харри. — Это совсем не сложно. Во-первых, я тестирую твои nef´ы, а во-вторых, я еще не забыл себя молодого. А ты, Рэй, очень похож на молодого Харри Спитча. Мне ли не знать после этого, что роется в твоей замечательной и светлой головке, мой мальчик.

Харри сделал небольшую паузу, а затем вновь повторил свой вопрос интонацией строгого преподавателя:

— Так ты действительно считаешь, что создание механизма, позволяющего скользить по траекториям истины, возможно?

— Да, мистер Харри, я в этом уверен. — Быстро и уверенно проговорил Рэй. — У меня есть небольшая схема-набросок, я могу Вам показать…

Харри не дал договорить Рэю:

— Не надо, верю тебе, Рэй, охотно верю. А как насчет пользы? Ты уверен, что человечеству это пойдет во благо?

— Вот в этом я не совсем уверен, мистер Харри. Но, по крайней мере, я не вижу причин, по которым это новшество могло бы нанести какой-то вред. Ведь, мистер Харри, представьте: у человека вопрос, он мучается его разрешением, он не может его разрешить, и все потому, что у него нет физической возможности быстро получать необходимую информацию, а получив ее, отсеивать ненужное, чтобы потом, в конце процесса, придти к долгожданному ответу, ну или хотя бы приблизиться к нему. А сколько нового и полезного человек узнает, пока будет скользить по траекториям истины?!

Харри сделал небольшую паузу и, обращаясь больше к себе, нежели к Рэю, грустно проговорил:

— Вот и я так думал, когда создавал эту схему.

— Как? — Удивленно воскликнул Рэй. — Вы уже получили эту схему?

— Да-да, Рэй, и эту схему, и многие другие. Ты до всего этого сам скоро дойдешь, с твоим талантом это лишь дело времени. Все эти схемы лежат у меня в столе, а я жду, нет, теперь будет правильно сказать — я ждал удобного случая, ждал момента для того, чтобы все это подарить людям. А пока ждал, понял, что этим самым я могу только навредить им. Ты, конечно, удивлен и ничего не понимаешь?! Садись, я постараюсь тебе все объяснить. И запоминай каждое мое слово, потому что второго такого разговора у нас с тобой не будет.

И Харри начал свой монолог, который Рэй запомнил почти наизусть, и который впоследствии вспоминал почти каждый день. И каждый раз, вспоминая этот разговор, он все больше и больше соглашался с тем, что поведал ему в тот вечер Харри Спитч.

— Все эти годы я надеялся на лучшее, Рэй. Я надеялся, что совершенствующаяся в техническом смысле система поможет создать новое, более совершенное поколение людей, людей выше и богаче интеллектуально и духовно. Но сегодня во мне почти не осталось этой веры. Наша система действительно порождает новое поколение людей, но это поколение людей-симулянтов. Находясь в системе, они не проживают свою жизнь, они ее симулируют. Все человеческие чувства трансформировались в интерфейс системы, они теперь в красивых окошках, иконках, смайликах, они ярко светятся, иллюминируют, они манят к себе, но за ними — духовная пустота. Стоит сделать лишь один шаг в глубину, и там уже ничего нет. Из любви они сделали некоторое подобие любви красивой, о которой писал русский писатель Толстой, но только в самом худшем ее смысле, потому что за этой красивой любовью стоят беспомощность, страх, нежелание и неумение, в конце концов, любить по-настоящему. А самое страшное то, что в системе человек является мерилом всего. В системе он вне физических законов природы, он не испытывает на себе ни гравитации, ни сопротивления, он может даже рождаться и умирать столько раз, сколько пожелает. А имея возможность внутри системы идти наперекор законам природы и вселенной, человек становится неким подобием бога. Человек сам создает мир, в котором живет. Ты понимаешь, чем это может грозить, а, Рэй?

Рэй вопросительно посмотрел на Харри, но ничего не ответил. Он был слишком озадачен тем, что сейчас услышал.

После небольшой паузы Харри продолжил:

— Это ведь все равно, что писать свои книги, а потом их же и читать, и по ним же учиться жить. Несовершенство человека переходит в несовершенство системы, которую он же и создает, и деформирует своим сознанием, а затем это же несовершенство, проектируясь на сознание человека, формирует его самого. И так по замкнутому кругу, из года в год. Какой ужасный парадокс получается.

