Мы близнецы.

Родились, правда, в разные годы, от разных отцов-матерей и в разных краях: один — близ Десны, другой — неподалеку от Дона.

И тем не менее мы близнецы.

Хотя один из нас русский, другой — украинец. Один любит блины, другой предпочитает галушки. (А женились совсем наоборот: рурский на украинке, а украинец — на русской. Таким образом, стали «свояками».)

И все-таки мы близнецы. Литературные! Для читателя оба мы на одно лицо. Ему вовек не разгадать, какое слово придумал Воробьев, а какое ввернул Журавский. Впрочем, мы и сами достоверно не знаем, кому первому в голову приходит «А», а кому «Б»… Не исключено, что единство наших эстетических вкусов сложилось под влиянием общности биографий.

Оба мы сыновья хлебопашцев. В свое время и мы пахали. Как-то в борозде прочитали стихи Владимира Маяковского:

Пробовали и мы после пахоты пописать. Один сочинил про Фому, другой пропесочил Ерему, первый — в прозе, второй — в стихах. Послали в газеты. Глядь, напечатали! Просят еще… Так мы стали профессионалами.

В юности работали как единоличники — всяк по себе. В сороковых годах судьба свела обоих в редакции «Правды». Крестьянское происхождение толкнуло нас на супрягу: парой тащить плуг легче!

Специализируемся на фельетоне. Критикуем других. Но и нам достается. Даже земляки-колхозники однажды корили: «Не глубоко пашете, ребята! Огрехи оставляете. Эвон сколько сорняков еще остается на вашей ниве: очковтирателей, тунеядцев, самогонщиков, спекулянтов, вымогателей, казнокрадов. Коль взялись за гуж, не говорите — не дюж! А еще помните заповедь отцов: „Хлеб-соль ешь, правду-матку режь!“»

Дорогие наши земляки!

Мы поняли ваш намек и завязали «УЗЕЛОК НА ПАМЯТЬ». А что в этом узелке, сами увидите.

Хотя мы и фельетонисты, но в прошлом люди православные. А у всякого православного, как водится на Руси, есть свои крестники. Есть они и у нас. И немало!

Любой порядочный крестник имеет крестного отца и крестную мать, которые доводятся друг другу кумом да кумой. Недаром же поется в украинской песне:

«Ой, кум до кумы залицявся…»

Наши крестники и рады бы затянуть такую песню, да не могут. А все потому, что нет у них крестной матери. Крестили-то их мы, то бишь два кума.

И крестили, надо сказать, не придерживаясь православных обрядов. Проявляли самодеятельность. Во-первых, мы никогда не связывались с младенцами. Контингент наших крестников имеет зрелый возрастной ценз. Во-вторых, мы категорически отказались от купели со святой водой. Впрочем, водой мы пользуемся. Но не святой, а чистой, на которую и выводим своих крестников. И в-третьих, что, вероятно, самое главное, никто нас в кумовья не приглашает; наоборот, сами набиваемся. Чуть завидим на горизонте подходящего шалопая, тут же устремляемся за ним по следу. Изучим его повадки, подкараулим на «липе» — и цап-царап за руку:

— Пожалте, любезнейший, креститься!

А он упирается, руками и ногами открещивается. Шалопай Дылда, например, на колени становится.

— Братцы, ведь я же крещеный!

— Значит, плохо тебя крестили, Дылда! Уж если мы окрестим, то наверняка заречешься поборами заниматься!

— Граждане фельетонисты! Я же на страже закона стою. Акулина-то кривая самогонку варила. Я ее с поличным накрыл. Ну, а ежели мне и перепало от нее кое-что из выпивки и закуски, так это в порядке негласного штрафа. Сама же Акулина за меня бога молит. Заявись к ней милиция, штрафом бы не отделалась.

Как ни оправдывался Дылда, мы окунули-таки его с головой. Ой, сколько же грязи всплыло на поверхность! Однако не будем забегать вперед. Дылда своей собственной персоной предстанет перед вами в полный рост на страницах нашей книги. Каемся, нелегко нам было крестить Дылду: фигура несуразная, воистину достойная резца скульптора-абстракциониста!

В свое время Козьма Прутков любил щегольнуть красным словцом: нельзя, мол, объять необъятного! А ведь он прав был! На своем горьком опыте мы пришли точно к такому же выводу. Да, объять необъятное невозможно, но стремиться к этому нужно. И мы стремимся. У нас везде и всюду своя рука. А чем больше рук, тем шире охват, то есть сфера объятия.

Вот протягивает нам свою руку кума Галя с Полтавщины:

— Будьте ласка, хлопцы, помогите отучить моего чоловика от проклятущей горилки. Коли трезвый, то цены ему нема, а налакается — становится на четвереньки и гавкае, як собака.

Едем в Сорочинцы, наведываемся в Диканьку и в славный град Миргород. С удовлетворением отмечаем, что меры по критическим выступлениям Николая Васильевича Гоголя приняты: лужа посреди города замощена и покрыта асфальтом, потомки Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича живут в мире и согласии, ведьмы со своими метлами, черти в красных свитках и всякая иная нечисть загнаны в преисподнюю, где им и положено быть. Поэтому месяц на небе светит бесперебойно, согласно астрономическому календарю, никто его не крадет, как в бытность Солохи и кузнеца Вакулы.

А вот шинкари еще не перевелись. Самого заядлого из них мы решили окрестить. Нарекли его Мусием Головченко. Ну и тип! Рожа красная, словно обожженный горшок. Глянули мы на его физиономию и еще раз убедились: не боги горшки обжигают! Но Мусий на селе кое для кого слыл богом. Ему поклонялись, на него молились Галькин муж Аверкий Ковбасюк, заместитель председателя колхоза Нечуйветер, счетовод Писаренко и еще кое-кто из семейства бражников.

Наша командировка оказалась плодотворной. Дружеская рука актива сделала свое дело. Жены бражников, сподвижников Мусия, при содействии кота Мазепы раз и навсегда установили в округе царство трезвости. А как им это удалось, вы узнаете из фельетона «Лекарство от запоя».

Только не подумайте, ради бога, читатель, что все наши крестники — этакие дылды с сизыми носами… Вовсе нет!.. Взглянули бы вы на нашу крестницу Анну Максимовну Трясогузкину! Красавица! Кандидат наук! Но красавица писаная, а кандидат наук — липовый. Наглядный пример явного несоответствия формы и содержания!

Обуреваемая жаждой славы, Трясогузкина задалась целью перевернуть зоотехническую науку вверх дном. С обворожительной улыбкой Анна Максимовна опутала холмогорку Долину электрическими проводами и включила рубильник. Корова взбрыкнула и пошла выплясывать на трех ногах нечто среднее между «Камаринской» и «буги-вуги». По наблюдениям Трясогузкиной, такая кадриль способствовала росту надоя молока ровно на… одну ликерную рюмку.

О своем открытии Анна Максимовна с неотразимой улыбкой поведала директору института и получила звание кандидата наук. Парнокопытные бодали стойла, ревели, громыхали цепями, но ученый совет не внял их категорическому протесту. Услышав трубный глас жертв науки, мы поняли: родился новый крестник. И само собой, не ждали, пока нас покличут в кумовья. Примчавшись в институт, мы застали новорожденную в яслях буренки Долины. Анна Максимовна, избрав безопасную позицию, наблюдала, как подопытное животное «выкамаривает» и «выбугивает» очередной танец… Новоиспеченную «кандидатку наук» мы тут же окрестили и нарекли «Дамой в жакете».

А дня три спустя нас пригласили в прокуратуру. Приходим. У следователя лицом к лицу сталкиваемся с Дамой в жакете. Значит, смекаем, она заварила кашу. Но Анна Максимовна одарила нас очаровательной улыбкой и проворковала!

— Не чаяла, что окажемся друзьями по несчастью!

Следователь прояснил обстановку.

— Спешу сообщить вам пренеприятнейшее известие: к нам едет Мироедов.

— Кто-кто? — протянули мы в три голоса.

— Мироедов говорю. Из Торжка. Сутяга, каких свет не видывал! Вас, Анна Максимовна, он обвиняет в разбазаривании электроэнергии не по назначению, а вас, друзья мои, в подстрекательстве к нарушению общественного спокойствия в храме науки… Заявление поступило вчера. Сегодня к вечеру наверняка сам прилетит.

— А что это за птица?.. И почему этому Мироедову больше всех нужно?

— В некотором роде он коллега почтенной Анны Максимовны. Тоже кандидат со взбрыком. Только не по коровьей, а по лубяной линии. Занимался селекцией льна в ночных горшках.

— И каковы же его успехи? — полюбопытствовали мы, сраженные оригинальностью эксперимента.

— Сногсшибательные! — улыбнулся следователь. — Научные сотрудники института объявили его тунеядцем и решили вышибить взашей. А он уцепился за косяк парадной двери и заорал на всю окру́гу: «Караул!» На крик приехала комиссия из министерства. Ознакомилась с мироедовской методикой и подтвердила: да, захребетник! Не успела комиссия доложить о своих выводах по инстанции, как самой пришлось оправдываться: Мироедов опередил ее — залил грязью. С тех пор ученым аграрникам не стало житья ни в Торжке, ни в Москве. Ходит этот дегтемаз по инстанциям с мазницей и мажет всех направо и налево. Креста на нем нет!

— Что за вопрос! — обрадовались мы. — Окрестим и этого нехристя!

— Ой, не советую вам связываться с Мироедовым, — предупредил следователь. — До самой пенсии хлопот не оберетесь!

И все-таки мы связались. Нарекли нашего непутевого крестника «Курилкой из Торжка». Но следователь как в воду глядел. Нет нам покоя от Мироедова. Засыпал кляузами все учреждения столицы. Написал на нас сто томов доносов. Требует казнить. А по 25-м числам заявляется в редакцию самолично. Зайдет в кабинет, миролюбиво улыбнется, пожмет нам руки, справится о здоровье жен, об успеваемости наших ребят в школе, посудачит о погоде, о видах на урожай горчицы, а на прощание осведомится:

— Местожительства ваши остаются прежними? Адрески не изменились? Ну и слава богу. Ждите повесточек: опять подаю на вас в суд. На новое рассмотрение.

Мироедов вежливо раскланивается, желая нам доброго здоровья. И так из месяца в месяц, из года в год, на протяжении целых двенадцати лет!

Едва первые лучи солнца позолотили башни Казанского кремля, как очередь стряхнула с себя сон, ожила, пришла в движение. Парни и девушки в спортивных костюмах построились на мостовой и по команде «раз-два», «раз-два» начали разминку. Люди среднего возраста степенно топтались на месте и сверяли друг у друга свои часы. А один старик, распахнув полосатый халат и воздев руки к небу, совершал утренний намаз.

Закончив означенные процедуры, всяк стал на свое место, и очередь приняла классическую зигзагообразную форму. Только дед в халате толкался как неприкаянный.

— Запамятовал свой номер! Взгляни, молодой человек, какая там у меня цифра на горбу.

— Хитер, дедушка! — засмеялись в очереди. — С трехзначным числом, а лезет в головную колонну. Тебе стоять квартала за три-четыре отсюда. Торопись, пока не вычеркнули из списка!

— Ай-вай! — сплюнул старик и засеменил в переулок. — На спине у него был выведен мелом порядковый номер 597.

Такие «хвосты» образуются только по выходным дням в парках культуры и отдыха у волшебного колеса. Но колесо быстро прокручивает свою очередь. А тут улита едет, когда-то будет…

— За чем это такая очередь? — интересуется прохожий с чемоданчиком, видимо, командированный.

— За справками, будь они прокляты! — гневно отрезал очередник с учебником химии в руках.

Командированный недоверчиво покосился на него…

Когда дневное светило, перемахнув древние башни, подбиралось к зениту, порог Казанской бактериологической лаборатории переступил очередник под номером девяносто четвертый.

— Ежели и дальше будем плестись такими темпами, — проговорил человек в тюбетейке, — то тому деду еще не одну зарю придется встречать на тротуаре.

…Что стряслось в славном городе Казани? Какая эпидемия пригнала толпы людей к стенам бактериологической лаборатории? Какой вирус поразил их — и парня с учебником химии, и старика в полосатом халате, и ту спортивную молодежь, которая встречала утренний рассвет физзарядкой?

Да, в Казани объявилась страшная болезнь. Вспыхнула эпидемия… Свирепствует вирус. Вирус бюрократизма.

Всякая болезнь протекает по-своему. У каждой своя характеристика. Но все известные медицине болезни схожи в одном: они дают осложнения на тот организм, который был поражен. Иначе обстоит дело с бюрократической болезнью. Носитель ее чувствует себя превосходно, у него даже повышается тонус. А осложнения обрушиваются на окружающих, падают с больной головы на здоровую. Приглядитесь хорошенько к очереди, что осаждает бактериологическую лабораторию. Она вся состоит из пострадавших от осложнений.

Бюрократизм — болезнь профессиональная. Ею заболевают должностные лица чиновничьего склада, склонные к канцеляризму. Вирус начисто выедает у них сердце и душу. И остается от человека нечто вроде чучела. С пустотой внутри.

Сидит этакое чучело в кресле начальника отдела кадров ремонтного завода и глядит пустыми глазами в потолок. Раздается стук в дверь. Входит молодой человек солдатской выправки, в защитной гимнастерке. Прищелкнув каблуками, докладывает:

— Демобилизованный Хусаинов. Имею специальность техника-электрика. Желаю работать на вашем предприятии.

— Похвально, гражданин Хусаинов. Техники нам нужны. Кадры, как известно, решают все. Тьфу ты, оговорился!.. Отдел кадров решает… Ну, однако… Вот вам бланк заявленьица. По заполнении его снова явитесь ко мне.

Следующее свидание у Хусаинова состоялось на другой день. Парень прилетел на крыльях. Ему не терпелось попасть в цех. Кадровик, словно бы угадав его мысли, пробурчал:

— Сейчас тебя проведут к начальнику цеха. Захвати вот эту препроводиловку.

Встреча с начальником цеха была в высшей степени оригинальной. Начальник форменным образом снял с Хусаинова допрос. Записал честь по чести вопросы и ответы на листе бумаги и, поставив внизу замысловатый вензель, сказал:

— Дуй с этим листом обратно в отдел кадров!

Кадровик дважды перечитал запись беседы начальника цеха с Хусаиновым, поставил на ней входящий номер и подшил к делу.

— Так-то, молодой человек! Вот тебе очередное направленьице. Пойдешь теперь на предварительный инструктаж в отдел техники безопасности. Затем — в паспортный стол, а там, как положено, оформишь военный билет. Ну, а после этого тебя пощупает хирург, послушает терапевт, постучит молоточком по коленкам невропатолог…

Хотя Хусаинов был человеком закаленным и находился в хорошей спортивной форме, но и он не выдержал: сошел с дистанции.

Решил устроиться на другое предприятие — на фабрику «Заря». Надеялся, что путь к «Заре» не так густо усеян бюрократическими терниями. Наивный молодой человек! Ему опять пришлось брать все препятствия. А когда взял их, кадровик как бы мимоходом бросил:

— Теперь остается сущий пустяк: сдать все анализы в клинику и в баклабораторию…

— А-а-анализы? — стал заикаться Хусаинов. — А-а-а когда же на работу?

— Э-э-э, какой шустрый выискался! Кто не спешит, тот и на телеге зайца догонит.

Хусаинов «гонял зайца» еще семь дней. Ни свет ни заря он направился в бактериологическую лабораторию. Глянул — и фуражка съехала набекрень, волосы встали дыбом. Общественный распорядитель очереди поплевал ему на левую ладонь и химическим карандашом вывел четырехзначное число. Это был его порядковый номер. Далеко впереди маячила приметная фигура деда в разлинованном халате.

Внутри у Хусаинова клокотало, как шулпа́ в раскаленном казане́.

— Канцелярская крыса! — скрежетал он зубами.

— Это вы про начальника отдела кадров завода «Сантехприбор»? — участливо осведомился рядом стоящий очередник.

— При чем тут «Сантехприбор»? — удивился Хусаинов.

— Значит, о кадровиках мехкомбината?

— Опять не угадали!

— Да он, наверное, студент, — предположила смуглолицая девушка с черной косой. — Это у нас в пединституте сидят канцеляристы. Чтобы получить диплом, выпускнику нужно обежать тридцать четыре кафедры и организации. Мне уже пора ехать на работу в деревню, а я все мотаюсь с бегунком. Так мы называем обходной лист — бегунок.

— Каменные души! — выругался Хусаинов.

— Бездушные камни! — поправил его человек интеллигентного вида в пенсне. — Гоняют людей понапрасну. У нас в нотариальной конторе вавилонское столпотворение. По четыре тысячи копий ежемесячно заверяем. Маются люди. Недаром же говорится: ударишь камнем о кувшин, горе кувшину, ударишь кувшином о камень, опять же горе кувшину. Вот какой он бюрократизм — каменный!

…Бюрократические камни преткновения разбросаны не только у порогов предприятий и учреждений Казани. Нагромождения, истинные пороги этих камней встают на пути рабочих и служащих в городе Фрунзе. Они перекрывают бурный поток творческой инициативы трудящихся, дробят и распыляют его, ослабляют силу движения.

Гоголевский Собакевич признавал за честного человека во всем городе одного прокурора, да и того именовал свиньей. Иные фрунзенские кадровики и хозяйственники далеко переплюнули старосветского помещика. В каждом человеке они подозревают жулика и рецидивиста. Доверия ни на грош! Представь бумажку с печатью — и баста!

Наступило время летних отпусков. Люди радуются, предвкушая упоение заслуженным отдыхом. Радуются, да не все. Какая тут радость у тех, кто работает на обувной фабрике или на автобазе, на заводе имени Фрунзе или на городском почтамте? Кадровики этих предприятий придерживаются восточной поговорки: «Сначала сено скоси, а потом отдыхай». И вот отпускники, высунув языки, косят… справки.

Они должны раздобыть и представить в отдел кадров нижеследующие официальные документы:

а) От директора столовой (видимо, о том, что ты не спер ложку);

б) От судьи (о том, что на тебя не заведено уголовное дело);

в) От заведующего сберкассой (о том, что ты не унес сейф или картотеку вкладчиков);

г) От методиста по гимнастике (о том, что ты не уволок штангу);

д) От старосты хорового кружка (о том, что ты не укатил рояль и не похитил дирижерскую палочку);

е) От штаба добровольной дружины (о том, что ты не свистнул… свисток);

ж) От библиотеки…

з) От…

И так до «я».

…Нет, не всякий из щедринских головотяпов мог додуматься до такого!

Владимир Куницын очень смахивает на Барона из горьковской пьесы «На дне». То и дело подтягивая штаны, он по-бароновски жирными мазками рисует свое недалекое прошлое:

— Ассигнации, подобно осеннему листопаду, осыпали меня. Через мои руки, — «Барон» шевелит пальцами, словно надевая невидимые перчатки, — прошло полмиллиона целковых… Я пользуюсь, конечно, старым исчислением… Двести тысчонок осело вот в этих карманах! — «Барон» похлопал себя по тем местам, где пришиваются карманы, и, криво улыбнувшись, закончил: — Сейчас-то они, к сожалению, пусты.

— Расскажите, Куницын, как вы объегоривали клиентов, то есть брали взятки? — обращается к «Барону» прокурор.

— Да ведь ежели, гражданин начальник, обстоятельно рассказать обо всем, то вам придется слушать меня тысячу и одну ночь. А чтоб облегчить вашу работу, я на досуге составил поминаньице… Вот оно… Тут все указано — четыре графы: где, когда, с кого и сколько.

Куницын передает следствию ученическую тетрадку в клеточку, усеянную мелким бисером цифр. В ней с бухгалтерской аккуратностью все разложено по своим полочкам.

От этого «поминаньица» веет таким же цинизмом, как и от самого «Барона». С наглой ухмылкой он повествует о мерзостных, темных делишках большой группы спевшихся маклеров, в которой сам Куницын играл не последнюю скрипку.

С утренним поездом в Москву прибыл молодой, не по годам тучный, одетый с иголочки человек. Спустя час он звонил из комфортабельного номера гостиницы своему другу-приятелю Куницыну.

— Владимир Дмитриевич?.. Это я, Петя Золотницкий. Пламенный привет от папы!.. Экстренное дельце к тебе. Встретиться бы накоротке.

И вот инженер треста Куницын на крыльях летит в гостиницу к приезжему гостю. Он хорошо знает Петю, а еще лучше его папу, Ефима Золотницкого. Большими делами ворочали отец и сын на Кавказе. Однажды старшего Золотницкого поймали на большой Военно-грузинской дороге с поличным. В собственном автомобиле он вез из Гори целую гору дорогой лаковой кожи. Владелец машины подвизался в артели глухонемых в должности завхоза. Повертелся тринадцать дней, осмотрел ходы-выходы, хапнул товарец — и был таков. Поймали. Судили. Дали «десятку» строгого заключения… Не успели судьи глазом моргнуть, как папа Золотницкий очутился на воле. И опять за свое. Подрядился заведовать хозяйством в артели… слепых.

Сынок выдался весь в отца. Кое в чем даже перещеголял родителя. Вертелся у подъездов гостиниц, выклянчивал у иностранцев этикетки от нижнего белья, вешал их на подштанники, пошитые в артели инвалидов, и с успехом сбывал втридорога доверчивым любителям заграничного. С этикеток переключился на ассигнации. Стал спекулировать золотишком. Схватили за руку. Судили. Вывернулся. Свалил на соседа. Переменил адрес: поселился в Майкопе, устроился мастером ткацкого цеха в промкомбинате. И снова его повело налево.

…Сидят они, Петр Золотницкий и Владимир Куницын, за бутылкой коньяка и ведут меж собой разговор, как самые отпетые коммерсанты:

— Шесть ткацких станков и одну сновальную машину… Сделаешь?

Куницын откидывается на спинку кресла, хитро прищуривает глаза, словно пронизывая гостя. Кому, как не Куницыну, знать, зачем понадобилась Золотницкому нелегальная техническая оснастка. Конечно же, для «левого товара». «Значит, за ценой не постоит», — прикидывает торгаш из треста.

— Двадцать семь тысяч! — наконец отчеканивает он. — По четыре косых со станка и трешку с машины.

— Шкура! — цедит сквозь зубы Золотницкий.

— Дешевле нельзя. Добывать-то придется на стороне, в чужом тресте.

— Все равно дорого!

— Заткнись, скопидом!.. Будешь торговаться — вдвойне выложишь!

— Ладно уж, по рукам!

Не зря заломил Куницын с «ближнего своего» безбожную взятку. «Барон» не фабрикант и не заводчик. Станки у нас производятся на государственных предприятиях и распределяются государственными органами. Значит, «Барону» надо отыскать лазейку, чтобы обойти закон, подмазать нужного человечка, который бы жульническую махинацию облек в законную операцию. Свинья грязь находит.

По сигналу Куницына в Москву заявляются директор Энского машиностроительного завода Скаченко и начальник отдела сбыта Драковский.

— Надо помочь одному надежному фраеру, — сказал «Барон». — Будете иметь по десять тысяч на нос.

Скаченко и Драковский для порядка помялись и согласились.

— Пусть только этот твой надежный плут письмецо организует от какой-нибудь местной конторы в «Снабсбыт». Чтоб видимость придать.

За две тысячи рублей заведующий чулочной артелью «Острая спица» Монин состряпал Золотницкому на своем фирменном бланке филькину грамоту. Для достоверности шлепнул печать. Грамота пошла по эстафете из рук в руки: Монин — Золотницкий — Куницын — Драковский — Чубурная… Извиняемся, будьте знакомы: Чубурная Надежда Семеновна, сорока лет от роду, выглядит на двадцать два, кровь с молоком, образование высшее, инженер отдела технического оборудования «Снабсбыта».

Чубурная взялась оформить официальный наряд на Энский завод. Не за красивые глаза и огненный чуб Петра Золотницкого. Петр выложил ей пятнадцать тысяч «на духи». Драковский, со своей стороны, бил челом Чубурной, чтобы она втайне от Скаченко удвоила цифры в наряде. Ему уже невмоготу было отбояриваться от сухумского «заказчика» Миши Бодирашвили. Миша — человек непритязательный. Он умолял Драковского добыть ему сотню ткацких станков… «Ну, а если нельзя сотню, то хотя бы полсотни или на худой конец дюжину». Драковский за удвоение цифр в наряде пообещал Чубурную «отблагодарить». Чубурная сказала, что наличные на сей раз ее не устраивают, лучше было бы борзыми: «Мой семейный „Москвич“ требует новой обувки. Привезите на квартиру четыре „калоши“».

Сделка состоялась. Документы оформлены, станки отгружены, и, как водится, по безналичному расчету. А «надежный фраер» отблагодарил своих компаньонов сугубо наличными. И Драковский не подвел Чубурную: вручил Надежде Семеновне охапку мимозы и… четыре ската для «Москвича».

Чадолюбивый папа Золотницкий научил сына действовать по принципу: «Сей рубли — пожнешь тысячи». Петя и сеял и жал. На допросах козыряет красивыми фразами: «Не стеснял себя. Жил в свое удовольствие».

Что и говорить, Золотницкий «не стеснял себя». Жил на широкую ногу. Обзавелся усадьбой, домом-особняком, купил машину-амфибию, чтобы кататься и по суху и по морю. Комнаты обставил, точно залы музея изящных искусств. И чтобы показать свою образованность, повесил в гостиной льняную простыню, на которой в художественном беспорядке были намалеваны человечий глаз, овечий хвост, пивная кружка, выеденное яйцо и радиатор от трактора «ЧТЗ». Композиция называлась «Молодожены». Гости, переступая порог, охали и ахали: одни, пораженные роскошью, другие — абстракционизмом. Даже закадычные дружки хозяина удивлялись, как это он хитро прячет концы в воду.

А Золотницкий и прятать не собирался. Ездил и летал во все концы страны. По какой надобности? С какой целью? Никто даже не поинтересовался. Хотя в промкомбинате, как и положено, есть администрация, есть профсоюз… У всех на виду действовал Золотницкий. Действовал нагло, бесстыдно. Не составлял себе труда отчитываться перед бухгалтерией. Был сам себе и главбух и кассир.

* * *

Хоть Куницын и «Барон», но он мелкая сошка по сравнению с Абербухом. Этот играет «на дне» куда более важную роль. Прима-маклер!.. Хотя его должность и в подметки не годится куницынской. Куницын — инженер-текстильщик, а Абербух — составитель норм расходования… спецодежды в Художественном фонде. Должность, мягко говоря, странная, абстрактная. Она нужна была ему лишь для того, чтобы завести трудовую книжку и поставить отметку в паспорте. Человек вроде при деле, не тунеядец. К тому же фирма «Художественный фонд» не фунт изюму. Через нее Абербух ворочал такими делами, что сам папа Золотницкий от зависти рот разевал.

Если будущий историк начнет изучать архивы Художественного фонда, то он непременно придет к выводу, что эта организация являлась универсальным прядильно-сновально-уточно-вязально-валяльным комбинатом. Каких только машин не добывалось для нее! Прядильные, сновальные, ткацкие, ворсовальные, мотальные, стиральные… Вот какие художества вытворял Абербух с Художественным фондом! Сто операций провернул Виктор Навтулевич под этой фирмой, а точнее сказать, ширмой.

Абербуху стукнуло шестьдесят. Он ровесник Куницыну. Но выглядит гораздо моложе своего партнера. Высокого роста, стройный, холеный. Идет, вихляя бедрами. Того гляди, пустится отбивать «буги-вуги». Особых трудностей в жизни ему не приводилось испытывать. Кормил трех жен с наследниками, прикармливал еще кое-кого на стороне и себе «про черный день» откладывал. Как-никак, через его руки прошел миллион с гаком. Гак осел в кармане. «Барон», узнав на очной ставке сумму гака, вытаращил глаза и онемел. Следователь налил ему стакан воды. Тот сделал глоток и, заикаясь, переспросил:

— Неужто полмиллиона?! Стервятник!

Даже король оптовых сделок Миша Бодирашвили с восторгом говорил о нем: «О, это делец первой гильдии!» Абербуха знали все жулики и пройдохи. Клиентура у него была солидная и разношерстная.

Приезжает с Черноморской параллели Аркадий Насибов. Маклак, о котором добрые люди говорят: «Как только его земля носит?» Друзья по традиции встречаются в отдельном кабинете ресторана. На этот раз Насибову, по его выражению, потребовался сущий пустяк — четыре веретелки. Но Абербуха не проведешь. Он понимает, что ему легче добыть сотню станков, нежели эти четыре машины с игривым наименованием — веретелки.

— Четырежды четыре — шестнадцать, — произносит Абербух после некоторого раздумья.

Насибов в четырех действиях арифметики кое-что смыслит. Он с Абербухом не торгуется. Шестнадцать тысяч — разве это взятка?.. В прежние встречи Абербух заламывал не такие куши. «Подобрел, видать, или заелся, — думает Насибов. — А может, совесть заговорила. Худо ли, бедно, а в общей сложности двести тысчонок перепало ему от меня. А сколько у него таких Насибовых, как я! Миллионером, должно быть, мерзавец стал».

Скрипнул зубами и ударил по рукам. Колесо завертелось. Абербух пронюхал, что в Прибалтике на одной из фабрик демонтируются четыре веретелки. Не больше и не меньше, а именно четыре. Насибов вместе со своим благодетелем обмывает этот факт и благословляет собутыльника в путь-дорогу. Насибов ссужает ему проездные, суточные, квартирные, подбрасывает несколько кредиток на карманные расходы. «Ни пуха ни пера тебе, Виктор Навтулевич!»

В Прибалтийском тресте Абербуху говорят: «Закон есть закон. Держись за него, как за кол. Закон не дышло, как бы чего не вышло. Вывоз демонтированных веретелок за пределы республики строго воспрещается. Они своим артелям и промкомбинатам позарез нужны». Но Абербуха ли учить, как обходить закон?! Он кого-то подмазывает, кого-то подкупает письмом от Художественного фонда — дескать, без веретелок всем художествам крышка. И ради спасения искусства трест идет на жертву: «Может, и впрямь веретелка для кордебалета, что канифоль для смычка». Абербух заходит в Управление дороги, «делает» вагон, дирижирует погрузкой машин, устраивает им «зеленую улицу», а сам на «ТУ-104» торопится в Москву, где его ждут новые клиенты.

Рука руку моет. У Абербуха же было не две руки, а восемь… В разных инстанциях. Ими-то он и загребал жар из государственных печей. Не человек, а осьминог, чудовище о восьми щупальцах. И вот все эти щупальца обрублены.

Прокурор с профессиональной вежливостью обращается к Абербуху:

— В первую нашу встречу вы «чистосердечно» заверяли меня, что у вас был один-единственный случай взятки. А теперь вы собственноручно описали в своих показаниях сто случаев… Не припомните ли сто первого, сто второго и так далее?..

— Ну что вы, Юрий Дмитриевич! — разводит руками Абербух. — Вы же убедились, что я человек порядочный.

— Именно поэтому я вас и спрашиваю.

— Сто случаев, как в аптеке, Юрий Дмитриевич. Ни больше, ни меньше.

* * *

В компанию Абербуха — Куницына входило 72 маклака. Они делились на три категории: взяточников, взяткодателей и корыстных посредников. И те, и другие, и третьи — одного поля ягода. Стяжатели, жулики, воры!

И в каждой категории есть свои колоритные фигуры, «бароны», так сказать. Есть и «баронессы». Правда, выезжали они не в каретах с фамильными гербами, а пользовались услугами современного легкового транспорта. Как истая баронесса, Мария Степановна Прикубанская официально не занимала никакой должности, а такие операции провертывала, что даже Абербух плечами пожимал от удивления.

Рассыльные московского телеграфа то и дело стучались у ее дверей: «Депеша!» «Молния!», «Денежный перевод!». «Миша Рыжий» из Сухуми телеграфировал: «Обеспечьте 20―30 ворсоткацких станков. Вознаграждение согласно договоренности». «Бедный родственник» из Самарканда был более скромен в своих требованиях: «Отгрузите три тонны стекла и полтонны анилиновой краски. Мы тоже люди». «Адольф Хромой» бил челом: «Сделайте 10 станков, трельяж и номер в гостинице двуспальный. Букет за мной». И старушка не по годам проворно «делала» станки, сновальные машины, стекло, шифер, мебельные гарнитуры, холодильники… Снимет телефонную трубку, позвонит в «Снабсбыт» своей кумушке Помнящевой, с которой прежде работала бок о бок: так, мол, и так, Мария Степановна, душечка-тезочка, нарядец требуется. А Мария Степановна Помнящева не просто кумушка, а старший инженер технологического оборудования «Снабсбыта». Клиенты «баронессу» не обижали, щедро расплачивались. И сама была довольна и Помнящевой руку золотила.

Другую руку Помнящевой золотил за своих клиентов Абербух. Не тот Абербух, что «вспомнил» сто сделок, а его брат единоутробный — Борис Абербух. У этого хотя коммерческий размах был поуже, чем у брата, зато связь с Помнящевой покрепче. Мария Степановна, мать двоих дочерей-невест, баловала его, как возможного зятька.

Одна солидная связь повышала акции Бориса Абербуха в глазах Марии Степановны и в компании коммерсантов — связь с Давидом Петровым. О Петрове компаньоны говорят: «Этот делает деньги из картона!» Их слова недалеки от истины. Тип в высшей степени продувной. Прошел огонь и воды. Отсидел десять лет за грабеж государственного имущества, вышел из тюрьмы и предъявил справку, якобы все эти годы был главным инженером текстильного комбината.

На свободе Давид Иванович занялся новыми комбинациями. Он поступил в столярную мастерскую и тут же придал ей новый профиль: организовал массовое производство жаккардовых карт. Делаются они из картонок. С помощью этих карт на ткани создается необходимый рисунок. Спрос на карты был огромен. Дельцы, изготовлявшие ткани «налево», расцвечивали их самыми затейливыми орнаментами, чтобы завлечь покупателя. На взятки не скупились. Таким-то манером Давид Петров «сделал» из картона копейка в копейку двести тысяч целковых.

Коммерция немыслима без конкуренции. Абербух перехватывал клиентов у Прикубанской, та, в свою очередь, у «Барона», а «Барон» у Абербуха. Но когда на горизонте появлялся Осман Гаишев, то среди конкурентов наступали мир и благоволение. Работы хватало всем. Гаишев был массовым заказчиком. У Гаишева что ни приезд, то полторы сотни станков.

Главным поставщиком у среднеазиатского коммерсанта был Георгий Чурбаков, заместитель директора К―ского машиностроительного завода. Впрочем, сам Чурбаков не сталкивался с Гаишевым лицом к лицу. Заместитель директора действовал очень осторожно. Аки тать в нощи. Он принимал взятку только от Куницына и только в своем собственном доме. Чурбаков был осмотрительнее, чем его коллеги с Энского завода — Скаченко и Драковский, те брали у всякого, кто дает, и в любом месте: в ресторане, в номере гостиницы, на лестничной площадке…

У каждого взяточника своя методика, свой «почерк». Чубурная, например, брала взятки, не отходя от своего рабочего места.

— Никаких взяток я не вымогала, гражданин прокурор! — горячится Надежда Семеновна. — Просто-напросто левый ящик моего стола не задвигался. И клиенты в знак благодарности за оформление наряда опускали туда конверты.

— С марками для коллекции?

— Нет, с деньгами.

— И крупные суммы?

— Больше по мелочам. Три, пять, семь тысяч… На новые деньги это в десять раз меньше.

Цинизму этих подонков нет предела. Они обнаглели до такой степени, что брали взятки средь бела дня, получали их по переводам. И ужели все, кто их окружал, страдали куриной слепотой? Станок не иголка, чтобы его не заметить. А он не один пошел на сторону. Даже не один десяток.

Любой коммерсант живет не на пустынном острове. Рядом с ним сослуживцы, соседи, а иной раз и ревизоры и контролеры. Чтоб да поинтересоваться: на какие деньги пьют-гуляют эти подонки, на какие средства приобретают автомашины, меха, злато-серебро, путевки для семейных выездов на южный берег Крыма?

Надо полагать, что такой вопрос, вовремя поставленный ими, помог бы прокуратуре намного раньше привлечь к ответу распоясавшихся ворюг, пытавшихся возродить в нашем обществе нравы далекого темного царства.

Стратилат Иванович Лаптев давал прощальный ужин. В гостиной над празднично накрытым столом хрустальным дождем свисала люстра. Ее огни веселыми зайчиками резвились на граненых бокалах, сверкали в ледяных алмазах вокруг бутылок шампанского, отражались в зеркальной глади полированной мебели.

Гости чокнулись с хозяином.

— Приведет ли бог свидеться нам с тобою, Иваныч, на земном поприще? — горестно вздохнул Захар Петрович, широкоплечий старик с седою копной на голове.

— Ты, Захар, причитаешь, словно на моих похоронах, — с укором молвил хозяин.

— Да, нам без слезы не расстаться, Стратилатушка! Как-никак, а три десятка у одной печи отстояли. Во сне сталь грезится…

На втором тосте горновой Федот Васильевич поперхнулся и зарыдал, как малый ребенок.

— Вот так-то разваливается кузница… Прошлую зиму — Захар, по весне — ты, Стратилат Иваныч, а через полгода — и мой черед… на пенсию!..

— Насчет кузницы, Федот, ты это зря, — возразил Лаптев. — На молодых теперь можно положиться. Им куда легче дается. Мы-то с тобой из глухой деревни приехали, неотесанные. А у них дипломы в кармане… Погляди хотя бы на моих птенцов!

За столом сидели трое из старой «кузницы» и две пары молодых: дочь хозяина Маша с мужем и сын Николай с невестой. Маша год назад окончила Институт стали, вышла замуж за однокурсника, и оба работают на том же заводе, где прошла половина жизни их отца, сталевара. Сын Николай на днях будет защищать дипломный проект и уже назначен в отцовский цех.

— Ди-на-сти-я! — гордо проскандировал Стратилат Иванович, потрясая в воздухе мозолистой пятерней. — А ты плачешь: «Кузница разваливается!»

— Потомство у тебя, Стратилат, стальной закалки!

Окинув ласковым отцовским взором детей, Стратилат Иванович с грустью произнес:

— Эх, не дожила мать до того светлого денька!.. Рано померла, незабвенная… Вот порадовалась бы теперь!

Горновой, чтоб развеять грустную нотку хозяина, провозгласил тост за фамилию Лаптевых. А Николай, подморгнув невесте, сострил:

— Фамильица, нечего сказать, индустриальная!

Гости весело рассмеялись. Настроился и Стратилат Иванович. Он откинулся на спинку кресла, расправил серебряные усы и, похлопав сына по плечу, начал:

— Полсела у нас Лаптевых. В старину прозвищем это было. А потом поп узаконил. Да чего говорить, в мою бытность из трехсот парней двое в сапогах ходили. Лаптевы — фамилия правильная, жизненная. В ней, Николушка, вся биография твоего рода!

Стратилат Иванович прощается с Москвою, с друзьями-приятелями, с детьми… Едет старик в родные края, на Десну. Тридцать пять лет минуло с той поры, как покинул он свое село Березовку. Было это на самой заре индустриализации. Завербовался по призыву партии. Копал котлован под фундамент завода, выкладывал и штукатурил стены, а потом пошел учеником в литейный. Поднялся до сменного мастера. И свою любовь к варке металла привил детям.

Тоска гонит из города Стратилата Ивановича. Никак не может привыкнуть к «должности» пенсионера. Казалось бы, чего человеку недостает — сыт, одет, обут. Ан нет душе покоя! Проснется в шесть, как бывало, вскочит с кровати, а потом опомнится и не знает, к чему руки приложить.

— Поеду, развеюсь маленько, — мечтательно продолжал Стратилат Иванович. — Карасей половлю… А там, глядишь, грибы подоспеют…

Ни звездочки в небе, ни огонька на земле. Темным-темно… Будто природа из множества красок выбрала одну-единственную и замалевала ею все на свете.

Но коротка июньская ночь. Не успели петухи закруглиться с первой запевкой, а уж на востоке затеплился рассвет. На стрежне мирно дремавшей Десны что-то ухнуло и исчезло в пучине, распустив по воде серебряный веер кругов.

— У-уф! — отозвалось эхом в кустах над омутом. — Сазанище!

— С кабана, а может, и поболе! — удостоверил другой голос.

В густом лозняке, свесив ноги с обрыва, сидели два рыболова: Стратилат Иванович и его давний друг — однофамилец Тихон Егорович. Когда-то они вместе батрачили у кулака, пасли лошадей в ночном, ходили на игрища за околицу. А потом их жизненные пути-дороги разошлись: Стратилат уехал в Москву, Тихон подался в Брянск, на железную дорогу…

Гора с горою не сходится, а человек с человеком опять сошлись. Стратилат поселился у вдовой сестры-старухи. Тихона пригласил погостить племянник-тракторист. Старики обзавелись рыболовецкими снастями, купили лодку-плоскодонку, брезентовую палатку и ведерный котел для ухи. Дело оставалось за пустяком: чтоб рыбка ловилась. А она, как назло, не клюет!..

За утреннюю зорю поймали голавлика граммов этак на пятьдесят да ершика с указательный перст, колючего, как костяной гребешок. Ну какая ж тут уха!..

— Вот ежели бы заарканить того сазана! — мечтает вслух Тихон Егорович, нанизывая на крючок кусочек любительской колбасы и ломоть белого хлеба. — Должон же он понимать толк в бутерброде!

А поплавки — словно их кто-то припаял к поверхности Десны: не пошевелятся! Меж тем солнце высоко поднялось над вербами.

— Сматывай, Тишка, удочки! — безнадежно махнул рукою Стратилат Иванович.

— Да и то верно, Стратилатушка! Добро, что не на сдельщине мы с тобой… Иначе вылетели бы в трубу!

Друзья уложили в рюкзаки рыболовецкие снасти, вскинули на плечи удилища и луговой тропою побрели восвояси. В широкой пойме тут и там весело стрекотали сенокосилки. За Кандыбиным яром поднимались первые стога. Колхозники почтительно встречали своих земляков-пенсионеров. Не обходилось и без занозистой прибаутки по поводу улова:

— Батюшки, снасти-то какие! Не снасти, а страсти. Дядя Стратилат, дядя Тишка, да вы с таким оружием обезрыбите нашу Десну!

— Опередил кто-то, — шуткой на шутку отвечали старики. — Обезрыбил!

У Чибисова огорода им повстречалась молодайка Маруська Митрохина. Бежит, торопится. Хлебы, говорит, пекла. Припоздала на сенокос.

— И моя хозяйка, Аксинья, вчера тесто замесила, — заметил Тихон Егорович. — Дай бог, чтобы к обеду управилась. Ничего не попишешь — бабье дело.

Стратилат Иванович остановился, сердито сверкнул на дружка глазами и по-мальчишески передразнил его:

— «Бабье дело»! «Ничего не попишешь»! Пишем-то мы много, а вот делаем мало! Баба, она и хлеб испеки, и щей да каши навари, и портки тебе постирай, и опять же на работу поспей. Да ты что думаешь, она двужильная? Нет, брат, это проблема!

Воскресный сентябрьский полдень. На сельской площади большое стечение народа. Разодетые девушки, выбивая под гармонь чечетку, состязаются в перепевках. Все с нетерпением поглядывают в сторону правления.

Вскоре оттуда показался председатель колхоза Виктор Васильевич Пряхин. Рядом с ним торжественно шествовали бухгалтер Иван Писарев, инструктор райпищеторга Лыков и секретарь сельсовета Пивоваров. Они направлялись в сторону нового здания, что выросло по соседству с сельмагом.

Пряхин поднялся на крыльцо, окинул взглядом собравшихся и, подняв руку, крикнул:

— Кончай увертюру, гармонист! Лыков слова просит.

Инструктор приосанился, выждал, пока не смолкли голоса на площади, повел речь витиевато и напыщенно:

— Задеснянский мужик в старину варился как кур во щах. Пням поклонялся, в лешего верил. Не тот мужик теперь хозяинует на Десне. Сытый… ядреный… Вот вы, к примеру, березовцы. Сегодня вы будете вкушать кренделя́ собственного произведения.

В толпе кто-то звонко хихикнул. Гармонист ни с того ни с сего заиграл туш.

Председатель колхоза покосился в сторону Лыкова и, когда гомон утих, громко спросил:

— А где же именинники-то наши?.. Стратилат Иваныч!.. Тихон Егорыч!.. Просим на трибуну!

Два седоголовых человека, смущенно улыбаясь, протиснулись вперед и поднялись по ступенькам крылечка.

— Вот они, наши дорогие земляки! — задушевно проговорил Пряхин. — Большое и доброе дело вы сделали колхозу. А особенно услужили нашим женщинам.

Виктор Васильевич крепко обнял и расцеловал друзей-пенсионеров. Площадь загремела рукоплесканиями.

Стратилат Иванович поклонился народу и взволнованным голосом сказал:

— Спасибо вам, братья-земляки, на ласковом слове. А мы с Егорычем, со своей стороны, обязуемся дать сегодня первую плавку!

— Ур-р-ра! — прогремела площадь, сполна оценив остроумие старого литейщика.

Что верно, то верно: не пню поклоняются березовские колхозники. Кирпичное производство по болгарскому опыту на берегу Десны наладили. Полтора миллиона штук за сезон выпекают. На скотном дворе не осталось ни единого деревянного строения. Все помещения выложены из кирпича, крыты шифером. Два года назад колхозники отгрохали Дворец культуры, построили «торговую точку» с зеркальными витринами. А вот до бытовых нужд у Пряхина руки не доходили. Текучка, говорит, засасывала. Да, признаться, никто и не спрашивал… Приедут из района: «Как с кампанией?» А кампании на селе, известное дело, круглый год. Заглянет уполномоченный из области, всем поинтересуется, даже насест в курятнике осмотрит, а нет, чтобы попытать, где, дескать, у вас, дорогие товарищи, банька, есть ли прачечная, пекарня. Правда, не каждому колхозу по плечу «бытовая проблема». Что же касается березовского «Маяка», то ему денег не брать взаймы. Два миллиона на текущем счету лежат.

…Зашли как-то после вечерней зорьки к председателю колхоза Стратилат Иванович и Тихон Егорович, поговорили о видах на урожай, побаловались чайком и как бы между прочим подпустили шпильку:

— Вроде хозяин ты, Виктор Васильевич, исправный, а вот баб не любишь!

— Не молод я, земляки, чтобы за ними увиваться, да и жинка у меня строгая!

— Видать, и жинку свою ты не уважаешь. Она, как и все прочие березовские, — и швец, и жнец, и в дуду игрец! Поставь любого мужика в положение женщины! Недели не пройдет — волком взвоет!

— Это куда же вы гнете?

— К пекарне!.. А потом не худо подумать и о банно-прачечном комбинате.

— Э-эх, старики, вашими бы устами да мед пить!.. И так едва управляемся.

— А ежели мы пекарню на себя возьмем?!

— Тоже мне богатыри, Микулы Селяниновичи!.. Да вы с этой стройкой до коммунизма возиться будете!

— Ежели кирпич готовый, за четыре воскресника стены выведем. Комсомольцы все до одного берутся помочь. Мы прикидывали с ними. Приглашали нас третьего дня на свое собрание… Загорелись ребята.

— За кирпичом дело не станет! — с готовностью посулил Пряхин.

— Узнают бабы, что пекарню строим, — тоже выйдут…

— Ладно, ладно, старики! Поддержим!

…И свершилось все, как уговорились. Пекарня обошлась колхозу дешевле, чем омшаник на пасеке. Кирпич сами делали, стены и печи своими руками клали, глину женщины урывками месили. И все больше на общественных началах. Почитай, нет в Березовке человека, который бы не вложил своего труда в эту стройку. И оттого-то сегодня каждый чувствовал себя именинником.

Пряхин перерезал красную ленточку. А Лыков, войдя в роль свадебного генерала, гаркнул:

— Первую в районе колхозную пекарню считаю открытой!

Колхозницы вереницей потянулись осматривать печи, тестомешалки, диковинные формы для выпечки сдоб.

А вечером двое пенсионеров Лаптевых облачились в белоснежные халаты, напялили на головы накрахмаленные колпаки и принялись «творить опару».

…Всякий возраст имеет свои причуды. Если внук седлает дедову палку и скачет на ней, словно на горячем жеребце, то почему бы деду не позволить себе какой-нибудь мальчишеской выходки? Когда старики Лаптевы возвели «мартен», им захотелось собственноручно получить «первую плавку», прежде чем передать печь «эксплуатационникам». Пряхин, как человек обходительный, не стал перечить их капризу.

Прикорнув часок-другой, Лаптевы поднялись и стали затевать тесто для сдобы. Все делали согласно рецептам и предписаниям новейшего издания «Кулинарии».

Тесто взошло и грибом полезло из квашни… Сталевар и машинист вывалили его на стол и начали месить, щедро подсыпая муки. Сначала оно, казалось, прилипало к рукам, а потом загустело. А те все месили и месили…

— В качественной замеске секрет технологии мучных изделий, — с ученым видом знатока поучал Стратилат Иванович своего друга.

— Это я еще от прабабки слышал, царствие ей небесное!

— Ты, Тишка, пошуруй еще разок в печке и выгребай угольки. Твоя это работа, кочегарская. А я сам домешу до кондиции.

Печной под был раскален до такой степени, что на нем вспыхивали багровые протуберанцы. Лаптевы шустро наполнили до краев формы, засунули их в печь и задвинули заслонку. Уставшие от трудов, они закурили. На их ликах обозначилось блаженство.

Прошел час. Глянули в печь. Что за оказия? Хлебы, сдобы, крендели будто сейчас только посажены. Ни тени румянца.

— Тоже мне кочегар… Сильней шуровать надо было.

Подождали еще часок. Отодвинули заслонку и увидели ту же картину.

— А ну-ка вынь, Тиша, жаровню с кренделями… Попробуем на зубок…

Между зубом и кренделем сверкнула искра, как от удара стали о кремень. Попытались разломить — не тут-то было.

Взяли топор. С третьего взмаха разрубили. И что бы вы думали: корка словно чугунная, а внутри кренделя сырое тесто.

Вынули буханку для пробы. Боже ты мой! Буханка такой твердости оказалась, будто ее из легированной стали отлили.

— Тихон Егорович! Беги за Анисьей… Да мигом!

Анисья, оглядев хлебобулочные «отливки», так расхохоталась, что старики обеспокоились, не рехнулась ли молодуха.

— Сила есть — умения не надо, — наконец вымолвила она, давясь от смеха. — Тесто-то вы перемесили от усердия… Хлебу и сдобе, когда сложили в формы, не дали взойти и в печь сунули…

— Вот и сварганили первую плавку! — раздался добродушный бас из распахнувшейся двери.

Оглянулись — на пороге председатель.

— Беда, коль пироги начнет печи… литейщик! — виновато развел руками Стратилат Иванович.

— Не унывайте, земляки! — весело подбодрил Пряхин. — Не велика беда, коли первый блин комом!.. Печь, если она не мартеновская или не доменная, — дело женское!.. В помощь Анисье я выделил еще двоих… А вас от имени правления прошу возглавить молодежную бригаду по строительству банно-прачечного комбината.

Пенсионеры переглянулись.

— Что ж, дело важное. Отчего не поработать! С нашим удовольствием.

— Значит, по рукам, дорогие земляки!

— По рукам, Виктор Васильевич!

…Вечером старики сидели в горнице сестры Стратилата Ивановича, пили чай со сдобами березовской пекарни, мягонькими, тающими во рту. Обсуждали проект новой стройки.

Тихон Егорович ушел к полуночи. Вскипятив еще один самовар, Стратилат Иванович принялся за письма детям и московским друзьям-пенсионерам. Он поздравлял их с преддверием Нового года, сообщал, что на годик-другой задержится в Березовке… И приглашал москвичей в гости.

Рослый, широкоплечий, пышущий здоровьем спортсмена-гиревика, он широко распахнул дверь, решительно переступил порог, и в кабинете сразу стало тесно.

— Фельетон писать будем?!

Мы недоуменно переглянулись. А он плюхнулся в кресло, окинул нас своими глазами с хитрым прищуром и бухнул:

— Вам случалось преподносить дорогие подарки?

— Как же! — ответили мы дуэтом. — Дарили друг другу по случаю именин цветы, пепельницы, подстаканники…

— Мелочь! — оборвал нас экспансивный гость. — Я имею в виду подарок этак на сумму вашей годовой зарплаты. И не другу-приятелю, а своему непосредственному начальнику.

Мы опешили.

— Значит, не дарили! А я вот подмазал своего руководителя спальным гарнитурчиком да ковриком расписным — и прогорел. Вытурил он меня с работы!

— Правильно поступил ваш начальник! Подхалимство надо выжигать каленым железом!

— О падишах вселенной! — изумленно воскликнул наш гость. — Какие наивные люди сидят в отделе фельетонов!

— Может, гарнитур не по вкусу пришелся начальнику? Старомодный, небось?..

— Да пусть покарает меня аллах, если я разменяюсь на дешевку!.. Достал гарнитур модерн!

И прищелкнул языком.

— Гасаидов уволил меня за скупость!.. «Какой ты скряга, Ариф Балейманов! — возмущался он. — Преподнес безделицу и еще напоминаешь о ней… Я вон особняки дарю и то помалкиваю!.. У кого деньги дешевы, тот сам дорог!»

— Ну, коли так, дорогой Балейманов, фельетон писать будем!

Мы заказали гостю пиалу зеленого чая, а себе бутылку «Боржоми», уселись за круглым столом и разговорились. Вернее, говорил Балейманов, а мы только слушали, ахали, охали да записывали.

— Восточная мудрость гласит: пусть лучше у осла не будет рогов, иначе он тебя забодает; пусть лучше не будет у верблюда крыльев, иначе он сломает у тебя крышу! — начал свою повесть Ариф Балейманов. — А Гасаидова аллах наградил и рогами и крыльями… Понимаете?! Гасаидов — начальник треста, а я — заведующий автобазой… Что ему стоит забодать подчиненного?.. Вызывает как-то меня и говорит: «Поезжай, Балейманов, в Ленинград, на курсы усовершенствования. Остановись на недельку в Москве, поразвейся». «Благодарю за внимание, товарищ Гасаидов, — кланяюсь ему. — Отчего ж не поехать, не подучиться?!».

Прибываю в Москву, снимаю номер в гостинице и вдруг узнаю, что занятия на курсах откладываются ровно на месяц. Звоню в Песчанабад Гасаидову: «Как быть?» А он в ответ: «Что аллах ни делает, все к лучшему!.. Купи-ка мне спальный гарнитур». «С превеликим удовольствием, — говорю. — Но наличными в данный момент не располагаю». «Ай, какой ты недогадливый, Балейманов! Распоряжусь, чтобы выслали тебе под отчет тысяч двадцать…». Было это как раз накануне женского праздника — в марте 1957 года. Гасаидов надумал, очевидно, порадовать свою супругу столичным сувениром.

Деньги мне перевели телеграфом. Копейка в копейку — двадцать тысяч. Зашел я в мебельный магазин, сторговал гарнитур, самый что ни на есть лучший, нанял грузовое такси — и на станцию. По дороге ковер прихватил. Получай, уважаемый Абдукур Гасаидов!.. Рад услужить начальнику!

Снова связываюсь по телефону с Песчанабадом. «Так и так, — говорю, — спальня отправлена. Какие дальнейшие указания будут?». «Возвращайся немедленно самолетом! Работы невпроворот!» «А как же с курсами?» «Ха, курсы! Я тебя через годик в академию пошлю, инженером сделаю!»

На крыльях лечу домой. А Гасаидов уже ждет. «Признателен, — говорит, — за подарок. Но ближе к делу. Шурин мой Рахим Макубов вскорости заканчивает медицинский институт. И ему подарок нужен. Мы с женой договорились преподнести дорогому шурину сюрприз — особнячок. Не дворец, конечно, а этакое, ну, как бы тебе сказать, семейное гнездышко».

«Но при чем тут я, Ариф Балейманов?». «Не прикидывайся младенцем, душа любезная, — наступал Гасаидов. — У тебя на автобазе двести грузовиков. Положили по кирпичику — двести кирпичей, а двести по двести — сорок тысяч. Это как раз то, что требуется!» «А ваш шурин кирпичи сам делает?» — спрашиваю. «Ну и язык у тебя, Балейманов! Жало! Рахим — человек интеллигентный. Зачем ему руки пачкать?! У нас в тресте вон сколько этого добра. Все заботы по строительству я возложил на Чурбанова, нового директора нашего подсобного комбината». «На Чурбанова?.. Это случайно не тот Чурбанов, который недавно проворовался на Бахаском стройучастке?» «Он самый, Мулужан Чурбанов. Отпетый жулик!.. Да ты не беспокойся. Закончит стройку, и мы выгоним его за расхищение государственной собственности!»

Стройка была объявлена ударной. Три месяца спустя Рахим Макубов справлял новоселье. Гасаидов «свил» ему «гнездышко» о девяти комнатах, с верандами и балконами, с кирпичной оградой и затейливым фонтаном во дворе. Пир шел горой.

А мне, Арифу Балейманову, не до веселья было. Бухгалтер пристал, будто колючка к курдюку барана: «Отчитайся за 20 тысяч — и баста». «Спрашивай с Га-саидова», — говорю. А он: «Ты получал, ты и расплачивайся!» Намекнул я об этих деньгах Гасаидову. Он посмотрел на меня с презрением: «Клянусь аллахом, Балейманов, ты потерял совесть! Какой уважающий своего начальника подчиненный решился бы напоминать о такой мелочи?! Ну, подарил гарнитур — и спасибо». «Так бухгалтерии не спасибо, а двадцать тысяч выложи. Где я их возьму?!» «Ай-вай, каким тоном ты говоришь с начальником?.. Мне ли тебя учить, где деньги брать?! Заправил десяток машин налево — и долг погасишь и сам в барышах останешься!»

Продали мы с женой свои ковры, подзаняли у родственников, и возвратил я бухгалтерии двадцать тысчонок. А главбух говорит: «С тебя, Балейманов, еще восемьсот рублей причитается, за перевод». Вот тут уж я не выдержал: «Пусть, — говорю, — хоть эту мелочь погасит Гасаидов!» Главбух, видимо, донес ему. И тот за дерзость дал мне по шапке. Полгода ходил я без работы.

Наконец Гасаидов сменил гнев на милость. Вызывает однажды: «Так и быть, Балейманов, беру тебя на прежнюю должность. Новую стройку начинаем. Свой человек требуется. Ты видишь вот тот домик?» «Хороший дом, говорю, бай жил в нем когда-то». «Халупа! Перестроить ее нужно, расширить в четыре раза!» «Так это твой дом, Гасаидов. Все тебе да тебе. А когда ж начнем строить для трудящихся? Сколько людей ждут своей очереди на жилье!» Гасаидов вскипел: «Ты брось мне читать политграмоту!»

Стройка опять была объявлена ударной. Вырос не дом, а за́мок. Подле замка зеркалом отливает на солнце водная гладь бассейна. Усадьба обнесена крепостною стеной.

Некоторые за деревьями леса не видят, а Гасаидов на своем генеалогическом древе каждый сучок разглядел. Но каждому «сучку» не дашь по особнячку. Тогда он решил увеличивать габариты хоро́м. На улице Худжанди была введена в эксплуатацию вилла с полезной площадью в триста квадратных метров. «Добро пожаловать, родня!» — распахнул ворота Гасаидов.

Иногда в поточном строительстве случалась заминка. Хоть Гасаидов и понимал толк в кадрах, но и он допускал промахи. Назначил как-то своим заместителем некоего Бердникова и дал ему срочное задание: начать очередную стройку родового поместья Гасаидовых. А Бердников, не будь простофилей, отгрохал себе особняк. Гасаидов метал громы и молнии.

Бердникова уволили. Взяли какого-то подхалима, и четвертый особняк для Гасаидова достроили, заселили. А меня Гасаидов опять прогнал с работы. «Неверный ты, — говорит, — друг-товарищ. Подвести можешь».

…И когда была допита десятая пиала зеленого чая, наш гость закончил свою повесть, похожую на сказку из «Тысячи и одной ночи».

Стенограмму беседы с Арифом Балеймановым мы направили для уточнения нашим коллегам из песчанабадской газеты «Утро Востока». Вскоре пришел ответ. Наши друзья по перу познакомились с Гасаидовым, осмотрели его особняки, поговорили с рабочими и техниками-строителями, с партийными и советскими работниками. И все они сказали: «Гасаидов — жулик первой гильдии». То же самое говорилось на областной партийной конференции. Делегаты с возмущением восклицали: «Почему до сих пор во главе строительной организации стоит мошенник и взяточник?! Как это понять? То ли Гасаидов „незаменимый“, то ли чья-то рука поддерживает его на пьедестале?!»

А Гасаидов в недоумении разводит руками: «И чего они ко мне придираются! Будто я один строю родовые особняки!»

…Жизнь в особняках Гасаидовых течет плавно, как вода в арыке.

— Салом-алейкум! — приветствует старшой по утрам своих многочисленных родственников.

— Ваалейкум-асалом, аксакал! — отзывается эхом во всех концах города.

…До поры до времени!

Хутор Рушниковский стоит на старом чумацком шляху. Он ровесник Запорожской Сечи. Каких только историй не случалось на его долгом веку! Но последняя, как утверждает дед Олесь, самая заковыристая.

Была пора золотой осени. Колхозники, управившись с делами, собирались играть свадьбы. Все шло своим чередом.

И вот тут-то стряслось.

В воскресный полдень вдоль улицы, поднимая пыль, неслась старомодная таратайка. Под дугой звенел-заливался валдайский колокольчик. За кучера сидел дед Олесь, а позади него на фибровом чемодане, заляпанном цветастыми наклейками, подпрыгивал Спирька-модернист. Вид у пассажира был растерзанный. Его модная прическа «а-ля кок» превратилась в растрепанную куделю, фалды ядовито-зеленого смокинга развевались, как паруса, а брюки-дудочки засучились по самые колени.

Следом за таратайкой со свистом и улюлюканьем гналась ватага хуторских ребятишек. Из подворотен выскакивали дворняги и, неистово лая, бросались под колеса.

А под явором, возле Грицьковой хаты, катались со смеху дивчата и парубки:

— Ой, уморила Наталка!.. Яку дулю пиднесла Спирьке!

Круто заварила кашу красавица Наталка, младшая дочка Григория Мельниченко, неугомонная затейница и первейшая звеньевая-огородница. Никто на хуторе не думал, не гадал, что ее безобидная выходка примет такой оборот.

Не зря говорится: что написано пером, того не вырубишь топором. Именно пером написала Наталка. Не школьным-ученическим, не вечным-автоматическим, а самым обыкновенным, выпавшим из гусиного крыла. Подняла его как-то в минуту отдыха подле бахчи и вывела на корочке молодого кавуна: «Кушайте на здоровьичко, добрые люди! Цей кавун ростила Наталка Мельниченко, ланковая Рушниковского колгоспу».

За делами-заботами девушка забыла о своей «монограмме» на кавуне. А год на бахчах выдался первостатейный. Кавунов уродилась тьма-тьмущая. И все как на подбор, что по весу, что по вкусу. Тронешь щелчком по кожуре — звенит, как струна на бандуре, прикоснешься ножом — сам раскалывается надвое, а внутри — боже ж ты мой! — кровь с молоком, мед с сахаром! Положишь в рот — тает! Вот какие кавуны вырастила звеньевая Наталка!

Пятьдесят тысяч карбованцев выручил колхоз от бахчей. Отведали рушниковских кавунов москвичи и киевляне, липецкие металлурги и донецкие шахтеры…

Кавун с надписью, как и предполагала Наталка, попал в руки доброго человека. Купил его на лотке, у проходной завода, старший горновой Иван Авдеевич Гуляйкозак.

— Фирменный раздобыл! — похвалялся горновой приятелям. — С клеймом!.. Видать, и в колхозах есть свои ОТК.

Иван Авдеевич — человек хозяйственный. Собрал семечки после трапезы, прокалил на жаровне и говорит напарнику, с которым за мое почтение умяли кавун:

— Попробую посадить на грядке. Чем черт не шутит! Может, Наталку переплюну.

— Дай бог нашему теляти да волка съесть! — подмигнул тот. — Мичуринец объявился! Поджарил семена и собирается сажать. Ты бы еще очистил их! Давай уж лучше благое дело сделаем: поблагодарим колхозницу за гарный кавун через газету.

Редактор прочел письмо горновых, вызвал очеркиста и благословил его в путь-дорогу. Неделю спустя был напечатан рассказ о рушниковских кавунах. И с газетного листа читателю задорно улыбалась кареокая раскрасавица Наталка Мельниченко.

— Пропала дивчина! — сказал, развернув свежую газету, председатель Рушниковского колхоза Михаил Горобець. — Женихи житья не дадут!

Горобець как в воду глядел.

До кавунов почтарь Олег появлялся в хуторе на велосипеде с сумкой через плечо. А теперь районная контора связи выделила ему мотоцикл с коляской. Едва солнце поднимется над явором, как у околицы уже слышится тарахтение мотора. Олег, минуя правление, первым делом подкатывает к крыльцу Григория Мельниченко. С трудом почтарь вытаскивает из коляски пеньковый чувал.

— Получай, Наталка! Только тару верни, а то завтра не в чем везти будет!

— Ой, лишенько ты мое! — причитала Грицькова жинка. — Закрутять дивчине голову!.. И звиткиля взявся той корреспондент, щоб ему ни свита, ни солнца!

Наталка заливалась серебряным смехом, а Григорий с достоинством крутил пшеничный ус.

— Чего ты журишься, стара́? Гордиться треба! Наша фамилия звенит на всю Таврию!

И каких только писем не было в том чувале! Прямоугольные и квадратные, ромбовидные и треугольные… А в конвертах — машинопись и каллиграфия, вдохновенные стихи и лирическая проза, вопросы и предложения, фотокарточки и марки на обратный ответ!.. Казалось, все женихи Причерноморья претендовали на руку и сердце Грицьковой дочки.

Ответы девушки писали сообща, всем звеном. На серьезные письма отвечали серьезно, на шутливые — шуткой, на предложения — коротким и убийственным отказом: «Я замужем!» Лишь одного адресата удостаивала звеньевая обнадеживающим словом: «Люблю!» На Балтику летели письма с этим словом к старшине первой статьи Миколе Козодубенко. Ой, и добрый же хлопец Микола! Плечи саженные, грудь колесом, чуб волной, глаза, словно лесные родники, а заспивает — аж листья с деревьев сыплются. И тракторист был наипервейший. Последний год служит на флоте. Как вернется, так и свадьба: Микола с Наталкой друг в друге души не чают.

Потому-то хутор всем миром ополчился против залетного жениха Спирьки-модерниста.

Появился он в Рушниковском с месяц тому назад. Под вечер к правлению колхоза подъехал на такси худородный молодой человек с фибровым чемоданом в руке, с треногой и палитрою под мышкой. Разодет был приезжий в пух и прах, будто на карнавал собрался. «Клоун», — подумала сторожиха тетка Меланка. А тот прямым ходом проследовал в кабинет к председателю и представился:

— Спиро́ Птициан. Художник. Приехал писать портрет вашей знаменитой звеньевой.

И предъявил какую-то грамоту.

— Наталку, значит, малювать будете?

— Да, сначала Наталью Григорьевну, а потом, если придет вдохновение, то и голову колхоза увековечу на полотне.

На постой Птициана определили к тетке Меланке, соседке Григория Мельниченко. Время шло, но художник не торопился. И когда любопытная Меланка поинтересовалась: «Чого ж ты ее не малюешь?» — объяснил назидательно:

— Это относится к тайнам лаборатории живописца. Но вам могу открыться. Чтобы создать шедевр, я должен уловить момент, когда моя героиня психологически созреет.

Об этом своем разговоре тетка Меланка поведала Наталкиной матери Параске:

— Що це такое «шедевр», я не знаю, что такое «психологический момент», тоже не розумию, но что он хочет, кума, от твоей дивчины, це я по глазам его бачу.

Параска насторожилась. Ей не нравилось, что цветастый франт ходит по пятам за дочкой; того и гляди — дурную славу накличет. А тут еще начались сеансы. Птициан сказал:

— Я привык писать без посторонних, наедине с натурой.

Сидит Наталка на стуле, под фикусом, в карих очах лукавые смешинки так и искрятся. А Спиро́ сделает мазок, уставится на нее и ест дивчину взглядом, как гипнотизер. Сделает еще мазок и вздохнет:

— Эх, Наталья Григорьевна, цветок душистых прерий! Цвести бы вам у моря, в моей родной Одессе… На рейде корабли с иностранными флагами, нейлоновые огни на Дерибасовской, а под каштанами влюбленные парочки…

— Нейлоновые, говорите? — прыснула Наталка. — А в Киеве я видела неоновые.

— Да что там Киев! — продолжал заливать Птициан, не придав значения Наталкиному замечанию. — Вот на Канарских островах иллюминация! Кстати, перед твоим взором, Натали́, сувенир этих божественных островов.

Спиро́ бережно поправил свой ослепительно багряный галстук, на котором резвились цепкохвостые обезьяны.

— Память о дальнем плавании. Да, да, семь раз ходил на флагмане в качестве бортового художника. Море — моя стихия! Штормы и штили, девятый вал… Был, конечно, маринист Айвазовский. Но мы, модернисты, прокладываем новые пути. В Дели устраивали выставку моих полотен. Посол открывал. Успех был шедевральный. Индусы качали…

Спиро́ ошеломлял Наталку морскими приключениями:

— Однажды на Амазонке меня чуть крокодилы не слопали. Спасибо боцману. От верной смерти спас. А у острова Пасхи имел схватку с акулой. Шрам на руке оставила, зубастая!.. Но ты, Натали́, не пугайся: у берега Аркадии этой твари не водится. Эх, и райский уголок — Аркадия! Пляж — мечта, тишь и благодать, а главное — Одесса рядом.

Наталка слушала Птициана с самым серьезным видом. А вечерами потешала подруг:

— Этот Спирька, дивчата, сущий гибрид между Хлестаковым и бароном Мюнхгаузеном. Брешет, как пес.

Меланка была «у курси дила» и как бы ненароком отписала про Спирьку своему сыну-студенту в Одессу. Тот не замедлил с ответом:

«В шею его, мамо, гоните! Это не Спиро́ и не Птициан, а Спиридон Птичкин. Учился в нашем институте, с первого курса выставили. Поступил в художественное училище — опять же выдворили. Несколько раз его ловили у иностранных судов: шмутки выменивал. Словом, шаромыжник и тунеядец…»

— Стоп, тетя Меланка. Об этом ни гу-гу. Тайна!

Наталка кликнула деда Олеся, и они втроем долго шептались. Дед ушел довольный, ехидно потирая руки и хихикая.

Очередной сеанс был кульминационным пунктом в биографии Спирьки-модерниста. Положив на холст несколько мазков, он решил взять быка за рога.

— Слыхал, большие деньги выдают на трудодни в вашем колхозе. И куда вы их деваете в этой глухомани? Солите, что ли?

— На книжку кладем, — степенно отвечала Наталка. — Кто новый дом собирается строить, кто одежду справляет. А дивчата приданое копят. Дело житейское.

— Книжка на современном этапе — самое правильное приданое! — живо подхватил Спирька. — И собственный домик — это вещь! Но смотря где его поставить. Не в вашем же захолустье! Эх, Натали́, возвести бы нам с тобой теремок в сказочной Аркадии! Мои предки тоже подкинут небольшой кушик… И дачка у нас будет, милая моя, на зависть всем эстетам. А этот твой портрет мы в будуарчике пристроим!

Спирька так буйно жестикулировал, что кисть обронил. В экстазе он вскочил с места и бросился к Наталке.

— Натали́! Я люблю тебя, моя канареечка! Прошу твоей руки! О, мы будем счастливы, как Адам и Ева!

— Смирно! — скомандовала Наталка. — Руки по швам! У нас на хуторе по старому доброму обычаю сначала сватов засылают.

— Сваты завтра же будут у твоих ног.

Волчком выкатился Спирька из комнаты, бросив холст, который до сих пор скрывал от людских взоров, и понесся на квартиру. Наталка подошла к мольберту.

— Боже ж ты мий! Чи це я, чи це баба-яга?! — растерянно прошептала она.

Сваты не спали ночь напролет. Тетка Меланка развлекала взбудораженного Спирьку баснями-побывальщинами, а дед Олесь что-то мастерил на бригадном дворе.

— Жених должен знать все обряды, — вкрадчиво говорила Меланка. — Если невеста согласна, она тебе рушник преподнесет. А в случае отказа гарбуза́ в воз подложит: катись, мол, гарбузом!

— Гарбуза, говоришь?.. А что это такое?

— Це по-нашему гарбуз, а по-вашему, городскому, тыква.

Сваты заявились вместе с женихом. Ни рано, ни поздно — как полагается. И прежде чем завернуть к невесте, дали крюк по хутору. А тем временем у явора уже табунилась молодежь, щебетали ребята-пострелы. Принимал сватов сам хозяин с хозяйкой. Разговор шел изысканный, вежливый: «Прошу!.. Будьте ласка!..» Потчевали «дорогих гостей» горилкой. Спирька, развалившись в красном углу, чувствовал себя кумом королю. Осушив третью чарку, он махнул рукой на сватов:

— Соловья баснями не кормят! Пора благословлять! Где там Натали́?

— Покорно благодарим, молодой человек, за оказанную честь, — достойно ответил Григорий. — Однако с благословением придется погодить. Последнее слово за Наталкой. А ну-ка, жена, покличь ее.

Распахнулась дверь. В горницу вошла Наталка, писаная красавица. Легким шагом она приблизилась к столу и поставила перед женихом медный поднос, на котором горой лежал-возвышался гигантский гарбуз.

— Оце вам, Спиридон батькович, в дорогу!

На гарбузе было выгравировано: «На долгую память от Наталки».

Поставила, ловко повернулась на каблучках и выпорхнула. У крыльца зазвенел колокольчик.

— Карета подана! — крикнул дед Олесь.

Спирька кубарем выкатился вон из хаты. Могучие руки парней легко подхватили его и бросили в таратайку. А дед Олесь неторопливо вынес гарбуз, показал его всему честному народу и осторожно, будто хрустальную вазу, уложил рядом со Спирькой. Потом так же не спеша влез на таратайку, подобрал вожжи и пропел:

— Эх, вороные-удалые, промчим с ветерком молодого человека до станции!

Кони лихо рванули с места. Зазвенел колокольчик. Свистом и гиком огласилась улица. Хутор Рушниковский выпроваживал захребетника и лоботряса, охотника за богатым приданым.

Мы приглашены на свадьбу. Наша приятельница выдает замуж свою единственную дочь Машеньку. До чего ж быстро бегут годы! Машенька — невеста!.. Кажется, совсем недавно она лепетала свои любимые стихи:

А теперь ее соловьиный голос звенит в самодеятельном хоре столичной ткацкой фабрики. И голубые Машенькины глаза, обрамленные лучистыми ресницами, задорно глядят с доски почета — ударница коммунистического труда.

Какой подарок преподнести этой славной девушке, вступающей на стезю семейной жизни?.. Ломаем головы… Может, отрез на платье? Заходим в магазин тканей… Витрины и стенды переливаются всеми цветами радуги. Боже, чего только нет! Марианна, Лидия, Волна, Весна, Перлон. А Малахит, а Жемчуг и Алмаз с золотыми прожилками. Не камни, а ткани. Да еще какие!.. Но разве Машеньку удивишь отрезом: она сама ткет шелка, хорошо зарабатывает и одевается с иголочки.

— Пойдем, что ли, в ювелирный!

Тут уже настоящие камни-самоцветы. И золото. И серебро. И янтарь. А часы! Всевозможных форм и конфигураций. Одна модель красивее другой! Но вот беда: третьего дня у Машеньки на руке мы увидали чудо-часы — антимагнитные, противоударные, водонепроницаемые, в золотом корпусе, с браслетом.

Вдруг одного из нас осенила мысль: преподнести невесте истинно русскую, простую, но очень необходимую вещь. Это будет скромно, зато оригинально. Решили посоветоваться с женами. Те с интересом выслушали наше соображение и дуэтом воскликнули:

— Здорово придумали! Вещь уникальная! Если улыбнется счастье и раздобудете, Машенька расцелует вас публично, перед женихом!

Уж кому, как не женам, знать, какая вещь уникальная. Кстати, они подсказали, где эти уникумы продаются.

— Ни пуха, ни пера! — пожелали нам жены.

И мы пустились в путь за жар-птицевым пером. А его, как известно, надо искать за тридевять земель. Сначала мы ехали на метро, потом на троллейбусе, затем пешком пересекли Измайловский парк и, наконец, взяли такси.

— Вот он, ваш магазин! — сказал шофер и тоже напутствовал нас пухом и пером.

Мы вступили на тротуар. У входа в магазин бушевал людской шторм. Его волны катились через три квартала. Девятый вал выбросил нас на мостовую, как щепки разбитого брига. С превеликим трудом нам удалось ухватиться за хвост очереди… «Да-а-а, — вздохнули мы облегченно, — дальновидными оказались наши жены!»

Очередь разматывалась и ползла, как улитка. Час, другой… пятый… седьмой… Вот наконец и заветный прилавок. Шарим глазами по полкам и, о ужас, не находим сувенира, за которым отстояли столько времени. Продавец, хмурый, как осенняя ночь, предложил нам указать на почтовой открытке адрес местожительства и буркнул:

— Ваш номер 37 597-й. Через годик-полтора вызовем за получением… Следующий!

— Да вы в своем ли уме! — запротестовали мы. — У нас завтра свадьба!..

— Тоже мне женихи! — зло поддел продавец. — Расскажите эту сказку своим внукам!

Пусть простит нас Машенька, что мы не пришли на свадьбу. Не могли же мы явиться с пустыми руками. Через годик-полтора придем, с сувениром. Может, поспеем на крестины. Разобьемся, а достанем уникум!

Эврика!.. Звоним заместителю министра торговли всея Руси Н. П. Ванину. Так, мол, и так, дорогой Николай Петрович, бьем вам челом от имени тридцати семи тысяч пятисот девяноста семи москвичей.

— Чем обязан такому массовому вниманию? — шутливо осведомился заместитель министра.

— Выручайте, Николай Петрович! Голову приклонить не на что… Подушечку бы купить…

— Э-э, вон чего захотели! — догадался Ванин. — Просите чего угодно — с неба звездочку достану и на лацкан приколю!.. Но что касается подушечки, братцы, не обессудьте!.. Нет таковых и в скорости не предвидится. На пятнадцать процентов удовлетворяем спрос покупателя.

Горячо поблагодарив заместителя министра за исчерпывающую консультацию, мы призадумались:

— Ужели правда, что подушки делаются из пуха сказочной жар-птицы?

— Нет! — категорически отвергли специалисты. — В наволочку, как и тысячи лет назад, набивают самое обыкновенное гусиное, утиное, куриное пух-перо.

Товарищи! Ежели так, где же тогда подушки? Ведь этих самых пернатых на селе развелись стаи неисчислимые!.. И сухопутных! И водоплавающих!

— А может, они голыми теперь родятся? — усомнились мы.

И, чтобы проверить свою гипотезу, двинули на колхозную птицеферму… Да, изменения в биологии домашней птицы произошли разительные. Куры стали ядреные, как утки. Утки приобрели размеры миргородского гуся. А гуси… Что и толковать! Гуси-лебеди! Но самое удивительное — ни одного голого или общипанного экземпляра. Все оперенные… Опять мы зашли в тупик: где же подушки?

Выручил случай. В редакцию пришло письмо. Читатель просил научно обосновать необычное метеорологическое явление, наблюдавшееся летом в окрестностях Вышнего Волочка. В один прекрасный день там выпали лохматые осадки. Когда просохло, люди увидели, что земля укрыта куриными перьями…

— Не иначе, второе пришествие грядет! — изрек поп Евтихий.

— Брось, отче, пыль в глаза пускать! — махнул рукой оказавшийся в этой зоне председатель Верхневолжского совнархоза. — Наше перышко, Малининского мясокомбината… По запаху чую! Кому посчастливится купить подушку из нашего пера, за один год этот запах не выветришь…

Но каким же образом малининское перышко забралось в поднебесье? Мы попросили наших рабкоров проверить заявление председателя совнархоза. Те побывали на мясокомбинате и позвонили в редакцию.

— Что правда, то правда! — сообщили они. — Пух-перо не только поднимается за облака, но и проваливается сквозь землю… Гниет!.. Технология такая. Или как бы вам это объяснить?!. Вот, к примеру, курица. Ее забивают и на конвейере ошпаривают горячей водой. Так перо лучше снимается. Машиной, конечно… Сами понимаете, перо-то выходит мокрое. А сушилок на комбинате кот наплакал. В убойные месяцы они пропускают одну девятую частичку снятого пера. Восемь же частей сваливается на открытую площадку и сушится на воздусях… Дунул ветер — на площадке ни пуха, ни пера; пошел дождь — все намокло, свалялось и сгнило!

По данным зональных метеослужб, дожди вперемежку с пером нередко выпадают в районах птице- и мясокомбинатов Синегорска, Исиль-Куля, Калачинска, словом, всюду, где на конвейерах общипывают пух-перо. Автоматические линии на комбинатах совершенствуются. Птичьи тушки обрабатываются — пальчики оближешь. А к перу отношение плевое… У совнархозов и у Госплана. Не хотят выпускать сушилок. Пусть, мол, комбинаты развивают творческую самодеятельность! Ну, те и развивают: приспосабливают малоемкие картофелесушилки, снимают в аренду домашние печи и чердаки, но преимущественно проветривают пух-перо под открытым небом.

— А все-таки делаются ли где-нибудь подушки?

Мосгорсправка на этот вопрос отвечает утвердительно:

«Обратитесь по адресу: Большая Новодмитровская, дом 59, вход с тупика».

…Недавняя окраина Москвы. Широкие проспекты. Новые многоэтажные дома. Зеркальные витрины магазинов. И вот те на! Перед глазами ветхий деревянный забор. На заборе фирменная вывеска: «Московская перовая фабрика». А по ту сторону вывески — барачные строения времен купца Калашникова.

В неказистой директорской светелке сидит-горюет Елена свет-Ивановна Беляева.

— Пошто, красна девица, пригорюнилась?

— Ой вы гой еси, добры молодцы! Одолела нас грусть-кручинушка. Территория очень тесная, а машинушки допотопные. Посреди двора пух-пера гора. Да вот базы нет производственной. Обратились мы в совнархоз Москвы, в управление промторговое. И просили мы базу новую, а нам дулю показали, да садовую!..

Из песни слова не выбросить!.. А посидишь на месте Елены Ивановны, — еще не то запоешь!

Вот так-то, Машенька! Вся надежда теперь на химиков. Синтетическую принесем. Она не хуже пуховой!

Андрюшка и Вовка сидят под кленами, рисуют на песке межзвездный корабль и переговариваются.

— Вовка, ты кем будешь, когда вырастешь большой? — интересуется Андрюшка, потирая на лбу синяк.

— Космонавтом! — не задумываясь, отвечает Вовка.

— А я артистом, — грустно вздыхает Андрюшка. — Мама сказала: «У тебя, Андрейка, призвание!» А я говорю ей: «Ну и пусть призвание. Я на ракетах хочу летать!» А мама смеется: «Куда тебе на ракетах, ты вон с парты полетел!»

Вовка смотрит на Андрюшкин синяк и заливается.

— Ничего тут смешного нет! — хмурится Андрюшка. — Посидел бы ты за нашими партами, тогда б узнал. Горбатые, как верблюды. Вера Петровна вызывает меня и говорит: «Встань, Андрюша, на парту, а то тебя совсем не видно, и прочти „Елочку“ с выражением». Я вскарабкался на крышку и прочитал. «Молодец, — говорит Вера Петровна, — декламируешь, как артист! Ставлю тебе пятерку». Я обрадовался…

— И загремел на пол! — добавляет Вовка.

Обидно Андрюшке стало от Вовкиных насмешек.

— Не веришь? — насупился он на друга-приятеля. — Мама тоже не верила. В школу ходила про мой синяк спрашивать. Вернулась расстроенная… А вечером папе рассказывала. «Парты, — говорит, — сделаны для Гулливеров, а сажают за них лилипутов». С директором разговаривала. «Что ж это у вас получается? — спросила у него. — Ребят на пьедестал поднимаете, они падают и лбы расшибают. Неужели нормальных парт нельзя поставить?» А директор говорит ей: «Давно бы надо, да ничего не получается. И не мне, Марья Алексеевна, объяснять вам. Ваш супруг в Министерстве просвещения работает, ему и парты в руки!»

— Не парты, а карты! — поправляет Вовка.

— Ой, какой ты бестолковый! — сердится Андрюшка. — Мама разговаривала с директором не о картах, а о партах. Понял?!

Жизнь парты начинается в лесу…

К великому сожалению, природа еще несовершенна. Парты не растут готовыми, как орехи. А до чего было бы здорово! Посадил черенок на школьном огороде, полил и сиди посвистывай, чтоб воробьи не склевали. А пришла золотая осень — снимай урожай. Парты шестого размера — для Андрюшки и Вовки, размер седьмой — для Иринки и Марийки, восьмой — как раз впору Игнатке и Ванятке. Так и сортируй до двенадцатого номера — самого что ни на есть большого размера.

Но парта не лесной орех. Ее делать приходится. И на то есть столярных дел мастера.

Вот ты, Андрейка, еще гулял в детском садике, а директор школы уже заказал для тебя парту.

— Столяру заказал?

— Ишь ты, какой прыткий! До столяра добраться не легче, чем на вершину Казбека подняться. Послушай-ка, брат, историю твоей парты.

Перво-наперво директор написал заявку в облоно. Там ее «поставили на учет» и с курьером отправили в областную снабженческую контору. Прочитали конторские работники заявку, тоже «поставили на учет» и переслали в республиканское ведомство — «Главснабсбыт». Там ее опять же пометили «входящим» и «исходящим» номерами и адресовали в ВСНХ (Всероссийский Совет Народного Хозяйства). Заявка на Андрюшкину парту достигла своего апогея, иначе говоря, потолка.

А выше потолка не прыгнешь. И полетела заявка вниз тормашками на периферию. По ступенькам. Сначала в совнархоз, затем в облместпром, оттуда на мебельный комбинат, поближе к деловой древесине, к столярам. Тут она и приземлилась.

— Это еще что такое?! — удивился директор комбината.

— Заявка на парты.

— Опять двадцать пять! Сколько раз можно повторять: у меня мебель первого класса: шифоньеры, секретеры, серванты… Вот ежели бы вашу парту отделать под орех, да отполировать, да инкрустировать или, на худой конец, покрыть вечным лаком, тогда бы овчинка стоила выделки. А вы требуете парту попроще да подешевле, из сосновой доски… Извините, мне это невыгодно. Повторяю: не-вы-год-но!

На выручку Андрейке приходит деревообрабатывающее предприятие. Плотники выпиливают из досок бруски, крышки, сиденья, полки… А чтоб работа спорилась, режут весь «ассортимент» по одному шаблону. Шестой размер так шестой, а двенадцатый так двенадцатый. На одну колодку!

Обтешут кое-как, свалят в вагоны и — «наше вам», товарищ заказчик. А заказчику нужна парта, а не детали для парты. Ее надобно собрать, склеить, окрасить. Педагогам это дело не с руки. Приходится бить челом дяде Яше из промкомбината. А у дяди Яши инструмент известный: молоток, плоскогубцы, ящик гвоздей да бадья с разведенной сажей. Сколотит он «вырезки» воедино, помажет малярной кистью — и получай, директор школы, свою заказную парту…

А ты, Андрейка, удивляешься, почему она у тебя такое чудо-юдо, похожее на верблюда.

Вовка сидит в беседке и мастерит ракету из фанеры. Подбегает Андрюшка, возбужденный, сияющий.

— Угадай, Вовка, где я был? Ни за что не угадаешь…

— В зоопарке.

— Попал в небо пальцем!.. На выставку парт ходил. Папа говорит: «Пойдем, Андрюха, полюбуешься, какие чудеса можно творить!..» Приходим… Большой-пребольшой класс. Как наш спортивный зал. И весь уставлен партами. Никогда в жизни, Вовка, ты не видал таких!.. Одна из дерева сделана, только из самого-самого лучшего. Ох, и красивая! А другая на металлических ножках, как газовая плита. А еще одна пластиком сверху покрыта. К ней никакие кляксы не прилипают. Но больше всего мне понравилась парта с подъемником. Ее можно подгонять под любой рост.

— Правда? — зачарованно слушает Вовка.

— Честное октябрятское! А между партами дяди и тети ходили. Они все на меня косились. Наверно, боялись, что я поцарапаю лак. Один дядя говорил: «Это новинка. Это — последнее слово». А ему подсказывали: «Слово отличное, гигиеничное, но только на выставке!»

Потом выставка закрылась, и папа сказал: «Присаживайтесь, товарищи, начнем совещание». Я хотел было выйти в коридор, но папа не пустил. Говорит: «Посиди с нами, ты мне нужен как экспонат».

— Как кто-о?

— Не перебивай, Вовка! Не знаешь, что такое экспонат? Как бы тебе объяснить? Тот, у кого синяк на лбу. Ну, вот… Все сели. И папа начал говорить: «Семьдесят пять лет назад русский ученый Федор Федорович Эрисман изобрел парту. Три поколения прошло через нее. И она морально не устарела! Но загляни сегодня Эрисман не сюда, на выставку, а в школу, он не узнал бы своего изобретения. Розвальни, а не парты! Полюбуйтесь на моего Андрея. Весь в синяках!»

А одна тетя подошла ко мне, погладила по головке и прочитала коротенькие стихи:

Потом встает третий дядя и декламирует: «На парте свет клином не сошелся! Да, да, не сошелся! Я могу вам предложить классный гарнитур из двадцати предметов!» А папа ему кричит: «Хоть вы и Гипропрос, а обстановки класса не знаете, там всего пять наименований: парта, стол, стул, шкаф и доска». А я громко подсказываю: «И ты, папа, не знаешь. Мел и тряпку забыл!» Тут все как захохочут. А дядя Гипропрос спрашивает: «Над кем смеетесь?» А четвертая тетя как набросится на него: «Знаем мы ваши гарнитуры! Вы только ими на выставках козыряете!» А пятый дядя поднял указательный палец и говорит: «Нам нужна синица в школе, а не журавль в небе!»

Долго-долго спорил папа с чужими дядями и тетями. Они говорили какие-то непонятные слова: «Проблема парты», «Проблема осанки», «Проблема гигиены». А девятый дядя сказал: «Цыплят по осени считают», «Поживем — увидим».

А мне, Вовка, скучно стало. Я надавил кнопку на папином столе. Открылась дверь, и вошла тетя. Спрашивает: «Вызывали?» А папа говорит: «Нет, это ошибка». А я говорю: «И совсем не ошибка. Я домой хочу! Надоело мне быть экспонатом!»