Харри сделал еще одну паузу и, как бы оппонируя самому себе, продолжил:

— Нет, человек не должен жить в мире, который он создает сам. Создавать мир — это задача высшего разума, а задача человека — жить, подчиняясь его законам. Такова человеческая природа. Человек же своим присутствием в системе изгоняет самого главного творца — непоколебимый, непогрешимый и вечный абсолют.

И по поводу траекторий истин, Рэй. Траектории истины относятся к категориям таких вещей, право на владение которыми человек доказывает порой всю свою жизнь, и не всегда удачно. Ведь истинная вера не дается человеку априори, к истинной вере человек должен придти сам, и идет к ней порой через всю свою жизнь. И ни я, ни ты, ни кто-либо другой не в состоянии вот так вот взять и подарить человеку истинную веру. И точно так же со всем остальным. А иначе все теряет свой смысл. Иначе магическая сила, присущая траекториям истины, сходит на нет. Я тебе скажу больше, Рэй. Пройдет совсем немного времени, и люди устроят для себя на твоих траекториях истины шоу и развлечения, они станут зарабатывать на этом деньги и повышать свой социальный статус. Траектории истины станут для людей некоторым подобием домашнего бытового устройства, это в лучшем случае, а в худшем — орудием для преступлений и манипуляций. Траектории истины перестанут быть траекториями истины и станут траекториями лжи, фальши и человеческих прегрешений. И все по той же самой причине: человек своим присутствием искажает истинное информационное пространство, и при этом в системе отсутствует некое подобие высшего разума, способного сохранить истинную структуру информационного пространства и оградить ее от влияния человеческого сознания.

Харри на мгновение замолчал, а затем вновь продолжил:

— В информационной системе мы почти перестали радовать бога, Рэй, потому что во всем стремимся радовать только себя. Каждый день мы все больше и больше забираем у него, и скоро мы оставим ему лишь первопричину всего сущего, а все остальное перейдет к человечеству. Первопричиной всего сущего можно пренебречь, в конечном счете, для человечества это не больше, чем возможность удовлетворить свое собственное любопытство. И вот тогда начнется новая эра. Среди нас станут жить информационные боги, которые на самом деле будут обычными смертными. Многие из них будут обладать великими знаниями, они будут преисполнены искренним и огромным желанием сделать нас всех счастливыми, но этого будет недостаточно. Вера в этих богов не будет давать человеку то, что дает вера истинная, вера в непогрешимый и непознаваемый абсолют. Религия или идеология этих богов будет коверкать наши души и наше сознание. И я не знаю, что в итоге из всего этого выйдет и удастся ли человечеству вырваться из этой западни, в которую оно само себя загнало.

Харри замолчал. Рэй выглядел весьма озадаченным, стараясь понять смысл всего услышанного. В голове у Рэя крутилось много вопросов, но задавать их сразу он не решался. Так они просидели несколько минут. Затем Харри приподнялся со своего места, тихонечко хлопнул Рэя по плечу и направился к выходу, где на вешалке висели его плащ и шляпа. Рэй молча направился вслед за Харри.

Когда они расставались на своем привычном перекрестке, шел мелкий моросящий дождь. Стояла поздняя осень, на деревьях почти не осталось листьев, а газоны были сплошь усыпаны ими. В воздухе витал устойчивый запах приближающейся зимы. Харри глубоко вздохнул, с грустью посмотрел на обнаженные кроны деревьев и сказал:

— Вот и еще один год подошел к концу. Еще один временной пласт накрыл собой мои воспоминания. Они уже так глубоко, Рэй, а для меня, старика, память — одно из самых дорогих, потому что у меня почти все в прошлом. Я живу тем, что помню. Помню близких и дорогих мне людей, помню себя ребенком, помню свою молодую и прекрасную маму и даже ощущаю тепло ее ласковых рук. Первая любовь, первый поцелуй, одна большая и бесконечная радость, которая, казалось, никогда не закончится. Все это теперь у меня внутри, оно живое, оно дышит и помогает дышать мне.