Вовка отложил в сторону ракету, прищурился и с искренним сожалением сказал:

— Придется тебе и во втором классе с синяками ходить!

…Вот так-то, Андрейка! Проблема синяка не снимается!

У околицы, на юру́, стоит, расставив ноги циркулем, Филимон Дылда, несуразный, длинный человек лет сорока пяти. Лисья шапка-ушанка и высокий воротник овчинного кожуха скрывают почти всю его физиономию, похожую на кормовую тыкву. Явственно выступает на тыкве только нос, большой и закорюченный, словно сошник однорядной сеялки.

Филимон держит нос по ветру. А ветер дует со стороны деревни. И боже ж ты мой, какими расчудесными запахами веет оттуда! Иной, может, и не учуял бы их, а Филимон стоит и облизывается. О, у него нос всем носам нос! Любая гончая позавидует. Не нос, а компас.

— Опять закурила Кривая! — ухмыльнулся Дылда, втягивая подвижными ноздрями воздух. — Что ж, пойду наведаюсь.

И принюхавшись для точности еще раз, Филимон берет след. Идет, однако, не улицей-переулочком, а задами, ловко сигает через канавы и колдобины. Подойдя к избе Акулины Копыловой, Дылда приосанился и решительно постучал в дверь. В сенях поднялась какая-то возня, послышался встревоженный голос:

— Это ты, Маруська?

— Отчиняй, Акулина Тимофеевна! Представитель власти, — меняя голос, пробасил Филимон.

Скрипнул деревянный засов, приоткрылась дверь, и Дылда, не поздоровавшись с хозяйкой, ввалился в кухню.

— Так, так, гражданка Копылова… Самогоночку, значит, варим… К тому же из свеколки, да из ворованной… А известно ли гражданке Копыловой, что кодекс за такие штучки предусматривает пять лет с изоляцией!.. Снимай-ка змеевичок! Пойду прогуляюсь до сельсовета с этой трубочкой в качестве обличительного доказательства.

Акулина падает на колени, хватая Филимона за полу кожуха, и причитает:

— Не погубите, Филимон Андреич!.. До гробовой доски молиться за вашу душеньку буду!..

Дылда стоит неприступный, словно каланча, только носом посапывает. И когда самогонщица взяла самую визгливую ноту, «представитель власти» махнул рукой и снисходительно бросил:

— Ладно уж, разревелась, белуга… Всякая палка о двух концах… Закон — дышло…

И, не снимая шапки, уселся за стол, в красный угол.

Волчком завертелась Акулина. Одной ногой в погреб, другой — в чулан. Засвирищала яичница, шибануло пряным ароматом маринованных груздей. И будто из-под земли на столе выросла бутыль, отливающая сизовато-лиловым цветом. Дылда принял позу Иисуса Христа на Тайной вече́ре. Акулина наполнила чайный стакан и преподнесла с поклоном.

— Откушайте, Филимон Андреич, на здоровьичко! — И, отвернувшись к печи, прошипела: — Подавиться бы тебе, дармоеду, чужим добром!

Дылда поднял стакан, понюхал и многозначительно прищелкнул языком.

— Первач!.. Семьдесят четыре градуса!.. Свекольные сливки, так сказать!.. Ну, Тимофеевна, будем живы!

Опорожнив единым духом стакан, Филимон окаменел. Минут пять сидел с выпученными глазами. Затем, опомнившись, сгреб пятерней огурец, и смачный хруст на его железных челюстях огласил избу.

— Я ведь непьющий, Акулина… Как там тебя по батюшке? Из головы вылетело… А к тебе зашел для порядка.

— Известное дело, Филимон Андреич, — отозвалась хозяйка. — Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!..

— Ты, Кривая, того… Брось свою гнилую философию… Ишь ты, «рак с клешней»!..

Домой Филимон возвращался в глубокие сумерки. Тропинка то и дело ускользала из-под ног, бросая его вправо и влево. По временам он останавливался, с трудом сохраняя равновесие, и ощупывал карманы, набитые кусками сала. Перекинутые через плечо, на шпагате болтались две утиные тушки, снятые Акулиной с чердака. Дылда шел и бормотал под нос:

— Куш за куш… Дышло… Повернул и вышло!

Волка ноги кормят. А Дылду — нос.

— Мне абы на след напасть! — рассуждает он, направляясь на очередную разведку. — А там, будьте уверены, Филимон порожняком не вернется.

Осень — пора богатая. Вышел, принюхался… Паленым потянуло.

— Никак, кабана смолят?! У кого бы это?.. Семен на прошлой неделе своего заколол… Эх, до чего ж хороша была печенка! Марфа Андрюхина намедни со своим подсвинком управилась. Мастерица-баба! И хлебосолка! Два кольца домашней колбасы за один присест умял, да еще ножки на холодец домой принес… Ба, чего ж я кумекаю?.. Дымок-то вьется над Анюткиным подворьем! Что ж, завернем на огонек!

Дылда делает стойку и уверенно идет по следу.

— Мое почтеньице, уважаемая Анюта Евдокимовна! С сальцом-мясцом вас!.. Э-э-э… — протянул Филимон, разворошив сапогом соломенную золу, в которой лежал хряк пудов на десять. — Да вы его, фигурально выражаясь, в костюмчике шуруете?!. Непорядочек!.. И щетинку в дым развеяли и кожицу сгубили… А ведь это — первичное сырье. И его положено в содранном виде сдавать в Заготживконтору. За нарушение закона, гражданочка Лопухова, вас штрафом накроют. Кругленькой полсотней целковых в новой валюте. А долг моей чести, как очевидца, — сообщить по инстанциям… Посему и до свиданьица! До лучшей встречи!

— Да ты что, Дылда, очумел?!. Закон этот давно отменен.

— Тс-с! Товарищ Лопухова! Ты не в курсе дела. Опять ввели его… Закрытым порядком… А вот за оскорбление личности тебе дополнительно раскошелиться придется. Особенно ежели эта личность защищает интересы конторы кожсырья. А у меня аккурат туда оказия… Зайду и доложу!.. Не поминайте лихом, Анюта Евдокимовна!

— Ой и хитер ты, Филимон! Лису вокруг пальца обведешь!.. Чем лясы точить, взял бы да помог разделать кабана! — сдалась Лопухова.

— В соучастники, значит, хочешь меня приплести?!

— А ты, обормот, хочешь задарма́ окорок заполучить?

— Ради окорока можно и поработать, — согласился Дылда и, закатав рукава, начал полосовать кабана.

…Дылда подобен нечистой силе. Он сваливается, как снег на голову, аккурат там, где его совсем не ждут. Бывший пономарь, ныне солист хорового кружка Варфоломей Рождественский, встречая всякий раз Дылду, по привычке осеняет себя крестным знамением и троекратно заклинает:

— Свят, свят, свят!.. Упаси меня, всевышний, сойтись на одной стезе с этой татью в нощи!

А колхозный бухгалтер Мешков — закоренелый атеист. Ему и в голову не приходило, что Дылда и есть та самая «тать», которая действует «в нощи». Пока на своей шкуре не испытал.

Было это накануне октябрьских праздников. Мешков задержался в Доме культуры на репетиции. Драматический кружок готовил к постановке «Любовь Яровую». Расходились за полночь. На улице было темно, накрапывал дождь. Исполнительница главной роли, молодая учительница-комсомолка Нина Калугина попросила Мешкова проводить ее до дому. А жила она на краю села, за оврагом.

Идут они и под свежим впечатлением репетиции громко обсуждают игру Петьки Кузнецова, выступающего в роли Шванди. Только стали спускаться в овраг, вдруг привидение: Дылда. Калугина аж вскрикнула от неожиданности. А тот чиркнул спичкой и, осветив лица встречных, осклабился:

— Наше вам, Михал Иваныч!.. На парочку, значит, прогуливаемся!.. Репетиция, так сказать, представленьице… Ей-то что, она холостая… А тебя, товарищ Мешков, женка и трое ребятишек ждут!.. Хе-хе, моральный кодекс!

— Ты что плетешь, сукин сын? — оборвал его Мешков, возмущенный до глубины души. — И вообще, чего шляешься в неурочный час?!

— Не шляюсь, гражданин бухгалтер, а за порядочком наблюдаю… Общественный глаз, так сказать. Глядишь, завтра все наше Березовое заговорит о романчике Любаши Яровой с этим, как его там… Тебя на суд общественности поволокут, а ей деготьком калиточку вымажут. Кстати, вчера свеженький в сельпо завезли!

Наутро Дылда слонялся возле правления. Выждав, когда закончился наряд и в бухгалтерии остался один Михаил Иванович, он юркнул в дверь.

— Нижайший поклон дебиту-кредиту!.. Сальду подбиваем, так сказать?.. Пора, пора!.. Отчетный сезон на носу… Да ты оторвись на минутку от своей цифири. Поговорим как мужчина с мужчиной…

Бухгалтер откинулся на спинку стула:

— Что ж, поговорим, коль дело ко мне имеешь!..

Дылда уселся на диван, закинул ногу на ногу, не спеша закурил и, выпустив колечком дым, нагло уставился своими рыбьими глазами на Мешкова.

— Я не баба: язык за зубами держать умею. Замнем ночную встречу у оврага. Только уж баш на баш!.. Я вот тут книжечку с собою прихватил… В ней, как сам знаешь, всего ничего: полсотни трудодней. Тридцатки, следовательно, до минимума не хватает.

— Не баба, говоришь?.. Допустим! Но и не мужик. А та самая стрекоза, что лето красное пропела…

— Не пропела, товарищ Мешков, а проболела. Сам, поди, видел, как скручивает меня этот проклятый ишиас!.. Воспаление сидячего нерва то есть…

Бухгалтер лукаво улыбнулся.

— Ох, и мудреный же у тебя, Дылда, ишиас! Сваливает тебя в постель трижды в году: в посевную, в сенокос и в жатву. А вот когда народ плоды пожинает да свадьбы справляет, тебя никакая хворь не берет. Хотя на дворе такая непогодь, что в самый раз приступу быть!

Дылда заржал, как жеребец.

— Ишиас, он знает, когда хватать!

— Погоди, Дылда, медицина-таки докопается до твоего ишиаса… Ой, и поплатишься за симуляцию!

— Го-го-го!.. А покудова она докопается, впиши-ка мне в эту книжицу недостающую тридцатку… Иначе, чего доброго, языки чесать начнут: минимум, дескать, не выработал… Да ты не сумлевайся, черкни, якобы ночную сторожевую службу нес… И тогда все будет шито-крыто. Ни о тебе, ни обо мне болтать не будут.

Мешков вскипел от негодования и что было силы грохнул кулаком по столу.

— Пошел вон, тунеядец!

И вытолкал Дылду взашей. А тот с порога ему пригрозил:

— Пожалеешь, гражданин Мешков… Я тебя так ославлю с твоей учителькой, что век помнить будешь!

Час спустя молотобоец Митяй, проходя мимо школы, своими глазами видел, как две учительницы с помощью сторожа спустили Дылду с крыльца, и тот пропахал носом борозду на песчаной дорожке.

А под вечер, когда колхозники гурьбой валили в Дом культуры на спектакль, по селу пронесся слух, будто Дылда купил в сельпо ведро дегтя.

— Вот же ж непутевый! — заливалась смехом Лопухова. — Варенье, что ль, из дегтя варить собирается?

— К пояснице, говорит, компрессы прикладывать буду, — разъяснила продавщица Кудрявцева.

Комсомольцы насторожились. Им все рассказала о событиях прошлой ночи Нина Калугина.

…Около полуночи к дому бабки Родионихи, у которой квартировала учительница Калугина, крадучись пробиралась длинная, несуразная фигура с ведром в одной руке и малярной кистью в другой. Обогнув палисадник, фигура приблизилась к калитке, огляделась, бесшумно опустила ведро наземь и окунула в него кисть. И тут из засады выскочили четверо добрых молодцев.

— Стой, Дылда!

Не успел тот опомниться, как дружинники скрутили ему руки. Дылда завизжал, как резаный поросенок. В домике вспыхнул свет, и на крик выбежала Родиониха.

— Гляди, бабка, какую каверзу хотел учинить над твоей калиткой Дылда! — сочувственно сказал дружинник Васятка, освещая фонариком с головы до ног ночного смутьяна. Родиониха даже присела от неожиданности.

— Ах ты, носатая тварь!.. Меня, честную старую вдову, ославить вздумал!.. Да я тебя!..

Родиониха схватила цибарку с дегтем, и раз — Дылде на голову. Дружинники растерялись. А бабка вихрем-ураганом слетала в хату. Выскочила с подушкой в руках. Рванула наволочку и вытряхнула пух-перо прямо в физиономию «маляру»-полуночнику.

Опасаясь дальнейших осложнений, комсомольцы повели Дылду в сельсовет, к участковому, чтобы оформить протокол. Когда они подошли к Дому культуры, только что закончился спектакль. Распахнулись двери, и широкая полоса электрического света прорезала темноту. Дылда предстал перед колхозниками во всей своей красе.

— Батюшки-светы! — запричитали женщины.

— Свят, свят, свят! — зашептал бывший пономарь.

— Да это ж наш Дылда принарядился, — опознал кто-то ночную тать.

— Га-га-га… Хо-хо-хо… Ха-ха-ха! — загрохотало село.

Судили матерого тунеядца.

Не зеленого фрайера с тараканьими усиками в желтом пиджаке и брюках-дудочках, каких навострились изображать иные художники-сатирики. Нет! На скамью подсудимых угодил вполне зрелый, пятидесятитрехлетний подонок, напяливший на себя маску порядочного человека.

Судья обращается к обвиняемому:

— Ваша фамилия?

Обвиняемый становится на четвереньки, зло оскаливает зубы и по-собачьи лает:

— Гав!.. Гав!!. Гав!!!

Судья и заседатели понимающе улыбаются. Зал настораживается. А подсудимый делает стойку и человеческим голосом затягивает:

— Пригласите экспертов! — распорядился судья.

Вошли двое в белых халатах. Обвиняемый нахохлился и, встрепенув руками, как петух крыльями, прокричал: «Ку-ка-ре-ку!» Потом закатил глаза, растянулся на полу и стал биться в падучей.

— Бездарно разыгрываете! — заключили врачи-психиатры. — Не получается!

— Как не получается?! — возмутился обвиняемый, вскочив на ноги. — И почему бездарно?! Раньше-то получалось! В армии прикинулся Наполеоном, скомандовал по-французски, и «о ревуар», по чистой!

Правдивое слово сорвалось на этот раз с языка Афанасия Ивановича Ольховича. Проговорился. Было такое дело. Призвали его в армию, выдали обмундирование, а он распорол пилотку, смастерил из нее треуголку и стал перед строем корчить из себя Бонапарта. Получилось. Выдали белый билет и назначили пенсию. Как инвалиду войны. Хотя пороху он и во сне не нюхал и ближе чем на пять тысяч километров к линии фронта не подходил.

Белый билет избавил его от воинского долга. Но Ольховича не устраивала и трудовая повинность. И он обзавелся уникальнейшим документом. Единственным в своем роде. Этот документ давал ему право «непрерывно пребывать в состоянии эвакуации до взятия Берлина».

Берлин взяли. Бывший Бонапарт распрощался с Алма-Атой и прикатил в Москву. Праздная жизнь поднаскучила, решил окунуться в трудовую. Устроился директором… палатки. Продавал чулки со стрелкой, молнии…

Под крышей палатки у него созрела мечта о палатах. Городские палаты уже не могли вместить его широкой натуры. Хотелось загородных.

На станции Быково, в живописнейшей райской куще, он сторговал избушку на курьих ножках. Соседи, заглянувшие к новоселу на чашку чая, ушли несолоно хлебавши. На усадьбе стояла пыль столбом. Бульдозеры рыли котлованы, самосвалы сбрасывали кирпич, бутовый камень, щебенку… Гости в недоумении развели руками. Хозяин успокоил их:

— Здесь будет город заложен!

И представился:

— Директор энергетического комбината.

Соседи поверили. Поверил и поселковый Совет…

В Быкове аукнулось, а в Электрогорске откликнулось. На электростанции. Мастер Козявкин шепнул на ухо рабочему Чунину:

— Халтурка подвернулась, Арсений Прохорыч. Старший инженер строится. Платит поденно. По полторы сотни на нос. Харчи и магарычи — само собой.

Козявкин знал кому шептать. Заикнись он об этой халтурке во всеуслышание, ему бы от рабочих не поздоровилось. Потому и шептал Козявкин не всякому-каждому, а «шибаям», любителям длинного рубля, которых величал по имени-отчеству.

«Шибаи» — народ продувной. Сколотили бригаду. Да не простую, а комплексную. Собрались и стали думать-гадать, как совместить производство с халтурой? Кто-то подал оригинальный совет: взять сообща отпуск без содержания. Администрация пошла навстречу.

И стройка закипела.

Старший инженер вертелся как белка в колесе. Среди «шибаев» он был и артельщиком, и снабженцем, и главбухом, и кассиром, и виночерпием. Отпуска без содержания старший инженер не оформлял. Служба у него была, как у вольного казака: по месяцам не показывался на своем производстве. А зарплата шла. Он был надомником, а еще точнее, надомником-толкачом. Словом, жил-поживал в Москве, строил дачу в Подмосковье, где-то что-то толкал, у кого-то что-то выколачивал.

И на том месте, где ютилась избушка на курьих ножках, выросли боярские хоромы. С подворьем. С плодовым садом. С дождевальной и подпочвенной-системами орошения. Особняк в два надземных этажа, с одним подземным (тайным!), с пятью остекленными террасами занимал доминирующее положение в развернутом архитектурном ансамбле. Вокруг него по классической спирали разместились сооружения сезонного и подсобного характера. Эффектно выделялась малая летняя резиденция, воздвигнутая в стиле абстрактного рококо. От нее извилистая тропинка уводила в укромный уголок пищеблока. Кухня была поставлена на таком пятачке, который продувался господствующими ветрами, уносившими все запахи в сторону соседа. Эпоха модернизма коснулась и зданий сугубо прозаического профиля — гаража с мансардой, ледника с теремком, водокачки с электрическим мотором, гоняющим воду по оросительным каналам.

Когда маляры положили последние бронзовые мазки, хозяин обошел свои угодья и выразился старой народной поговоркой: «Не красна изба углами…»

И стал начинять хоромы «пирогами» — произведениями современного быта и музейными редкостями — от машины «Волга» и холодильника «Ока» до редчайших фарфоровых безделушек и иноземных непристойных статуэток.

Хозяин был суеверный: боялся дурного глаза. Чтобы укрыться от него, он обнес поместье высоким глухим забором. Но показалось ненадежно. Нанял садовника, насадил отглазозащитные полосы. И этого показалось мало. Подыскал верного сторожа, одел его в ливрею, вооружил секирой и поставил у ворот. А чтобы еще было верней, придал сторожу кобеля ростом с молодого верблюда.

И, может, не скоро догадались бы жители поселка, где собака зарыта, не окажись столь любознательной соседская корова Дунька. Однажды эта парнокопытная особа имела неосторожность сунуть свою морду в приоткрытую калитку. Кобель волчьей хваткой вонзил в нее клыки и решил жизни. Тогда-то и выяснилось, что владелец кобеля и есть тот самый Ольхович, который в свое время представлялся императором Франции, а позднее именовал себя директором энергокомбината…

А вот должность старшего инженера он действительно занимал. Правда, оснований у него на эту должность было не больше, чем на трон самодержца. Образовательного ценза не хватало. Но вместо инженерного диплома он предъявил в отдел кадров филькину грамоту. Кадровики поинтересовались:

— А Филька кем вам доводится?

— Друг детства, — скромно пояснил Ольхович.

Этого оказалось вполне достаточным, чтобы подателя грамоты зачислить в штат. Дирекции нужен был толкач со связями. Но штатным расписанием такой должности не предусматривалось. Вот и возвели его в ранг старшего инженера. А Ольховичу только этого и надо было. Козыряя в снабженческих инстанциях официальным мандатом, он энергично толкал дефицитные материалы направо и налево, то есть в Электрогорск и в Быково.

Ольхович убежден, что не переусердствуй тогда его кобель-волкодав, все было бы шито-крыто. А то эвон как дело обернулось! Объявили тунеядцем-хапугой, на скамью посадили. Не отлаяться, не откукарекаться! И углы и «пироги» конфисковали, а самого упекли на пять лет исправительно-физического труда далеко от Москвы.

А сын Ольховича Роберт Афанасьевич на всех перекрестках вопит:

— Караул! Невинного осудили! У нищего сумку отняли! Отец гол как сокол! У него ни кола ни двора! Дача-то записана на маму и на меня! Отдайте мою половину!

И тягается по судам. Хватка, что у родителя.

…В Быкове аукнулось, в Электрогорске откликнулось: «Эх-ма, кого пригрели!»

Стали разбираться: кто проглядел? Иван Иваныч кивал на Петровича, а Петрович — на Сергея Ивановича. Все трое поочередно руководили управлением капитального строительства и в разное время подбрасывали Ольховичу цемент, шифер, стекло…

— Не мы одни прошляпили, — оправдывается трио. — Главный инженер Рентгенов тоже хорош: сваривал Ольховичу стальные фермы для особняка, конструкции фонтана паял!

— А кто двери и рамы ему вязал?! Кто грузовики снаряжал в Быково?! А кто вообще заварил кашу?!

Долго судили-рядили руководители электростанции. Досконально определили, кто и в чем виноват. Положили вину каждого на весы Фемиды — не тянет ни на одну статью уголовного кодекса. Отлегло от сердца. Для виду троим поставили на вид, а четвертого пожурили и тем ограничились.

Да, в действиях руководителей электростанции нет юридического состава преступления. Они не были в сговоре с темным дельцом. Но на глазах у них, облеченный их полномочиями, он средь бела дня тащил, хапал, обогащался.

Только слепые да безнадежные ротозеи не могли заметить, что их сослуживец-толкач живет и строится не по карману. Пять лет они пожимали его руку, когда он приезжал к ним получать зарплату, протягивали ему руку помощи как индивидуальному застройщику. А надо было не пожимать и протягивать, а схватить за руку!

Вирус куриной слепоты поразил не только электрогорских энергетиков и быковских поселковых руководителей. Очаги его обнаружены в некоторых других дачных местностях. Профилактика, проведенная в районе действия Ольховича, да поможет прозреть тем, у кого под носом еще орудуют тунеядцы, воры и паразиты!

Григорий Петрович Коваленко принял ванну, снял с вешалки махровое полотенце и начал вытираться. Настроение было приподнятое. Он даже затянул песню: «Ехали казаки от Дона до дома…».

Жинка, хлопотавшая на кухне, принялась тихонько подпевать. Но песня за дверью ванной комнаты внезапно оборвалась, и что-то тяжелое плюхнулось в воду.

— Ой, лишенько!.. Грицько, ты живой?

— Бiс его забери, твой рушник! — послышался приглушенный голос Григория Петровича. — Заплутався в проклятой бахроме.

— А ты, коли вытираешься, пiд ноги дивись!.. Я сама с цiм рушником муки терплю. Отпустили бахрому, як конские хвосты, понавязали узелков… Положишь в стиральную машину — они сваляются, ладу им не дашь!

Коваленко потер медным пятаком ушибленное место и, облачившись в халат, призадумался: «А не развязать ли эти злополучные узелки?» Кстати, у жинки случайно сохранилась этикетка с фабричной маркой.

И вот в город Приволжск на имя директора льнокомбината полетело коротенькое письмецо с рационализаторским предложением. Так, мол, и так, люди добрые, писал Григорий Петрович, позвольте спросить вас, а для каких надобностей вы украшаете банное полотенце кистями? Поди, дорого обходятся вам эти оселедци?! Осмелюсь рекомендовать: тките полотенца без хвостов! Обойдется дешевле.

…Наивный вы человек, Григорий Петрович! Полагали, будто развязать узелок все равно, что галушку проглотить. Тут дело тонкое, сплеча рубить нельзя.

Как вы убедились сами, ваше предложение не осталось без внимания. Вы написали — вам отписали. Вы сказали — стрижено, вам ответили — брито. Ответили и усомнились: «А может, и в самом деле стрижено? Следовало бы кое с кем посоветоваться».

И пошла писать губерния! Десятки ведомств бились над вопросом: быть или не быть узелку на махровом полотенце?

— Мы бы, Григорий Петрович, того… одним махом отрубили бахрому, — оправдывались руководители комбината. — Но как посмотрит на это совнархоз? Без его ведома нам не дано ни укорачивать, ни удлинять.

А в совнархозе такие проблемы тоже не решаются с кондачка! Заявку комбината вынесли на повестку дня художественного совета. Знатоки махровых изделий судили, рядили, курили, дебатировали: с узелком или без? Резолюцию приняли единогласно: «Согласовать вопрос изменения длины кистей у полотенец с Министерством торговли. В случае положительного ответа поставить вопрос об изменении ГОСТа».

Министерство — инстанция высокая, но и оно не с бухты-барахты узелки развязывает. Заведен определенный порядок. Пусть первое слово скажет Институт ширпотреба и культуры одежды!

Институт работает как часы. Абсолютно точно, раз в три месяца собирается художественный совет. В просмотровом зале стоит дым коромыслом. Сорок человек — сорок мнений. Кто в лес, кто по дрова. Сорок-сороков получается! А требуется единое мнение. И совет в конце концов к нему приходит: «Обратиться в совнархоз с просьбой выработать проект нового полотенца и представить на рассмотрение…»

А из совнархоза институтскую грамоту спускают в адрес того же самого комбината. Первый круг замыкается, а узелок затягивается еще туже.

Эпопея махрового полотенца зашла в тупик. И тут-то в редакцию пожаловал гость с Украины. Пожилой мужчина богатырского телосложения, с белым чубом и серебряными усами запорожца, вошел к нам в кабинет и вытряхнул из сумки ворох бумажек.

— Принимайте, хлопцы, эстафету! Хай им грець! Я свое отработал. Сорок пять лет у горна простоял. В молодости подковы руками гнул. А вот с узелком, будь он неладен, не совладал. Семь лет развязываю. Видимо, ослаб…

— Не журитесь, Григорий Петрович! — ободрили мы гостя. — Недаром же говорится: семь раз отмерь, а один раз отрежь!

Ободрили и призадумались. Как же может увязываться этот махровый узелок с темпами нашей жизни?! Семь лет развязывают! За семь лет советские люди воздвигли сотни новых заводов, освоили целинные степи, покорили Волгу и Днепр, Ангару и Енисей, проложили первые трассы к далеким планетам… А вот проект нового банного полотенца все еще гуляет по инстанциям.

Впрочем, сто́ит ли из мухи слона раздувать?

Сто́ит! Узелки вяжутся не только вокруг полотенец. Любая вещь ширпотреба имеет свой «узелок». И развязать его или затянуть потуже — операция не менее трудная, чем верблюда через игольное ушко продернуть. На пути новой модели товара нагорожено столько препятствий, что редкой из них удается прийти к финишу и показать себя лицом на прилавке.

Тому же махровому узелку, чтоб развязаться, надо было обежать еще один круг, и с бо́льшим радиусом, чем первый. На его пути, кроме поименованных уже инстанций, встал бы ассортиментный кабинет, экспертиза, торговая инспекция, отдел цен Госплана… Что и говорить, инстанции авторитетные, но ни одна из них в отдельности не полномочна сказать: «Быть по сему!»

А поэтому в магазинах и на торговых базах образовались завалы неходового товара. Стоимость его исчисляется сотнями миллионов рублей. Не выручает даже уценка. А фабрики и комбинаты шьют, тачают, штампуют все по тем же устаревшим моделям. Так выгоднее: «колодка» не меняется, план по валу выполняется, премия начисляется.

И получается вот что… Лежат на прилавках льняные накомодники, давным-давно вышедшие из моды вместе с комодами, пылятся восьмигранные скатерти образца эпохи Ивана Калиты, «черствеют» кипы резных салфеток, похожих на блины, которые вышли комом. Обвисают на вешалках неуклюжие длиннополые мужские пальто, сработанные из дорогого ратина. Карманы на них, словно почтовые ящики, на каждом рукаве приделано по увесистой муфте, хлястик, что седло на корове. Стенды обувных магазинов ломятся от толстопятых и тупорылых туфель, будто бы снятых с лапотной колодки…

О вкусах не спорят. Но ежели покупателю навязывают безвкусицу купеческого покроя, тут уж, извините, без спора не обойтись!

Дабы разрубить гордиев узел на махровом полотенце, мы пригласили на подмогу тех, кто имеет к нему непосредственное касательство. Все охотно откликнулись и пришли в редакцию. Вместо вступительного слова мы устроили громкую читку «эстафеты», доставленной нам украинским горновым Коваленко. Реагировали по-разному, как на художественном совете. Один мужчина и две женщины, скромно сидевшие в задних рядах, развели руками:

— Ничего сверхъестественного! Процедура рассмотрения узелка происходила по инструкции.

Это был голос представителей Госплана, ВСНХ и «Ростекстильторга». Их успокоительная реплика взорвала работников торговли.

— Вас бы поставить за прилавок! — разразился гневом товаровед ГУМа Вадим Никифоров. — Интересно было бы послушать, как бы вы объяснялись с покупателем?!

И торговые работники, как говорится, поставили вопрос на попа́. Для кого, собственно, выпускаются товары? Чьи спросы призвана удовлетворять легкая промышленность? Кто должен быть законодателем мод?

Множество узловых инстанций проходит новая модель товара. Великое разнообразие суждений высказывается о ней. Но ни в одной инстанции не учитывается мнение покупателя. Новая модель для него — кот в мешке.

Народная поговорка гласит: узелок завязывают руками, да развязывают зубами. Какие же крепкие зубы нужны, чтобы развязать тот узел, который затянулся вокруг образцов новых товаров?!

Вызывает меня как-то начальник управления и говорит:

— Набросай-ка, Матвеич, проект докладной. Министерство потребовало итоги за год. Напиши, какие предложения колхозников и ученых мы внедрили, что замариновано, по чьей вине. В смысле самокритики не стесняйся!

Легко сказать — набросай!.. Это не эскиз мышеловки! Ежели все с душой описать, то не докладная, а многотомное сочинение выйдет. А что касается самокритики, то чистосердечно скажу: новаторы на наше управление не в обиде. Все передовые методы мы внедряем в колхозную практику.

И каким же надо быть закоренелым бюрократом, чтобы мариновать новаторские мысли! Да не найдется в области такого человека, кто стал бы обвинять нас в волоките!

Впрочем, зря говорю. Есть личности, которые считают меня отпетым чиновником.

…Сижу однажды в кабинете, разбираю почту. Распахивается дверь, слышу:

— Куд-кудах-х куд-кудах-х!

«Никак, курица», — думаю. Гляжу, нет, — мужчина. Ростом под притолоку, костюм с иголочки, в руках плетеная кошелка.

— Разрешите представиться: Афанасий Гарбуз, сотрудник научно-исследовательского института. Прибыл к вам в творческую командировку по части долгоносика.

И предъявляет командировочное удостоверение за номером, с печатью — все, как положено.

— Присаживайтесь, — говорю. — Рад познакомиться.

— Долгоносик, как вам должно быть известно, — продолжал приезжий, — это крохотный жучок с длинным хоботком, страшный вредитель свекловичных плантаций. Я открыл новый эффективный способ борьбы с ним.

— Интересно, — говорю. — Каков же этот способ?

Афанасий Гарбуз торжественно водружает на стол кошелку, осторожно приподнимает крышку и вытаскивает тощую, как ощипанная ворона, курицу.

— Куд-куда-х, куд-куда-х! — закричала хохлатка, вырываясь из рук Гарбуза.

— Видите?! — осведомляется.

— Вижу, курица. Но это не ново. Для уничтожения долгоносика колхозы всегда выпускали кур на плантации.

— Э-э, позвольте, дорогой товарищ Остапенко, моя курица не простая, а с механическим зобом!

При этом Гарбуз растормошил перья и щелкнул по куриному зобу пальцем. Раздался дребезжащий, металлический звон.

— А вы говорите, «не ново»!..

— Да… — недоуменно согласился я.

— Обыкновенная курица, — наставительно повествовал Гарбуз, — съедает за световой день от силы двести долгоносиков. А эта способна уничтожить тысяч десять — пятнадцать! Не курица, а птица с волчьим аппетитом!

— Что же это за порода такая?

— Та же обыкновенная несушка, но с переделанным зобом. Или, проще говоря, курица с заслонкой. Вы, очевидно, знаете, что птица тогда бывает голодна, когда у нее зоб пустой. Исходя из этой концепции, мы оперировали куриный зоб. Вырезали у него переднюю стенку и вмонтировали на это место жестяную заслонку. Разумеется, заслонка по краям обтянута стерильной резиной, которая пришивается к зобу и быстро срастается с живой тканью.

— М-да, — сказал я, с сожалением глядя на измученную птицу.

— С рассвета голодную курицу я вывожу на плантацию, и она с остервенением начинает клевать долгоносиков. Минут через пятнадцать — двадцать я замечаю в ее движениях этакую вялость. Значит, зоб набит, аппетит утолен. Тогда я дергаю вот за эту веревочку — заслонка открывается, и мертвые жуки сыплются наземь. Курица, ощутив голод, с прежней энергией набрасывается на вредителя. И так до вечерней зари.

— А не утомительно ли, товарищ Гарбуз, с утра до вечера водить курицу на поводке?

Очевидно, не уловив иронии в моих словах, он ответил:

— Во имя науки Джордано Бруно пошел на костер!

Уж коль речь зашла о науке, я не сдержался:

— Вот вы, товарищ Гарбуз, имеете непосредственное отношение к курам. А скажите по совести: вашу науку не поднимали куры на смех?

Гарбуз побагровел, вскочил, закричал:

— Вы, Остапенко, бюрократ, морганист!

Схватив курицу в охапку, Гарбуз бросился к выходу. Веревочка зацепилась за дверную ручку, и механическая заслонка, гремя и подпрыгивая, покатилась по полу.

Почти два года Афанасий Гарбуз морочил головы курам, обманывал сотрудников института, выдавая шарлатанство за науку. В летние месяцы он покидал стены лаборатории и ехал в наши солнечные края с «творческой командировкой» в кармане. За государственный счет он жил тут, как на даче. Прошлым летом директор института досрочно отозвал его с дачи и освободил от занимаемой вакансии. А к нам прислал настоящего ученого и очень просил меня: ежели в какой-либо докладной зайдет речь о Гарбузе, то не указывать наименования института…

В большом потоке истинных новаторов колхозного производства я бы давно забыл о Гарбузе, если бы не явился Поросенков.

Этот на вытянутых руках нес перед собой старое деревянное корыто, набитое землей. С корыта свисали вниз какие-то уродливые растения. Красный от натуги гость ногою сдвинул пару свободных стульев и на их спинки осторожно поставил свою ношу.

— Наше вам, Макар Матвеич, — сказал он, переводя дыхание.

— Здравствуй, — говорю, — товарищ Поросенков. С какою оказией прибыл в наши края?

Я знал Поросенкова по Архангельской области. Он работал в лесничестве и выращивал на поляне грибы-споровики.

— Прослышал, Матвеич, что ты тут к пропаганде передовых методов отношение имеешь. А я на текущем этапе — мичуринский опытник, свободный художник по переделке растений.

— Вот оно что… — не скрывая удивления, сказал я.

— Да, да, Матвеич! Именно художник по переделке растений! И приехал потому, что в Архангельске не понимают меня! — воскликнул Поросенков и подошел к корыту. — Со времен Адама и Евы пшеница росла колосом кверху. Это была ошибка природы. Вода и пища, которые высасывает корневая система из земли, очень медленно и в ограниченных дозах поступали к колосу. Оттого злак получался щуплый. Я повернул пшеницу колосом вниз. Полюбуйтесь! Перед вами корыто вверх дном. Весною я насыпал сюда обыкновенного чернозема, посеял пригоршню яровой пшеницы, полил, удобрил и сверху приколотил проволочную сетку. Когда пшеница взошла и хорошо раскустилась, я подвесил корыто дном кверху. Густая и прочная металлическая сетка предохранила землю от высыпания. В дне корыта я прорубил оконце для поливов, удобрений и соблюдения солнечного режима. Таким образом, питательные соки и вода идут теперь из земли к колосу не кверху, а книзу, что для всяких жидкостей во много крат легче. Пшеничное зерно при таком питании через два-три сезона достигнет размеров грецкого ореха.

— Ты что ж, уважаемый, — спрашиваю, — приехал за советом или хотел бы узнать мое мнение о своем опыте?

— А чего тут, Матвеич, советоваться: дело ясное. Надо приступать к реализации, внедрять мой метод во все колхозы!

— Да ведь этак и корыт не хватит, — пытался я разубедить безудержного фантазера.

— А это все будет зависеть от размаха. Я предлагаю использовать парниковые рамы, ящики от канцелярских столов, бочкотару…

— Но пойми ты, нельзя же всю колхозную землю поместить в бочкотару!

— А всю ее и помещать незачем: пара-тройка парниковых рам с успехом заменят вам гектар пашни!

— Вот что по-дружески посоветую я тебе, товарищ Поросенков. Ради бога, не заикайся о своем методе в присутствии колхозников. Иначе окончательно потеряешь авторитет.

Поросенков ушел, не попрощавшись.

…Да, что и говорить — фантазеры! Но Гарбуз и Поросенков — фантазеры относительно малого пошиба. Они ни в какое сравнение не идут с Евсеем Кругловым. У этого было бы чему поучиться даже гоголевскому фантазеру Манилову!

Каким ветром занесло Круглова в нашу свекловичную зону, ума не приложу. Сам он коренной житель города Чистополя. Одно время занимал пост начальника метеорологической станции — определял направление ветра, мерил температуру воздуха, словом, делал полезное дело. А последние два десятилетия Круглов много путешествовал.

С портфелем, разделанным под крокодиловую кожу, он зашел ко мне в самой середине зимы.

— Есть ли в вашей местности горы с вечными снегами? — задал Круглов вопрос, раскуривая трубку из карельской березы.

Я не сразу понял, чего хочет посетитель. Но он с серьезным видом повторил свой вопрос. Переведя взгляд с Круглова на окно, я ответил в том смысле, что в нашем степном краю гор в наличии не имеется, а посему и вечных снегов отродясь не бывало.

— Жаль! — с ноткой искреннего сожаления в голосе сказал Круглов. — Однако это — дело поправимое. Возьмемся с вами за степные снега́. Подчистую сгоним их с полей!

Я ущипнул себя за нос и убедился, что не сплю. Меж тем посетитель продолжал:

— Да будет вам известно, я задался целью расплавить полярные льды, сбить снеговые шапки с Казбека и Шат-горы, с Эльбруса и Памира, освободить Гренландию от доисторических ледниковых напластований!.. Но меня занимает также проблема снегосгона в степной части нашей планеты.

— Позвольте, — возразил я, — до сих пор мы ориентируем колхозников на снегозадержание… А вы вдруг надумали сгонять снег с полей!..

— Не делайте, товарищ Остапенко, преждевременных выводов! Я глубоко убежден, что моя идея борьбы со снегами захватит и увлечет вас.

— Чем же вы собираетесь растопить снега?

— А вот чем! — ткнул он указующим перстом в мою чернильницу. — Не удивляйтесь! Вы же знаете, что снег, окрашенный в черный цвет, интенсивнее поглощает солнечные лучи и быстрее тает. Если мы обольем черными чернилами тундру, Канин нос и Обскую губу, то через некоторое время вы сможете разбивать там чайные плантации.

— Да где же взять столько чернил? — полюбопытствовал я.

— Как где? Переключить на это дело химические заводы! А кроме того, чернила с успехом можно заменить дорожной пылью, золою, сажей, фуксином…

— Все это хорошо! Но какой смысл заниматься снегосгоном в степи?

— Большой смысл, товарищ Остапенко! Предположим, у вас снег сходит с полей пятого апреля, а мы сгоним его в феврале и проведем сверхранний сев!..

— Допустим, — примиренчески сказал я. — Ну а ежели по всходам ударят морозы?

— Отчего бы им ударять, коли снегу не будет!

Круглов открыл портфель и вынул пухлую кипу бумажек.

— Несмотря на неоспоримость моей идеи, я, товарищ Остапенко, в течение двадцати лет бьюсь, как рыба о льды Арктики. Воюю, доказываю, а воз и ныне там. Взгляните на эти бездушные ответы!

Я углубился в бумаги. Читал, надо сказать, не без интереса. Тут были рецензии на предложение Круглова, подписанные известными мне людьми: профессором Березиным, кандидатом сельскохозяйственных наук Устюжанским, профессором Берко-Бурковичем.

Их рецензии были составлены в туманных, обтекаемых выражениях. Трудно было понять, то ли они одобряют идею Круглова, то ли отвергают. Никто из рецензентов членораздельно не сказал этому умопомрачительному фантазеру: бред, невежество, шарлатанство! А сказать надо было!

Я с грустью подумал, сколько драгоценного времени отнял чистопольский Манилов у людей, занимающихся подлинной наукой и честным трудом!

…Где тысячи людей со светлыми мыслями и дерзанием творят большое дело, туда нет-нет да и примажется какой-нибудь пронырливый алхимик, вроде Гарбуза, Поросенкова или Круглова. Но такие пустомели, словно щепки в бурном потоке, — покружатся-покружатся в водовороте, мелькнут на волне, и глядь — выброшены на отмель.

Буренка Марта понуро опустила голову. Перед нею в разбитых яслях лежала сухая овсяная солома. На ее впалых боках заметно обозначились ребра. От звездочки на лбу и до хвоста она была перетянута ремнями, напоминающими шлею и чересседельник. Казалось, сними эту сбрую, и буренка рассыплется по частям…

Скрипнули ворота. В хлев вошли две молодые женщины: черноволосая, в модном жакете, и русая, в спецовке, с цибаркой в руке. За ними осторожно переступил порог старик в ермолке. Под мышкой у него была тренога, а за плечами — допотопный фотоаппарат, похожий на растянутую гармошку-тальянку.

— Полина, — обратилась дама в жакете к своей спутнице, — встань за перегородкой и плескай воду в ведре. Да так, чтобы позвонче булькало… А вы, гражданин фотограф, наводите на корову фокус…

Почуяв воду, буренка встрепенулась, заревела и начала бодать перегородку.

— Ловите момент! — властно сказала дама старику, накинувшему ермолку на объектив.

И когда корова по-лошадиному встала на дыбы, фотоаппарат щелкнул. Женщина в спецовке со вздохом молвила:

— Доколе ж корову мучить будем? Шутка сказать, четверо суток капли во рту не было!

— Ты, Полина, очень сентиментальна, — строго заметила дама в жакете. — Марте не давать воды еще пять суток… Наука требует жертв!

«Жертва науки» помычала и замолкла, снова понурив голову.

Спустя некоторое время фотография Марты была выставлена напоказ в аудитории Ветеринарной академии. Рядом экспонировались ее подруги — Кукушка, Алгебра, Чайка, Клубника, Апперцепция, — одна в маске, другая — опутанная электрическими проводами, третья — делающая стойку на передних ногах. За кафедрой стояла молодая черноволосая женщина в модном жакете.

— Еще Асклепиад, — повествовала она, — ставил опыты по водному голоданию парнокопытных. Англичанин Вильямс предложил лечить насморк у детей сухоядением. Австриец Шрот заметил, что лошади, употребляющие много воды, устают раньше. Из русских ученых хочется особо отметить работы ректора нашей академии, доктора ветеринарных наук, руководителя моей диссертации профессора Виктора Корнеевича Булыжникова, — при этом дама в жакете сделала реверанс в сторону председательствующего. — Как известно, Виктор Корнеевич первый установил, что на пятнадцатый день водного голодания лошади совершенно отказываются от пищи…

В задних рядах, где сидели зоотехники, прибывшие с периферии, кто-то поперхнулся. Председательствующий постучал карандашом по графину. Диссертантка между тем продолжала:

— Вопрос о влиянии на организм животного избыточных количеств воды также занимал умы исследователей. За краткостью времени я не имею возможности дать анализ опытам Линтцеля и Пунтцеля, Шмегера и Маркера, Моргена и Тангеля, Пейта и Пойта, и многих-многих других… Однако до проведения наших опытов вопрос водного режима изучался только на кроликах да собаках, на лошадях да верблюдах. Крупный рогатый скот незаслуженно оставался в тени. Наши опыты, поставленные под руководством профессора Булыжникова, восполняют этот пробел. В настоящей диссертации собраны и обобщены материалы к патофизиологии лактационной функции коров… Итак, излагаю опыт номер один…

В зале прожужжала муха и цокнула о стекло.

Оставим на время претендента на степень кандидата наук Анну Максимовну Трясогузкину за кафедрой, а сами для точности изложения обратимся к первоисточнику, сиречь к ее диссертации.

Автор диссертации практически разрешила и теоретически обосновала четыре кардинальных проблемы в области молочного скотоводства.

Проблема первая. Много ли корова даст молока, ежели ее не поить? Буренку Марту лишили воды на девять дней. Какой же получился эффект? «Если в первые дни водного голодания, — говорится в диссертации, — снизилась поедаемость грубого корма, то в последующие дни животное отказывалось даже от концентратов». Корова похудела на шестьдесят килограммов и снизила удой в три с половиной раза. Принципиальный вывод, сделанный диссертантом, гласит:

«При полном водном голодании животное сильно возбуждается. Необычное беспокойство проявляет оно при даче воды другим коровам. Животное, слыша звук льющейся воды, мычит, вытягивает шею по направлению к воде, устремляется к ней всем корпусом, залезает передними ногами в кормушку и бодает рогами стенку».

Проблема вторая. Много ли корова будет давать молока, если ее поить сверх всякой нормы? Буренка Соя в будничный день выпивала 72 литра воды и больше не желала ни капли. Видимо, знала свою меру. Тогда Сою подвергли операции: разрезали бок и вставили в желудок резиновый шланг. Полтора месяца сряду трижды в день буренке вкачивали дополнительно к потребляемой норме по двенадцать литров воды. При вливании воды через шланг «корова вертелась, пытаясь хлобыстнуть хвостом диссертанта». И молока не прибавила ни стакана. «Вода, — заключает диссертант, — поступая в организм сразу в больших количествах, очевидно, не могла превратиться в молоко и выделялась из организма». Воистину библейская мудрость!

Проблема третья. Увеличится ли надой молока, ежели корову подключить к электрическому току? Электроопыты проводились в массовом масштабе — на 14 коровах. А результат один. Холмогорка Долина от электрического тока «подпрыгивала на трех ногах, держа ногу с электродами высоко поднятой». После этих бодрых кадрилей, с удовлетворением отмечает диссертант, корова увеличила удой на… сто граммов. Надо полагать, что отныне на всех фермах животноводы будут включать дойных коров в электрическую сеть?!

Проблема четвертая. Возрастет ли удой, если впрыснуть в вымя коровы:

а) кипяток.

б) скипидар.

Буренке Ласточке шприцем вкатили шесть кубиков кипятку. «На месте инъекции, — пишет диссертант, — образовалось уплотнение величиной с грецкий орех, болезненное». Удой остался прежним, а цвет молока изменился: стал розовым. «Кровь в молоке была заметна целую неделю». Бруснике и Ласточке делали скипидарный укол в вымя…

— А не подвешивали вы, товарищ диссертант, корову вверх ногами, дабы определить влияние такого положения животного на его удой? — иронически спросил даму в жакете один из почтенных членов ученого совета.

Анна Максимовна вопросительно посмотрела на своего научного руководителя, а тот негодующе цыкнул на ученого, и в зале снова стало слышно, как прожужжала муха.

На кафедру поднялся оппонент — профессор В. В. Зинзимов.

— Оно, конечно, того… Но, однако… Тернисты пути науки…

Профессор вытер на лбу испарину и, стыдливо пряча глаза от своих коллег, подобострастно улыбнулся в сторону ректора. Засим с кафедры полилась елейная речь о сугубой ценности научных открытий диссертантки и ее высокого покровителя.

Ветеринарная наука не верит в чудеса. Но в Ветеринарной академии свершилось чудо: Анне Трясогузкиной присвоили ученую степень кандидата наук.

…Жаль, что буренка Марта не обладает даром речи. Она бы поведала ученому совету, что диссертантка смыслит в молочном животноводстве не более, чем некие парнокопытные в апельсинах.

И очень жаль, что на защиту диссертации не пригласили работницу фермы Полину. Она бы дополнила оппонента:

— Анна Трясогузкина добилась своего. Теперь, ежели на ферму заходит какая-нибудь дамочка в модном жакете, начинается что-то невообразимое. Марта бодает перегородку и лезет передними ногами в кормушку, Долина пляшет на трех ногах, а бык Вулкан рвется с цепи и мычит не своим голосом. Говорят, условный рефлекс…

Птичница Анюта вихрем влетела в правление колхоза и коршуном набросилась на бухгалтера Пафнутия Ивановича:

— Будь они прокляты, твои карпы! Опять двух утят слопали, чтоб им подавиться! — выпалила она единым духом, словно горох высыпала.

Бухгалтер, разморенный июльской духотою, не спеша хлебнул из горшка холодного квасу, отер усы и добродушно заметил:

— Слопали, говоришь?.. Значит, уха наваристее будет!

Безмятежный тон, каким были произнесены эти слова, олимпийское спокойствие Пафнутия Ивановича и этот горшок, не богами обожженный, превратили Анюту в статую. Она окаменела. Прошла минута, другая… И вдруг статую будто взорвали изнутри.

— Уха наваристей?! Да чтоб у тебя, цифроеда, язык отсох от такого выражения!.. Бумажная твоя душа!..

Три года работала Анюта птичницей — горя не знала. Стаи уток развела. За каждым утенком, как за ребенком, приглядывала. По ее настоянию колхоз инкубатором обзавелся. Четверть миллиона рублей доходу стала приносить ферма. Сама Анюта на выставку ездила, медаль получила.

А с этой весны, как в свое время сказал дед Щукарь, все пошло наперекосяк. И началось это с мальков, будь они неладны!.. Слава криушанского колхоза «Новые всходы» не давала покоя Пафнутию Ивановичу. «Они от рыбоводства, — говорит, — двести тысяч берут, а я прочерки в этой графе проставляю… Люди вон пруды строят, а у нас целое озеро попусту плещется. Кинуть туда по весне мальков размером с дамский пальчик, глядишь, к осени вода забурлит, как в котле: карп зажирует, и каждый весом будет не с карася, а с порося!»

Бухгалтер говорил так складно, что председатель колхоза Кузьма Егорович тут же навел на себя самокритику:

— И как это я, дурень, до сих пор без карпа обходился?! Выписывай командировку, Пафнутий Иваныч, езжай на рыбопитомник, только не забудь — прихвати цистерну. Да побольше этих самых мальков покупай… Они, видать, дешевые?.. Небось, на копейку дюжина.

Привез бухгалтер цистерну с мальками и выплеснул в пруд.

— Водись, рыбка, большая и маленькая! — напутствовал он юных карпенят.

— А как относительно рациона? — поинтересовался шофер. — То есть, какой харч им по вкусу?.. Может, специалиста из Криуши пригласить?..

— Да мы и сами с усами! — возразил бухгалтер. — Не лыком шиты… Еще посмотрим, кто кому нос утрет!.. Рацион у карпа известный: жрет все, как свинья. Но обожает кутью.

Рыбоводом назначили деда Спиридона, что сторожит бахчи. На берегу озера сложили кирпичную печку, вмуровали в нее котел. Пафнутий Иванович выписал Спиридону полторы тонны ячменной дранки и сотню утиных яиц.

— Это, — говорит, — тебе на первое время. А потом еще подброшу.

Спиридон почесал затылок и нерешительно осведомился:

— Яйца сырыми швырять аль отваривать?

— Да ты очумел, Спиридон, что ли? До седой бороды дожил и — на тебе — азбуки не знаешь… Яйца, как и кутью, следует варить вкрутую, затем чистить и сечь, да помельче. Что касается витаминов, то этого добра в пруду невпроворот… Вот так, значит, Спиридон… Действуй!..

Спиридон — мужик хозяйственный. Натесал кольев, собрал десятка три старых шелевок и на отмелях построил мостки. Наварит кутьи с яйцами, насыплет в лукошко, взойдет на мостик и посевает туда-сюда, как сеял рожь в бытность единоличником.

Прошло два месяца. Утки, важно переваливаясь с боку на бок, повели к озеру свои выводки. Старые кряквы недоверчиво покосились на Спиридонову кухню, обошли мостки и плюхнулись в воду. За ними бархатными мячиками с писком покатились желтые утята.

— Кря-кря! — кричали пернатые матери, скликая свое потомство.

А те, проворно работая лапками, скользили по воде, как невесомые пушинки, расплывались по сторонам, ныряли, барахтались…

Анюта стояла на берегу и не могла нарадоваться.

— Ишь, косолапенькие резвятся!.. Глянь-ка, дед Спиридон, что выкамаривают! Будто высшую школу плавания прошли.

Но вот пловцы выкарабкались на берег… И Анюта не досчиталась семерых бархатных мячиков.

— Утя, утя, утя! — кликала она.

Ответа не последовало.

— Что за оказия?! Дед, куда они могли запропаститься?

— Ну и дуреха ты, Анюта, как погляжу. Русским же языком сказано: «Утят по осени считают». А до осени еще глаза проглядишь!

Анюта, однако, всякий день выводки считала. И ума не могла приложить: что происходит с утятами на озере? Одна неделя пройдет чинно-благородно, а на другую — что ни день, то потеря. Как в воду канут утята.

…Однажды Спиридон, запыхавшийся, но сияющий, прибежал в правление, к бухгалтеру, и поделился с ним великой радостью:

— Ну, Пафнутий Иваныч, доложу я тебе, корм в коня! Не карпы, а карпищи вымахали!.. Сижу сегодня на бережку, природу наблюдаю. Озеро, что зеркало. И вдруг у камыша, будто поленом хлобыстнул кто-то по воде. Аж вздрогнул я! Не успел прийти в самочувствие, как в другом месте хрястнуло. Потом в третьем. И пошла такая свистопляска, скажу я тебе, Пафнутий Иваныч, что камыш ходуном заходил!

Бухгалтер засиял, как ясное солнышко.

— А чья инициатива, Спиридон?..

— Что и говорить. Вы у нас голова, Пафнутий Иваныч!

— Ладно, ладно, — застеснялся тот. — Но ты, Спиридон, не благодушествуй. И мой совет тебе — не жалей корму. Вот получай наряд… Подкидываем тебе тонну овсяной сечки и сотню буханок черного хлеба… Хлеб не дроби — бросай буханками. Карпы мигом их на шматки раздерут!

— Будет исполнено! — козырнул дед.

Только он ушел, приковыляла бабка Семениха. Долго не могла отдышаться… Крестится старуха, а слова не вымолвит, будто язык проглотила.

— Сгинь, говорю, нечистая сила! — наконец запричитала Семениха. — И что я видала сейчас на озере, Пахнутий! Утенок-то один отстал от кряквы и к камышу прибился. Попискивает горемычный… Гляжу на него, ан какая-то морда из-под воды высунулась… Цап… и нет утенка… Царствие ему небесное!

— Испей-ка, бабка, кваску студеного… От эдакой жары мало ли что может померещиться, — успокоил Семениху бухгалтер.

Сигналу старухи Пафнутий Иванович не придал никакого значения.

— Карп не акула, — рассуждал он с собою наедине. — Кит — эвон какая махинища, и тот утенка не слопает: глотка не позволяет. А карп, он киту подобен: с узким горлышком.

Но сегодня после второго налета птичницы Анюты бухгалтер призадумался. Что ж это за наваждение?! Неужто карпы озверели?

…Спала жара, похолодали зори, на озеро по утрам ложились туманы. Наступило «бабье лето».

— Пожалуй, время тащить карпа! — заключил Спиридон. — А то, того гляди, на дно ляжет…

Сформировали рыболовецкую бригаду, купили в потребсоюзе бредень. Артельные бондари смастерили десяток кадок, окунули их в воду, чтоб понабухли.

— Живую рыбку повезем в магазины! — потирал руки Пафнутий Иванович.

Карп, известное дело, ловится на зорьке. Поэтому рыбаки пробудились с первыми петухами. А чуть показалось на востоке солнышко, к озеру высыпала вся деревня.

Лова, однако, не начинали. Дед Спиридон стоял на мостике и пристально глядел в сторону Криуши. Вскоре запылила дорога. Спиридон подмигнул Пафнутию Ивановичу:

— Везет Кузьма Егорыч ихнего бригадира. Не хотел бы я быть на его месте! Как бы человек от зависти не лопнул…

Из «газика» вышли председатель колхоза Кузьма Егорович и криушанский бригадир-рыбовод Краснощеков.

Отлов карпа начался. Спиридон, словно капитан, отдавал распоряжения с мостика:

— Никишка! Левей, левее держи, охломон ты этакий!.. Ванятка, чего ворон считаешь? Закругляйся проворней, на мель выволакивай!.. А вы, народ, наддайте назад! Очистите площадь для рыбы!

Люди посторонились. Но пришел невод с… одною тиной… Хоть бы лягушонка подцепили!

От такой неожиданности Спиридон оступился и… бултых в воду! Счастье деда, что свалился на отмель, а то бы не миновать беды.

Затянули бредень в другой раз, не вдоль, а поперек пруда… И опять ни шиша!

Пафнутий Иванович незаметно переселился из переднего ряда собравшихся в задний.

— Опоздали… Карп на дно лег, — сказал Спиридон, отжимая ватник, и украдкой глянул в сторону Краснощекова.

Тогда решили прибавить грузил, чтоб бредень по дну проволочь. Кузнец Аким привез тачку всякой всячины — гаек, шестеренок, поршневых колец и даже щербатый шкив от молотилки.

— Привязывай, ребята!

Тяжело было тащить, но в бригаде подобрались молодец к молодцу, сдюжили. Вытащили!.. Трое парней подхватили полную мотню, приподняли и вытряхнули… Звякнула пустая бутылка, покатилась консервная банка, шмякнулся раскисший чобот с оторванной подошвой, в куче зеленого ила сверкнул золотистою чешуей карась величиною с… утиную лапку. Бедняга подпрыгнул разок и остепенился: сопротивляться при таком стечении народа было бессмысленно.

Средь гробового молчания раздался приглушенный голос Анюты:

— Неужто он крал утиные выводки?

— Быть этого не может! — решительно опроверг Спиридон. — Не по Сеньке шапка… Но ежели рассудить иначе, то кто ж, братцы, хлобыстал хвостом по воде?

— Водяной! — крикнула бабка Семениха и осенила себя крестным знамением.

— Истину глаголешь, мамаша! — подмигнув Спиридону, сказал криушанский бригадир Краснощеков. — Сейчас этого водяного мы выудим!

— Его только словом можно изгнать, сынок, — пояснила Семениха.

— Мы его и бреднем вытащим!.. А ну-ка, ребята, вооружайся палками, садись в лодки и давай, шуруй в камышах, мути воду, да шуми побольше! Ну, а мы, Спиридон Тихоныч, с бреднем навстречу пойдем, по краю заросли.

Закипела вода под ударами палок да весел, зашумел камыш на озере… Бредень что-то рвануло в сторону, повело назад…

— Живей, живей! — подбадривал Краснощеков.

Сильные руки парней ловко вымахнули бредень на траву.

— Акулу поймали! — закричали ребятишки.

В мотне извивались могучими телами и высоко подпрыгивали три громадные щуки с крокодильими пастями. За три захода рыбаки взяли дюжину озерных разбойниц с волчьим аппетитом.

— Эх, Спиридон, свет мой Тихоныч! — укоризненно покачал головой Краснощеков.

— Каюсь, дорогуша, обмишурился… И Пафнутий Иваныч, дай бог ему здоровьичка, помог… Человек грамотный!

— Мало им, прожорам, утят, ан и карпов всех слопали, — отозвалась Анюта.

— Карпиками-то вы их и откормили, — заметил Краснощеков.

Председатель колхоза хмуро покосился на бухгалтера и молвил:

— Да, Пафнутий Иваныч, сеяли пшеничку, а пожали плевел!.. Пассивный баланс с карпами получился.

— Пригласили бы вы, Кузьма Егорыч, специалиста, — заключил Краснощеков, — и был бы баланс активный… Посудите сами: кто же в одной отаре овец с волками пасет?!

Надоела Усману Саидову гостиница, как горькая редька. Соскучился по родному дому и вкусному плову. Третья неделя на исходе, а конца-края командировки не видно.

Вчера звонил председатель колхоза.

— Ты что там застрял, Усман? — спрашивает. — Почему не едешь в кишлак? Или дела не сделал?

Саидов недвусмысленно ответил председателю восточной поговоркой:

— Лепешку, нарисованную на стене, легко увидеть, да трудно съесть!

— Не узнаю тебя, дорогой! Я посылал в Москву не котенка, а льва!

Саидов и тут не полез в карман за словом:

— Лев, пытаясь достать луну, вывихнул ногу!

Хотя с языка Усмана и слетали шутки-прибаутки, на сердце у него было грустно. Даже сон не брал… Оделся и вышел побродить, глотнуть свежего воздуха. В тихом ночном переулке, неподалеку от гостиницы, увидел костер. Свернул на огонек.

— Пусть не сгорит у вас, добрые люди, ни шашлык, ни вертел! — приветствовал он собравшихся у костра.

— Милости прошу к нашему шалашу! — ответил человек в тулупе.

— Руки греем? — поинтересовался таджикский гость.

— Деньги жжем, — глухо проворчал тот же голос.

— Ай, нехорошо!.. Зачем обманываешь Усмана Саидова? Ящики жжешь, не деньги!

— Ящики тоже деньги!

— Тогда зачем жжешь, душа любезная? Зачем добро в пепел переводишь?

— Не солить же их впрок! Намаялись с ними, пропади они пропадом! Возле каждого магазина пирамиды из этих ящиков выросли. Тара, ничего не скажешь, отменная. Привезут в ней фрукты — яблочко к яблочку, лимончик к лимончику… А если помидорчик — то уж не помнется, яичко — не разобьется!.. Но вот опорожнился ящик — и никому он не нужен.

— Вай, вай! — схватился за голову Усман. — Ой, как нужен ящик в колхозе! Сад большой, яблок много, а тары мало!

— Эх, дорогой Усман, этот ящичек и в городе трижды пригодился бы, попади он в хозяйские руки! Из него и паркет можно делать и разные прочие деревянные предметы… А разве московским предприятиям тара не требуется? Но выходит все шиворот-навыворот: мы возле магазина костры разводим, а рядом, на заводском дворе, плотники такие же ящики мастерят. Правая рука не ведает, что делает левая!

— А у нас совсем наоборот. У нас левая не знает, что делает правая!.. И как я раньше не догадался — сам удивляюсь! Вернусь в кишлак — мешки жечь буду!

— Какие мешки? — насторожились москвичи.

— Хорошие мешки, дорогие, по три рубля сорок копеек штучка!

Может быть, сгоряча обмолвился Саидов, что будет мешки жечь, но другого выхода у него нет. Затоварился колхоз мягкой тарой. Склады трещат от пустых мешков. А в перспективе — новая партия.

Каждое лето в канун уборки колхоз закупает три тысячи мешков хлората магния. При машинной уборке хлопка без него в хозяйстве не обойтись. Чуть забелеет плантация, распылишь порошок с самолета — лист начинает жухнуть и опадать. Быстрее созревает хлопчатник, дружнее раскрываются коробочки. Вот тогда и пускай машину, собирай урожай!

— Хайр, друзья дорогие! До свидания, — поклонился Саидов ночным собеседникам. — От души сочувствую вам. Жалко жечь добро! Но что ваш ящик по сравнению с нашим мешком! Ящику цена — один лимон, а в нем везут сто лимонов. Мешок — совсем другое дело. В нем везут двадцать килограммов порошка, а стоит сколько мешок, столько и порошок. Порошок дешевый, мешок дорогой. Золотой мешок! Хайр, до свидания!

Почему возникла проблема пустого мешка? Неужели в артельном хозяйстве не находят ему применения? Оказывается, не находят. Эти мешки пригодны только для перевозки хлората магния, порошка ядовитого и стойкого. Поэтому использовать их по другой надобности никак нельзя.

А сработан мешок из доброго материала: «рубашка» полотняная, подкладка резиновая. Ему износа нет! Возить в нем не перевозить хлорат магния. Но ни одна контора, ни одна база обратно его не принимает. И каждый сезон саидовский колхоз выбрасывает на ветер десять тысяч целковых новенькими! А сколько денег вгоняют в эти дорогие «одноразовые» мешки хлопкоробы Таджикистана, Туркмении, Узбекистана?! Счету не поддается!

Туркменские дехкане написали коллективное письмо директору завода, который шьет мешок и делает порошок. Били ему челом: благодетель ты наш, прояви государственную мудрость, прикажи своему коммерческому заместителю принимать от нас пустую мешкотару вашего пошива, иначе дефицитный материал пропадает! Ответ директора был столь же прозрачен, как вода в арыке: всяк да распорядится пустым мешком по своему усмотрению.

Таджики учли горький опыт братьев-туркменов и не стали разводить бумажную волокиту. Они снарядили своего ходока в Москву, подобрали такого, который воробья продаст за соловья. Но и таджики просчитались: их «посол» уехал несолоно хлебавши.

Вернулся Саидов в родной кишлак, доложил о своих бесплодных похождениях председателю, а тот говорит:

— Перед собранием отчитываться будешь!

Вышел Усман на трибуну, приложил руку к сердцу и говорит:

— Снимайте Саидова с поста! Он не оправдал вашего доверия! Двадцать пять лет не подводил колхоз! А тут сел в галошу, пустой мешок не сумел сдать!

Зря пустился в самокритику Усман Саидов! Он сделал все, что мог. И даже более того: открыл кое-что новое.

На второй же день по прибытии в Москву Усман имел откровенный разговор с самим Петром Николаевичем. Ходок из Таджикистана был глубоко убежден, что П. Н. Холщевников, начальник управления комитета, в два счета решит мешковую проблему. Но Петр Николаевич только руками развел:

— Представьте себе, товарищ Саидов, в первый раз сталкиваюсь с этим видом тары.

— В-а-ай! — удивился Усман. — Сами продаете нам и не знаете?!

Холщевников порылся в столе, достал «Прейскурант», полистал и, почесав затылок, признался:

— Верно, продаем мы. Размер мешка, как указано в «Прейскуранте», — семьдесят на сто сантиметров… Цена тары — три сорок.

— Какой семьдесят на сто? Это приписка! Наш мешок сорок на восемьдесят! Вдвое меньше! А платим тоже три сорок. Выходит, нас обсчитывают?

— Если вас обсчитывают, значит, и нас! — спохватился Петр Николаевич и снял телефонную трубку. — Междугородная! Соедините меня с заместителем председателя совнархоза Евтеевым.

Беседа Холщевникова с Евтеевым была весьма содержательной.

— Да, — подтверждал заместитель председателя совнархоза. — Мешок выпускается малый, а цену заламывают, как за большой… Кто изменил стандарт, спрашиваете? Видимо, сам завод. Что?.. Нет, указаний свыше не было. Директор сам шьет, сам и порет… Почему он не принимает тару от колхозов? Да, наверно, ему невыгодно! Ведь на каждом новом мешке он имеет полтора целковых чистой прибыли.

Петр Николаевич положил трубку, еще раз заглянул в «Прейскурант» и утешил Саидова:

— Согласно этой книжице, мешки подлежат возврату. Теоретически принимать их должен бы директор завода. Но поди заставь его! Мы-то функциями контроля не наделены… А насчет объегоривания советую вам пожаловаться в Бюро цен.

— Салом алейкум! — обратился Усман к заместителю начальника подотдела Ю. Р. Мотылькову, человеку молодому и самоуверенному. — Вы утверждали цену на мешок? Почему ишака продаете за верблюда?! Мешок маленький, цена большая!

Юрий Романович окинул гостя холодным взглядом и наставительно сказал:

— У вас, товарищ, примитивное представление о стоимости товара. Чтобы понять, почему за мешок вы платите именно три сорок, надо знать политику цен! По-ли-ти-ку!

— Я знаю нашу государственную политику! — вскипел Саидов. — Она защищает интересы завода и интересы колхоза! Почему нарушаете стандарт? Почему не контролируете свою цену?!

— Мое дело, гражданин, установить цену, а контролировать должны другие органы! — разъяснил Мотыльков и счел беседу исчерпанной.

Так и уехал Саидов с пустым мешком.

Откровенно говоря, мы опасаемся, как бы он не исполнил своей угрозы. Чего доброго, разведет костер и начнет жечь мешки.

И без того на миллионы рублей добра пропадает! Жгут ящики, бьют стеклянную посуду, «не подлежащую возврату». Недоставало еще того, чтобы переводить в золу полноценную ткань и дефицитную резину, идущие на «рубашку» и подкладку мешка!

Всякое случается. И пустой мешок может ввести в грешок!

В аптеку на Трубной площади приковыляла бабка Феоктиста и подала провизору рецепт. Провизор поправил очки, пробежал наметанным оком неровные строчки и поперхнулся, словно ежа проглотил. Потом он высунулся в окошко, оглядел бабку с ног до головы и, заикаясь, проговорил:

— А в каком монастыре, раба божия, выписали тебе эту грамоту?

— Да ты что, сердешный, белладонны объелся? — обиделась старуха.

Провизор извинился:

— Простите, уважаемая, но прописанного вам лекарства приготовить не сможем. Фармацевтическая промышленность не производит тех компонентов, которые тут обозначены, а именно: святой воды, елея и щепок от гроба господня.

— Ой, голубчик ты мой! — запричитала бабка. — Склероз подвел грешную, не ту бумажку сунула. У меня в узелке еще две. На-ка, разберись, какая тут по твоей части.

— Очевидно, вот эта, — предположительно сказал провизор. — Со штампом и печатью ВТЭКа… Э-э, бабуся, опять не то!.. Экая галиматья на больничных бланках! Молитва Николе-чудотворцу об исцелении… Ну что ж, посмотрим третий рецепт… Пирамидон с кофеином… И подпись: врач Кукушкина… Это как же понимать, дорогая? Судя по почерку, и молитва принадлежит перу Кукушкиной?

— Ей, голубок мой, ей, Дарье Филипповне. Дай ей бог здоровьичка! До чего обходительная женщина! И ума палата. Говорит, второе пришествие грядет!.. Ты-то, батюшка, случайно не слыхал ничего насчет этого самого?

— Как не слыхать?! Слыхал! — с лукавинкой в глазах ответил провизор. — Отменяется, бабуся, второе пришествие. Так что не жди… Вот тебе лекарство… И накажи своей Дарье Филипповне, чтоб не беспокоилась: дескать, угрозы страшного суда не предвидится!

Бабка Феоктиста, довольная, вышла из аптеки. Довод провизора относительно второго пришествия устраивал ее больше, чем мрачные пророчества врача Кукушкиной. Старушка, хотя и прожила свой век, но не желала зла ближнему своему, да и самой ей не улыбалась перспектива гореть в геенне огненной.

Что же касается Дарьи Филипповны, то ей нечего было бояться преисподней. Она относила себя к лику святых и уже явственно видела над каштановым узлом своих волос этакое золотое колечко, именуемое нимбом.

Мы же, грешные, решили, поелику возможно, описать житие Дарьи Филипповны и тем самым восполнить пробел в апокрифической литературе. Основой нашего повествования служат не легенды и притчи, к каковым обычно прибегали монастырские биографы, а доподлинные факты.

Родилась Дарья Куранова не при царе Горохе, а после Октября. Но фанатичка мать посеяла в детской душе дочери семена религиозного дурмана. Едва у девочки прорезался голосок, она уже вставала на колени и подтягивала родителям псалмы. В школе Даша чуралась своих сверстниц, бежала от пионерского костра, словно черт от ладана. Стороной обходила и комсомол.

Быстрокрылой птицей пролетели школьные годы. Дарья Куранова получила аттестат зрелости и вознамерилась стать христовой невестой. Но на ее беду в тамбовских лесах не оказалось монастыря. Тогда она уложила в кованый сундучок иконку, повесила на шею ладанку и, помолясь, отбыла в Воронеж. Однако стала не монахиней, а студенткой медицинского института.

Дарья слушала лекции выдающихся медиков, читала Пирогова и Сеченова, Павлова и Мечникова, практиковалась в анатомическом музее и клиниках. Наука открывала перед нею сокровенные тайны природы человека. Но бес суеверия шептал ей на ухо: «И сотворил бог человека по образу и подобию своему… И был вечер и было утро: день шестый». Дарья закрывала учебник и принималась штудировать главы евангелия от Матфея.

Но вот сдан последний государственный экзамен. У выпускников радость и веселье. Молодые врачи получают дипломы и путевку в жизнь. Впереди у них широкое поле деятельности.

Распрощалась с институтом и Дарья Куранова. В маленьком городке, где ей предоставили место врача-невропатолога, она полюбила «грешника» Ивана Михайловича Кукушкина. Вскорости Дарья предложила своему Ивану обвенчаться. Тот поломался для порядка и согласился. Вечерком, чтобы не видели друзья-приятели, молодые люди пришли в церковь Покрова, и старенький попик с жиденькими волосами обвенчал их.

Счастье как будто улыбалось молодоженам. Они переехали в Москву, получили отдельную квартиру. Работа у обоих по сердцу: она невропатолог, он преподаватель истории.

Молодая женщина готовилась стать матерью. В это время, говоря словами монастырских летописцев, на нее снизошла благодать… А точнее, затмение. Будучи психически нормальным человеком, она явственно узрела во образе мужа лютого антихриста, слугу самого сатаны.

Дарья разрешилась дочкой. Новорожденную понесли в Елоховский собор. Поп окрестил ее Ульяной… Отец, протестуя, сказал:

— Хоть и крещеная, но Уля будет атеисткой!

— Сгинь, безбожник! — троекратно прокричала Дарья Филипповна и трижды сплюнула через левое плечо. — Новоявленная Ульяна будет святой!

Отец и мать начали битву за дочь. Битву жестокую и многолетнюю. Отец читал Ульяне увлекательные детские сказки, мать вдалбливала ей в голову: «Богородице, дево, радуйся». Отец вел девочку на утренник, а мать тащила ее за руку в церковь. Отец рассказывал дочурке о счастье жизни на земле, а мать стращала ее адскими муками в потустороннем мире. Дочь пошла за отцом. И мать прокляла ее как богоотступницу.

Не зря говорится, что религия — опиум. Дарья Филипповна чем дальше, тем больше становилась религиозным фанатиком. В своей квартире, на кухне, она устроила иконостас, что даже попы охали от зависти. А свято место пусто не бывает. Повалили старцы, юродивые, кликуши. Иван Михайлович дал им от ворот поворот. А те в хоре с Дарьей Филипповной предали его анафеме. И пошли табором кочевать по околотку. В понедельник — акафист Петру и Павлу у старухи Курановой, во вторник — проповедь у Тюриных, в среду — молитва у «провидца» дядюшки Симеона. Четверг — всенощная у девы Манефы, пятница — служба в кафедральном соборе, суббота и воскресенье — Троице-Сергиева лавра.

И так неделя за неделей… закончив прием во ВТЭКе, Дарья Филипповна спешила не домой, в семью, а на сборище одержимых. Происходила чудовищная метаморфоза: врач Кукушкина превращалась в кликушу. И вокруг нее кружился и завывал хоровод бесноватых. Для мракобесов она стала фигурой монументальной.

Две жизни — две медицины. Одна — во ВТЭКе, другая — в обществе сестер во Христе. Там — наука, тут — дьявольские заклинания. Самых близких своих пациентов Кукушкина посвящает в «святые тайны господни». Вначале она помечает им в календаре те дни, в кои не только работать, но и помышлять о работе грешно. Первого марта Иуда Искариот продал Христа. Одиннадцатого августа горел Содом. Третьего апреля бог вытурил с неба нечистых духов… В такие дни, якобы означенные печатью проклятия, не родись, не женись, не трудись, не сей, не вей, а постись и благоговей!

Затем Дарья Филипповна назначает курс лечения. От головной боли и склерозных явлений прописывает бить поклоны Николе-чудотворцу. Ежели заныл коренной зуб, советует обратиться к угоднику Антонию. В случае запоя надобно молиться Флору и Лавру. А челобитие великомученику Трифону спасает от беснования.

Религиозные фанатики на руках носят Кукушкину. Верят каждому ее слову, сказанному во имя Христа. За пророка почитают. А пророк она бывалый. Нет такого монастыря, где бы не побывала Дарья Филипповна. Станет рассказывать о своих путешествиях по святым местам, на нее смотрят, как на деву Марию. Вздыхают, осеняют себя крестным знамением и начинают развязывать тугие узелки. А в тех узелках — двугривенные, полтинники, целковые. Звенит серебристый ручеек в бездонную копилку новоявленной святоши. Доходную статью обрела.

— Благословит вас бог, да будет вам царствие небесное! — пророчествует Кукушкина и затягивает песнопение.

Даже родная дочь Уля не вынесла хитроумного обмана Дарьи Филипповны. На суде при разводе супругов Кукушкиных она, пионерка, публично отреклась от матери.

…Тускло мерцают лампады под образами, мрачно глядят с иконостаса лики святых угодников. Им, видать, давно надоела эта комедия, которую так нахально разыгрывает кликуша Дарья Кукушкина.

В лагере мертвый час…

Двери на запоре. Окна зашторены темными гардинами, чтобы шаловливые солнечные зайчики не заглядывали в помещение. Соответствуют отдыху и надписи на заборе, сделанные размашистой кистью лагерного маляра Ерофеича:

«Не свистать!»

«Сигналом не дудеть!»

«Калиткой хлопать после 16.00».

Два человека бдительно охраняют покой отдыхающих. Один призван глушить звуки наземные, другой — воздушные. А весна, как назло, рождает столько развеселых звуков, что голова кружится. Вот порхнула тенью какая-то птица и, притаившись на суку рябины, звонко огласила окрестность: «Ку-ку, ку…»

— Цыц, горластая! — прошипел воздушный наблюдатель и запустил в плутовку еловой шишкой. Та поперхнулась и умолкла, словно воды в рот набрала.

А тем временем у околицы сильный девический голос протяжно выводил: «Ой, цве-те-ет ка-ли-и-на…» Блюститель наземной тишины отчаянно замахал руками и побежал наперерез певице. «Прекрати-и-ите! — кричал он на ходу. — Переста-а-ньте петь!».

Когда все звуки были погашены, борцы за тишину уселись в беседке, заросшей сиренью, и завели разговор.

— Нюшка за вчерашний день полтора кило привесила, — сказал один.

— Умница! — комментировал другой.

— А Зинка похудела на триста грамм.

— Попрыгунья! Как на прогулку, так хвост трубой. Допрыгается, дуреха…

Рассуждают в таком духе, а сами все на часы поглядывают.

— Сколько на твоих?

— Без пяти четыре.

— Отстают! На моих уже полторы минуты пятого. Да и по солнышку видать. Пора будить!

Решительно поднимаются и подходят к калитке. Тот, что повыше ростом, нажимает кнопку — за забором раздается продолжительный звук электрического звонка. И лагерь постепенно оживает. Загромыхали засовы, кто-то щелкнул бичом, залаяла собака. И в распахнувшихся воротах показались… свиньи. Они сладко зевали, перехрюкивались, видимо, укоряя того, кто нарушил их дневной сон, и лениво, не торопясь, выходили на прогулку…

…Девяносто дней в окрестностях Воронцовской опытной станции царила благословенная тишина. Люди ходили на цыпочках, говорили полушепотом, объяснялись кивком головы. Ни одна птица не осмеливалась нарушить этого священного безмолвия своими легкомысленными трелями. Угомонились даже петухи, приумолкли дворняги, затихли индюшиные каламбуры.

Руководитель научной темы доктор наук Иван Сидорович Федоскин чинно расхаживал по двору, прикладывал палец к губам и сквозь зубы цедил:

— Тс-с! Часы отдыха…

Рабочие на ферме подшучивали:

— Не жизнь, а разлюли-малина у наших свиней. Курорт! Цхалтубо!

— Наука, дорогие мои, требует жертв, — возражал на это ученый. — Я же требую от вас не жертв, а тишины. Сон и покой — главные компоненты моего опыта.

У рабочих на лицах появлялась хитрая ухмылка. Знаем, мол, профессор, ваши компоненты! Вон они, в ящиках с надписями на крышках: «Отруби», «Ржаная мука», «Ячменная мука», «Рыбная мука», «Овсянка», «Комбинированные корма», «Картофель», «Витамины». При таких кормах, дорогой Иван Сидорович, даже полковой оркестр не способен разбудить ваших подопытных хрюшек. А вы куренку не даете пискнуть.

Но упреки рабочих не могли помешать задуманному эксперименту. Иван Сидорович довел свои опыты до логического конца. О том, к каким заключениям пришел экспериментатор, мы узнали из его напечатанного труда «Влияние абсолютного покоя и глубокого сна на продуктивность свиней при откорме». Для вящей убедительности экспериментатор взял себе в соавторы фотографа, начинил свою книгу цветными снимками и сделал соответствующие выводы. Смеем утверждать, что подобных выводов еще не было в зоотехнической науке.

Вывод первый — познавательный:

«Свиньи спят только лежа, либо на животе, либо на боку, но не на спине. Когда они спят, громко всхрапывают и время от времени пошевеливают ушами».

Вывод второй — разъяснительный:

«Ежели окна свинарников наглухо затемнить, а посторонние звуки целиком погасить, то свиньи могут спать по двадцать два часа в сутки».

Вывод третий — фантастический:

«При таком идеальном отдыхе свиньи откладывают в своем теле жир за счет снижения количества костей».

Вывод четвертый — безнадежный:

а) «В наших работах не всегда получалась разница в пользу опытной группы. Вес охлажденной туши, откормленной по-научному, составил 61 килограмм, а контрольной — 70 килограммов».

б) «Экспертиза специалистов с фабрики-кухни не установила различий по цвету и качеству сала между контрольной и опытной группами наших свиней».

Вывод пятый — рекомендательный:

«Дневной сон свиней должен быть глубоким, продолжительным и с храпом. Это достигается затемнением помещения и соблюдением полнейшей тишины вокруг лагеря».

…Есть у нас хороший знакомый, зоотехник Гулям Шакиров. Человек начитанный, умудренный житейским опытом. Мы попросили его прокомментировать научный трактат Ивана Сидоровича:

— Оцени, дорогой Гулям, этот опыт с объективных позиций!

Шакиров долго листал книжку Федоскина. Лицо его то мрачнело, то расплывалось в улыбке. Наконец он встал, прошелся по комнате и, как бы вспомнив что-то, изрек восточную народную поговорку:

— За те деньги, что на горшки потрачены, можно бы медный котел купить.

Метко выразился наш друг Гулям! Лучше не скажешь.

Воскресный день.

В тени белых акаций возле раймага сидят разодетые девушки, молодухи, бабка Агафья из Зеленой Долины, дед Матвей, конюх курбатовского колхоза.

Разговор что-то не клеится. Все косятся на двери с пудовым засовом.

Уже базар поредел. Уже Мартын Иваныч, управляющий конторой «Заготскот», обернулся с рыбалки. А засов ни с места, будто его приварили к дверному косяку.

— А может, и не откроют сегодня? — предположительно высказалась Маруся Козлова, первейшая березовская телятница.

— Как это не откроют? — с досадою возразил дед Матвей. — Воскресенье, почитай, самый торговый день. К тому же намедни товары завезли: ситцы, маркизеты, шелка́… Собственнолично видел — тюки распаковывали.

— Могёт быть, ревизия случилась, — строит догадки бабка Агафья.

— И то может…

— Глянь, глянь, девоньки!..

С черного хода раймага мелькнула в переулок расфуфыренная дама, пряча под шелковым пыльником пухлый сверток. Минуту спустя черная дверь снова скрипнула — вышла увешанная коробками и пакетами теща самого Ивана Ивановича. За ней величественно проплыла Марья Семеновна…

Дед Матвей что-то проворчал себе в бороду, кряхтя, поднялся с травы и засеменил в сторону магазина. Приложившись к щелке закрытой ставни, он крикнул:

— Машка, ты что ж, кузькина дочь, торгуешь не с того ходу?

— А я, Матвей Федорович, и не торгую, — донесся изнутри приглушенный женский голос. — Я отпускаю товар по запискам товарища Детова…

— Какого такого Детова?!

— Да что, Федорыч, у тебя память отшибло аль склероз?.. Заведующего райторготделом, вот какого Детова.

— Беззаконники! — Дед сплюнул, расправил бороду и пошел в редакцию. Кто-кто, а он знал силу печати. Еще со времен комбеда слывет активнейшим селькором.

Редактор газеты «Путь колхозника» Федот Топорков поблагодарил деда Матвея за сигнал и как старому знакомому признался:

— О махинациях Детова мы, Матвей Федорович, наслышаны. Десятка три письменных жалоб получили. Об устных заявлениях и говорить не хочу: все уши прожужжали. Парни и девчата поют на улице частушку:

— Хоть злую, зато правильную прибаутку сочинили! — констатировал дед Матвей.

— Вот мы и думаем проверить еще раз все факты да выступить на страницах…

— Бог на помощь!.. Факты налицо!

Правильность сообщения деда Матвея, справедливость всех жалоб и документальная сущность частушки были полностью подтверждены проверкой. Много прорех обнаружилось в торговой сети Детова.

Секретарь редакции Кузьма Ракитников на основании материалов проверки написал фельетон «Дневник ретивого снабженца». Редактор заверстал его в очередной номер. И тут в кои веки свершилось чудо: в редакцию пожаловал сам секретарь парткома Прорехов, который до того разговаривал с редактором не иначе, как только у себя в кабинете.

— Докладывают, якобы вы, товарищ Топорков, фельетон про Детова собираетесь печатать? — вопросил Прорехов начальственным тоном. — А ну-ка покажите полоску!

Завалившись в редакторское кресло, секретарь парткома погрузился в чтение. Прочел, словно арбуз проглотил. Вскочил, побагровел, трижды перечеркнул синим карандашом полосу и наперекосяк аршинными буквами начертал резолюцию: «Фельетон снять! Пустое место заполнить положительным материалом». И, не подав редактору руки, хлопнул дверью.

Но редакторская совесть оказалась сильнее бюрократической руки Прорехова. Наутро газета вышла с фельетоном.

Детов реагировал на критику бурно: приказал продавцам районного центра не открывать магазины в течение трех дней.

Секретарь парткома Иван Васильевич Прорехов возмутился… Он призвал к себе в кабинет редактора Топоркова и фельетониста Кузьму Ракитникова. Первые проникновенные слова секретаря были обращены к автору фельетона. Приводим их дословно, ибо подобное не придумать даже двум фельетонистам.

— Ишь, Чехов второй выискался! Ишь, Гоголь новый объявился! Откудова?! Кто тебе позволил критиковать наш актив?! Я не потерплю гогольянца у себя в районе!

Залпом осушив стакан воды, секретарь повелительным тоном сказал редактору:

— Вынь да положь! — И пристукнул ладонью по столу.

— Чего «положь»? — недоуменно спросил редактор.

— Как «чего»?!.. Дневник Детова, который вы подобрали на улице.

— Иван Васильевич! О каком дневнике разговор! Это же литературная форма, в которую облечены подлинные факты.

— Мне дела нет до ваших литературных форм! Выкладывай дневник — и баста! Не выложишь, значит, вся ваша писанина — клевета и выдумка!

Высказав все громкие слова, секретарь парткома произнес более спокойным тоном:

— Тебе, — указующий перст был направлен в сторону редактора, — объявим строгий выговор. А тебя, — тот же перст уперся в фельетониста, — выгоним с работы.

Два дня спустя бюро парткома обсуждало фельетон. Пылкая душа Ивана Васильевича за истекший отрезок времени не остыла. Он метал громы и молнии!

— Редакция забыла, что мы живем не в чеховскую и гоголевскую эпоху! Это тогда можно было сочинять всяческие каламбуры и кляузы!

Один из членов бюро, Александр Нестерович Петров, возразил:

— Зря, Иван Васильевич, нападаете на газетчиков. В нашей торговой сети безобразий не оберешься! Правду написали они.

Прорехов не терпел, когда «препятствовали его ндраву». Кинув короткий, но выразительный взгляд в сторону несогласного члена бюро, он отрезал:

— Вы мне не разжижайте повестку дня! Мы тут обсуждаем работу редакции, а не работу райторготдела. Предлагаю объявить редактору выговор. Кто «за»?

Три члена бюро подняли руки…

Следующий номер газеты «Путь колхозника» подписал за ответственного редактора второй секретарь парткома М. А. Верхотурин.

В центре первой полосы крупным шрифтом было напечатано:

«…Бюро парткома обсудило фельетон „Дневник ретивого снабженца“ и признало его целиком и полностью не соответствующим действительности. Критиканы строго наказаны».

…Мы не знаем, какое очередное знаменательное событие произойдет в Нижнедедовске. Быть может, И. В. Прорехов официально объявит, что критика во вверенном ему районе является монопольным правом секретаря. Только вряд ли Прорехову удастся убедить в этом кого-нибудь, кроме любезной тещи Марьи Семеновны.

По крайней мере таково мнение деда Матвея, который свидетельствует нашим читателям свое почтение.

Вольготно жилось сатирикам минувшего столетия. Вокруг них кишмя кишели чичиковы и Хлестаковы, помпадуры и помпадурши, хамелеоны и пришибеевы…

А каково нам, фельетонистам шестидесятых годов двадцатого века?.. Не тот пошел отрицательный герой. Измельчал! Поредел!..

Роемся в редакционной почте. Один молча распечатывает конверты, другой вслух читает письма. Через каждую сотню, чтоб не охрипнуть, меняемся ролями. Уж полночь близится. Осилили тысячу двенадцать.

— Боже ж ты мой! — в один голос восклицаем цитатой из Гоголя. — Какой кладезь фактов, мыслей, образов! Садись и пиши очерк, слагай оду, сочиняй симфонию! А нашему брату фельетонисту требуется совсем иное.

Без особой надежды на успех вскрываем очередной, тысяча тринадцатый конверт. И вдруг нас охватывает тревога. Каждая строка письма взывает о помощи:

— SOS! Спасите наши души! SOS! Наши координаты: платформа Прорва, Московской железной дороги, поселок Бурьяновский, микрорайон № 75.

Под сигналом бедствия тридцать девять подписей. Строим догадки. Выдвигаем версии одну страшнее другой.

— Автобус застрял на переезде, и на него вот-вот из-за поворота вихрем налетит курьерский поезд. Автобус сорокаместный, без кондуктора. Отсюда тридцать девять подписей.

— А может статься и такое. Лопнуло центральное отопление. В доме потоп. Люди тонут. Видишь, расписывались наспех.