Харри сделал паузу, еще раз глубоко вздохнул, серьезно посмотрел на Рэя, и по-отечески сказал:

— Это очень важно — помнить, Рэй. Очень важно. Добрая память лечит человеческую душу, добрая память — это наш оберег от жизненных ошибок и дурных поступков. А система, Рэй, система, которую мы создаем, так и не научилась помнить по-настоящему. Несмотря на все наши технические новшества и ухищрения, она забывает всех, кто не напоминает о себе, стоит только отлучиться на какое-то время. В нашем сознании воспоминание о какой-нибудь, даже минутной, встрече может храниться годами и десятилетиями, мы можем позабыть какие-нибудь подробности, мы можем даже не вспомнить имен и названий, но воспоминание, если оно вдруг стало для нас важным и горячо любимым, никогда нас не оставит. Всю свою жизнь мы будем стремиться вернуться туда, где мы это воспоминание пережили, с целью еще раз ощутить уже произошедшее однажды. А наша система хоть и способна знать обо всех и обо всем в самых мельчайших подробностях и при желании отыскать любого из нас, при всем этом она почти мгновенно забывает о тех, кто так или иначе перестает напоминать о себе. Мы доверяем системе свои самые любимые фотографии, впечатления, мысли в надежде, что система будет помнить о нас. Но в итоге оказывается, что это не так. Система лишь знает нас, но не помнит. Еще один парадокс, мой милый мальчик. Нет, никакая технически совершенная система, никакие базы данных и знаний не заменят настоящей человеческой памяти. Хранить воспоминания должны мы — люди, а делать это посредством различных технических ухищрений — это большая ошибка.

Когда Харри закончил говорить, он заметил, каким грустным стало лицо Рэя. Харри понял, что сейчас по его вине небольшой, солнечный и уютный мирок Рэя дал трещину. Рэй уже никогда не будет вчерашним Рэем, потому что в образовавшуюся в его мирке трещину скоро польются проливные осенние дожди, ворвутся холодные и колючие снежные метели, а вместе с ними придут времена долгих скитаний в поисках утерянной душевной гармонии и смысла своего существования. Харри стало стыдно, но вместе с этим он осознавал, что должен был сказать то, что сказал. И теперь ему надо было быстро уйти, оставив Рэя наедине с собой. Надо было дать Рэю возможность обдумать и разобраться во всем.

— Ну, пожалуй, мне пора, — с улыбкой произнес Харри. — Как бы не подхватить насморк. Совершенно невозможно работать, когда у тебя насморк. Пора, Рэй, пока, мой милый мальчик.

Харри обнял Рэя, тихонечко похлопал по спине, улыбнулся и пошел. Рэй какое-то время смотрел ему вслед. Харри шел по пустынной аллее медленно и слегка покачиваясь. Холодный осенний ветер то и дело поднимал над аллеей ворохи осенних листьев, они быстро кружили вокруг Харри и улетали прочь. Может потому и Харри показался ему сейчас еще одним опавшим осенним листом. Казалось, что вот сейчас ветер вместе с остальными листьями резко подхватит и его, бешено закружит в воздухе и унесет навсегда туда, куда уносит все осенние листья, туда, откуда они уже никогда не возвращаются.

Ночью того же дня Харри Спитч умер от остановки сердца во сне.

2. Доподлинно известно, что Ангелова поразил рассказ Крамера, который тот ему прислал «по обмену опытом», в виде электронного текста. Рассказ лежал в компьютере Ангелова месяца два, пока писатель его прочёл.

3. Рассказы Кангина — Ангелов прочитал в бумажной книге, подаренной ему Кангиным за пару лет до.

4. Крамер — по образованию математик, также учился на режиссёра кино.

5. Ангелов лично знает обоих классиков. А вот Кангин и Крамер лично не знакомы, хотя и живут оба в Москве.

6. После выхода книги классики больше не виделись и не общались. Ангелов поссорился с Крамером, а с Кангиным им говорить не о чем.

7. Книга была напечатана 10-тысячным тиражом, который лежал на складе типографии. Примерно через неделю возник какой-то сумасшедший, который купил весь этот тираж у Ангелова. А тот даже имени безумца не узнал.