— Но вероятнее всего, стряслось нечто фантастическое, что ни в какую версию не укладывается!

Едва забрезжил рассвет, как мы уже были в пути. За ветровыми стеклами «Волги», словно кадры фильма, мелькают станции и полустанки… Наконец Прорва. Вскакиваем на платформу. Человек в шинели железнодорожника соскабливает снег.

— Где тут произошло крушение? — спрашиваем, не переводя дыхания.

Железнодорожник от удивления уронил лопату и, заикаясь, переспросил:

— К-к-какое крушение?

— А разве курьерский не сшибал автобуса?

— Типун вам на язык! — зло проворчал железнодорожник и сплюнул через левое плечо. — С тридцатых годов без таких происшествий работаем.

— Молодцы! Так держать! — воскликнули мы и пошли по следам второй версии.

Начали с крайнего дома. Заходим в подъезд. Квартира № 13. Нажимаем кнопку звонка. Открывается дверь. На пороге пожилая женщина с мокрой тряпкой в руках.

— Тонете, мамаша? — интересуемся.

— Господь с вами, мило́чки! Полы собиралась протереть… Да чего ж вы стоите на лестнице? Проходите в комнаты.

— Благодарствуем, мамаша. Нам недосуг… Батарейки у вас случайно не лопались?

— А отчего бы им лопаться? Дом-то новый, с иголочки, можно сказать.

Пожелав гостеприимной хозяйке долгих лет жизни, мы вышли на улицу и решили прочесать поселок в шахматном порядке. Наш разговор с жильцами был предельно лаконичен:

— Центральное отопление действует?

— Действует.

— Не заливало?

— Нас нет!.. Да неужто у кого треснули трубы?

— Вот он, сигнал… Тонут люди, а где — никак не найдем!

Признаков потопа в поселке не оказалось. Рухнула и вторая наша версия. Значит, мы были правы: произошло что-то невероятное. Но что и в каком пункте микрорайона?! Стоим на перекрестке, гадаем. Неподалеку высится массивное серое здание. У входа вывеска — «Бурьяновская станция аэровентиляции».

— Попытать, что ли, счастья?!

Переступаем порог. Лестница приводит нас на третий этаж. Оглядываемся… «Парткабинет». Дверь в коридор приоткрыта. Из кабинета клубами вырывается табачный дым. Слышатся разгоряченные голоса:

— Лопнуло!.. Да-да, товарищи, лопнуло!..

Мы навострили уши.

— Лопнуло наше терпение!.. Март на носу. Снова зальет…

— Как видно, стену лбом не прошибешь… Четыре года пробиваем!..

— Это на вашей памяти, Иван Сергеевич, четыре. А мы, старожилы, десять лет мучаемся и сигнализируем!..

— Вагон бумаги извели на жалобы!.. Колодину писали?.. Писали! К Ризову обращались?.. Обращались! Коропова просили?.. Просили! Сайгаку жаловались?.. Жаловались! Лисицыну били челом?.. Били! Самого Курляндского Павла Ивановича беспокоили… Всю иерархическую лестницу по шпалам отмахали: от стрелочника до министра… И возвратились к разбитому корыту…

— А сколько же, коллеги мои, по этому вопросу комиссий создавалось! — проговорил кто-то глухо и безнадежно. — Последняя была из тринадцати человек. Составила акт, наметила план нивелировки, подготовила проект сметы-максимум. И что же имеем в итоге? Дырку от бублика… Вношу предложение послать ходоков!..

Мы поняли, что пришел наш черед вмешаться в разговор.

— В «Правду» писали? — осведомились мы.

— Писали, — ответил нестройный хор голосов.

— По вашему отчаянному зову мы и прибыли… На что жалуетесь?

Семеро здоровых мужчин среднего возраста переглянулись.

— Докладывай ты, что ли, Иван Сергеевич, как старшо́й, — сказал сидевший за председательским столом и, повернувшись в нашу сторону, пояснил: — Иван Сергеевич Бачков — начальник станции аэровентиляции.

— Да нет уж, Николай Гаврилович, тебе, как профсоюзному вожаку, оно сподручнее. К тому же ты здешний старожил.

А Николай Гаврилович Булочкин, в свою очередь, указал пальцем на сидящего у двери человека пенсионного возраста:

— Он у нас председатель совета микрорайона. Будьте знакомы: Курков Михаил Борисович. Ему и карты в руки.

Михаил Борисович помялся малость и рубанул сплеча:

— Словами картины не нарисуешь! Едемте на место!

Три минуты езды — и мы опять на той же платформе. Приняв нас за очередную комиссию, железнодорожник, чистивший настил, присоединяется к шествию. Идем по направлению к семафору. Минули платформу. Слева бегут рельсы, справа тянется бетонный забор. Впереди тайна.

Не доходя до стрелки, Курков останавливается и смотрит под ноги. Выждав минуту, он драматически произносит:

— Вот он, камень преткновения!

Мы всматриваемся в то место, куда показывает носком ботинка Михаил Борисович, однако никакого камня не замечаем. Видя нашу растерянность, председатель совета вносит ясность:

— Я выражаюсь фигурально. Речь идет не о камне, а о колдобине…

— Не о колдобине, а углублении, — поправляет железнодорожник.

— Сейчас, — продолжает Курков, — вы ее, то есть колдобину, не видите: она засыпана снегом вровень с дорожкой. А придет весна, ее по самые края зальет ледяная вода. Одолеть лужу с разбегу сумеет не всякий, даже заслуженный мастер спорта. Простому же пассажиру волей-неволей приходится шлепать по воде, зачерпывать полные калоши и наживать хронический насморк. Можно, конечно, лужу обогнуть, но только по шпалам, с риском для жизни. Электрички-то у нас жик-жик, жик-жик, как молнии!..

— А каковы масштабы колдобины?

— Глубина тридцать сантиметров, — не задумываясь, диктовал нам Михаил Борисович, — ширина два метра сорок восемь сантиметров, длина восемь…

— Нет, семь, — возразил железнодорожник.

— А я утверждаю — восемь…

— Стоит ли ссориться из-за какого-то метра, — проговорили мы. — Не проще ли произвести замер?!

Позаимствовав лопату у железнодорожника, мы очертили на снегу границы колдобины. Рулетки под руками не оказалось, пришлось прибегнуть к дедовскому способу: замеряли шагами. Один из нас шагал, другой считал:

— Ать, два, три…

Насчитали семь шагов, до полного восьмого не хватало трех с половиною вершков.

Промерили, записали и снова вернулись в парткабинет. Треугольник станции аэровентиляции любезно ознакомил нас с последним томом жалоб и ответов. Том заканчивался волнующей главой: челобитной в Министерство путей сообщения от инициативной группы по ликвидации колдобины и ответом товарища Сайгака. Каждая строчка ответа дышала оптимизмом: «Пешеходная дорожка у остановочного пункта Прорва, расположенная в радиусе между полотном железной дороги и стеною забора, включена в качестве ведущего объекта в план капремонта на IV квартал будущего года».

— Не будьте легковерны! — предупреждает нас треугольник. — Они златые горы на бумаге обещают…

Зря путейцы разбрасываются златыми горами! Проблема колдобины решается проще. Вблизи семафора высится гора… шлака.

Эх, если бы эта гора да обрела дар речи! Она бы наверняка изрекла:

— Коль Магомет не идет к горе, то гора идет к Магомету… Люди добрые, чего вы заседаете, копья-перья ломаете, бумагу изводите?! Взяли бы носилки или тачку да поразмялись чуток. И колдобину поминай как звали! Для тринадцати душ тут работы на два часа, а для тридцати девяти — ровным счетом на сорок минут. И вся недолга! Кстати, и вон ту лесенку о тринадцати ступеньках заодно починили бы. А то оступаетесь, носами землю пашете, чертыхаетесь и опять же беретесь не за лопату, а за перо.

…Вот так-то! Чувство предвидения нам не изменило. Наша третья версия подтвердилась. Случилось невероятное, фантастическое: вокруг заурядной плоскодонной колдобинки на пешеходной дорожке разгорелся несусветный сыр-бор, и пылает он многие лета.

Сложи воедино всю ту энергию, которая затрачена на раздувание этого пожара, на сочинение жалоб, записок и отписок, давным-давно на месте колдобинки можно было бы воздвигнуть новую пирамиду Хеопса.

Счастье подвалило нам с товаркой нежданно-негаданно. Заходит как-то под николин день Алексей Иванович, наш председатель, переминается с ноги на ногу, а сам ус покручивает с ухмылкой.

«Магарыч, — говорит, — с тебя, Степанида, полагался бы…» «По какому такому случаю? — спрашиваю. — Или жениха нашел?» А он: «Женихи сами тебя найдут… Дело поважней свадьбы. В Москву поедешь? Правление решило командировать тебя и Фросю Зайцеву. Схо́дите в министерство, поразузнаете, что и как, ты по части льна, а Фрося про опыт доярок и насчет кукурузы справится. Перспективная, видать, культура эта кукуруза. По восемьсот центнеров силоса с гектара дает. В колхозах побываете. В передовых, конечно».

Пора для поездки аккурат была подходящая. Со льном управились. И на фермах навели порядок: коровники утеплили, корм подвезли, к дробилке мотор приладили.

Снарядились мы с Фросей — и в путь-дорогу. От Верхневолжска до Москвы рукой подать. Приехали вечером. А на другой день, с утра пораньше, отправились в министерство.

И тут нам опять повезло. Заглядываем в приемную заместителя министра Бочарова. Народу полным-полно! Фрося моя — нырь в дверь, подходит к одному и за ручку с ним. Улыбается.

«Степанида! — кричит мне. — Заходи сюда. Тут все знакомые, вологодские. Мы же с ними по надоям соревнуемся!»

Вологодские были все больше секретари парткомов, человек сорок. Они опередили нас на целую неделю. Ездили в ухтомский колхоз «Утро», в луховицкий «Борец», в «Лесные поляны». А сегодня у них заключительная экскурсия в колхоз «Новый путь» и в совхоз «Горки». Приглашают нас с Фросей. «Пристраивайтесь, — говорят, — к нам, верхневолжские. Сам Виктор Иванович Бочаров повезет, объяснять будет!»

Как раз открывается дверь из кабинета. Выходит Бочаров. Легок, значит, на помине. Стройный такой, костюм с иголочки, на щеках румянец.

— Я на часок с делегацией отлучусь, — бросил он своему секретарю. — Поехали, — кивнул в нашу сторону.

Сам он сел в машину, а мы разместились в двух автобусах. Я и не заметила, как доехали. Моя Фрося всю дорогу тараторила с вологодскими. Про знатных доярок расспросила, а под конец и себя похвалила.

…Видала я многие передовые хозяйства. В нашем верхневолжском совхозе «Искра» была на днях. Но такого, как «Горки», еще не приводилось встречать. Бери весь, как есть, и на Всесоюзную выставку!

Приняли нас радушно, как хороших гостей. Повели хозяйство показывать. Осмотрели мы кормовую кухню, птичники, теплицы. Заходим в коровник. Тут и Фрося даже приумолкла. Холмогорки словно рисованные. Само собой — подвесная дорога, автопоилки, электродойка…

Пока Сергей Гаврилович, директор совхоза, объяснял, скотники начали задавать корм. От кукурузного силоса повеяло ароматом весеннего цветения. Фрося, а за ней и вологодские приезжие брали на ладонь густо-зеленую резку и нюхали ее. Я оглянулась. Виктор Иванович Бочаров стоял поодаль и чего-то морщился. Вдруг он звонко чихнул, вынул из нагрудного кармана батистовый платок, вытерся и, вроде оправдываясь, молвил:

— Не выношу запаха репы!

— Это, товарищ Бочаров, не репа, а кукурузный силос, — осмелился кто-то поправить высокого руководителя.

— Может быть, — нехотя согласился Виктор Иванович. — Я не агроном, а зоотехник по образованию.

Закончили мы осмотр совхоза и по пути свернули в колхоз. Приезжаем, вылезаем из автобуса и стоим в недоумении: что это, колхоз или поселок городского типа? Целые улицы новых кирпичных домов, Дворец культуры, школа, больница, столовая. И только животноводческие фермы доказывали, что это не город, а колхозное село. Но фермы тоже образцовые во всех отношениях. Тут Фросин знакомый, секретарь парткома, обращается к заместителю министра:

— Виктор Иванович, пользуясь вашим присутствием, мы очень просим вас обобщить опыт этих двух хозяйств и посоветовать, как применить его в Вологде. Порода коров у них и у нас одинаковая — холмогорская.

Бочаров замялся, на его щеках проступила краска.

— Видите ли, товарищи экскурсанты, о животноводстве в общем и целом я могу рассказать, но что касается конкретных деталей, и в частности опыта данных хозяйств, затрудняюсь… Если же говорить коротко, то молоко у коровы на языке.

Стоявшая поблизости холмогорка согласно махнула хвостом. Виктор Иванович осторожно снял пылинку с правого борта пальто и направился к выходу. В дальнем углу бык Витязь со злости боднул перегородку и тяжело загремел цепью.

Пока садились в автобус, Бочарова и след простыл. То ли неловко ему было перед нами, то ли торопился куда по делам министерства. Ехали молча. Вдруг кто-то тяжело вздохнул и проговорил с горечью:

— Вот тебе и заместитель министра, да еще по вопросам животноводства. О «Горках» все колхозники знают, а он — ни тпру, ни ну!

— Диву даюсь, — сказал человек в медвежьей дохе, — как он до выдвижения в министерство исполнял обязанности директора сельскохозяйственной выставки?

— Вот именно, исполнял обязанности, — гневно проговорил мой сосед. — Подняли человека на вышку — он и на землю перестал смотреть. Сидит, спускает директивы вниз. Наши вологодские охотники рассказывали забавный случай. Доставили они на выставку лайку сибирской породы. Чудная собачонка была, пушистая. А там ее оформили как ангорского кролика и в паспорте записали: настриги, дескать, рекордные — шесть килограммов с головы. Я принимал это за охотничий рассказ, а теперь верю, что подобное могло быть.

Тут и Фрося моя затараторила.

— Лет тридцать тому назад, когда я была еще девчонкой, — начала она, — бабка рассказывала мне сказку про Лутоню. Тот Лутоня дюже любил всех поучать, а сам в крестьянстве смысла не имел. Таскал корову пастись на крышу избы, сено кочергой косил.

— То ж необразованный был Лутоня, — не стерпела я.

— А этот ответственный! — отрезала Фрося.

И весь автобус покатился со смеху.

Вечером мы проводили вологодскую делегацию на вокзал, а сами отправились в оперетту слушать про самое заветное. Постановка нам очень понравилась. Три дня после этого Фрося напевала: «Эх, благодать!»

В четверг ходили в министерство справлять мои дела. Приходим. Коридор длинный, и все таблички, таблички на дверях. А кто ведает льном, никак узнать не можем. Спасибо машинистке, надоумила. «Есть, — говорит, — в нашем главке хороший специалист, агроном», — и провела нас до его кабинета. Запамятовала я фамилию этого человека, а толковый. Мичуринец, видать. Новатор.

Как упомянули мы с товаркой про лен, у него аж глаза загорелись. «Доходная, — говорит, — культура этот лен. Озолотить может, если умеючи повести дело. Сам я пятнадцать лет в районе со льном работал. Видел, какие доходы брали колхозы».

Жаль, что мало пришлось побеседовать с этим агрономом. Перебили нас.

Входит в кабинет приезжий с портфелем, на ногах бурки. Коренастый такой.

— Вот что, дорогой, — обращается он с ходу к агроному. — Я тут у вас в высоких инстанциях принципиально обо всем договорился. А к тебе заглянул, собственно говоря, относительно техники.

— Простите, — спрашивает агроном, — с кем имею дело?

— Митрохин, заместитель директора Дубовской опытной станции.

— Очень приятно, товарищ Митрохин!

— Так вот, хотел бы я у тебя по секрету разведать: нельзя ли заполучить десяток квадратных и гнездовых сажалок?

— Квадратно-гнездовых, — поправил агроном. — Это вы имеете в виду «СКГ-4»?

— Вот-вот!

— Для картофеля, значит?

— Зачем для картофеля?! У нас есть другая пропашная культура — лен-долгунец. С этой весны мы его квадратами сажать будем, в торфоперегнойных горшочках. Глину для горшков уже замесили, а за обжигом дело не станет! Не боги горшки обжигают!

Фрося не удержалась и прыснула.

— Извиняюсь, дорогой товарищ Митрохин, — смутился агроном. — Вы, очевидно, имели в виду посадку капусты или помидоров. Мы, агрономы, не относим лен к пропашным культурам. Если вам сеять действительно лен, то просите не квадратно-гнездовые сажалки, а узкорядные сеялки. И торфоперегнойные горшочки тут совершенно ни к чему, а тем более обожженные.

— Фу ты, черт! — невозмутимо выругался Митрохин. — Что-то я перепутал… Недавно на научной работе. С руководящей перешел на станцию. Трестом управлял.

Фрося до самого Верхневолжска в поезде хохотала.

— Вот, — говорит, — Степанида, байка про Лутоню не зря сложена. Тот, в бурках-то, торфоперегнойные горшочки обжигать собирался. Ха-ха-ха! Гончар!

…Сходим в Верхневолжске на перрон, а навстречу Алексей Иванович, наш председатель.

— Кстати приехали! — говорит. — В двенадцать совещание открывается в облисполкоме. Посидим, послушаем и к вечеру будем дома.

Пришли за полчаса. В вестибюле — книжный киоск. Алексей Иванович купил три комплекта новой библиотечки по передовому опыту. Сорок две книжки в каждом комплекте. Примостился в углу и листает… Я подсела к бежецким льноводкам. Фрося занялась с доярками из Красного Холма.

Прозвенел звонок.

Мы с Алексеем Ивановичем прошли в третий ряд, прямо напротив президиума. Еще два звонка прозвенело. Из боковой двери на сцену вышли человек пятнадцать. Я узнала только одного — председателя исполкома Петра Владимировича Огородникова. Лет пятнадцать, пожалуй, он у нас на ответственных постах сидит.

И доклад делал он же. Ежели вам интересно, о чем говорил Огородников, могу сказать в нескольких словах:

«Лен нужно сеять, потом полоть, а после этого теребить, расстилать, мять и трепать. Особенно важно трепать. Коров надобно кормить, поить и доить, а хлеб молотить, желательно до Покрова…»

После доклада стали задавать вопросы.

Поднимается Митька Сапрыкин, бригадир из соседнего колхоза, спрашивает:

— Петр Владимирович, а что бы вы посоветовали нам почитать про квадратно-гнездовую посадку картошки?

— Про квадратно-гнездовую? — растерянно переспросил Огородников. — Кажись, Эдельштейн написал книжку про это самое…

— Э-э-э, Петр Владимирович, — возразил Митька. — Профессора Эдельштейна я лично знаю. Как же, известный овощевод! Хорошо колхозам помогает, но такой книжки он не писал!

— Ну, тогда другой кто-нибудь сочинил, — уточнил Огородников. — Вообще такие книжки в киоске есть. Рекомендую вам проштудировать их!

…Домой возвращались в полночь. Дорогу переметала поземка. Певуче скрипели полозья розвальней.

— Вьюга разыгрывается, — сказал Алексей Иванович, кутаясь в воротник тулупа. — Спозаранок, девушки, пойдем щиты расставлять, снег задерживать.

А Фрося напустила на себя серьезный вид и спрашивает:

— Как задерживать-то будем: квадратным способом или гнездовым?

Алексей Иванович не разобрался в шутке и от удивления заикнулся даже:

— Ты что, Фрося, уснула должно быть?

— А чего тут, Алексей Иванович, удивительного? Того и гляди получишь от Бочарова либо от Огородникова такую подсказку. Ну, положим, Бочаров — зоотехник, а наш-то Огородников — агроном. Обленился, должно быть, ничего нового знать не хочет… Хорошо еще, что Митрохин не сидит у нас в Верхневолжске, а то непременно заставил бы торфоперегнойные горшочки лудить!

…Весной вместе с полыми водами уплыли со своих постов Бочаров и Огородников. Их переместили на низовую работу. По способностям! Как и положено!

А Митрохина перебросили в контору «Заготскот». Говорят, авось, там найдет он свое призвание. Не место красит человека, а человек место.

Слон — животное редкостное на нашей планете. Еще Иван Андреевич Крылов замечал:

«По улицам слона водили,

Как видно, напоказ —

Известно, что слоны в диковинку у нас…»

Современная зоология насчитывает всего-навсего два рода хоботных: африканский и индийский.

Не претендуя на научное открытие, вносим в зоологию ясность. Слонов не два рода, а три: африканский, индийский и кунгурский.

Африканский слон достигает пятиметровой высоты и весит до семи тонн. Индийский чуть поменьше своего собрата по хоботу: высота — три метра, вес — четыре тонны. Что касается кунгурского слона, то метры и тонны придется отбросить в сторону. Рост его — от одного до пяти сантиметров, вес — от десяти до ста граммов.

Слоны-великаны водятся большими стадами по нескольку десятков голов. Слон-малютка встречается преимущественно отрядами в семь голов, а порою и в одиночку.

Великаны живут сто пятьдесят лет, малютки могут жить тысячелетия.

Основное душевное качество африканских и индийских слонов, как повествует естествоведческая литература, — добродушие.

Кунгурский же слон по своей натуре фаталист!

Добродушные слоны бывают в диком состоянии и в прирученном. Слон-фаталист водится только в домашней обстановке.

Но самое кардинальное различие между великаном и малюткой в том, что первый — существо живое, а второй — каменное изваяние.

Несмотря на явную недооценку кунгурского слона со стороны зоологов, в народе он пользуется широкой популярностью.

Весело задрав кверху небольшой хоботок, слон-малютка прочно обосновался на этажерках, туалетных столиках, комодах. Папы и мамы преподносили его в подарок детям в день именин как любимую игрушку.

Кому случалось в недавнем прошлом проезжать Северный Урал, тот видел на станции Кунгур несметное число забавных слонов-малюток. Они паслись на витринах промтоварных магазинов, кооперативных ларьков, станционных буфетов.

Тут их родина.

Уральские камнерезы издревле славятся искуснейшим мастерством граверных, рельефных и скульптурных работ. Из местных самоцветов они делают всевозможные статуэтки, фигурки, вазочки — чудесные украшения домашнего очага.

Белоснежный кунгурский слоник, изготовленный руками уральских умельцев, пользовался наибольшим спросом у покупателей. И его легко можно было застать в московском универмаге.

Но с некоторых пор малютка с весело задранным хоботком вдруг исчез. В детском отделе Московского центрального универмага, на тех полках, где раньше резвились табуны кунгурских слоников, ныне громоздятся огромные пепельницы с овчаркой и письменные приборы, живо напоминающие надгробные памятники…

Папы и мамы в недоумении переминаются с ноги на ногу перед прилавком… Что преподнести трехлетнему имениннику? Чернильный прибор? Рановато! Пепельницу?!.

— Девушка! — обращается к продавщице супружеская пара. — Что-то у вас слоников не видно?

— Не только у нас, — мило улыбаясь, отвечает та. — Нигде теперь слоников не увидите!

— Почему ж такое?

— С производства сняли!

— А что произошло?

— Говорят, малютка фатализм проповедовал.

Супруги недоуменно переглянулись, помолчали и потом робко переспросили:

— Извините, что он проповедовал?

— Русским языком сказано: фа-та-лизм!.. Вам, гражданин, пепельницу с лисою или с кроликом? — вежливо обратилась девушка к следующему покупателю.

…Продавщица за прилавком не оговорилась. Слон-малютка и впрямь обвиняется в проповеди фатализма, неотвратимости судьбы, рока…

Обвинительное заключение по «делу» кунгурского слоника вынесено 31 января за номером 08-7/73 председателем президиума пермского «Облкультхудожпромсоюза» Редькиным.

В этом неповторимом документе, поступившем в адрес Московского центрального универмага, черным по белому написано:

«Производство кунгурских слонов в текущем году ограничено до минимума и в следующем году будет прекращено полностью, так как вышеназванное хоботное животное не соответствует идеологическим задачам и воспитательным целям народных масс, а также пропагандирует фатализм, идущий в явном противоречии с теорией. Нарушать эти положения президиум „Облкультхудожпромсоюза“ не может и не будет».

С тех пор как на свете существует грамота, нигде, ни в какой книге не возводилось на слона, а тем паче на безобидного каменного слоника такого ужасающего поклепа! Не в ночь ли под рождество пригрезился Редькину сон о слонике-фаталисте?!

Поди растолкуй ребенку!

Правда, в былые времена институтки из пансиона благородных девиц приписывали кунгурскому слонику магические свойства. Водрузив его на свой комод, они полагали, что счастье в комнату придет само собой. С опозданием на несколько десятилетий пермский блюститель облкультхудморали Редькин вступил в единоборство с оным суеверием.

В школьных учебниках зоологии отмечается, что африканские и индийские слоны относятся к породе копытных, постепенно вымирающих. Кунгурский же слоник оказался еще менее живуч, чем его сородичи из теплых стран. При активном содействии Редькина он вмиг исчез с лица земли.

А трехлетний именинник просит:

— Мама, купи слоника!

Занемог Аверкий Ковбасюк, забюллетенил. С рождества пластом лежит. Ни галушки его не прельщают, ни вареники в рот не лезут. Тем и жив, что изредка рассолу бурачного хлебнет… По ночам бормочет что-то несусветное:

— Едет кот на козе… самогонку везе…

Галя проснется, прислушается и зальется… смехом, как заливалась, бывало, когда парубок Аверкий ей про любовь толковал.

— От же ж бисова жинка! — стонет Ковбасюк. — Чоловик умирае, а вона рыгоче!

…Третьего дня приезжал доктор из Диканьки. Послушал сердце, постучал молоточком по коленкам. Потом прижал ложечкой язык и велел сказать «а-а-а». Но у Аверкия получилось «ы-ы-ы».

— Вспомните, товарищ Ковбасюк, не съели вы случайно чего-нибудь этакого? — спросил доктор.

Ковбасюка перекосило. Он заскрежетал зубами и закатил глаза. А Галя с хитрой улыбкою пропела:

— Як же, доктор, не съел?! Мазепу съел.

— Кого-кого-о? — опешил тот.

— Мазепу, кажу… Кота нашего.

Доктор понимающе вскинул бровями. Он вырос на хуторе близ Диканьки и умел ценить украинский юмор. «Остра умом Ковбасюкова жинка, — подумал. — Кота съел! Ха-ха…» И выписал больному салол с белладонной.

За неделю до рождества Ковбасюк побывал на семинаре у Мусия Головченко. Решил подковаться… Вместе с ним семинар посетили завхоз Перепелица, кладовщик Решетов, заместитель председателя колхоза Нечуйветер и счетовод Писаренко.

Мусий начал с теории. Взял кусок мела, встал у двери и вывел на ней уравнение с тремя неизвестными: «С2+Д4+В15=СС65».

— Расшифровываю с конца, — пояснил Головченко, ткнув перстом в правую часть уравнения. — Самогон свеклосахарный 65-градусный заквашивается из следующих компонентов: свеклы, дрожжей и воды. Весь секрет крепости в пропорции… Кондиция его зависит еще от технологии перегонки. Змеевик, скажем, лучше, нежели прямая локомобильная трубка. А уж если раздобыть дистиллятор, тогда и «зверобой» можно выгонять.

Смахнув рукавом «уравнение», Головченко выписал клиентам рецепт закваски.

— Спасибо, Мусий Данилыч, за науку, — поклонились участники семинара.

— Погодите, козаченьки, благодарить, — захлопотал хозяин. — Какой же семинар без дегустации?!

На столе блеснула пятилитровая бутыль. Перепелица крякнул, Ковбасюк облизнулся, Нечуйветер утер усы.

— Первостатейная продукция! — прищелкнул языком Головченко. — Для вас приберег. А уж вы не поскупитесь, фургончик свеколки подбросьте.

— Поимей совесть, Мусий, — остепенил его Ковбасюк. — И без того полон погреб наворовал!

— Да ведь не залеживается она, Аверкий Опанасович, — смиренно возразил хозяин. — На николу заквасил — полфургона долой. Опять же к рождеству фургончик перегоню. А там не за горами Василий Великий, крещенье, день преподобного Макария Египетского… Ну, гости дорогие, за ваше здоровьечко!

— Ой и добра ж, голубонька! — скривил рожу Решетов. — Мабуть, ежак прокотывся по глотке!

После пятого «захода» гости осоловели. А у Мусия Даниловича ни в одном глазу. Здоров, точно бугай. Живет, как у Христа за пазухой. В поле не надрывается. На ферму дороги не знает. Только и заботы, что съездит в Полтаву или в Харьков на базар по поручению Нечуйветра. Продаст воз колхозных яблок, а заодно реализует из-под полы дюжину бутылок самогонки своего производства — и айда до дому, до хаты.

Правда, случается, ночку не поспит, плечи натрет корзинами… Далеко до свекольных кагатов. Пробирается не дорогою, а балками да ложбинами, чтобы подальше от людских очей. Но успевает Мусий до зари пять-шесть раз обернуться.

В разгар дегустации руководитель «семинара» достал из кармана святцы. Полистал и начал, как пономарь, нараспев, перечислять дни святых угодников, коих надлежит отметить в первом квартале. Нечуйветер делал пометки на обложке своей трудовой книжки. Он и его коллеги по «семинару» были убежденными атеистами. Но ради повода для выпивки частенько обращались к церковному календарю.

* * *

Управившись по хозяйству, Аверкий Ковбасюк сел вечерять. Галя нарезала сала, поставила горшок ряженки, начистила цибули и чесноку.

— Принеси из чулана первачку, — намекнул супруг. Гарный удался. По рецепту Мусия!

Осушая первую чарку, Аверкий по обыкновению не закусывал. После второй он начинал лобызать луковицу. И только вслед за третьей принимался за сало. Выбирал шматок потолще. Нес его, однако, не ко рту, а куда-то в сторону. В это время к нему подсаживался собутыльник Мазепа. Он ловко подхватывал сало и, проглотив его, мурлыкал. Аверкий гладил пятернею своего породистого черного любимца, тот помахивал хвостом и шевелил пышными усами. Человек пил, а кот закусывал. И в его больших зеленых глазах сверкали лукавые искорки. Мазепа словно хотел сказать: «Ну и дурень же ты, Ковбасюк! Хлещешь сивуху… Ел бы, как я, сало с салом!»

Но в этот рождественский вечер Ковбасюка постигла беда. Тычет салом в пространство, а брать некому. Покликал собутыльника — ни ответа, ни привета. А пить в одиночку Аверкий не привык. Так и остановился на третьей. Пошел искать Мазепу. И Галю поднял на ноги, чтобы фонарем посветила. Обшарили сенцы. Слазили на чердак. Спустились в погреб.

— Ой, боже ж ты мой! — вскрикнула Галя, заглянув в кадушку с бардой. — Да ты ж, злодей, кота перегнал на самогонку. Бачишь, что от него осталось? Шкурка!

Аверкий, увидев в барде что-то черное, выскочил из погреба, как ошпаренный, и тут же схватился за живот. А жинка следом! Догнала да фонарем по спине.

— Оце тебе Мусиев рецепт! Оце тебе!..

С того рождественского вечера и захворал Аверкий Опанасович…

* * *

Золотые руки у Ковбасюка, когда трезв. А запьет — хоть святых выноси. Горшки бьет, собак по деревне гоняет. Стыд и срам. Бригадир ведь. Пример должен показывать!

Чего только не делала Галя, чтобы отвадить мужа от самогона. И лаской пыталась остепенить. И упреками. А у того один ответ: «Все пьют!» Допекло Галю. Пожаловалась голове села — председателю сельсовета. Голова сочувственно выслушал, приосанился, взял портфель и будто по делу отправился к Ковбасюку. Пока Галя доила коров на ферме, голова с бригадиром нашли общий язык. Хозяин не мог слова вымолвить, а гость, выползая из хаты на животе и явственно узрев, как черт месяц с неба снимает, чуть слышно пролепетал: «Ату его!»

Случился как-то на селе уполномоченный из Полтавы. Молодой, представительный. Лекцию о сновидениях читал — понятную, интересную. «Вот этот может повлиять на моего чоловика», — подумала Галя и пригласила его на чашку чая. Не успела хозяйка раздуть самовар, как Аверкий наполнил стаканы… Лектору свеклосахарный пришелся по вкусу. Похвалил. Ну и пошла писать губерния. До чая дело не дошло. Гость снял со стены пилу, взял половник и начал наяривать камаринского, как на скрипке. А Ковбасюк пошел отплясывать гопака.

И решила Галя пожертвовать Мазепой. Посадила кота в мешок и отвезла в Сорочинцы. Сестре подарила. А у нее взяла обрывок старой овчины. Вернулась домой и бросила его в кадушку с бардой.

Сильное оказалось средство. Действенное. Перехворал Ковбасюк, как от прививки. И выздоровел: бросил пить. На бутылку глядеть не может. За версту от запаха самогонного нос воротит. И не дай бог ему черного кота встретить!

Эх, и хохотали доярки, когда Галя делилась с ними опытом лечения мужа. А потом притихли и таинственно начали о чем-то шептаться.

…На утро лихою тройкой по селу прокатился слух: собутыльник Ковбасюка кот Мазепа был бешеный. Всем мужикам, кто пил и закусывал с Аверкием, заговорили бабы, будут делать уколы с целью профилактики.

— Это правду кажуть? — с тревогой осведомился у фельдшерицы Мусий Головченко.

— Сущую правду! — подтвердила та. — Вот и сыворотку готовлю. Страшная штука, Мусий Данилыч!.. После нее полгода маковой росинки спиртного ни-ни. Иначе такая реакция в организме заварится!..

Мусий онемел, как будто врос в землю. И вдруг сорвался с места и что было мочи ринулся из деревни.

Далеко за околицей ему повстречалась Галя. Она везла на арбе кукурузные бодылья, понукая волов.

— Куда это ты, кум, торопишься? — лукаво спросила Ковбасюкова жинка. — Сегодня же вам уколы будут прививать.

Самогонщик пробормотал что-то себе под нос и ускорил бег. Галя оглянулась: у Мусия только пятки сверкали.

На пляже в безмолвном одиночестве лежит солидный мужчина, разменявший пятый десяток лет. Бирюзовые волны Азовского моря исподтишка шаловливо щекочут ему загорелые пятки. А он — ноль внимания! Лежит себе, опершись на локти, и рыскает биноклем по острову. В поле зрения наблюдателя стелется однообразная равнина, поросшая типчаком да пыреем. Тишина. Ни единого шороха.

Но вот в отдалении что-то мелькнуло и серым клубком покатилось по траве.

— Р-р-раз! — отрезал вслух мужчина и загнул мизинец.

Часа полтора спустя он загнул безымянный палец:

— Два!

Утомительно человеку лежать в одной позе! Он повернулся на спину, заложил руки под затылок и захрапел. Во сне, очевидно, ему пригрезился третий серый клубок: спящий пошевелил средним пальцем…

Тяжкий крест несет на своих плечах Михей Константинович Живодеров. Попробуй пересчитай косых на острове Канючем! Это тебе не клетка-вольера, а десять тысяч десятин суши. Резо́в заяц-русак: задаст стрекача — ищи ветра в поле! Но наука требует жертв. Поэтому Михей Константинович с восхода до вечерней зари в поте лица загорает на работе.

Не ради праздного любопытства проводит заячью бонитировку Живодеров. Косой нежданно-негаданно превратился в хозрасчетную единицу. Согласно преданию, домашние гуси древний Рим спасли. На долю русака выпал более скромный жребий: спасти Канючий и его управителя — Сивашское заповедно-охотничье хозяйство.

Долгий и зигзагообразный путь прошел косой, прежде чем стать ведущей фигурой на острове. До самой последней поры его не принимали в расчет. Иному зверью отдавалось предпочтение. И в первую голову импортированному из далеких краев.

Три десятилетия назад в городе Эническе один двухэтажный дом украсили вывеской «Управление заповедника», а на остров Канючий выпустили стадо оленей. Хотя олени и неприхотливые животные и кормов у них было вдоволь, но их поголовье росло куда медленнее, чем множился аппарат заповедного хозяйства. Мучимые угрызениями совести, собрались однажды на пикнике охотоведы, биологи, егеря. Изрядно закусив, глава аппарата держал пламенную речь:

— Накладно получается, коллеги! Очень даже накладно. По человеку с четвертью на олений рог!

Потолковали и решили — превратить остров Канючий в «Ноев ковчег»: развести на нем всякой твари по паре — пушных, пернатых, парнокопытных, панцирных…

О том, что сталось с «Ноевым ковчегом», наглядно повествуют экспонаты местного краеведческого музея. Знатоки зоологии делят историю заповедника на шесть эпох: оленеводческую, утиную, сайгачную, сурковую, или байбачную, фазанью и, наконец, заячью.

Первую эпоху они характеризуют так:

— Олень в широтах Канючего стал аборигеном. Разгуливает по острову, щиплет траву, меняет рога. Все, как предусмотрено биологией. Более того, свыкся с безнадзорностью. О нем просто-напросто забыли охотоведы.

От утиной эпохи не осталось ни пуха ни пера. А шуму было на все Приазовье: «Сделаем остров образцовой фермой водоплавающей птицы!» Канючий лежал на пути перелета утки пеганки. Пернатая красавица очаровала островитян. «Эх, сделать бы ее оседлой!» И стали приручать кочевницу: рыли норы для гнезд, подкармливали. Но не клюет пеганка на приманку! Тогда постановили скрестить дикарку с херсонским селезнем. Увы, и эту затею постигла неудача. Перелетные взмыли в синее небо — и поминай, как звали. А домашних селезней какой-то заезжий браконьер перестрелял до единого. И только чучело утки пеганки, выставленное в музее, напоминает современнику о дерзновенных замыслах.

Наступила следующая эпоха — сайгачная. О, это была чудо-эпоха! Сколько легенд сложено о ней! Наиболее достоверная из них гласит:

«В лето 1948-е на остров Канючий выпустили табун редкостного зверя, напоминающего собою гибрид между лосем и кроликом. В табуне было тридцать голов и тридцать хвостов. Семь дней и семь ночей новоселы изучали обстановку и, как подметил местный фенолог, то и дело поглядывали в сторону большой земли. На восьмое утро, когда начался отлив и обнажилась песчаная стрелка, связывающая остров с материком, вожак встал на дыбы и издал трубный звук. Животные навострили уши. Спустя мгновение у табуна только копыта засверкали. Старший егерь стоял на холме и восхищался: „Да, это подлинные сайгаки! Разве способна какая-нибудь другая тварь скакать со скоростью 75 километров в час! Нет такой твари на земле, окромя сайгака. На Кавказ дали дёру, на родину“».

— Не прижился сайгак, авось, приживется байбак, — рассудили работники заповедника. — Этот звереныш далеко не убежит: лапы коротки! Да и по натуре он домосед. Выроет нору, обзаведется хозяйкой — и живет кум королю!

Сказано — сделано. Сторговали в соседнем заповеднике сорок сурков-байбаков, привезли на остров и вытряхнули подальше от стрелки. Обживайтесь, мол. А пора стояла знойная, земля запеклась, как камень. Куда там лапами — заступом норы не выроешь… Что оставалось делать беднягам байбакам?! Они последовали примеру своих предшественников. Как им удалось ретироваться с острова, уму непостижимо!

— Опять незадача! — подытожил директор, имя которого кануло в Лету. И написал в управление, что-де на острове от зверя и птицы ступить некуда. Канючий, так сказать, кишмя кишит.

А коли так — быть острову заповедно-охотничьим хозяйством. Новая фирма — новый директор. Бразды правления взял тот самый Михей Константинович Живодеров, который лежит сейчас на пляже и по пальцам считает зайцев.

— Выручай, косой! — заклинает он, пригибая перст указующий. — Вся ставка на тебя!

На первых порах Живодеров задумал превзойти всех своих предшественников, преобразить Канючий в райскую кущу: развести несметные стаи жар-птиц — павлинов и фазанов.

— Эта дичь наверняка приживется, — убеждал он сослуживцев. — На подъем она тяжела: пролетит какой-нибудь десяток метров — и вся недолга. Недаром же классификация пернатых относит ее к отряду куриных.

Не успела райская птица гнезда свить, как в журнале «Охотничьи рассказы» появилась «утка». Она вылетела из-под пера научной сотрудницы Феклы Прялкиной-Оболенской. Фекла Станиславовна извещала, что фазан — «типичный моногам», то есть одноженец. «Уж если он избрал подругу жизни, то останется верным ей до гроба. Никакому соблазну не поддается. Повстречай он на своем птичьем пути трижды раскрасавицу — даже бровью не поведет. Завидное постоянство! Эту особенность характера и не учли организаторы фазаньей фермы. Они закупили особей один к двенадцати: на каждого петуха дюжину самок. Отсюда и большая яловость стаи. Однако моногамия не помешала бурному размножению поголовья птицы. Фазан стал аборигеном Канючего. Симпозиум фазановедов не без основания констатировал, что недалеко то время, когда фазан окончательно затмит оленя».

Если кому из читателей вздумается поохотиться в пределах Канючего, то заранее предупреждаем: не тратьте, куме, силы — «моногам» столь же редок, как и сказочная жар-птица!

Много охотничьих заповедников во владениях министерства. За всеми не углядишь. Но дошли-таки руки и до Канючего. Пригласили Живодерова в Москву и заставили отчет держать. Выслушали и прослезились… от умиления:

— Молодец, дорогуша! Оправдал наши надежды.

И повысили директору оклад на столько и еще полстолько. А на прощание, сами того не подозревая, подсунули ему горькую пилюлю.

— Четыре года ты, браток, процветаешь на острове. Четыре миллиона целковых субсидировали мы тебе на обзаведение. Пора бы и об отдаче подумать. Переходи-ка на хозрасчет. Покажи пример энтузиазма!

Живодеров словно ежа проглотил. «Перегнул, — подумал он про себя. — Оказывается, и очки втирать нужно в меру!»

Возвращался домой хмурый, как туча. У Эническа дорогу ему перебежал заяц.

— Не к добру! — молвил шофер.

— Предрассудки! — просиял Живодеров. — На ловца и зверь… Заяц нынче в цене: две красненьких за голову.

— Бог с вами, Михей Константинович! Да ведь за эти деньги телка можно купить.

— Сам удивляюсь! Но таков нынче тариф на живых зайцев. Видать, переводятся косые, как ихтиозавры. И как я, голова садовая, раньше не додумался сделать ставку на этого скакуна, на этого рысака-русака! Давно надо было обуздать зайца!

Отдохнув с дороги, директор приказал свистать всех на палубу служебного катера «Голубой дельфин». Да не с пустыми руками, а при полной амуниции, с ружьями, контрабасами, с котелками и барабанами. «Объявляется казарменное положение!» — провозгласил он перед строем. «Слушаемся!» — гаркнула невпопад Фекла Станиславовна и затянула походную песню.

В полдень на Канючем поднялся неистовый трамтарарам. Били барабаны, дребезжали цибарки, тарахтели мотоциклы, палили ружья… Шло решающее сражение со злейшим врагом русака — степной лисицей. Лисы бежали с поля брани быстрей, чем заяц от орла. А зайцы, не раскумекав, что к чему, буквально лезли из кожи вон, дабы спасти свою шкуру. Глядя на них, ударились в панику коровы и подтелки. Словно во время землетрясения, они огласили остров истошным зыком и, задрав хвосты, ринулись к морю. За ними со всех ног пустилась отара овец. Егерь Улюлюкин протрубил отбой.

— Баста, братцы! — крикнул он. — А то, неровен час, свою скотину погубим.

Канонада утихла. Ратники бросились спасать стадо. Всяк про себя думал: заяц — это еще журавль в небе, а своя коровка, да телочка — это как говорится, синица в руках! А этих парнокопытных «синиц» развелось на Канючем больше, чем всякого привозного зверя и дичи.

…Бедный косой! Сколько же захребетников примостилось на твоей хрупкой спине!

По профессии я агроном. Двадцать лет на посту. Колхозники уважают, и в районных сферах авторитетом пользуюсь. Пройдитесь от нашего села Скибин до самой Белой Церкви хоть шляхом, хоть проселком, остановите любого селянина и спросите, какого он мнения о Миколе Карповиче. И пусть меня первый весенний гром разразит, если кто скажет худое слово. Прошу прощения. В субботний вечер моя законная супруга Вера Станиславовна возвращается с базара. Не приведи господь вам при встрече с нею осведомиться обо мне! Наговорит семь верст до небес.

— Я ли, — скажет, — не любила моего Миколу, я ли его не уважала! Я ли не была первой дивчиной на селе! А он, лысый дидько, променял свою Веру на агрономию. Чем она его приворожила, что ни дня, ни ночи без нее не может? По полям да по плантациям… Без обеда и ужина. Галушки сварю — остынут. Сердце горячей кровью обливается, жаром пылает. Эх, пропашник неблагодарный! Загубит он мою молодую жизнь.

У женской фантазии журавлиные крылья! А если разобраться объективно, то в радиусе всего нашего колхоза нет души более тонкой и романтической. Конечно, агрономия превыше всего. Но ничто человеческое мне не чуждо. Меня волнует и в поле каждая былинка и в небе каждая звезда. А больше всего на свете люблю я песню. Как запоют девчата — плачу. Тем временем Вера из себя выходит: ревнует к девчатам или к песне — трудно сказать.

И все эти супружеские сцены происходят не иначе, как от бездетности. Будь у нас, к примеру, сынок, ревность и прочие пережитки проклятого прошлого исчезли б из Вериного сознания, как дым!

Ой, что за дивчина была, а как стала женой, будто кто подменил! Впрочем, слушайте дальше.

Молодежная тракторная бригада Ивана Коваля решила ехать на освоение целинных земель. Загорелось юным огнем и мое сорокапятилетнее сердце. Иду к Павлу Семеновичу, председателю колхоза, излагаю свою точку зрения. Он наотрез.

— Украине тоже специалисты нужны! — И начинает меня обходить с фланга. — Микола, тебя влечет туда романтика, я отлично знаю твою психологию.

— А разве романтика, — спрашиваю, — плохая вещь, когда она служит на пользу социалистическому земледелию? Хочу творческого простора, — говорю. Бумаги заели. Очевидно, наше управление хочет из агрономов сделать писарей.

— А согласовал ли ты этот жизненный шаг с Верой Станиславовной?

Вера рыдала, умоляла, грозила разводом. Я был непоколебим, как днепровская круча.

Провожала нас вся Белая Церковь. Со знаменами и с оркестром. Секретарь райкома комсомола речь произнес. Вера, тихо роняя слезы, напутствовала меня.

— Ты, Микола, настоящий казак, потому я за тебя и замуж вышла! Только смотри у меня на чужих жинок не зазирайся, ежели какая подморгнет. Снимешь квартиру или угол — сразу пиши вызов! Я покуда тут справлю хозяйственные дела: корову продам, кабана заколю.

Поцеловала меня крепко и сладко, как двадцать пять лет назад. Разлука облагораживает женщину!

От станции Белая Церковь до Кустаная на волах ехать шесть месяцев, а поезд идет всего трое суток. За этот короткий период я изучил почвы и климат Казахстана и написал своей жинке три письма: два в прозе, одно в стихах. После она признавалась, что наибольшее впечатление на нее произвели следующие строки:

Встречали нас хлебом-солью. Сам секретарь обкома мне ручку жал. Поинтересовался семейным положением, спросил, где бы я пожелал устроиться.

— По некоторым литературным источникам мне известно, что полвека назад сюда переселялись мои земляки. Хотелось бы поближе к ним, — намекнул я.

— О, тут в редком селе нет украинской семьи. В Федоровском районе найдете даже белоцерковских!

…И я, между прочим, не только белоцерковских — скибинских даже встретил! На квартире остановился у Ивана Ивановича Перебейноса. Ради знакомства с хозяином по чарке выпили и по другой. Прасковья Тарасовна, его супруга, на стол поставила макитру вареников, глечик сметаны и сот пять пельменей. Об Украине вспомнили. Хозяйка всплакнула. Не потому, что казахстанская земля — мачеха. Нет! Этот край теперь близок их сердцу, как и Днепровская степь. Но что за женщина, если у нее глаза сухие? Кстати, Прасковья Тарасовна оказалась родственницей: она доводится кумою двоюродной тетке Вериной крестной матери. Копия Веры! Сердце доброе, отходчивое.

Работаю я в должности главного агронома совхоза. Освоился, прижился. Не раскаиваюсь, что приехал. Тут такие горизонты раскрываются, аж дух захватывает! Чудесный край — Казахстан. Многое мне напоминает Украину. И небо голубое, и земля — добрый чернозем, и «садок вишневый коло хаты»… А главное, люди: русские, казахи, украинцы, — одна семья. Молчалив, конечно, здешний народ. Раза в три меньше говорят, чем украинцы. Но у каждого есть процент романтизма!

Всем хорошо, только… что-то не летит моя голубка сизокрылая и весточки не подает.

Дел по горло. Светового дня не хватает, хоть разорвись на мелкие части! С утренней до вечерней зари на полях, а с вечерней до утренней почту разбираю. В течение суток поступает тридцать одна директива: приказы, письма и телеграммы из Министерства сельского хозяйства, из сельхозуправления, а также из других мест. Очевидно, там тоже не спят, бедолаги! За два месяца я изучил полторы тысячи директив. Сначала возмущался, а сейчас понял, что в них тоже есть своя романтика! За каждым словом сидит живой человек, может быть, даже кандидат наук. Зарплату получает. Понимать надо!

…Согласно неписаной директиве, выехали в поле. Бригада Ивана Ковыля дала в первый день на целине двести процентов! Знай наших!.. Я возвратился с полевого стана, когда уже пропели третьи петухи. Сел за почту. Читаю приказ министра. Страница десятая… Смежаются веки. Буквы, слова, строки — все как в тумане. Передо мною расстилается степная равнина. Не спеша ступаю по траве. В чистом небе сияет солнце. Вдруг, откуда ни возьмись, черная хмара. Все зашумело, загудело, и сверху посыпалось что-то белое… Листы, листы, листы… Скоро вся степь укрылась бумажною пеленой. Нагибаюсь, беру лист, читаю — директива: пахать на глубину полтора метра. Поднимаю другой — телеграмма: немедленно сообщить, какие надои и настриги дают индюшки. Хватаю еще — письмо:

«Уваж. тов. Микола Карпович! Отвечаю на Ваш № 17/51, согласно форме № 35: а) корову продала, б) кабана заколола. Жду последующих распоряжений. Вера».

…Просыпаюсь в холодном поту… Стол. Приказ министра, страница десятая. Солнце уже над соседней трубой. За стеной с кем-то тихонько беседует Прасковья Тарасовна. Потом… Ушам не верю. Или это снова сон? Голос моей Веры:

— Ой же ты, мое серденько, — слышу, говорит, — и полюбила же я его… Ивасика! Сильней полюбила, чем тогда Миколу (это значит сильней, чем меня!).

— Да, деточка, — отвечает елейным голосом Прасковья Тарасовна, — любовь сильнее смерти, перед нею никто не устоит. Покоряться надо сердцу.

«Ах ты, старая ведьма! Семейный уклад рушишь!»

Во мне вскипает кровь. Я хватаю вечную ручку, как ураган, врываюсь к женщинам, останавливаюсь в упор перед изменницей и кричу не своим голосом:

— Кто он?

— Ивасик, — говорит спокойно, нараспев Вера. — Красавец, и глаза голубенькие. Со мною приехал… Ивасику!

Открывается дверь из кухни. Входит… Вихрастый, голубоглазый, щеки горят, как маков цвет. Лет восьми-девяти.

— Полюбуйся, — говорит Вера. — Такой же, как ты, романтик. Начитался «Пионерской правды», и пришло ему в голову ехать осваивать целину. Отца-матери нету, а в детском доме недоглядели. Вышла я ночью из вагона в тамбур, смотрю, а он прижался в уголке и зиркает оттуда очами. Прошу тебя, Микола, давай усыновим, полюбила я его больше своей жизни! Видно, планида у меня такая — любить романтиков.

Тут мы наконец обнялись.

…Прошлое воскресенье в районе зарегистрировали Ивасика на нашу фамилию. На обратном пути дали телеграмму-молнию, заверенную загсом. Уведомили детский дом: «Не беспокойтесь, Ивасик нашел своих родителей. С приветом Николай, Вера и Ивасик Нежурись» (такая, значит, наша фамилия).

…Близок и май. Точь-в-точь, как на Украине! Все расцветает, все пробуждается… Сеем. Ивасик учится. Романтик!.. Вера на свиноферме работает. И за Ивасиком пуще матери родной ухаживает. Не жена — сущий клад! Конечно, улучает свободную минуту, чтобы обозвать меня неблагодарным пропашником. Но, скажите, где, какая роза растет без шипов? Мы счастливы. У нас есть сын!

Эта загадочная телеграмма адресована была главному врачу санатория «Зеленые горки» Елене Васильевне Красновидовой. В телеграмме говорилось:

«Петухи и куры живы-здоровы, поют, кудахчут. Мяса сто два, молока четыреста восемь. Встречайте в субботу вечером. Коробков».

Рассыльный почтальон Витька Петряшин, озорник и пересмешник, вручая депешу дежурной сестре, хитровато подмигнул, присвистнул и вдруг ни с того ни с сего заорал по-петушиному:

— Ку-ка-ре-е-ку-у!

— Ты что, с ума спятил, непутевый! — цыкнула на него сестра. — Что глотку дерешь?!

— А ты не ругайся, дорогая, — ухмылялся Петряшин, — петушок золотой гребешок скоро пожалует собственной персоной. Коляску просит подать на станцию. Куд-кудах! Куд-кудах!..

Вскинул сумку на плечо и, загоготав, вышел из дежурки. А полчаса спустя к сестре прибежала кастелянша Дора и этак таинственно осведомляется:

— Говорят, наша Елена Васильевна каких-то необыкновенных петухов выписала?!

— Глупости! — сердито бросила сестра. — Мало ли чего телеграф может намолоть.

Но слух о петухах пошел гулять по всему санаторию. Трактовали его всяк со своей колокольни. Шеф-повар Кирьяныч жарил кабачки на завтрак и рассуждал примерно в таком разрезе:

— Молодец Елена Васильевна! Ей-богу, молодец! Что такое петушок в условиях санаторной кухни? А вот что, разлюбезные! Бульончик — раз, диеткотлетка — два. — Кирьяныч считал и загибал пальцы на левой руке: — Чахохбили — три, цыплята табака — четыре… Опять же суп из потрохов, отварная ножка с кизиловой подливкой…

По-иному реагировал на телеграмму завхоз Шуркин. Он сидел в своем рабочем кабинете, отгороженном в конце коридора грязелечебницы, и гремел в телефонную трубку:

— Кто такой этот Коробков? О каком курятнике он заговаривает нам зубы по телеграфу? Ах, не знаете… Ну, так вот что, милочка, пусть Красновидова сама встречает этого куриного гостя… Что, что?.. Красновидова на конференции?!.. Как хотите, не я заваривал кашу…

Бросил трубку, одумался. Зря, кажись, нагрубил сестре. Разве виновата она, что приняла телеграмму?! Человек новый, исполнительный. Врачи уважают ее… Да, погорячился…

Шуркин накинул плащ и вышел из кабинета. На усадьбе ему повстречался плотник Воскобойников.

— А, кстати, Иван Кузьмич! — обрадовался завхоз. — К субботе надо будет временный курятничек устроить.

— Это для чего ж? — заикнулся плотник от недоумения.

— Красновидова решила, видите ли, подсобным хозяйством обзавестись, — пояснил Шуркин. — Курей для санатория закупила.

— Похвальное дело задумано, Пал Николаич, — оживился Воскобойников. — Сколько лет объедки на помойку выбрасывали… Эх, какое поголовье можно бы откормить!

— Не положено в санатории дичью заниматься, — уклончиво ответил завхоз.

В пятницу под вечер вернулась из Москвы Красновидова. Настроение у Елены Васильевны было, как говорят, приподнятое. Конференция терапевтов высоко оценила ее новый метод лечения гипертонии. Министерство здравоохранения решило издать труд Красновидовой отдельной книжкой.

Когда Елене Васильевне показали телеграмму Коробкова, она, пробежав ее глазами, разразилась звонким хохотом.

— Уморил Сергей Сергеич!.. Ой, уморил!.. Петухи поют! Ха-ха-ха!.. Мяса — сто два, молока — четыреста восемь. Орел! Настоящий орел! Завтра нужно обязательно встретить его и поместить во флигеле, — предупредила она дежурного врача. — Человек хворый, пусть хорошенько отдохнет.

Затем рассказала историю этой загадочной телеграммы.

— Вам тоже небезынтересно послушать, — обратилась Красновидова к отдыхающим, среди которых были председатели колхозов и секретари партийных комитетов.

Те охотно согласились. Вышли в гостиную, разместились, и Елена Васильевна начала:

— Прошлый год в это самое время лечился у нас Коробков Сергей Сергеич. Ну, кто такой Коробков, вы, должно быть, лучше меня знаете. Это председатель верхневолжского колхоза «Маяк революции», Герой Социалистического Труда, человек известный. Приехал он к нам усталый, болезненный. Страдал бессонницей, жаловался на головные боли, да и сердце у него пошаливало.

Трудно было лечить такого больного. И не потому, что мы, врачи, не понимали чего-нибудь. Нет! Натура у человека неподатливая. Иной раз напомнишь ему: «Сергей Сергеич, для вашего организма нужен абсолютный покой», — а он с иронией: «Вот получу письмо от своего заместителя, тогда и успокоюсь». К слову сказать, писали ему довольно часто. Заместитель председателя Доханин аккуратно информировал его о колхозных делах. И кто знает, что больше беспокоило Коробкова: болезни или письма заместителя?

Получит, прочтет и до утра глаз не смыкает. При обходе спросишь, бывало: «Как почивали?» А он опять о своем: «Все бы ничего, да вот удои снизились. Придется вам, доктор, досрочно выписывать меня. Не могу, конец года».

В те дни газеты печатали рапорты передовиков села. Коробков вооружался газетой, шел ко мне в кабинет и, потрясая ею в воздухе, убежденно говорил: «Смотрите, какие дела творятся на свете! А вы хотите, чтобы я пластом лежал… Не выполнят они без меня обещания. Вы понимаете, доктор? Восемьдесят центнеров мяса и триста центнеров молока на сто гектаров земли не шутка! Эту цифру с умом нужно добывать…»

Срок лечения Сергея Сергеича подходил к концу. Здоровье его заметно пошло на поправку. Он лучше стал спать, при встречах с докторами шутил, рассказывал смешные истории. И вдруг, будь она трижды неладна, телеграмма из колхоза. Телеграфировал тот же Доханин. Чем бы, вы думали, он порадовал Коробкова? Послушайте! Содержание этой телеграммы я, как сейчас, помню:

«Вчера приобрел у колхозников тысячу петушков, полторы тысячи кур, пятьсот подсвинков и сдал в мясозаготовку. План выполнил. Можете рапортовать».

Дружный хохот слушателей потряс гостиную. Люди смеялись и восклицали:

— Вот так удружил!

— Одним махом выполнил!

— Иные и в этом году так поступают!

— Ну, не скажи, таких теперь немного!

Когда шум в гостиной затих, Елена Васильевна продолжала:

— Вам, конечно, весело сейчас, но Коробкову тогда не до смеха было. Не подоспей наша помощь — печально закончилась бы история. Две недели на уколах его держали. Еле-еле поставили на ноги. А после этого еще месяц пролежал на особом режиме…

Уезжал домой в канун Нового года. Когда подали машину, Сергей Сергеич забежал ко мне попрощаться. «Извините, — говорит, — Елена Васильевна, что столько хлопот причинил вам». Пожал руку и направился к выходу. Я хотела проводить его до машины. Вдруг он остановился у порога и молвит: «Разрешите, Елена Васильевна, об одном условии с вами договориться». «Пожалуйста, — отвечаю я, — всегда готова послушать больного». А он поправляет: «Не больного, а председателя колхоза, коммуниста».

— Коробков не растеряется! — заметил кто-то из слушателей. — Ну, а какое условие поставил он перед вами?

— А вот какое, — отвечала Красновидова. — Сергей Сергеич сказал: «Жив буду, через год снова приеду к вам лечиться. Но при одном условии: если дам на каждую сотню гектаров сто центнеров мяса, четыреста центнеров молока и пальцем не трону живности колхозников». Понимаете теперь смысл телеграммы?!

— Вот оно что! — воскликнул секретарь парткома, сидевший напротив Красновидовой. — А тут ваши работники с ног сбились, птичник хотели строить.

Гостиная снова огласилась хохотом…

…Расходились в хорошем настроении. Завхоз Шуркин, казалось, летел на крыльях. У него гора свалилась с плеч. Он торопился предупредить плотника Воскобойникова, чтобы тот не хлопотал понапрасну насчет курятника. Ошибочка, мол, случилась…

Разные чудеса случаются на белом свете. Одним из них человек дает научное толкование, другие относит к сфере фантастики, а третьи с ухмылкой зачисляет в разряд «охотничьих рассказов». Но такое чудо, которое произошло на Тверском бульваре, не лезет ни в какие ворота. Всем чудесам чудо!

Дело было так… Ветер разогнал над Москвой стаи туч, и в чистом небе зарделось долгожданное солнышко. От памятника Александру Сергеевичу Пушкину к Никитским воротам и в обратном направлении нескончаемой вереницей циркулировали коляски. В каждой лежал укутанный пуховым одеяльцем пассажир с носиком, похожим на кнопку, налитыми, точно спелые ранетки, розовыми щечками и маленьким ротиком, плотно запечатанным соской-пустышкой.

Пенсионерка Авдотья Михайловна совершала утренний моцион со своим пятимесячным внучонком Алешенькой. Тот щурил от света голубые глазенки и тихонько посапывал. Не красноречивы карапузы в таком возрасте. «Уа-а», «уа-а!» — вот и все их слова. А бабушке так хочется, чтобы ее Алешенька поскорее начал лепетать что-нибудь осмысленное!

— Скажи «ма-ма», лапонька! — пристает к внучонку Авдотья Михайловна. — Сложи губоньки вот так, родименький… И — «ма-а-ма-а».

Алешенька надул щечки и с силой вытолкнул язычком пустышку, которая задела бабкину шляпу и рикошетом отлетела в сугроб.

— Извиняюсь, достопочтенная Авдотья Михайловна, — сказал он папиным басом. — Но молчать более не могу! Гражданская совесть не позволяет!.. Хотел бы я знать, кто сколотил мне этот рыдван и назвал его детской коляской?!

Бабка от изумления застыла, как дорическая колонна. У нее отнялся язык. Она ни ушам, ни глазам своим не верила. А Алешенька и вовсе распоясался — выпростал правую ручонку из-под пеленок и пухленьким кулачком стукнул по подлокотнику.

— Кто, спрашиваю я?

Подлокотник со звоном отлетел прочь.

— Дядя бяка! — раздались голоса из соседних колясок.

И по всему Тверскому бульвару эхом прокатилось скандирование:

— Дядя бяка! Дядя бяка!..

Подогретый единодушной поддержкой сверстников, Алешенька выпалил с сердцем:

— Пропадай моя телега, все четыре колеса!.. Да ежели бы я умел ходить, клянусь соской, дошел бы до самого дедушки совнархоза!

Сказал и как воды в рот набрал.

Когда Авдотья Михайловна пришла в себя, то решила, будто все это ей примерещилось. И только разбитый подлокотник коляски напоминал, что чудо свершилось наяву.

…Хотя и мал Алешенька и жизненный опыт у него невелик, но в принципе он прав. Может быть, резкий тон взял по отношению к старшему, то есть к «дяде», который смастерил ему «рыдван»? Но младенца понять надо: наболело!..

Каково детскому сердцу, когда от коляски лошади шарахаются в сторону? Кузов ее скопирован с боярской кареты елизаветинской эпохи, а ход, или, как ныне говорят, шасси, взят с крестьянской телеги времен Великого Новгорода. Прокатишься туда-сюда по Тверскому и все печенки-селезенки растрясешь.

Тем, кто не видел Алешкиного экипажа, некоторые представления о его форме, цвете и габаритах можно получить из протокола экспертного совета Союзглавторга:

«Внешний вид безобразный, оформление грубое, конструкция устаревшая. Тент неприемлемый. Дерматин мрачного цвета, плохого качества и прибит к каркасу шплинтами с выступающими концами, могущими поранить ребенка. Сиденье короткое. При положении лежа спинка находит на сиденье. Ход шумный. Вес очень тяжелый».

Мы, безусловно, понимаем, что экспертам не положено прибегать к эпитетам, сравнениям, метафорам, гиперболам и прочим художественным средствам описания. А жаль! Если бы они воспользовались этими средствами, их протокол заиграл бы иными красками и гораздо более объективно отразил бы внешний вид экипажа.

Что значит «тент неприемлемый»? Он на коляске, как седло на корове! А дерматин? Видимо, предназначался он для катафалка. Или шплинты… Да это же кузнечные гвозди, «могущие» не только «поранить ребенка», но и асфальт располосовать! Опять же взять сиденье… «При положении лежа» у младенца остаются на весу такие «детали» тела, как голова и ноги. «Ход шумный» — это значит, что коляска громыхает, как пустая бочка, пущенная под откос. В заключение остается сказать: эх, шарабан мой, да таратайка!..

Устами младенца глаголет истина: «Дядя бяка!»

Переборщил Алешенька лишь в одном. В пылу гнева он поклялся дойти до самого совнархоза… Ну куда тебе, карапузу! Да знаешь ли ты, где этот совнархоз находится? За горами, за лесами, за широкими долами, во сибирском во городе, аж по ту сторону Иртыша… Это его изделие купила тебе бабушка. Купила и грустно молвила:

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Не знаю, есть ли у сибирских колясников дети… Совести, однако, у них нет!

Но коли уж говорить начистоту, ты, Алешенька, родился в рубашке… Погляди-ка вон на свою соседку Людочку Соловьеву, в какой карете она выезжает на Тверской бульвар… Жаль, ты незнаком еще с сельскохозяйственной техникой! А то бы сразу определил, что Людочкин экипаж есть самая обыкновенная ручная сеялка для огородных культур. Тот же ящик, то же дышло, та же ходовая часть. Только и разницы, что вынут высевающий аппарат и вместо сошников поставлен лемех, названный подножкой… Наверное, конструкторы западноукраинского «Сельмаша» спроектировали не коляску, а универсальный агрегат: зимой катать малыша, весной сеять морковку, а летом разрыхлять междурядья… Словом, как поют на Украине: «В понедiлок вiяла, у вiвторок сiяла, в середу возила…»

А помнишь ли ты, Алеша, как гостил у тебя на масленице двоюродный братишка Санька с Малой Бронной? Видел фургон, в котором его мама привезла? Ни в сказке сказать, ни пером описать. К лафету из тавровых балок привинчена… плетеная корзина, очень смахивающая на лапоть с ноги былинного богатыря. Острые концы прутьев торчат, словно рогатки. Санькина мама тогда похвалилась:

— Сестра прислала из Чернигова. Там эти коляски как блины пекут. На кооперативных началах: завод «Металлист» платформы штампует, а фабрика лозовой мебели «лапти» плетет.

Пока мама говорила, Санька повернулся в своем экипаже, разодрал распашонку и закричал: «А-а-а!» Очевидно, хотел сказать: «А-а-а подать сюда черниговских ляпкиных-тяпкиных!»

Эх, и заварил же ты кашу, Алексей Васильевич, пузырь этакий! Так разошелся на Тверском бульваре, что тебя услышали в Союзглавторге. Услышали и решили проверить твое устное заявление. Вызвали в Москву дядей с тридцати и трех предприятий, кои имеют прямое отношение к детскому транспорту. И каждому наказали: приезжай со своей коляской!

Вот зрелище-то было! Торговая палата, где остановился обоз, превратилась в постоялый двор ямских бричек с вензелями, рыдванов с балдахинами, шарабанов с облучками и бляхами…

Собрались в палате знатоки-эксперты. Пришли мамы, папы, бабушки, дедушки. Посмотрели на коляски, покачали головами и сказали:

— Дальше ехать некуда!

А дяди, которые привезли коляски, покраснели, опустили глаза и покаялись:

— Виноваты. Конструкцию сняли с тарантаса. А за колер судите наших поставщиков. Дерматин дают, что тряпку, красят не то сажей, не то гуталином. В общем, из отходов мастерим коляски.

Правду, Алеша, сказали дядюшки. И даже кое-чего не договорили. Они умолчали, например, о техническом прогрессе в коляско-санкостроении. Научишься ходить — возьми бабушку за руку и загляни на Сущевский вал, в цеха Московского завода по производству летнего и зимнего детского транспорта. Только, боже тебя храни, не сломай ножку, когда будешь подниматься на голубятню или спускаться в подвал сарайчика, где размещена заводская техника! Ты увидишь поистине музейные редкости: допотопные зубила, кувалды, тиски, залатанный кузнечный мех, наковальню.

Всем этим недвижимым имуществом завод был щедро оснащен трестом… Есть, малыш, такая поговорка: «На тебе, боже, что мне негоже». Старая, как тот кузнечный мех. Но иные дяди продолжают действовать по этой поговорке. «Эка важность — детская коляска! — рассуждают они. — Сбил, сколотил — вот и колесо, сел да поехал — эх, хорошо!..» А забывают конец этого присловья: «Оглянулся назад — одни спицы лежат!»

…Не журись, однако, Алешка! Твою острую критику мы предаем широкой гласности. И будь уверен: твои меньшие братишки и сестренки получат не рыдваны с балдахинами, а чудо-коляски! У нас много хороших дядей, мастеров на все руки. Они сделают тебе и самоходный экипаж, и санки-самокатки, и ковер-самолет, на котором ты полетишь к далеким звездам!

Декабрь 1938 года. Лютует дед-мороз. Старуха зима замела снегами подмосковные поля и рощи.

На юру́, обочь Подольского шоссе, возвышается красивое белокаменное здание. Возле здания разбит диковинный табор. В сугробах стоят канцелярские столы, на столах громоздятся железные бороны, ящики с колбами, глиняные горшки, книжные полки… Ярким пламенем полыхают костры. Вокруг огней толпятся люди в тулупах.

У парадных дверей переминается с ноги на ногу дюжий детина с посохом.

— Зря, мил человек, людей морозишь, — раздается хрипловатый голос от костра. — Не откроешь засовы подобру-поздорову — сами вселимся!

— Русским языком говорю вам: пущать не велено, — отвечает привратник.

В полночь, когда табор, казалось, почил крепким сном, человек с посохом отлучился в сторожку руки-ноги обогреть.

А на рассвете парадные двери были снесены с петель. Диковинный табор перебрался в просторные кабинеты и лаборатории, пахнущие свежей масляной краской.

Январь 1939 года. Приемная начальника Главка научных учреждений Петра Петровича Головина.

— Это же вопиющее беззаконие! — горячится директор Института пчеловодства Иван Андреевич Дымарёв. — Здание наше! Мы строили, тратили деньги, готовились к приему колхозных пчеловодов, а тут — на́ тебе!.. Явились нежданные-незваные, своротили двери и самовольно оттяпали половину корпуса… На крыше, что ли, прикажете курсантов размещать?!

Помощник начальника невозмутим, как изваяние:

— Зря, товарищ Дымарёв, расстраиваетесь. Петр Петрович сказал: Институт свекловичного полеводства освободит вашу законную площадь через тройку месяцев. Посудите сами: что ему делать на Подольском шоссе? Бороновать асфальт? Придет весна — перебросим его в свекловичную зону.

Просветлевший директор пожелал помощнику начальника доброго здоровья и удалился со спокойным сердцем.

Июнь 1940 года. Возле фундамента белокаменного здания на пять с половиной шагов вширь и на целых восемнадцать шагов вдаль раскинулась свекловичная плантация. Десятка полтора научных сотрудников, кто с тяпкой, кто с лейкой и ушатом, кто с записной книжкой, осторожно ступают между чахлых растений. Рядом — вегетационный домик. Под его стеклянною крышей агрохимики и лаборанты льют воду в горшки с посевами свеклы.

То тут, то там слышится вежливое:

— Извиняюсь, я, кажется, вам на пятку наступил!

— Простите, вы у меня склянку выбили из рук!

Положительно разминуться негде!

Май 1945 года. Кабинет П. П. Головина.

Петр Петрович подписывает приказ за № 999 «О работе научно-исследовательского института свекловичного полеводства».

Пункт третий приказа категорически гласит:

«Комиссии в составе Н. П. Трезвонова, М. И. Заиграева и Пустоваленко-Драчковского в двухмесячный срок подыскать в свеклосеющей зоне соответствующую базу как место постоянного пребывания института».

Июль 1947 года. Минуло каких-нибудь двадцать шесть месяцев, и комиссия докладывает начальнику Главка: место для института найдено.

«Нами была осмотрена Рамоньская селекционно-опытная станция в 35 километрах от Воронежа. Местность представляет собой лесное урочище первозданной красоты. Станция располагает земельным массивом в тысячу гектаров, жилыми домами, лабораториями, хозяйственными постройками. Буквально у границ земель станции возвышается дворец. Этот дворец является чудесным памятником архитектуры».

Но ни живописание пейзажа, ни экскурс в область архитектурного искусства не возымели своего действия… Шли дожди, мели снега́, докладную комиссии и приказ за № 999 засыпала архивная пыль.

Свекловоды с присущей им откровенностью размышляют:

— Что нам памятник архитектуры где-то под Воронежем! В подмосковных местах памятников в тысячу раз больше! А что касается пейзажей, то сам Левитан доказал их несравненное превосходство.

За девять лет искусной волокиты институт глубоко пустил корни в Подольское шоссе. Слился с асфальтом!

Июнь 1949 года. Кануло в Лету еще двадцать три месяца. В сто сорок солнц пылал летний небосвод. Свекловоды поливали корнеплоды в горшках. Поливали из пробирок и колб, бюреток и реторт дистиллированной водой, которую «выгоняли» в котельной. И вот однажды утром, в «оросительную страду», на дверях котельной появился пудовый замок. Рядом висела жестянка. На ней череп и скрещенные берцовые кости. Свекловодов обуял страх. Радости пчеловодов не было предела.

— Мы их не мытьем, так катаньем! — гремело в одной половине здания.

В другой половине страх сменился авралом. Завхоз Фома Чугунков созвал авторитетную комиссию. Был составлен «Акт о повешении замка на место общественного пользования». Акт актом. Свекловоды отдавали себе ясный отчет, что пока их письменный вопль будет услышан, корнеплоды завянут. И они решили взять котельную штурмом. Завхоз вызвал молотобойца:

— Взмахни-ка, детинушка, разок-другой своею кувалдой!

После первого взмаха по цементному полу со звоном покатились скобы дверного пробоя.

Пасечники не замедлили прореагировать на это водворение со взломом. Они сочинили ультиматум: «Институт пчеловодства не может спокойно мириться с бездушным отношением к дверным запорам. Котельную мы вынуждены снова закрыть, а дело о самочинствах вашего института передать на рассмотрение следственных органов».

Потерпев поражение в битве за котельную, пчеловоды не капитулировали. Нет! Они провели передислокацию сил и предприняли генеральное наступление на территорию двора. Накануне этого памятного дня свекловоды возвели подле своего вегетационного домика фортификационное сооружение — небольшой заборчик. Не успели они вбить последний гвоздь, как на место происшествия прибыла комиссия из архитектурного управления. Оказывается, «забор не был предусмотрен генеральным планом строительства». За свою необдуманную инициативу свекловоды поплатились штрафом в сумме 15 тысяч рублей.

Потирая руки, пчеловоды начали готовить следующий рубеж для атаки. Направление удара вынашивал заместитель директора Григорий Троекуров. Его взор остановился на водонапорной башне.

— Афонин! — гаркнул он водопроводчику. — С этой господствующей высоты я нанесу стратегическое поражение корнеплодникам!

Афонин недоуменно пожал плечами.

— Эх, какой ты непонятливый, Афонин! Неужели не догадываешься, что водопроводные трубы проходят по нашей земле, и, следовательно, в нашей власти перекрыть их? Я заставлю этих свекловодов пить из лужи!

На следующий день по дороге в соседнее село растянулся обоз, громыхающий бочками, ушатами и пустыми ведрами. Свекловоды организованно двинулись по воду. А к вечеру представитель санитарной инспекции составил акт: «Мной, участковым ГСИ Бойковым Е. М., выходом на место в институт установлено нижеследующее: граждане института свеклы вынуждены пить мутную воду из пруда со всеми вытекающими из него последствиями».

А спустя неделю между враждующими сторонами нежданно-негаданно воцарилось перемирие.

В белокаменное здание на юру́ пришла из Главного управления бумага. Петр Петрович патетически сообщал: «Вопрос о переводе Института свекловичного полеводства рассматривался на расширенном заседании. Принято решение перевести институт с 1 января 1950 года. Поднят также вопрос о перебазировании Института пчеловодства».

Сотрудники двух институтов коллективно прочли послание и в один голос заявили:

— Свежо предание, да верится с трудом!

Январь 1952 года. Субботний полдень. Мы переступаем порог той парадной двери, которая сто пятьдесят шесть месяцев назад была сорвана с петель.

Много воды утекло с тех пор. Даже дистиллированной.

Иван Андреевич Дымарёв — директор Института пчеловодства — за эти годы изрядно поседел. У свекловодов сменилось четыре директора. Бывшие пионеры выросли, окончили аспирантуру и пишут диссертации.

— Как бегут годы! — мечтательно говорит Иван Андреевич. — Будто вчера мне обещали освободить через три месяца аудитории для учебной работы…

…Мы проходим в ту половину здания, где «временно» обосновался Институт свекловичного полеводства. Заглядываем в один кабинет — пусто, в другой — ни души, на третьем — замок. В четвертом застаем живого человека. Девушка, укутанная пуховым платком, охотно отвечает:

— Вам директора? Извиняюсь, профессор Чернягин у нас исполняет обязанности, а работает в министерстве. Заведующего отделом экономики?.. Видите ли, — смутилась девушка, — в институте сегодня… банный день. Впрочем, здесь, кажется, Людмила Васильевна, ученый секретарь…

Людмила Васильевна Оленева знакомит нас с тематическим планом на грядущее лето. Вместе с нею осматриваем безлюдные лаборатории и механические мастерские, напоминающие собой деревенские кузницы шестидесятых годов прошлого столетия.

Во всю длину полутемного коридора с проломанным полом стоит грубо сколоченное дощатое корыто. К его бортам привинчены два рельса. На рельсах водружена пара колес не то от вагонетки, не то от дрезины.

— В этом корыте, — объясняет Людмила Васильевна, — предполагалось испытание лапчатого культиватора. К сожалению, до снегопадов не успели земли натаскать. Придется отложить до весны…

Годы 1957―1963-й. Далеко от Москвы. На приволье, среди колхозных полей, оба института вдохновенно творят общее дело: помогают труженикам деревни выращивать высокие урожаи свеклы, добывать богатые сборы меда. Один — на Оке, другой — на реке Воронеж. Дело спорится…

И былые споры забыты. Недаром говорится: вместе тесно, а порознь скучно. Ученые ездят друг к другу в гости. Делятся опытом, радуются успехам коллег. И от колхозников почет и уважение.

Наука расправила плечи. На вольном воздухе, в безбрежных просторах степей, лесов и лугов каждый ученый несет большой «взято́к» в общенародный улей.

Теперь ни пчеловодов, ни свекловодов арканом не затащишь на Подольское шоссе!

А иные институты и сейчас цепляются за асфальт, бочком прижимаются к городу.

Выдь на Волгу! Загляни на окраину Саратова. Сколько аграрников приютилось в стенах одного почтенного учреждения, именуемого Научным зерновым институтом! Город надвинулся на него с трех сторон, на полях у него выросли… кварталы многоэтажных зданий, а он сидит себе и в ус не дует. Пользы от такого института — как от козла молока.

И в Омске научный институт растворился среди городских кварталов. И в Краснодаре. И в Днепропетровске. И еще кое-где.

Незавидна роль того аграрника, который строит свою агротехнику на… тротуаре!

Заходит ко мне однажды председатель завкома.

— Слыхал, в отпуск собираешься, Матвей Егорыч? — спрашивает.

— На июнь запланировал, — отвечаю.

— Пора бы о путевочке побеспокоиться!.. Куда тебе: в Кисловодск или на Рижское взморье?

— Нет, Лукич, задумал я нынче отдохнуть на родине, под Рязанью. Давненько не наезжал туда. Эх, до чего ж расчудесные места!.. Перво-наперво парк — столетние липы, дубы в три обхвата, соловьи заливаются. А сады, а рыбалка!.. Сидишь на зорьке под кустиком, туман эдак стелется, а ты с поплавка глаз не сводишь… Пруды на двадцать верст раскиданы, словно зеркала блещут…

— Ну и художник же ты, Егорыч, поди как расписал!..

Неделю спустя упаковал я свой чемоданчик, уложил рыболовецкие снасти — и айда в путь-дорогу. Настроение приподнятое, мечты в голове роятся.

В Троекурово прибыл перед рассветом. Кругом было такое благоухание, что не до сна. Оставил я свои вещички у племянника, а сам с удочкой — на промысел, чтоб зорьку не прозевать.

Спускаюсь с бугра, но прохлады что-то не чую. Оглядываюсь окрест: заблудился, что ли?.. Места будто знакомые, а география совсем иная. Где были пруды — наметаны копны сена; плотина вся разворочена, вроде на ней археологическая экспедиция поработала. Прилег я под стогом и взгрустнул…

…Погода стояла на редкость знойная. От солнца, как от мартена, жаром несло. В один из таких дней возвращался я из парка и завернул к директору совхоза.

Под сенью густых акаций сидел пожилой, грузный человек и черпал из кадки квас со льдом. Рядом в деревянном корыте плескался селезень.

Познакомились мы, разговорились. Иван Иванович оказался приятным собеседником. Слово за слово, обмолвились и о прудах.

— Прососало плотину-то? — спрашиваю.

— Да это еще до меня слизнуло ее, при старом директоре, — пояснил Иван Иванович.

— Трудненько, должно быть, вам без пруда обходиться, — замечаю я. — Этак и утки разучатся плавать!

— Теперь уж недолго бедствовать осталось, Матвей Егорыч! Совнархоз ассигновал ссуду, занарядил стройматериалы. Такую плотину отгрохаем, что самому Цезарю во сне не снилось…

Селезень выглянул из копыта и крякнул.

Иван Иванович между тем продолжал:

— Зеркального карпа пустим, а там и шелешпер акклиматизируется!

…На следующий год я отдыхал в Гурзуфе. Конечно, тут и процедуры и горы, но все-таки не Рязань. Простор не тот! Возвращаюсь с курорта, а дома у меня гостит племянник из троекуровского совхоза.

— Ну как, Ванюша, — интересуюсь, — пруд загатили?

— Еще прошлой осенью…

— И карпа, значит, пустили?

— Какого там карпа! Весною вода как поднаперла, так всю нашу плотину под корень…

— Выходит, в расчетах маху дали?

— Мудреного ничего нет. Из совнархоза знающего человека не прислали. Да директор и не настаивал! «Сам, — говорит, — работал в совнархозе, не такими делами ворочал». Вот и наворочал! Государственные денежки уплыли с полой водой… Ни много ни мало, шестьдесят тысяч!

…Случилось так, что нынешний год я взял отпуск в апреле. А это аккурат лучшее время охоты на тетеревов и глухарей.

И вот я опять в родных краях. Директор совхоза Иван Иванович Глушко встречает меня как стародавнего друга.

— Ну, Егорыч, теперь она от нас не уйдет!

— Кто это она? — недоумеваю.

— Как кто? Ясное дело, вода!.. Пойдем-ка, полюбуешься нашим гидротехническим творением!

Земляная плотина перерезала балку во всю ширь. У левого берега к ней примыкал водоспуск, или, как выразился Иван Иванович, «троекуровский шлюз». Чуть поодаль стояла будка. Под фанерным ее козырьком висел колокол.

— Наша сторожевая служба, — пояснил директор. — На случай, ежели вода начнет малость просачиваться, дежурный бьет в набат. Впрочем, опасности не предвидится. На той неделе по заданию совнархоза приезжал инженер Бабченко. Он осмотрел гидротехнические сооружения и, отбывая, сказал: «Можете быть спокойны!»

На рассвете задумал я побродить с ружьишком. Погода была теплая, дул южный ветер… Чу! Со стороны плотины донесся какой-то глухой шум. Я поспешил… «Э-э, вон оно какое дело!» За ночь прибыло столько воды, что пруд вспучился. На берегу не было ни единой живой души. Я хотел побежать к колоколу. Но в это время могучий водяной вал перекатился через плотину. Он сокрушил сторожевую будку и с грохотом бросил ее в пучину. Медный колокол печально звякнул и замолк, словно воды в рот набрал. В следующее мгновение что-то треснуло, рухнуло, и поток воды хлынул в открытые ворота. Над останками искореженной плотины в полном безмолвии поднималось апрельское солнце.

В полдень на уцелевшем обломке бревна сидели пятеро мужчин в телогрейках и резиновых сапогах. Прерывая тягостное молчание, Иван Иванович сказал:

— Видимо, в проекте был изъян.

— Безусловно! — хором подтвердили другие.

— А может, братцы, вы сами чего-нибудь… не того? — усомнился Иван Иванович.

Все понурили головы.

— Ты, Михаил Федорович, шпунтовый ряд забил согласно проекту? — спросил директор прораба Темникова.

— Я полагал, — ответил тот, — что это функция Михаила Ионовича…

— А ты, Михаил Ионыч, укладывал бетон под водоспуском? — обратился Иван Иванович к прорабу Назарову.

— Это должен был сделать Дроздов… Точнее, Харин Василий Федорович.

— М-да, — заключил директор, — в таком случае я с себя ответственность снимаю.

— А я тем более не собираюсь отвечать, — безмятежно сказал Темников. — Нас, прорабов, сменилось тут за сезон полдюжины! С кого спрашивать?

— Вот она, стихия! — вздохнул Иван Иванович.

…Спустя семь месяцев случилась мне командировка в Москву. Справил я свои заводские дела и решил зайти в министерство. Дай, думаю, расскажу им о троекуровских прудостроителях.

Принял меня начальник Главка Оконешников.

— Так, мол, и так, — говорю, — Федор Михайлович. Плотина-то у Ивана Ивановича опять приказала долго жить.

— Быть того не может! — удивился начальник. — Это вы, наверно, слышали о прошлогоднем случае.

— Прошлогодний — само собой. А нынче сам очевидцем был.

Федор Михайлович нажал кнопку.

Вошел человек с бумагами.

— Правда ли, что у Глушко снова плотину прососало?

— Точно, Федор Михайлович, — с ходу ответил тот. — Паводком начисто смело.

— Какие меры приняты?

— Составлен проект новой плотины. Намечены ассигнования.

…Выходя из министерства, я вспомнил селезня в деревянном корыте и подумал: троекуровская плотина обошлась государству в копеечку. По таким затратам в троекуровском пруду не только серебристым карпам, но и золотым рыбкам надо бы резвиться.

Испокон веку рецепты писались по-латыни. Никифор Голубцов поломал старые медицинские каноны. Рецепт за его подписью с первого до последнего слова составлен на русском языке. По форме — явление редкостное, что касается содержания, то оно само говорит за себя:

«Гражданину С. У. Большову для лечения его сына Егора — делать припарки и компрессы — отпустить бесплатно 200 (двести) килограммов овса и 200 (двести) килограммов ячменя».

С юридической стороны рецепт Никифора Голубцова ничем не отличался от филькиной грамоты. На нем не стояло ни штемпеля, ни печати. Однако это обстоятельство не помешало Степану Ульяновичу Большову получить сполна прописанную дозу припарок и компрессов.

Быть может, Никифор Голубцов всем докторам доктор, как гоголевский Евтух Макогоненко был всем головам голова?

— Увы, любезный читатель! Никифор Голубцов, как говорят у нас в деревне, птичка-невеличка — заведующий подсобным хозяйством, завхоз. А вот Степан Большов — доподлинно голова! Работник областного значения.

Наследник Большова Егор, как и другие жители Среднеднепровска, при надобности лечился в поликлинике. Его отцу не было нужды обращаться за помощью к знахарю. Но зря упоминается имя Егора в рецепте. Лошадиная доза овса и ячменя пошла не на припарки и компрессы, а на потраву индюкам и гусыням, нагуливающим жирок во дворе Степана Ульяновича. Выражаясь фармацевтическим языком, наружное было употреблено как внутреннее.

Никифор Голубцов не столько разбирался в недугах наследников, сколько в слабостях их родителей. Дело в том, что Степан Большов предпочитал на второе блюдо гуся в яблоках и жареную индейку с гречневой кашей…

А вкусы начальства Голубцов понимал.

Случилось ему как-то пронюхать, что Евгений Николаевич Петруханский, ответственный работник области, уважает свиную отбивную. И вот в один безоблачный день Голубцов подложил Евгению Николаевичу… свинью. Не в фигуральном смысле, а натуральную свинью миргородской породы, рябую, с приподнятым кверху пятачком, этак пудов на шесть, и в пять рез дешевле, чем на базаре.

Производя расчет с подсобным хозяйством за свинью, Петруханский шепнул бухгалтеру Лознякову:

— Согласно указанию товарища Голубцова, забронируйте мне еще одного поросеночка.

— По распоряжению Никифора Дмитриевича ваше желание исполнено, — галантно кланяясь, ответил бухгалтер. — Подсвинок уже стоит на вашем балансе.

— Ну и отлично, пускай стоит. А когда он станет хрюшкой, мы снимем его с баланса и — на кухню.

Аппетитный запах свиных отбивных, что поджаривались на кухне Петруханского, проник в квартиры некоторых его соседей. И хотя их обеденные столы были густо уставлены снедью, свиная отбивная из голубцовского хозяйства приятно щекотала обоняние. Нет, не просто щекотала, а заражала. Больных становилось все больше и больше. Они наперегонки мчались к «доктору» Голубцову.

А он, Никифор Дмитриевич, с аптекарской точностью ставил диагнозы. Глянет на пациента, почешет за ухом и как бы мимоходом скажет:

— Аппетит плохой у вас. Не сочный. Но дело поправимо. Разовьем. Поднимем аппетит. Для начала пропишем яблоки. Полтонны хватит?

Пациент, краснея от смущения, пожимает «доктору» руку и идет в сад за «лекарством».

А другому Голубцов говорит примерно так:

— Худеть начали вы, батенька. С чего бы это? Да и волос седой заблестел на висках. Не годится так, дорогой мой! Вот вам на поправочку десять кило телятины, пять кило масла и молочного поросеночка. Кушайте на здоровьичко! Поправляйтесь!

Академическую форму рецептов Никифор Дмитриевич упростил до минимума. Бухгалтер Лозняков, исполнявший обязанности фармацевта, получал от него предельно лаконичные и недвусмысленные предписания:

«Выпиши барашка и по книгам не проводи»,

«Отпусти гр-ну Белоконю ящик сала»,

«Выдай К. Н. бочонок меда»,

«Оформи супруге Перепелице пару окороков».

Вообще Никифор Голубцов в своей практике оперировал лошадиными дозами. Всякого рода микстуру — молоко, простоквашу, сливки, сметану — он прописывал не пузырьками, а бидонами. Для доставки поименованного лекарства на дом была выделена специальная машина. Ее иначе не называли, как «неотложная помощь».

Шоферу хватало работы с утра до вечера. Маршрут начинался с квартиры Григория Бельнара, далее следовал к дому Никиты Иванова, затем — к Игнату Дрюченко, Осипу Чернявскому…

За последовательностью и точностью маршрута следил бухгалтер Лозняков. Сидя в кабине бок о бок с шофером, он на каждом ухабе приговаривал:

— Не взбалтывай!

— Извиняюсь, Сидор Панкратьевич.

— И не болтай! Держи язык за зубами. Никуда, мол, не ездил, ничего не возил. Понял? Ну то-то!

— А все-таки, Сидор Панкратьевич, нехорошо растаскивать добро по знакомству да по начальству, — обмолвился шофер. — Это пахнет дурно!

— Цс-с, — процедил бухгалтер. — Ишь ты какой выискался! Тоже мне законник! Да я тебя с потрохами съем, ежели захочу. У меня каждая цифра на взводе. Никакой комар носа не подточит.

Зря бахвалился бухгалтер Лозняков. Нашелся комар, который подточил свой нос и все разнюхал.

Вотчине Никифора Голубцова пришел конец. Подсобное хозяйство со всем его движимым и недвижимым имуществом передали соседнему совхозу. В надежные руки. А Никифора Дмитриевича и его компаньонов усадили на скамью подсудимых.

Как аукнется, так и откликнется. Брали большими дозами и получили полноценную дозу.

Задолго до рассвета морозную темень разорвали багровые всполохи. Языки пламени трепещущими бликами отсвечивались в окнах заснеженного поселка. Где-то скрипнули ворота, кто-то брякнул в чугунный подвесок. Завыли собаки, беспорядочно закричали петухи.

На пожарной каланче зашевелился дежурный. Откинув полу тулупа, он не торопясь достал кисет, свернул цигарку и, глядя в сторону огня, проговорил:

— Прикурить, что ли, спуститься?

На студеном ветру пламя гудело и клокотало. Задымленный, похожий на трубочиста, человек, в котором с трудом можно было угадать Ивана Кузнецова, стоял по колено в снегу и подливал масла в огонь.

Пожарник подошел, поздоровался и сочувственно спросил:

— Не заводится?

— Леший его заведет в такую стужу. Градусов, небось, тридцать?

— Пожалуй, побольше… Может, чем помочь?

— Коли вызвался, последи за костром, а я домой сбегаю, кипятку притащу… Жинка с полуночи печку растопила…

Давно уже взошло солнце. Сменился пожарный на каланче, дочурка Ивана Кузнецова вернулась из школы, а под трактором все еще полыхал костер.

Мотор упорно молчал, словно воды в рот набрал.

…Семь урожаев снял Кузнецов на целине. И сколько же земли перепахала его бригада за эти годы! Если бы сложить ту пахоту воедино, она раскинулась бы пошире Аральского моря. С весны до осени бороздят степную гладь Ивановы дизеля. Ни штормовые ветры, ни затяжные дожди им нипочем! Всякий раз бригада заканчивает целинную страду со славой.

Большим кораблям — большое плавание. Навигация дизелей не прекращается и в зимнюю пору. В любом хозяйстве работы для них невпроворот. То силос подвезти на ферму, то кирпич подбросить на стройку, то съездить за удобрениями на станцию… И тут-то, в студеные дни, работяга-дизель становится «на дыбы». Чем крепче мороз, тем норовистее дизель. Не лезет в хомут, да и баста!

Ой и лихо приходится трактористам! Ни жарким огнем, ни крутым кипятком не разбудишь мотора. Легче верблюду через игольное ушко пройти, чем трактористу на морозе дизель завести.

…Стоит Кузнецов у костра и, чтоб развеять грустные мысли, вполголоса напевает:

— А счастие так близко, так возможно было!..

И действительно, до счастья ему оставалось рукой подать. Не опоздай он тогда на один день, горя бы теперь не знал. Жил бы себе, не тужил!

Случилось Ивану как знатному механизатору прошлой зимой в Москве побывать. Аккурат в канун декабрьского Пленума это было. Идет он с земляками по выставке, глядь — на площадке толпа. Протиснулся вперед. И что же? Стоит обыкновенный гусеничный трактор «С-80». «Эка невидаль! — подумал Иван. — Сам на таком работаю». И хотел было повернуть обратно. Но тут его остановил дружный хохот… «Чего гогочете?» — спросил он парня со звездой на груди. «Да вон тот, в кожанке, — заливается парень, — грозится запустить мотор в три минуты!» Иван тоже не выдержал, схватился за живот. Еще бы: мороз, поди, что в Сибири, и трактор, видать, давно не запускали — весь наледью сковало.

— Дай бог нашему теляти да волка съесть! — пробасил Кузнецов и вынул из кармана пачку «Казбека».

Мужчина в кожанке откинул капот, что-то поколдовал в моторе… И не успел Иван чиркнуть зажигалкой, как трактор чихнул и загудел. Толпа онемела от удивления. Кузнецов, придя в себя, обратился к волшебнику:

— Вы… Вы… каким образом этот фокус проделали?

— А вы подойдите поближе, чтоб обмана зрения не было.

Иван зашел с правой стороны мотора и увидел такое, чего нет в других тракторах. К стенке кабины были прикреплены два небольших бачка, от которых отходила к двигателю тоненькая трубочка.

— Вся премудрость вот в этом приспособлении, — пояснил человек в кожанке. — В бачок я заливаю смесь, составленную из шести частей автомобильного бензина и одной части картерного масла. А, как известно, бензин воспламеняется при температуре втрое меньшей, чем дизельное топливо… По трубочке смесь подается в цилиндры. Масло, заметьте, смазывает стенки цилиндра, предохраняя их от порчи. Двигатель, как только заведется, автоматически переключается на дизельное топливо. Так что бензина расходуется на заводку аптекарская доза.

— Ну и здорово кто-то придумал! — хором отозвались трактористы.

Тут в разговор вступил методист выставки, занимавший до сих пор нейтральную позицию:

— Да вот он, изобретатель. Разрешите представить его!

Мужчина в кожаном пальто, немного смутившись, отрекомендовался:

— Жердев Александр Иванович, инженер института механизации.

— Дорогой изобретатель! А где можно раздобыть ваше приспособление? — насел на Жердева сибирский целинник.

— К сожалению, нигде… Изготовили мы пятьдесят опытных комплектов. И все они разошлись. Сегодня последний Семену Субботину отдали. Повез к себе на Алтай.

Счастье, близкое и возможное, уплыло от Ивана из-под самого носа. Выпустили пятьдесят штук — и крышка. Не иначе, как из золота в компоненте с платиной делаются эти бачки и трубочки!

Да ежели бы Андрей Ионович Соломатин захотел, он мог бы раздобыть не только золото и платину, а даже такой элемент, какой еще не обозначен в таблице Менделеева! Было бы желание, а эрудиции у Андрея Ионовича хватит. Ведь доказал же он, что снег — черный, а нефть — белая!

Два с половиной года назад заместителю директора института механизации, доктору наук Соломатину доложили его сотрудники:

— Андрей Ионович, наш-то инженер Жердев изобрел приспособление для заводки дизелей в зимних условиях… И хорошая штука, знаете ли, оказалась!

Не поведя ухом, Соломатин отрезал:

— Чепуха!.. Изобретатель нашелся!.. Я работаю над этой проблемой в течение десяти лет и только нахожусь на подступах к ее решению. А какой-то, видите ли, Жердев пришел, увидел и изобрел… Таких чудес в механизации сельского хозяйства не бывает! Запомните себе это крепко-накрепко.

— Эге-е-е! — смекнули сотрудники и на третьей скорости сделали крутой поворот к другой теме.

Окольными путями, в обход Соломатина, приспособление Жердева попало на выставку. Погода в декабре стояла, как по заказу, студеная. Но приспособление действовало безотказно.

У доброй вести — легкие крылья. Стаями перелетных птиц из холодных мест в институт полетели письма с горячими просьбами: «Дайте приспособление Жердева!», «Вышлите рабочие чертежи!», «Примите заказ!». Ходоки от Московской области били челом ученому совету: «Изготовьте нам хотя бы полтысячи комплектов…» Институту кланяются управления крупнейших строек и комбинатов, директора совхозов и РТС, геологи и лесозаготовители, колхозы и школы механизации… Но Соломатин и в ус не дует. Пальцем о палец не хочет ударить.

А от пальца Андрея Ионовича зависит чрезвычайно многое. Ведь он глава института. Без его благословения, то есть заключения, ни одно изобретение не получит путевки в жизнь, ни один чертеж не выйдет за порог технического храма. Вот какой силищей обладает этот Соломатин. Мало ли что Экспертный совет Комитета по делам изобретений и открытий выдал Жердеву авторское свидетельство! Мало ли что светила технической мысли поздравляли инженера с творческим успехом! У Соломатина на сей счет своя точка зрения… Пусть вокруг него бушует океан. Он стоит на своем, подобно утесу. И волны других мнений разбиваются о него в брызги. Подобно утесу, профессор холоден и безмолвен, не отвечает на горячие письма, просьбы и заявки…

А механизаторы — народ дотошный, грамотный. Не дождавшись ответа из института, пишут в «Правду», просят «найти правду».

Уложив в чемодан пухлые папки с их письмами и заявками, мы отправляемся к Соломатину на аудиенцию. Дабы не растрачивать ценного времени ученого, решаем с ходу взять быка за рога. Андрей Ионович слушает нас и недовольно морщит свое самоуверенное чело:

— Опять двадцать пять! Сколько же можно твердить, что нашему институту не положено изобретать! Вот и на схеме это черным по белому обозначено.

Соломатин вынимает из стола четвертушку ватманского листа. На нем вычерчена баранка, а на баранке нанизаны пять фигурок, живо напоминающих игрушечные домики. Ватман размалеван кричаще пестрыми красками. Бублик аспидно-синий, один домик цвета вареной тыквы, другой словно бы отделан под крокодилову кожу, третий, кажется, оброс темно-зеленым мхом, как сказочная избушка бабы-яги на болоте… Признаться, мы подумали, что Андрей Ионович решил, грешным делом, сыграть с нами шутку. Нам и в голову не приходило принять всерьез этот клочок ватмана. Кто мог бы его так разрисовать?.. По всей вероятности, шестилетний мальчик, которому попала под руки палитра зазевавшегося отца-художника. Или, что также возможно, над этим «полотном» потрудился какой-нибудь неудачник-абстракционист… Но лицо Соломатина выражает академическую невозмутимость, за которой не просматривается никакого подвоха.

— Поясняю, — толкует нам Андрей Ионович. — Эта схема воспроизводит процесс создания и жизни машины от идейного зарождения до утильсырья. Пять фигур, находящихся в данной орбите, символизируют собою научные центры, кои призваны творить сельскохозяйственную технику. А вот эта, шестая фигура цвета солнечного протуберанца, и есть наш институт. Как видите, он в сторонке!

— Значит, ваша хата с краю?

— Вот именно! — отрубил Соломатин.

— Ну, а ежели ваш работник изобрел приспособление, которое позарез нужно трактористам?..

— Приспособление Жердева рассчитано на простофиль, — со злостью бросил Соломатин. — Я утверждаю, что оно выводит машину из строя!

— Это проверено вашим институтом?

— Я не обязан проверять всякую дребедень. Мне звонил один человек… Жалко, не записал его фамилии… Он предупредил меня, что нечто подобное было предложено в годы войны. Завели трактор, а он тырь-пырь, и заклинило поршень!

— Извините, пожалуйста, — заметили мы, — но это не очень солидное, а тем паче не научное опровержение!

— Для научного доказательства мне нужен холодильник, в который я мог бы загнать дизель и проморозить. Но такой холодильной камерой я не располагаю.

Мы перевели взгляд на окна, разукрашенные замысловатыми вензелями деда-мороза, и напомнили Андрею Ионовичу, что на дворе зима, то есть естественная холодильная установка. В такой «камере» что угодно заморозить можно… Но наступит ли в институте оттепель, когда будет разморожено изобретение Жердева?

…Дочитает Соломатин фельетон до этих строк, взовьется пружиной, вынет из сейфа заветную папку и махнет по инстанциям с опровержением.

Погодите, Андрей Ионович, не торопитесь! У вас под мышкой акт Сибирского тракторного завода! Сей акт утверждает, что-де «метод запуска дизелей, предложенный Жердевым, не имеет существенных преимуществ». Уж кому-кому, а вам-то более других известно, что поименованный документ составлен по принципу: «Не суйся, сынку, поперед батька!» Это скорее обвинительный акт вашей деятельности как научного руководителя института механизации сельского хозяйства, деятельности конструкторского бюро тракторного завода, которое не прислушивается к голосу механизаторов. Оно, как и вы, ничего другого, кроме костра, трактористам не предлагает.

…И сколько же миллионов рублей сгорает на этих кострах! Какая уйма рабочего времени уходит на заводку! Жарит свой дизель на огне Иван Кузнецов близ Акмолинска. Поджаривают моторы тысячи подобных ему трактористов в Сибири и на Урале, в Заволжье и на Печоре…

А есть же счастливцы на свете! Вроде Семена Субботина… Раздобыли приспособление у Жердева и вторую зиму хлопот не знают. Выйдут к своим тракторам, мороз лютует, а они раз-два и — поехали.

Может быть, профессор Соломатин, который «находится на подступах к решению проблемы» заводки дизелей в зимних условиях, предложит со временем более эффективный способ? Такая возможность не исключается. Однако как быть тогда с «баранкой»? Ведь протуберанцевое здание института располагается за околицей… технического прогресса.

Среди малахитовых лугов серебряною лентой вьется речка Безымянка. На ее тихих берегах цветет дрёма белая, распускается лабазник мелколистый, неуловимо звенят лиловые колокольчики. За лугами бронзовой стеною стоит вековой бор. В прореди сосен тут и там виднеются дачи, похожие на сказочные терема, беседки, украшенные затейливым орнаментом.

Лениво, очевидно, перед грозой, перекликаются петухи. Духота, как в бане. Дышать нечем.

— Прикройте окно! — слышится повелительный голос. — Начинаем разбор заявлений о приеме в члены дачного кооператива. Прошу сосредоточиться!

Тесная комната уставлена дубовыми стульями и цветочными горшками. Вокруг стола, покрытого зеленой скатертью, истекают по́том пятеро мужчин и одна женщина с пышной прической. Заседает правление дачно-строительного кооператива «Синий бор».

На председательском месте Семен Васильевич Гаперин.

— Поступило заявление, — говорит он, — от Бориса Романовича Кристаллова.

У подоконника приподнялся со стула человек в голубом костюме и грациозно поклонился председателю.

— Вопросы будут? — обращается Гаперин к членам правления.

— Товарищ Кристаллов, — вносит ясность ответственный секретарь, — занимает пост технического директора горкомбината…

— А чем вы, Борис Романович, можете быть полезным нашему кооперативу? — любопытствует председатель финансовой комиссии Дмитрий Леонтьевич Клешня.

— Мы, — неторопливо повествует тот, — производим фетровые изделия, валенки…

— Валенки?! — оживляется Клешня. — Чего же вы раньше не сказали?..

— А мне, Дмитрий Леонтьевич, говорили, будто вам нужен алебастр.

Председатель финансовой комиссии самодовольно улыбнулся.

— А, вспомнил! Нам давно уже алебастр сделал Белевич.

Новый член кооператива «сделал» для правленцев сорок пар валенок да по модной шляпке их супружницам и стал своим человеком. Это был не предусмотренный дачным уставом вступительный взнос Бориса Романовича. Между правлением кооператива, с одной стороны, и техническим директором горкомбината — с другой, установилась атмосфера взаимопонимания.

В субботний вечер на веранде своего уютного теремка, под стройный шум сосен Борис Романович справлял новоселье. Звенел хрусталь, произносились тосты, гремела музыка. Веселье длилось до восхода солнца. Гулять так гулять!

Дачный кооператив «Синий бор» был создан для людей заслуженных, отличившихся в науке и труде. Но с того дня, когда бразды правления кооперативом взяли в свои руки дельцы — Тумачев, Гаперин, Орлов, Масюнич, Кривель, Бойкоченко, — в «Синем бору» все пошло наперекосяк. У новых дачных руководителей сложился особый взгляд на историю и на заслуги людей перед нею.

Борис Романович Кристаллов не хватал звезд с научного небосклона, не сеял и не жал нивы, а поди, какой куш отломил от кооператива! Будучи для дачных компаньонов человеком «полезным», он получил готовую дачу с усадьбой. Без труда и хлопот. Четыре сезона технический директор разгуливал по малахитовым лугам и сосновому бору. На пятый продал усадьбу своему заместителю, а себе купил в Крыму, на берегу моря.

Молодая художница Раиса Хаик занимает небольшой пост в торговом ведомстве. Она рисует белочек и зайчат на конфетных коробках. Захотелось и Раисе обзавестись дачей. Написала заявление на имя своего сослуживца по ведомству — председателя правления Гаперина. Прошу, мол, выкроить мне, холостой-незамужней, крохотный уголок для интимного гнездышка. Ей охотно выкроили… гектар леса с живописной полянкой у ручья. Сущий рай! И возвела Раиса Михайловна в этом раю двухэтажный особняк. Зал на первом этаже, зал на втором, будуар самой хозяйки, спальные комнаты для гостей, остекленные веранды.

— Зачем тебе, Раиса Михайловна, такая пропасть жилплощади на одну персону? — любопытствовали соседи у маленькой хозяйки большого дома. — Ни мужа при тебе, ни свекрови. Сестра была — и та уехала. Ну, скажи, зачем одинокой такой дворец?

— Хочу просторно жить! — кокетливо отвечала та.

Но и двухэтажный особняк, видимо, стал тесен для широкой натуры молодой художницы. Недолго думая, Раиса Михайловна сбыла его по баснословной цене приезжему гостю с берегов Днестра, а сама тотчас подала заявку на новую усадьбу. И не промахнулась: построила дачу поменьше, зато купила «Волгу».

Молодая спекулянтка средь бела дня вершит в сосновом бору темные дела. А старый профессор Трофим Ильич Климов пять лет ждет очереди на получение дачи.

Гаперин и его компаньоны при отборе людей в дачный кооператив смотрят не на их заслуги, а на их капитал, неважно каким способом нажитый. По предложению Дмитрия Леонтьевича Клешни правление кооператива ввело негласный финансовый ценз. Каждый вступающий выкладывает на бочку копейка в копейку пять тысяч рублей наличными. Кладет и расписки не спрашивает. Эта сумма идет якобы на благоустройство дачного поселка, а на самом деле — в черную кассу правления. Честному человеку такой оброк не по плечу, а для спекулянтов и жуликов — открытые ворота. Есть деньги — заезжай, пожалуйста, обстраивайся и живи в свое удовольствие!

Весною, когда благоухает черемуха, дачная коммерция в «Синем бору» расцветает с особой силой. Сдаются в аренду, продаются и переходят из рук в руки, переписываются с одной фамилии на другую отдельные комнаты, этажи с верандами, целые особняки с усадьбами. За спиной кооператива действует лавочка небольшой компании предприимчивых жуликов.

Согласно уставу дачного кооператива, в «Синем бору» время от времени проводятся общие собрания пайщиков. Бурно разговаривают кооператоры. Поднимается, скажем, на трибуну старый большевик и говорит:

— Надо очистить дачную атмосферу! Маклеры и торгаши отравляют наш отдых, позорят кооператив!

— Клевета! — кричат и свистят Тумачев, Орлов, Гаперин, Бойкоченко, братья Глезер, Кристаллов. — Долой с трибуны! Не дадим чернить наши добрые имена. Слезай.

Хорошо спелась компания дачных воротил. На каждых выборах она протаскивает к руководству своих друзей. Один проштрафился — его место занимает другой. Этот провалился — глядь, а в его кресле — третий. И все из той же компании. Они создали вокруг своих персон ореол незаменимости на поприще дачного руководства. Общее собрание пайщиков оставило Клешню без портфеля председателя финансовой комиссии. Глядь, а он уже на посту главбуха — первого финансиста дачной монополии.

…Сейчас в «Синем бору» зима. Речка Безымянка скована ледяным панцирем. Луга запушены снегом. На дверях дачных особняков глухие запоры. Местные жители, проходя вдоль заборов, тяжко вздыхают:

— Неужели, когда тронется лед и снова зацветет черемуха, в этом прелестном уголке опять начнут действовать барышники?

Вряд ли! Особняки, возведенные на нетрудовые доходы, подлежат безвозмездной передаче государству. На то есть Закон — новый и справедливый.

Пусть звенят в этих теремах детские голоса! Пусть еще пышнее цветет природа на радость людям, созидающим материальные блага!

Можно ли в слове из четырех букв сделать три ошибки и получить четверку за грамотность? Оказывается, можно!

А слово-то немудреное — «счет». Ване Манину приходилось писать его чуть ли не ежедневно. И всякий раз он выводил: «Щот».

Попало однажды его сочинение в гороно. Инспектора и методисты схватились за голову.

— Боже праведный! Какая дремучая безграмотность!.. Сколько мальчику лет?.. В каком классе учится?

Работники народного образования решили обследовать домашнюю обстановку, в которой занимается ребенок. Комиссия прибыла по адресу: улица Заречная, 33. В гостиной, устланной коврами и уставленной дорогой мебелью, представителей наробраза встретила симпатичная женщина средних лет.

— Татьяна Анисимовна Манина, — представилась она гостям.

— Вы-то нам и нужны, Татьяна Анисимовна! — вежливо заметили методисты и покосились на телевизор. — А частенько ваш Ваня проводит вечера перед голубым экраном?

— Не то чтобы очень… Конечно, футбол или конские скачки не пропускает… А вообще-то он обожает преферанс. Иной раз с компанией до зари за пулькой просиживает.

Инспектора поперхнулись.

— Э-э-это к-как п-понимать?

— А он у вас приемный, не родной то есть?

Татьяна Анисимовна залилась румянцем и кокетливо проворковала:

— Извиняюсь… Вы, наверное, хотели спросить — законный ли? Да, Ваня — мой законный супруг, директор хозрасчетного магазина.

В гостиной повторилась немая сцена из заключительного акта «Ревизора».

Придя в себя, гости без обиняков спросили:

— Ваш супруг кончал ликбез?

Хозяйка молча открыла сервант и вынула аттестат зрелости. Члены комиссии застыли в каменных позах. Аттестат, выданный Ивану Романовичу Манину, 1920 года рождения, удостоверял, что его обладатель «окончил полный курс средней школы № 5 и при отличном поведении получил»: по русскому языку — четверку, по всем остальным предметам — пятерки. Как примерный ученик, он удостоен был серебряной медали.

— Попахивает липой! — смекнули работники гороно и сообщили об этом в прокуратуру.

Городской прокурор пригласил Манина на аудиенцию.

— Откуда у вас, Иван Романович, взялся этот аттестат зрелости? По нашим данным, вы ни разу в жизни не переступали порога школы номер пять… Прошу написать объяснение.

Мании выполнил просьбу прокурора. Цитируем «кавалера» серебряной медали по оригиналу:

Из-за Оки потянуло студеным ветром. Над садом закружились белые мухи снежинок. Дед Евсей перетащил колхозные ульи в омшаник.

И хотя отжужжала пчелиная пора, пасечнику не сидится. Всякий день наведывает омшаник: то камышом стены утеплит, то крышу подправит. А нынче дед принялся запечатывать бочку с медом. Рядом стоял его внук Андрюшка. Притих пострел, наблюдает за работой.

— Деда, а ты не забыл ложку дегтя положить?..

— Это куда ж? — изумился Евсей.

— Как куда?.. В бочку с медом.

— Э-э, вон ты о чем, Андрюха!.. Смышлен не по годам! Не иначе, быть тебе пчеловодом. Ну, а насчет дегтя, это, как бы тебе сказать, пословица с подковыркой.

— Выдумка, значит, деда?

— А это как понимать… Вот расскажу тебе, а ты смекай, где выдумка, а где правда.

Пасечник сел на колоду, и внук притулился возле него.

— Сколько меду мы с тобой накачали? — спросил Евсей.

— По ведру с улья.

— То-то и оно, что по ведру. А могли бы по три… Кто виноват, спросишь… Не пчела, конечно. На Руси испокон веку говорилось: «Работяща, как пчела!» Не на себя пчела работает — на человека. Но ей, как и любой животинке, кормовая база потребна: у коровы молоко на языке, а у пчелки мед на хоботке!.. Э-эх, Андрюха, неведомо тебе, что прежде пчелы жили — не тужили: гречи было море разливанное. Как зацветет белой кипенью, будто снегом поля запорошит! А теперь белый гречневый цвет приходится пчелам искать, как прошлогодний снег…

— Плохо, значит, пчеле, деда?

— Плохо, да не всякой. Иная что сыр в масле катается… Вон у Шибаева в Заокских Двориках пасека не чета нашей. Кругленькая сотня семей! И кормовая база у тех пчел под крылышком. Площадь с овчинку, а чего только там нет: яблонька, липка, малинка и, ясное дело, фацелия. Шибаевской усадьбы, что и говорить, для ста ульев маловато, но не запретишь же пчелам летать через ограду на наши угодья…

Коли уж речь зашла о Шибаеве, то Евсей Тихонович, все как на духу, выложит, политическую базу подведет. Не пасека у Шибаева, а самая настоящая фабрика меда. По пяти ведер с улья берет… И действует, как истый спекулянт. В Москве, на Тишинском рынке, постоянное местечко облюбовал. Бойко торгует! Бидоны с медом на своей машине возит.

Недавно, в день святого Савватия, после удачной выручки завернул Шибаев с дружком в ресторан «Арагви». Отведав марочного коньяка, стал похваляться:

— Живу — кум королю! Сто двадцать тысчонок в этом сезоне зашиб! Вот что значит пчелка! Мал золотник, да дорог! Здорово, понимаешь, получается. Сколько хочешь, столько и держи этих самых ульев!.. Никакого ограничения и никакого налога с таких, как мы с тобой!

— А намедни из Заборского района, — обсасывая лимончик, продолжал Шибаев, — приезжал ко мне председатель колхоза «Восход» Кузнецов. Канительно, говорит, с этими пчелами. И дохода от них, как от козла молока. Купи, говорит, Егор Титыч, последние двенадцать семей!.. Как думаешь, придется удружить председателю?!

— Председатель, а хозяинует на пасеке, как медведь!

…Ежели бы не дед Евсей, на котором держится пчелиное хозяйство, то и колхоз «Зеленый дол» давно бы продал свою пасеку, И никто бы слова не сказал председателю: ни в районе, ни в области, ни в министерстве. Пасеки, они, словно пасынки у мачехи…

Попробуй, содержи в колхозе пасеку!.. Ой, и хлебнешь горя! Ни улья тебе не купить, ни медогонки, ни вальцов, чтоб прокатать вощину… Даже допотопного дымаря, и того днем с огнем не сыщешь. Дымарь хоть и невелика диковинка, но он с неба не падает. Чтобы его смастерить, нужно запланировать листок жести, шматок кожи или дерматина, обрезок дощечки, затем «спустить» заказ какой-нибудь артели. Но кто «запланирует», кто «спустит заказ», когда в министерстве нет человека, который бы ведал пчеловодством, заботился о судьбе колхозных пасек? А до министерских руководящих работников пчеле не добраться!

Такая-то ситуация и на руку Шибаевым. Им что?.. Сбыл втридорога на рынке мед и там же, у такого же шибая, сторговал из-под полы улей, медогонку и прочий инвентарь.

Шибай изворачивается. А председатель колхоза помыкается-помыкается, да и поставит крест на пасеке, подобно заборскому Кузнецову. Не потому, что не любит сладкого, нет, — слишком горько достается оно. Пусть занимаются этим делом «любители»!

А «любитель», он, как оса, от меда не летает. Охотно идет навстречу председателю, скупает пчел роями. Веселее и вольготнее всего живется пчеловодам-собственникам на Полесье: там на каждый колхозный улей десять единоличных! Недаром полесские колхозники острят по этому поводу: «И мы видали, как бояре мед едали».

…Разозлился как-то Евсей и выкладывает председателю:

— Напишу-ка я в министерство так, мол, и так, уважаемые товарищи… Подрезали пчеле крылья на местах… Эх, и зажужжит же дом в Скворцовом переулке, как разбуженный улей!.. И выйдет справедливый закон о пчелах!

Председатель хитро прищурил левый глаз, почесал затылок и успокоил деда:

— Скорее рак свистнет, чем министерство откликнется…

— Бог с тобой, Иван Спиридоныч!.. В министерстве, поди, знают, что такое пчела. Она человеку нектар собирает, мед носит, пользительнее которого ни пищи, ни лекарства нет! Опять же возьми урожай. Кто перекрестное опыление растений делает? Ветер да пчелы. А прибавка от него какая — всяк знает!

Доводы Евсея склонили председателя в сторону пчелы. Если поставить дело на широкую ногу, рассудил Иван Спиридоныч, то можно озолотиться. Есть же колхозы, которым пчелки приносят по полмиллиона рублей за лето! Но нашему пасечнику-самоучке трудно управиться с большим хозяйством.

Вот и решили колхозники пригласить к себе пчеловода с образованием. Домик ему построили, усадьбу озеленили: «Милости просим, дескать, к нашему шалашу!» А из области на их заявку ответили: можем-де прислать… ветврача или энтомолога, располагаем также кадрами кролиководов. Пчеловодов же, извините, в наличии не имеется.

На нет и суда нет! Откуда же взяться пчеловодам?! Было на всю страну три техникума, кои готовили специалистов пасечного дела, но министерство упразднило их якобы за ненадобностью. А в вузах будущие агрономы и зоотехники получают знаний о пчеле ровно столько, сколько требуется человеку, чтобы отличить ее… от канарейки.

Ошибается тот, кто утверждает, что в природе не бывает чудес! Бывают, да еще какие чудо-чудеса!

Минувшей весной сельскохозяйственная академия собрала в Москве последних могикан пчеловодства. Совещание, как выразился Евсей, носило «острый характер». Претензий к министерству высказали больше, чем пчел в улье. Но в ходе полемики выяснилось, что пасечники били в набат, не поглядев в святцы: среди собравшихся не было ни одного руководящего работника министерства. Тогда пчеловоды сами отправили в министерство ходоков и дали им наказ: излить душу!

Пошел и дед Евсей. Принарядился по этому случаю, речь в уме приготовил.

Стучатся ходоки в управление животноводства. Пчела-то за ним закреплена. «Вы кто?» — осведомляются животноводы. «Пчеловоды мы!» — поясняют гости. «Э-э, братцы, не до вас». И отмахнулись, как от осы.

Ужалила ходоков горькая обида. И двинули они прямехонько к министру.

Три дня глазели пчеловоды в приемной на… секретаршу. А министра за закрытой дверью, как ясного солнышка за тучей, так и не увидели.

Меж тем за окнами приемной звенела весна. Она звала пасечников к активной деятельности. Евсей встал первым: «Чего, старики, время попусту губить?! Завтра праздник святого Зосимы, покровителя пчел. Пора ульи выставлять!» Ходоки поднялись. «Будьте здоровы! — сказали они на прощание секретарше. — Кланяйтесь Вадиму Вадимовичу!» И пошли они, солнцем палимы…

…Вот так-то, Андрюха!.. А ты говоришь — ложка дегтя. Да тут его ушат наберется, — заключил дед Евсей, поднимаясь с колоды.

— Вырасту — не буду пасечником! — отрезал внук.

— Не горюй, малый, пока вырастешь, все образуется!

— Извинись, Клюев, перед Натальей Григорьевной!

— Перед какой Натальей Григорьевной?

— Перед Натальей Григорьевной Отрешко.

— А что я ей, на ногу наступил или дурное слово в ее присутствии молвил?!

— Не прикидывайся, Клюев, простачком: ты оскорбил ее письменно.

— Что-то не помнится.

— Ишь ты, запамятовал! А заявление это чье?

— Мое.

— Тут что написано?

— Известно что: теплотехник Отрешко не прислушивается к голосу рационализаторов, не поддерживает их ценные предложения…

— Я тебя, Клюев, о существе заявления спрашиваю.

— А я о существе и говорю.

— Нет, ты погляди, погляди, как тут написано! «Теплотехник Отрешко не болеет душой за план».

— Точно!

— Не точно, а оскорбительно! Ты скажи, Клюев: почему перед фамилией Отрешко не проставлена буква «т», что означает «товарищ»? Сдается мне, что с умыслом это сделано. Извинись, Клюев, перед Натальей Григорьевной, не то хуже будет!..

Такой разговор произошел между парторгом Губановым и рабочим Георгием Клюевым во втором цехе керамического комбината «Монолит».

Клюев не извинился, ибо не чувствовал за собой никакой вины. Тогда из канцелярии комбината последовал приказ: «Печного отделения цеха обжигальщика Клюева Г. Н. предупредить об увольнении с 31 августа сего года, согласно КЗОТ ст. 47, пункт „В“».

В Кодексе законов о труде (КЗОТ), как известно, нет такого пункта, который позволял бы увольнять рабочего с предприятия за букву «т», как и за прочие буквы алфавита.

Георгию Клюеву подыскали иную статью: нельзя же человека уволить за «здорово живешь». Статья как статья: имеет свой порядковый номер и состоит из нескольких пунктов. Пункт «В» означенной статьи гласит: «Трудовой договор расторгается в случае обнаружившейся непригодности нанявшегося к работе».

Быть может, и впрямь обнаружилась непригодность Клюева к обжигу кирпича? Исчерпывающий ответ на этот вопрос дает та же канцелярия, из недр которой вышел приказ об увольнении. В день расчета она оформила по всем правилам делопроизводства справку о работе Клюева. Справка с точностью до сотых долей удостоверяет, что «средний показатель выполнения нормы обжигальщиком Клюевым за восемь месяцев составляет 140,60 процента».

Значит, пункт «В» статьи сорок седьмой тоже ни при чем? У обжигальщика Клюева «обнаружилась» не «непригодность к работе», а неугодность начальству. По глубокому убеждению парторга Губанова и теплотехника Отрешко, обжигальщик Клюев превысил свои функции. Сел не в свои сани!

В цехе он занимал небольшой пост: стоял у огнедышащей печи и обжигал кирпич. Дело это, всяк понимает, не новое. Кирпич обжигали еще наши предки в прошлом столетии.

— Технология несложная, — рассуждает Отрешко. — Танцуй от печи: закладывай сырец, загружай уголь, следи за огнем. И чего тут мудрить?!

А он, Клюев, мудрит! То ковш предложит соорудить, чтоб сподручнее золу удалять, то вагонетку просит усовершенствовать, то требует поставить особый вентилятор, дабы тепло от остываемых изделий употреблялось с пользой.

Начальник же цеха Михаил Литвиненко имеет на сей счет свою точку зрения. Не нами-де технология обжига установлена. Предки и без ковша обходились, а кирпич поди какой выдавали! Конечно, в предложениях Клюева есть смысл. Но больно уж канительное это дело — хлопочи, перестраивай! План и без того выполняется. Стоял бы себе у печи да шуровал. За технологию отвечает Наталья Григорьевна Отрешко.

Ан нет, лезет в калашный ряд. На собрании с критикой выступает: «Ритм не тот». В застое обвиняет.

— Такому недолго и в газету настрочить! — сокрушается парторг в тон начальнику цеха.

— Чего там «недолго», когда уже настрочил! — вносит ясность Отрешко. — На весь город опозорил! Читали «Красную искру»? Полюбуйтесь: «На комбинате „Монолит“ рационализаторы не находят поддержки»!

— Склочник, что и говорить! — заключил начальник цеха. — Тяжело работать с такими характерами.

На разных вышках стояли начальник цеха Михаил Литвиненко и обжигальщик Георгий Клюев. Казалось бы, начальнику с его вышки виднее, что к чему. Однако кругозор человека не всегда определяется штатной ведомостью. Стоя у печи, Георгий Клюев видел подальше своего начальника. Он ценил заслуги предков в развитии керамической промышленности, но взор обращал в будущее. Он чувствовал, какого ритма требует от завода страна. Кирпич-то в его печи особенный — огнеупорный. Без этого кирпича не может обойтись ни черная, ни цветная металлургия. Десять рационализаторских предложений Клюева сводились к одной цели: дать больше огнеупоров для доменных и мартеновских печей.

Не за букву «т», не по пункту «В», а за упорство в огнеупорном деле обжигальщик-новатор снискал немилость начальства.

Георгий Клюев обратился за помощью в суд и стал именоваться истцом, а начальник цеха Литвиненко — ответчиком. Истец и ответчик явились в назначенный день по вызову. А рабочие комбината пришли в зал народного суда без вызова. Они-то и помогли народному суду установить истину. Суд решил вернуть обжигальщика Клюева на место прежней работы и потребовал от комбината оплатить ему вынужденный прогул.

Георгий Клюев снова обжигает кирпич. А начальник цеха хмурится пуще прежнего. Он полагает, что авторитет его пошатнулся. К тому же Клюев опять требует рационализации, просит предоставить ему возможность работать на двух огнях, как иные новаторы работают на двух станках. А начальник цеха Литвиненко смотрит на это со своей колокольни. Он считает, что заниматься рационализацией и руководить цехом — значит быть между двух огней.

Посему он настоятельно требует от директора комбината решить мучительный вопрос:

— Кому быть и кому не быть в цехе — мне или Клюеву?

Директор комбината долго думает и принимает соломоново решение:

— А пошлите вы этого Клюева… к главному инженеру Еремееву!

А главный инженер сумрачно молвит:

— У вас, Клюев, есть непосредственное начальство — Литвиненко. Обращайтесь к нему.

…Тернист путь рабочего — изобретателя на комбинате «Монолит». Гоняют человека по замкнутому кругу. Воздвигают перед ним бюрократические препоны.

И все же новое пробьет себе дорогу в жизнь и в «Монолите». Консерваторы будут посрамлены!

Случалось ли вам, читатель, проезжать из станицы Цимлянской в станицу Семикаракорскую?.. Какие чудные, живописные просторы! По левую руку плещут сизые волны Цимлянского моря и, отливая серебром, уходит в степь полноводный канал; по правую — широко и привольно раскинулись донские займища. В цветущих садах утопают белоснежные дома казачьих станиц и хуторов, изумрудно-зеленым ковром стелются колхозные поля.

Глаза не наглядятся, душа не нарадуется!

…Вот на проселке замечаю нечто похожее на прошлогодний стог сена. Подъезжаю… Курень. Стены плетневые, грубо обмазанные глиной. Над крышей вьется дымок. Тишина… Вдруг внутри куреня́ что-то оглушительно грохнуло и зазвенело. Послышался зычный бас:

— Ты опять по щипцам целишь, растяпа! Не молотобойцем тебе, а куроводом быть! Вот уж вправду говорится, ежели бог ума не дал, то кузнец не прикует.

«То ж кузня», — смекнул я.

У входа к дверному косяку приколочен кусок фанеры с надписью: «Поковка производится на давальческом сырье. Заказчик обеспечивает своего молотобойца. Правление колхоза „Дружные всходы“, Семикаракорского района».

Заглядываю внутрь. У наковальни стоит с погнутыми щипцами коренастый мужчина лет пятидесяти. Напротив него, опершись на кувалду, виновато склонил голову парень — косая сажень в плечах.

— У вас, товарищ, заказ? — обратился ко мне кузнец.

— Нет, — говорю, — я сам коваль — Вакула Григорович Коляда, с Полтавщины.

— Почет и уважение! Я Ермаков Григорий Иванович.

Кузнец полюбопытствовал, каким ветром занесло меня в Задонье.

— По командировке из колхоза, — отвечаю. — В Казань еду. А по пути решил заглянуть к куму, в Сальск.

— А в Казани у тебя тоже кум? — осведомился Ермаков.

— Нет, — говорю, — в Казани — дело общественное. Есть там учебно-показательная кузня. Голова нашего колхоза Остап Пантелеймонович наказывал: «Поезжай, Вакула, подивись, треба и нам свою добрую кузню заводить».

— Вон у вас какое отношение к кузнице! — с грустью вздохнул Григорий Иванович. — А тут вот ни куется, ни варится…

— Отчего бы такое? — спрашиваю. — Живете вы на Дону в достатке, а кузня, извините, хуже котуха…

— Да-а… — зло сплюнул Ермаков. — Дома и артельные службы на хуторе нашем справные. Нынче колхоз еще отчислил на строительство триста тысяч… А на кузницу — опять ни копейки. Она вроде единоличного сектора… Инструмент пора на лом пускать. Молотобойца три года прошу… Никакого тебе внимания. Нужно бригадиру колесо оковать — шли своего молотобойца. Что ни день — новый человек. Сейчас вот Феденяша так маханул кувалдой — последние щипцы исковеркал… Обращаюсь я к председателю: так, мол, и так, Иван Васильевич… А он мне: «Толковый ты человек, Ермаков, а того не разумеешь, что кузница — это пройденный этап». Погляди, говорит, какая техника на полях! Тридцать тракторов работают в колхозе. А разъездная мастерская на колесах!..

— Оце козак!.. Неправильная линия у головы вашего колхоза.

— Линию одной головы можно бы выпрямить. Да ведь линия эта от области начинается. Суди сам: зимою всех казаков учили на курсах. Кого — агротехнике и поливному делу, кого — обращению со скотиной. Туда же, в область, с опытом вызывали полеводов, доярок, чабанов, птичниц… А нашего брата, кузнеца, со счетов сбросили. Видимо, полагают, даром хлеб едим. Как бы не так: прошлый год я весь бригадный инвентарь перечинил, сколько бричек оковал, колес отянул, скобяных изделий намастерил! Негоже за каждой мелочью к государству обращаться! А разве мало таких голов, что и за жестянкой в «Сельхозснаб» ездят?!

Казань — город древний. Правда, здания и дворцы тут по большей части новые. А древности хранятся в музеях.

Директор Казанской учебно-показательной кузни Александр Николаевич Попов встретил меня чрезвычайно радушно.

Я пожелал для начала осмотреть производственные помещения.

— Хорошо, — сказал Александр Николаевич упавшим голосом. — Осмотрим.

Мы пошли по нарядным казанским улицам, свернули в переулок и остановились у дощатого забора.

— Вон в тех особняках, что за акацией, — пояснил Попов, — размещались учебные кабинеты, классы, клуб, контора… Горжилуправление «освоило» их под жилой фонд. А ведь была кузница на двадцать четыре огня! Приезжали кузнецы со всей республики… Эх, как звенели наковальни!..

— А чем же вы теперь занимаетесь? — спросил я директора.

— Обиваю пороги городских и прочих местных инстанций… Они вынесли постановление возобновить учебно-показательную деятельность кузницы…

— Значит, решение уже есть?

— Пять лет тому назад подписано!

— А где же кузня?

— Сейчас увидите.

Директор провел меня на задний двор. У самого забора приютилась ободранная лачужка, необычайно похожая на «куре́нь» донского кузнеца Ермакова. Подле нее стояли кони с понурыми головами.

— Третий день ждут очереди на ковку, — объяснил Попов. — Кузнецов не хватает. Планового угля и железа не дают. Работаем на давальческом сырье…

Мы переступили порог. Тут я увидел точно такую технику, какой пользовался мой прадед кузнец Вакула, так хорошо описанный Гоголем.

Очень жаль, что мне не удалось встретиться с городским головою. Я посоветовал бы ему открыть в Казани еще один музей древности — на базе учебно-показательной кузни.

По дороге из Казани я остановился на денек в Москве. Александр Николаевич Попов просил меня передать поклон работнику Министерства сельского хозяйства Кузьме Кузьмичу Кузину, который в прошлом году посетил его кузню. Сам он не имеет прямого отношения к кузнечному делу, но взялся помочь Попову, рассказать о его мытарствах ответственным работникам министерства.

Кузин осведомился о здоровье Попова, а потом сказал:

— Несмотря на мои усердные старания, ничего путного не вышло… Кузницами ведает несколько управлений: главк коневодства, главк зерна, ветуправление… А у семи нянек, как говорится, дитя без глазу. Зашел я к заместителю начальника коневодческого главка Курилину, поведал ему печальную историю казанской кузницы. А он мне: «Э-э, милый, не одна казанская кузница сирота!» И порекомендовал зайти к заместителю начальника главка зерна товарищу Пархомову. Записался я к нему на прием — не попал. Встал в очередь другой раз — опять не принял. Попытался еще раз… Да разве к нему попадешь?!

— А может, мне́ переговорить с ним? — сказал я. — Как-никак кузнец, притом с Полтавщины!

Во взгляде Кузина сверкнула надежда:

— Дерзай, Вакула! Куй железо, пока горячо!..

Диссертация Ожерельева привела в восхищение почтенных оппонентов. В ней черным по белому было написано: «По данным шотландца Кинлега, телята до семимесячного возраста могут безнаказанно питаться зараженным молоком. Эта научная истина подтверждена опытами Марталя в Пенсильвании и Боль-де-Круа в штате Огайо».

Диссертанту, видимо, было известно и то, что предки домашней курицы и ныне еще обитают в первозданных джунглях Индии, что лошадь, согласно зоологической классификации, относится к отряду непарнокопытных, семейству эквидов, роду эквус.

Все атрибуты диссертации были соблюдены тютелька в тютельку. Сначала шло вступление, потом изложение предмета, далее следовали выводы и, наконец, аршинные списки якобы использованной литературы отечественных и заморских авторов. Сло́ва во простоте не было молвлено. Поросенок и тот имел двойную латинскую кличку.

Означенная диссертация принадлежала перу директора Зауральского сельскохозяйственного института Ануфрия Ильича Ожерельева. А подопытные парно- и непарнокопытные, рогатые и безрогие, о которых шла речь, стояли на скотном дворе учебного хозяйства этого института.

Давно Ожерельев тешил себя мыслью добиться ученой степени кандидата наук. Исподволь подбирал он себе такую тему, которая не отрывала бы его от благоприобретенной лености мысли.

…Был май сорок пятого года. Цвела черемуха, зеленела трава-мурава. Директор прогуливался по живописному берегу Тобола. С холма он окинул начальственным оком поля и службы своего учебно-опытного хозяйства. Солнце стояло в зените. А учхозовский пастух Ермолай, зевая и потягиваясь, только выгонял скотину на пастбище. Он нехотя щелкал бичом, что-то покрикивал, а застоявшиеся коровы, снося ветхую изгородь, лезли в огороды и на бахчи.

«А не взять ли мне для диссертации ермолаевское стадо? — подумал директор. — Тема гвоздевая, злободневная! Но в каком разрезе преподать ее? Под углом удойности? Непоказательно: удои у нас чуть ли не вдвое ниже колхозных… Разве на породности остановиться? Нет, пожалуй… Уж больно скот неказист. Были племенные коровки, да перевелись. Ледащие стали какие-то, лохматые… Ох, уж этот мне Ермолай!..»

Но вдруг озабоченный лик директора озарился:

— Да что я, глупый, ломаю голову! Тема сама просится в диссертацию. Оздоровление хозяйства!!

Вернувшись в свой кабинет, Ожерельев достал с полки «Краткий курс паразитологии домашних животных» и с головой погрузился в чтение.

«Оздоравливать хозяйство, — читал он, — значит умело, комплексно и планомерно применять разработанную паразитологической наукой оздоровительную триаду: лечение, профилактику и девастацию».

— Ага! Комплексный метод! Триада! Девастация! Ясно!

И заскрипело директорское перо.

…Шли дни, недели, месяцы. И вот перед ученым советом Средневолжского ветеринарного института предстал диссертант с пухлым научным трактатом, повествующим о том, как за один год он избавил стадо от двойного недуга: бруцеллеза и туберкулеза…

Прибыл Ожерельев в родные края кандидатом сельскохозяйственных наук. Местная газета встретила его хвалебной рецензией. Пастух Ермолай поздравлял своего начальника с праздничком.

Жить бы да жить новому кандидату в почитании ближних и подчиненных… Но возгорелось его сердце жаждою расширенной славы. Решил он увековечить свою диссертацию в печатном слове.

Зимою 1950 года в книжных киосках города Зауральска появилась тощая брошюрка «Опыт оздоровления хозяйства от бруцеллеза и туберкулеза». То был реферат диссертации новоявленного кандидата.

На полке Средневолжского ветеринарного института диссертация Ожерельева покрывалась архивной пылью, а в Зауральске начиналось ее обсуждение. Местные ветеринары и зоотехники читали брошюрку, пожимали плечами, удивлялись:

— Что это? Научный труд или фантазия? Если научный труд, то почему в нем неправдоподобные факты? Ежели это фантазия, то почему она такая убогая?

Добрые люди, осведомленные в науке, решили сказать свое веское слово. Они дали оценку диссертации, противоположную той, с какой выступила местная газета. Специалистов-практиков интересовали не атрибуты диссертации и громкозвучная латынь, а существо дела.

Всякое случалось с соискателями научных степеней. Но то, что произошло на берегах Тобола, — такого еще не бывало! Оказывается, Ануфрий Ильич Ожерельев, дабы подчеркнуть собственную роль на поприще ветеринарной науки, взял да и оклеветал свой скот. Он приписал здоровым животным учебного хозяйства «двойную инфекцию». Наши коровки, мол, больны и туберкулезом и бруцеллезом.

Мирно гуляя в притобольских лугах, буренки и не подозревали, что директор настойчиво «лечил» их, применял к ним… оздоровительную триаду.

Земляки диссертанта приложили к своей рецензии справки, заверенные государственными учреждениями. Виктор Умнов, бактериолог по специальности, сообщал: «Я бывал в этом хозяйстве не раз и никогда не видал больного скота». Ветврач Семен Дубов докладывал: «Трижды в году я проверял стадо учхоза и не нашел ни одного больного животного».

Эти доводы разъярили новоиспеченного кандидата. Он тигром набросился на ветеринаров, обвинял их в невежестве. «Коновалы! Вы ничего не смыслите в ветеринарии. Вам следовало бы поучиться у Марталя и Боль-де-Круа».

…Зря вы бодаете своих коллег, Ожерельев! Ведь они правы! И никакой Марталь не поможет вам доказать, что белое есть черное.

Специалисты ветеринарного дела различили за вашими атрибутами и триадами вреднейшую инфекцию, которую вы пытались занести в науку. Удивительно, что этого не заметили официальные оппоненты.

Зеркальная витрина озарена мягким неоновым светом. За стеклом на сказочном альпийском лугу мирно пасутся табуны дончаков, першеронов, чистокровных орловских рысаков, грузных владимирских тяжеловозов. Неподалеку — отары овец, стада коров и свиней…

Но тихо-тихо вокруг. Не слышно ни ржания, ни блеяния, ни мычания, ни хрюканья.

Альпийский изумрудный луг — это макет, а дончаки и прочие породы скота — муляжи. Что такое муляж? Точное лепное изображение животного или предмета из воска. Игрушка!

Над витриной вывеска:

У витрины остановился мужчина средних лет, в кирзовых сапогах и белой расшитой косоворотке, с большим саквояжем в руках. Оглядевшись, он облегченно вздохнул, поправил фуражку и решительно переступил порог.

— Сам я буду из Сибири, с заявкой от зоотехнической школы…

Человек в спецовке встал из-за прилавка и, окинув проницательным взглядом приезжего, спросил:

— Чего изволите?

— Мне бы сердце в натуральную величину.

— Сердце? Не держим.

Приезжий лезет в карман, достает бумажку и медленно, с расстановкой читает:

— «Коров симментальской породы — три, овец рамбулье — две, хряка короткоухого — одного, селезня руанского, печенку горного мериноса…»

— Кое-что подберем, — обнадеживающе молвит продавец и тянется к полке. — Пожалуйста, симменталка — три красненьких, селезень руанский — четвертной…

Приезжий оторопел:

— Извиняюсь, вы не оговорились про селезня? У нас, видите ли, он живой — полтора целковых. А тут, поди ты, игрушка тридцать рублей!

— Не желательно ли что-нибудь из оборудования?

— А что у вас есть?

— Кормушка групповая на сорок целковых.

Ходок из сибирской зоотехнической школы молча повернулся и вышел с пустым саквояжем. А человек в спецовке опустился на табурет и уткнул свой скорбный лик в журнал «Сатирикон» за 1898 год.

…Муляжи покупаются туго. В магазине безлюдно, как в пустыне. Зато на фабричном дворе, за каменной оградой, шум, гомон, пыль столбом, словно на ярмарке в Сорочинцах.

Кто-то с грохотом тащит листы кровельного железа. Трехтонка, нагруженная автомобильными скатами, с лихой скоростью ныряет за ворота. Следом за ней спешат подводы с тюками мануфактуры, обуви, одежды.

Во дворе не муляжи, а все натуральное. И торгует товаром не тот флегматичный человек в спецовке, а сам Герман Германович — директор фабрики «Агропособие». Торгует гвоздями, фанерой, горбылями, хлопчатобумажными костюмами, шерстью, телефонными аппаратами, мазутом…

И откуда такой широкий ассортимент товаров на муляжной фабрике? Ясно, что не с луны свалился.

Прежде фабрика была самостоятельным предприятием. Она снабжала сельскохозяйственные учебные заведения наглядными пособиями. Затем ей пришили министерский «хвост». Был у министерства богатый материальный склад. Когда министерство реорганизовали, склад остался без хозяина. И тут кто-то надумал пристегнуть его к муляжной фабрике. Создали так называемый комбинат. Во главе этого «комбината» поставили Германа Германовича Капельмейстера.

На новом поприще Капельмейстер понял, что с воскового барана взятки гладки, с него и шерсти клока не сорвешь. Потому и занялся хвостом. А хвост пушистый — с годовым оборотом в десять миллионов рублей.

Склад создан, чтобы снабжать учебные заведения материальными принадлежностями, поставлять на стройку фанеру, кровельное железо, цемент, электрические провода. Капельмейстеру такая деятельность показалась узковедомственной. И он решил расширить сферу своего влияния. Учебные заведения ждут не дождутся дефицитных материалов, а «клиенты» со стороны получают их тюками да тоннами…

Ястребовскому тарному заводу Капельмейстер отпустил «в порядке взаимопомощи» шесть комплектов автопокрышек, пятьсот листов фанеры, снабдил его на многие годы резиновыми сапогами и спецовками. Две тонны кровельного железа да в привесок к ним десять тонн гвоздей «ссудил» он макаронной фабрике. Своему закадычному другу директор муляжного двора отгрузил бочку эмалевой краски, десять мотков проволоки, кресло-кровать, радиоприемник с проигрывателем, телевизор и телефонный аппарат.

Отгружал Капельмейстер не из-за любви к ближнему. У черного хода фабрики денно и нощно шла бойкая торговля. Фабрика «Агропособие» стала лавочкой темных дельцов.

Дабы замести следы незаконных сделок, торгаш повернул свою бухгалтерию на службу спекуляции. Тех, кто возмущался его махинациями, он увольнял. Тех, кто делал вид, что не замечает их, Герман Германович поощрял. Бухгалтер Миронов по приказу возведен в ранг перворазрядного мастера анатомического цеха. И хотя он понимает в анатомии не более чем крот в клинописи, зарплату получает вполне «анатомическую», вдвое выше бухгалтерской. Не появляясь в цехе и не будучи осведомленным о его месторасположении, Миронов ежемесячно расписывается в ведомости не только о зарплате. Ему как «производственнику» аккуратно начисляются премиальные за перевыполнение плана.

В том же цехе подвизается другой мифический мастер — бухгалтер Зайкина. В муляжном цехе витает тень бухгалтера Салтыковой, в макетном — снабженца Болконцева, в гербарном — бухгалтера Патокина. Машинистка Осетрова, молодая вдовушка с пышными локонами и розовым маникюром, значится по штату грузчиком на пятитонном автомобиле. Дважды в месяц Осетрова на минуту отрывается от пишущей машинки, подходит к кассовому оконцу и, черкнув в ведомости, получает зарплату и премиальные грузчика.

Вот как ловко объегоривают государственную казну Капельмейстер и его компания!

Но подачки сослуживцам — это лишь малая толика того, что Герман Германович положил себе в карман. Точную цифру уворованных у государства денег назовут следственные органы. Маклак попался с поличным. Очередная махинация на фабричном задворке не удалась.

Иллюзионисты удивляют публику новыми и новыми чудесами. Мы сами были очевидцами потрясающего зрелища: болгарский чародей товарищ Мистер Сенко снял со своих плеч свою же голову, положил ее под мышку и, сопровождаемый бурными аплодисментами, бодрым шагом ушел за кулисы.

Бескровную операцию подобного толка называют обманом зрения. И хотя она внешне эффектна, но все же представляется нам детской забавой в сравнении с аттракционом, который был продемонстрирован гражданином Корейкиным в поселке Рыбачьем, на Оке.

Белый день. Свет солнца ярче тысячи рамп. На арене Авдей Иванович Корейкин и его ассистентка Дарья Алексеевна Золотова. В ложе шесть душ. Пять неизвестных и одно знакомое лицо Ван Ваныча Иванихина.

И вот среди бела дня Золотова выворачивает наизнанку свой ридикюльчик. Присутствующие удостоверяются, что он пуст. Корейкин гипнотическим жестом иллюзиониста взметывает свои кисти.

— Почтеннейшая публика! Что видишь ты в моих руках?

— Ничего! — отвечают пятеро неизвестных.

— Вот именно!.. Однако древний философ глубоко заблуждался, утверждая, что из «ничего» не бывает «чего-то»… Следите внимательно за моими действиями. Я беру это «ничего» и уцениваю его на 35 процентов…

— Уценивай! Нам от этого ни жарко ни холодно, — поощряет публика.

— Дарья Алексеевна, — обращается Корейкин к ассистентке. — Составьте на уценку соответствующий акт… А теперь, дорогие зрители, Золотова незримо для всех произведет продажу уцененного…

— Бог ей на помощь!.. Только нет теперь таких простофиль, которые купили бы у нее «ничего», да еще уцененное!

Корейкин трижды хлопает в ладоши и объявляет:

— Купля-продажа совершена! Дарья Алексеевна, покажите выручку.

Ассистентка извлекает из ридикюльчика пачку новых купюр и считает:

— Одна… две… три… четыре тысячи целковых.

Публика изумлена.

— А-ан-тракт!

Второе отделение аттракциона происходит в областном центре.

У ковра тот же Корейкин.

Стук в дверь.

— Войдите!

Как дуновение весны, появляется Золотова. У нее за плечами объемистый матерчатый куль.

— Приветик! — Дарья Алексеевна делает выразительный взмах ручкой, и куль ложится на ковер.

Иллюзионист шустрыми пальцами развязывает узел. Перед ним два одеяла, полушубок, две пары туфель, отрез ратина, охотничьи сапоги и резиновая надувная лодка на две персоны…

Партер и галерка безмолвствуют. Аттракцион происходит без единого свидетеля.

— Вот так фокус! — довольно констатирует Корейкин.

— Под вашим руководством, Авдей Иванович, мы еще не такие фокусы покажем!

— А Ван Ваныча не встречала случайно?

— Как же! Согласно вашему намеку, занесла ему отрез на костюм и соответственно презент нежной половине.

— Ты не Золотова, Дарья Алексеевна, а золото, самое что ни на есть качественное!

Дарья Алексеевна зарделась, словно маков цвет.

— Представление окончено!

Ничего нет удивительного, что афишные тумбы и щиты в поселке Рыбачьем и в областном центре ни единым словом не сообщали любителям циркового искусства и общественности об этом исключительном аттракционе. Ведь его исполнители не были профессионалами. Корейкин занимал должность заместителя начальника ОРСа отделения дороги, Золотова — заведующей промтоварным магазином, а Иванихин — главного бухгалтера ОРСа.

В начале своей карьеры они выступали на торговой арене с ординарным номером: уценивали доброкачественные товары, затем продавали их за полную цену и разницу от выручки прикарманивали. На троих, так сказать… Разница росла баснословно. И дабы ее скрыть от глаз публики, среди которой иногда «затесывались» ревизоры, трио прибегло к испытанному иллюзионистскому приему — отвлечению внимания. Стали уцениваться товары, никогда в магазины не поступавшие. Так родился прорецензированный нами аттракцион.

Он был далеко не единственным в самодеятельности работников ОРСа. Программа менялась часто. Самодеятельный состав тоже. Об этом заботился худрук, то есть начальник ОРСа Петр Кириллович Дерин, непримиримый враг шаблона. «Втирать очки, — говаривал он своим ученикам, — не ново. А ты их вотри по-новому!» Следуя творческому методу Дерина, его помощники изощрялись в «ловкости рук». Сам же Петр Кириллович мог удивить любого-каждого, чудотворцем явил себя!.. Приходит к нему знакомый завмаг и бац в ноги: «Не погуби, батюшка! Целая партия товара потеряла товарный вид. Каюсь, по моей вине». А Дерин: «Повинную голову меч не сечет. Уценим!» Само собой разумеется, убытки относились на счет ОРСа.

Коронный номер показал Дерин под занавес. Когда некоторые аттракционы его труппы были разафишированы, а их секреты разгаданы, он совершил хитроумный трюк: попросился на пенсию. По сему поводу начальник ДОРУРСа Жаков принял соломоново решение и изложил его в приказе: «Дерин заслуживает снятия с работы за нарушение статей Уголовного кодекса, но, учитывая, что им подано заявление об уходе на пенсию, ограничиться освобождением, согласно поданному заявлению». После обнародования этого документа в городе распространились упорные слухи, что Дерин не только фокусник, но и гипнотизер, что он-де усыпил недремлющее начальственное око Жакова… Иначе и быть не могло, ибо столь логичный приказ можно написать лишь в состоянии глубокого гипнотического сна.

Проводы Дерина на отдых организовал сам Петр Кириллович и еще раз показал себя факиром. Заключительная гастроль, в которой участвовала вся орсовская труппа, была феерической. Ассистенты пришли не с ридикюльчиками, а с чемоданами, полными «реквизита». Председатель месткома Микиткин вооружился волшебной палочкой, и по ее мановению перед юбиляром были выложены сладкозвучный баян, настенные, настольные и наручные часы, электрический самовар, столовый сервиз, фотоаппарат… Затем из кожаного чехла появилось на свет инкрустированное охотничье ружье. Едва Петр Кириллович произнес первое слово благодарности, как в зале раздался заливистый собачий лай. Из-под стола выскочила рыжая борзая и кинулась в ноги Дерину. В зубах у нее было чучело подсадной утки. Встав на задние лапы, она передала «трофей» в руки своего нового хозяина. Этот номер потряс Петра Кирилловича до глубины души.

— Моя жизнь прошла недаром! — молвил он со слезой на глазах. — Я воспитал достойную смену…

Подробный репортаж о деринском «бенефисе» опубликовала городская газета. Прочитав его, Петр Кириллович выразил неудовольствие. Ему не по вкусу пришелся юмористический тон репортажа. И Дерин заявил протест… Железнодорожному райисполкому. Дескать, очернили кристально чистого!

Работники райисполкома, вспомнив поговорку: «Что написано пером, того не вырубишь топором», — поручили районному прокурору Долилину проверить достоверность фактов, изложенных в газете. Факты оказались налицо. Но, анализируя их, прокурор пришел к неожиданному заключению: санкционировать «приговор», вынесенный Дерину начальником ДОРУРСа Жаковым, то есть отправить его на государственную пенсию.

А потом на заседании исполкома долго бились над таким вопросом: кто прав — газета или прокурор? Судили, рядили и порешили: за рыбачьевские аттракционы объявить Дерину выговор и отправить на пенсию, а Корейкину записать строгий выговор и оставить его на прежней должности.

Дерин и Корейкин раскланивались и благодарили исполком за избавление от суда и следствия. Общественность разводила руками.

Наступил длительный антракт, во время которого в ОРСе произошла смена декораций. Освистанный иллюзионист Корейкин снялся со старого места и переселился на новое. Бывшие ассистенты из-за тюремной решетки поздравили его с повышением. Он теперь не зам, а начальник торговой конторы, номенклатурный работник не районного, а городского масштаба.

А не пора ли опустить занавес перед очередным выходом иллюзиониста-торгаша на арену и обсудить его «творчество» в зале суда?!

Деревня Шатрово утопала в пышной зелени палисадников. Цвела и благоухала черемуха, распускалась белая сирень. За околицей шумел дремучий вековой бор.

Сказочная красота русской природы зачаровала впечатлительную натуру Савелия Даниловича.

— Притормози-ка, — сказал он шоферу. — Видишь, какая Швейцария!

Савелий Данилович Гайкин, кооператор-галантерейщик, возвращался с ярмарки в хорошем расположении духа. Оглядевшись окрест, он с замиранием сердца прошептал:

— Бесподобный дачный уголок! Зелень, воздух, рыбалка и — тридцать минут до города.

Набрав полные легкие целебного лесного воздуха, Гайкин крикнул своему шоферу:

— Полундра! Свистать всех наверх! Бросаем якорь.

…Дачный сезон промелькнул, как мимолетное видение. Савелий Данилович собирал землянику, ловил карасей, мариновал рыжики. А когда лес загорелся багрянцем, грибы и ягоды перевелись, караси зарылись в тину, он решил искать другое занятие.

Совершая однажды утренний моцион, Гайкин задержался у торговой палатки. Его внимание привлекла шпилька для приколки девичьих волос. Шпилька была пепельно-серого цвета.

— А ежели коса черная, то гармонии не будет! — размышлял он вслух.

Продавщица — миловидная блондинка — недоуменно пожала плечами: «Чего надобно этому человеку? Сам лысый, а приколку присматривает».

Но пекся Гайкин не о собственных волосах. Полный глубокого сочувствия к чернокосым девушкам, он направился с визитом к Семену Витальевичу Тапирову, задушевному другу из областного галантерейного союза.

Вечером, под покровом осенней мглы, Савелий Данилович вернулся в деревню с ношей за плечами. Зашел к колхознице Раисе Полесовой, поставил на стол жбан с черным лаком да короб со шпильками, присел на табурет и обращается к хозяйке:

— Мака́й, Ивановна! Эта работа почище, чем на ферме навоз убирать! Товарок своих пригласи! Выгодное предприятие!

Спустя неделю вокруг жбана сидело уже девять человек. Лакировка шпильки — дело немудреное. Окунул и положил. Обсохла — гони в продажу! Гайкин сложил в рюкзак первую продукцию и прямым ходом к Тапирову:

— Принимай, дорогой! Дело пошло на лад.

— Ты вот что! — заметил Тапиров. — Возьми лист фанеры и нарисуй вывеску. Нельзя же подпольно действовать!

Утром чуть свет над карнизом Раисиного дома была водружена вывеска с размашистой надписью:

На этом закончился организационный период. Теперь у Раисы Ивановны и восьми ее товарок был председатель артели и главный технолог. Вскоре последовали другие мероприятия. Как-то председатель артели сказал своему технологу:

— Кустарно мы, брат Мухин, работаем… Техническая база слаба. Без коммерческого директора нам не размахнуться!

Пока Гайкин подыскивал нужного человека, технолог смастерил три ручных станочка для изготовления булавок. Три новых работника стали у «конвейера». Егорыч рубил проволоку, Авдотья затачивала концы о кусок жженого кирпича, дюжий краснощекий детина по имени Федор крутил колечки.

Начало техническому прогрессу артели положил Яков Семенович Осипов. С удостоверением коммерческого директора он колесил по Уралу, Донбассу и Подмосковью, высматривая потребные для шпилечно-булавочного производства материалы и оборудование. Кое-где по закону, а большей частью обходя таковой, коммерсант вез в Шатрово мотки проволоки, рулоны листовой стали, гальванические ванны, автоматические станки, электромоторы и даже многотонные прессы.

Гайкин ухмылялся и потирал руки:

— С техникой заживем теперь. Остановка за кадрами.

И тут проявились недюжинные организаторские способности председателя артели. Гайкин официально пригласил «на чашку чая» председателя шатровского колхоза Сергея Коляскина. Она возымела свое непосредственное действие на гостя.

После нескольких чарок Коляскин заплетающимся языком дал твердое слово Гайкину не чинить препятствий колхозникам в переходе на булавочно-шпилечное предприятие. Показывая личный пример чуткого отношения к процветанию галантерейного производства, он отпустил своего сына — тракториста и сдал в аренду артели… собственный дом. В том доме Гайкин разместил четырех бухгалтеров, трех начальников цехов, плановика, статистика, личного секретаря и еще десяток должностных лиц артели. Узкое место с кадрами было расшито.

Между тем проникновенный ум Савелия Даниловича неусыпно работал в направлении оформления женской головы. В дачном поезде он обнаружил, что не все девушки заплетают косу — иные стрижены. «Следовательно, — рассудил Гайкин, — таким головам шпилька не нужна. Им надобна ходовая принадлежность для завивки — бигуди».

Встал вопрос о расширении производственных площадей.

С легкой руки Коляскина галантерейная артель заарендовала у колхозников еще семь домов. Самому Коляскину на этот раз из личного имущества сдавать в аренду было нечего, и, видимо, по означенной причине он обратился к общественной собственности. Ударив по рукам и распив магарыч, председатель колхоза передал в пользование галантерейной артели два колхозных амбара под «складские помещения».

Истекал отчетный сельскохозяйственный год. Колхозники подводили итоги. Цифры были неутешительны. Богатый колхоз за три года галантерейной деятельности Гайкина пришел в упадок. Пала урожайность, захудал скот, снизилась оплата трудодня.

— Не нужен нам Коляскин в председатели! — в один голос сказали колхозники на отчетно-выборном собрании. — Он за шпильку, а не за колхоз болеет!

— Так вы против шпильки?! — воскликнул Коляскин из президиума. — Против культуры?!

— Ты брось свою демагогию, — отвечал хором зал. — Мы видим, где культура, а где маклерство!

— Хорошо, граждане, — сказала елейным голосом нормировщица Роза Кельфанд, она же общественный деятель галантерейной артели. — Кто за то, чтобы переизбрать Коляскина?

Все колхозники подняли руки.

— Итак, — резюмировала Кельфанд, — товарищ Коляскин переизбран, то есть избран вновь.

— Что значит «вновь»? Мы голосовали против! — загудел зал.

— Спокойно, граждане, — вступился Гайкин. — Вопрос решен! Зачем зря дискуссию разводить?!

Год спустя шатровский колхоз объединили с соседним в одно крупное хозяйство. Гайкин потерял своего любезного друга, с которым жил душа в душу. Колхозники сняли Коляскина с председательского поста. А новому дали строгий наказ: гнать железной метлой махинаторов с колхозных угодий.

И над головами шпилечно-булавочных дельцов разразилась гроза. Савелий Данилович поспешил сняться с якоря. Бросилась врассыпную и вся его отпетая компания.

Гайкин удирал так поспешно, что даже забыл свои подтяжки и три короба отлакированных булавок.

Савелию Даниловичу было теперь не до них.

Морская волна лениво лижет песчаный берег. Небесная лазурь прозрачна и ясна, как слеза ребенка. Солнце щедро осыпает золотом лучей прибрежные горы, зеленые заросли виноградников, белокаменные дворцы санаториев, брезентовые пологи пляжей.

На песке, поодаль от людской сутолоки, лежат двое коричневых, словно бронзовые изваяния, мужчин. Закутав головы в мохнатые полотенца и задрав пятки к дневному светилу, они время от времени поглядывают на Массандровскую слободку.

— А не отмечаете ли вы, Никон Палыч, — говорит один, — прогрессивное увеличение прогиба?

Повернувшись на спину, другой ответил:

— Я это подчеркивал еще десять лет назад.

Первый нехотя выводит на песке какие-то иероглифы, потом стирает их и снова нарушает блаженное молчание:

— Значит, ползет?

— Ползет.

— Следовательно, — резюмирует первый, — мы имеем дело с классическим примером…

Вынырнувший из морской пучины дельфин прерывает его мысль.

— Следовательно, — тянет второй, — в зоне Массандровской слободки мы имеем дело с классическим примером оползневого сдвига. Увеличение прогиба крыши подтверждает мой первоначальный научный вывод…

Такой разговор вели меж собой, нежась под солнцем Южного Крыма, Архип Иванович Сергеев, человек геркулесовского телосложения, и Никон Павлович Цаплин, также не обиженный природой. Первый был московский геолог, кандидат наук, второй — главный инженер Крымского противооползневого управления. Сергеев находился в научной командировке, а Цаплин — при исполнении служебных обязанностей. Предметом их исследования был крохотный бревенчатый домик под номером пять на Ново-Массандровской улице.

Означенный домик построен в ту пору, когда Александр Сергеевич Пушкин, путешествуя по Крыму, писал:

Стихи великого поэта остались вечно юными, а домик с годами состарился, сгорбился, и крыша его дала прогиб.

Разговор о прогибе между Цаплиным и приезжими московскими исследователями длится двенадцатый год. Точка зрения крымского гидрогеолога неизменна. Он утверждает, что почва из-под домика номер пять уползает. Отсюда — прогиб крыши, трещины по углам и врастание окон в землю. По его просвещенному мнению, на сем месте происходит смещение земной толщи в сторону моря.

Точка зрения приезжих специалистов непостоянна. Она меняется с каждым курортным сезоном. Проведет приезжий лето на берегу моря по служебной командировке — оставит свою гипотезу, а на следующий год объявится другой со своей теорией. Тот говорит — абразия повинна в прогибе, что означает действие моря; этот клянет суффозию, то бишь размыв подпочвы грунтовыми водами. Но при всех разногласиях каждый видит причину прогиба во глубине геологических напластований.

А между тем в двух шагах от ворот этого домика — водосточная яма. Вырыли ее давненько — еще в прошлом веке. Ничто не вечно под луной, тем более земляная яма. Ее забило мусором, прелыми листьями, землей. Выпадает ливень — воде деваться некуда. Огибая захламленную яму, потоки бегут вдоль фасада и размывают фундамент. Впрочем, кому охота в проливной дождь наблюдать за говорливыми ручьями…

Дебаты о суффозии и абразии на косогоре Массандровской слободки продолжаются. И чем теплее греет крымское солнце, тем жарче они разгораются.

…Из года в год на Южное побережье Крыма выезжают разведывательные партии, изыскатели, консультанты. Тут, у самого синего моря, перекрещиваются пути экспедиций «Госгорпроекта», «Дортранспроекта», «Геоглубпроекта», «Ниипроекта» и просто вольноопределяющихся любителей субтропического пейзажа. Очень предусмотрительно поступила природа, что создала Крымский полуостров не столь узким, как Дарьяльское ущелье: иначе не разминуться бы изыскателям.

Одни едут в Крым с тяжелыми станками и буровыми комплектами, другие — с полосатой пижамой и белыми брюками в чемодане, а третьи вовсе налегке — с путеводителем в кармане.

Всякий приезжий работает по своему усмотрению. Каков темперамент — таков и размах. Благо, что изыскатели не встречаются на объединенных собраниях. Если бы их свести в один зал и послушать их выводы, то получилась бы разноголосица не менее художественная, чем в известном «Квартете» русского баснописца Крылова.

Что ни сезон, то новые лица. За три года составы экспедиций менялись трижды — по принципу: отдыхай и дай отдохнуть другим. Новый руководитель не верит на слово предшественнику и разбивает лагерь там, где еще сохранилась зола от костров прошлогодней экспедиции. Снова в тех же «географических точках» бурят скважины, исследуют грунт, толкут воду в ступе. А ведомства, которые намерены возводить новые здравницы у моря, ждут не дождутся заключений.

— Геологи, где вы? Где ваши выводы?

Ну, а где быть геологу, приехавшему в Крым, как не на пляже! Море ласковое, так и манит к себе путешественника. Человек приходит на пляж, разоблачается и ложится на песок. Зарплата идет, суточные начисляются, квартирные и полевые законом предусмотрены. Лежи и поворачивайся с боку на бок, чтоб не обгореть.

Осенью, когда перелетные птицы возвращаются на юг, исследователи крымских недр снимаются на север. Впрочем, последнее время кое-кто задерживается у моря и на зимовку. Трудно объяснить, чем это вызвано: то ли изменением климата в лучшую сторону, то ли переходом санаториев на круглогодовое обслуживание.

…Нынешняя весна на Крымском побережье ранняя. Раньше обычного замечены здесь и курортники с командировочными удостоверениями. Местные жители безошибочно распознают их по каким-то тончайшим признакам. С появлением исследователей они говорят:

— Курортная абразия продолжается!

Пятьдесят лет и пятьдесят зим старый Мырзалы Серембаев пасет отары в степях Южного Казахстана. Темной ночью по приметам, ведомым ему одному, он найдет в песках Сарагеды самый короткий путь к колодцу. А степь обманчива: можно заплутаться и при солнце. В знойные полдни перед глазами Мырзалы тысячи раз возникали на горизонте сверкающие реки и озера, манящие прохладой лесные дебри. Но никогда никакой мираж не обманул многоопытного хозяина степей.

А вот нынче орлиные глаза едва не подвели старого Мырзалы.

…Солнце грело над головой без лучей и блеска. Сквозь синюю дымку чабан явственно различил вдали гусеничные тракторы с прицепами. Они медленно двигались взад-вперед, словно бы обрабатывая поле.

— Откуда тут тракторы? — удивился Мырзалы. — Кругом песок и солонцы. Пахотная земля начинается за Чулак-туйским оазисом. Может, канал роют?.. Не должно быть: в плане на этот год не записано. Мираж! — решил он.

Чабан медленно ехал на коне вслед за отарой и напевал вполголоса протяжную степную песню. Он забыл уже о необычайном видении, как вдруг до его слуха донесся рокот моторов. Мырзалы поднял голову и снова увидел совсем близко тракторы с плугами на прицепе. Они ходили длинными гонами по барханам, взвихривая сыпучие пески.

Прицепщик, стоя во весь рост на раме плуга, что-то кричал парню в белом фартуке, хлопотавшему у костра. По молодому, звонкому голосу и коренастой фигуре Мырзалы узнал в нем своего внука Нурулбая, который прошлой осенью ушел на курсы трактористов в Хинесский совхоз. Чабан наказал своим помощникам завертывать отары к ближнему колодцу, а сам поскакал наперерез трактору.

— Э-ге-гей! — закричал Мырзалы, размахивая в воздухе шапкой. — Выключай мотор, тракторист! Говорить будем!

Человек, сидевший за рулем, подал рычаг на себя. Трактор фыркнул и остановился.

Мырзалы спешился, подошел к трактористам.

— Аман сиз ба? — приветствовал их чабан.

— Аман сиз, аксакал! — хором ответили те.

Мырзалы огляделся и увидел, что плуг, на котором стоял Нурулбай, был заглублен по самую раму.

— Лемеха чистить приехали? — полюбопытствовал чабан.

— Пашем, аксакал.

— Мырзалы шестьдесят пять лет! — гневно проговорил чабан. — У Мырзалы семеро сыновей, двадцать три внука. В степи никто не смеялся над Мырзалы. Стыдно, внуки, обманывать старого человека!

— Аксакал, дорогой, правду говорим тебе: ненароком пашем, — ласково молвил тракторист и рукою указал в сторону, где только что прошел агрегат, но от борозд уже не было и следа: ветер засыпал их песком вровень с непахотью. — Третий день по воде вилами пишем, — как бы пояснил он.

Парень в белом фартуке скликал пахарей на бесбармак. Бригадир Авдей Крыжов пригласил старого Мырзалы отобедать с трактористами.

Они разместились с подветренной стороны передвижного вагончика и молча начали трапезу. Плотно закусив, старый чабан спросил бригадира:

— Для какого смысла пески пашете?

— Так вот и пашем, без всякого смысла! — ответил бригадир с досадой.

— Без смысла только ворона каркает да ишак ревет…

— Приказ из области: пахать, невзирая ни на что, до тех пор, покуда план тракторных работ не будет выполнен на сто процентов.

— Голова Мырзалы не понимает такого плана, — проговорил чабан, разводя руками. — Зачем пашешь песок? Зачем тратишь горючее? Зачем портишь машину?

— Аксакал, я тоже ничего не понимаю! И возмущаюсь так же, как вы. А пахать пашу. Приказ…

— Возможно, это для науки надобно? — усомнился старый чабан.

Бригадир горько усмехнулся и кивнул в сторону своего соседа, человека на вид угрюмого, не проронившего за всю беседу ни одного слова:

— Агроному товарищу Данченко лучше знать.

Агроном помрачнел пуще прежнего, проворчал что-то себе под нос. Потом встал, распрямился, заговорил быстро и резко:

— Для какой там науки, леший их подери! Так планируют, бисови души, в нашем тресте совхозов. Видите ли, трест спустил план подъема паров. Нам следует по этому плану вспахать пятьсот двадцать гектаров, а в севооборотах имеется только триста пятьдесят. Вспахали мы эти триста пятьдесят гектаров, заборонили, все честь по чести. А из треста телеграмма: «План срываете!» Товарищ Кумшебаев, наш директор, обращается с разъяснением: дескать, весь паровой клин освоен, желательно бы пересмотреть план, потому что он идет вразрез с действительностью. А трест его и слушать не хочет. «Нажмите на начальников отделений, пусть подыщут недостающие гектары!» Начальники отделений, те, конечно, смеются… Что делать директору? Дает указание бригадирам тракторных бригад: перепахать в заполье солончаки и пески. Может быть, говорит, саксаул вырастет или верблюжья колючка. И то польза будет.

— Ай-яй-яй, — качал головой старый Мырзалы, — сколько верст ходил по степи, не встречал такого миража!

— Выехали мы на солонцы, — продолжал печальную повесть Авдей Крыжов, — а они тверже мостовой. Камень и есть камень. Хотя и плодородный. Но поди одолей его. Отбойным молотком не возьмешь. Поглядели мы, поглядели, а потом снялись и перекочевали на барханы. Лучше уж песок пахать под саксаул, чем ломать плуги на солонцах.

Старик оседлал коня, окинул грозным взглядом полевой стан, поставил ногу в стремя и сказал:

— Такой мираж случается один раз в жизни…

Что бы там ученые ни говорили, какие бы гипотезы ни выдвигали, а виноградарство, беремся утверждать, отрасль древняя, даже, можно сказать, допотопная. Ну, кому из просвещенных людей не известно, что еще современник всемирного потопа Ной добывал хмельное из виноградных гроздей путем выжимки и последующей выдержки! Ветхий завет красочно живописует о том, как старик, единожды назюзюкавшись до положения риз, дрыхнул у подножия Арарата в непристойной позе…

Следы культуры винограда найдены при раскопках в свайных постройках бронзового века. Древнеегипетские гробницы и ассирийские барельефы, произведения Гомера и Катона свидетельствуют о бурном развитии виноградарства в период после всемирного потопа и ноевых возлияний вплоть до нашего летосчисления, когда вино стало продуктом причащения православных.

Сколь глубоко и прочно пустила виноградная лоза свои корни в почву человеческой истории, можно понять из одной достоверной легенды наших братьев — болгар. В начале девятого века могущественный хан Крум — покоритель авар и гроза Византии — издал фирман, в котором строго предписывалось выкорчевать на всей обширной территории славяно-болгарского государства посадки винограда. Но хан не Аллах, царь не бог! Тот самый Крум, что прославился полным уничтожением византийского войска в Вырбицком походе, потерпел полное поражение на виноградарском фронте! Ему не удалось выкорчевать виноградную лозу. Природа сильнее хана.

Словно облака, проплывали над землей тысячелетия. Менялась технология, совершенствовались способы выжимки, но как до потопа, так и после него из виноградной грозди люди добывали только искрометный сок.

А Семен Борисович Рубинов сделал в виноградарстве сущий переворот. Точнее сказать, он поставил эту исконную отрасль земледелия с ног на голову. Посредством сложных приемов и замысловатых вариаций Рубинов получил «выжимку» отнюдь не из грозди. Всем алхимикам и самогонщикам нос утер!

Не претендуя на фундаментальное исследование, мы в меру своих способностей решили описать технологию «выжимки» по методу Рубинова. Для затравки предпошлем своему популяризаторскому труду краткую преамбулу.

Еще на заре туманной юности Сенька Рубинов проявлял живой интерес к янтарным гроздям винограда на витринах фруктовых магазинов. Справедливость требует признания, что он не питал особой любви ни к теории, ни к истории виноградарства. Его занимала виноградная кисточка в потребительском аспекте и в коммерческом разрезе. Этому способствовали в какой-то мере два обстоятельства: место жительства — ареал крымских виноградников и место работы — торговое ведомство.

Со ступеньки Крымского плодовинторга Рубинов поднялся по служебной лестнице до того этажа, на котором стоит стол и располагается кресло руководителя республиканского управления. За давностью трудно установить, чья рука поддерживала его дружеский локоть. Но такая рука была! Без опоры на нее Семен Борисович скоро бы споткнулся и расквасил себе нос. Неустойчив он… Так и косит его в ту сторону, где государственное добро плохо лежит.

Рубинову пришелся по душе кабинет руководителя управления виноградарства. Тут вольготнее дышалось ему, чем в тесной торговой сети под крымским солнцем. Большая вышка, манящие горизонты, широкий размах!.. Твори, дерзай, давай направление!

Как-то в канун праздника Семен Борисович в размышлении о судьбах отечественного виноградарства снял телефонную трубку и набрал номер начальника финансового отдела главка субтропиков:

— Михаил Маркович! Как работается?.. Ха-ха-ха!.. Не медведь, говоришь, в лес не убежит! М-да… От нее кони дохнут… Ну, а как настроение? Подработать хочешь? Ничего! Есть мудрая русская поговорка: запас кармана не дерет. Давай заходи!

Спустя час Семен Борисович Рубинов, с одной стороны, и Михаил Маркович Робинзонов — с другой, подписали договор. Начальник финансового отдела обязался составить справочник по виноградарству, а Рубинов — оплатить труд составителя. Договор был скреплен горячим рукопожатием и бутылкой шампанского со льда.

Финансист Робинзонов был осведомлен в области виноградарства не более, чем заяц русак в математике. Но не убоялся бездны науки, он решил испытать перо. Окунувшись с головой в бухгалтерские книги минувших лет, Михаил Маркович выписал из них столбцы многозначных чисел, перепечатал эту арифметическую абракадабру на машинке и всучил ее Семену Борисовичу. Тот расшаркался перед автором и выложил ему на руку пятнадцать тысяч рублей, а рукопись справочника сунул в нижний ящик стола — подальше от посторонних глаз.

А вдруг ревизоры нагрянут да спросят, какое именно произведение стоило главку пятнадцать тысяч? Рубинов и покажет тогда. Но по истечении трех лет — законного срока хранения архивных материалов не ахти какой важности — Семен Борисович предаст справочник Робинзонова всеистребляющему огню и при этом не подумает даже посыпать пеплом главу свою.

Так состоялась первая пробная «выжимка» по новой технологии.

Рука дающего да не оскудеет! Тем более рука Рубинова, запущенная по самый локоть в карман главка. Деньги в этом кармане не переводились ни при какой погоде. Государство создало специальный фонд для широкой пропаганды передового опыта виноградарей.

Сам Рубинов до науки неохоч, а за передовым опытом далеко ездить. Именно по этой причине он задался целью совершенствовать свою технологию «выжимки» в Осликовом переулке, то есть без отрыва от виноградного фонда.

Вокруг означенного фонда, как мухи подле виноградного сока, копошились жуки и жучки, пауки и паучки. Они тихонечко, исподволь плели паутинку и обволакивали маклерские сделки в договорные формы. Некий жучок Посьянский выдрал из старого, дореволюционного учебника виноградарства три главы, отдал их перепечатать машинистке и, не составив себе труда вникнуть, о чем там шла речь, сдал Рубинову, за что получил от него пять тысяч целковых наличными. Некто Карпичиков оказался на выдумку более остер. Он исключил из «производственного процесса» затраты на перепечатку. Этот жук вырезал из журналов и иллюстрированных изданий снимки мотыг, плугов и ножей, наклеил их на листы ватманской бумаги, переплел и, озаглавив «Альбом старой виноградарской техники», представил на комиссию Рубинову. Начальник главка отвалил находчивому автору хороший куш в порядке гонорара.

Затем в голове начальника управления созрела принципиально новая мысль. «Если я выплачиваю кругленькие суммы своим приятелям за перепечатанный на машинке бред сивой кобылы, — рассудил он, — то почему бы мне не выплачивать этот гонорар себе самому?!» Заманчивая теоретическая предпосылка тут же была воплощена в жизнь. Под серией договоров появились подписи мифических персонажей. Приписываемая им работа имела также сугубо мифический характер. Но плата за нее была вполне реальная и выражалась в трехзначных числах.

Кончился виноградный сезон 1958 года. Наступила зима. В Осликовом переулке трещали лютые морозы, а в стенах управления виноградный фонд таял, как апрельский снег. Щедрая десница Семена Борисовича Рубинова одаряла ближних государственной копейкой. Владыка щедрой десницы ни на минуту не забывал, что своя рубашка ближе к телу. И эта истина обходилась государству в копеечку.

Словно гром в безоблачный день, нагрянула ревизия. Изучив «литературную продукцию» подручных Рубинова, она пришла к твердому убеждению, что имеет дело с макулатурой. Акт констатировал: справочники и фотоальбомы, за составление которых заплачены тысячи рублей, не стоят и ломаного гроша. По причине их непригодности для практических целей они хранятся в ящиках стола начальника управления. Наше резюме: Рубинов под ширмой фиктивных договоров дал возможность нечестным людям извлечь из государственной кассы для своих личных нужд довольно солидную сумму, размер которой может быть установлен следственными органами.

Но до следствия дело не дошло. Компетентное руководство главка по-отечески пожурило Рубинова и понизило его в должности. Сроком на один месяц он был отстранен от сейфа. А потом его снова пригласили занять кресло начальника управления. И, видимо, для перестраховки на будущее приписали к его титулу осмотрительное «и.о.».

Преисполненный новых замыслов, «и.о.» опять вперил свой взор в виноградный фонд. А чтобы отвести от себя подозрительные взоры ревизоров, он стал более предусмотрительным в области «финансовой дисциплины». Отныне Рубинов заключал контракты и договоры не с частными предпринимателями, а с учреждениями и организациями. Технология «выжимки» приобрела качественно новые формы. Впрочем, содержание осталось неизменным: в учреждениях и организациях, с которыми Семен Борисович поддерживал договорные отношения, сидели его дружки-приятели, исполнявшие прежде роль частных предпринимателей.

Подобно древним мастерам виноделия, из рода в род передававшим секреты производства, Рубинов обучал своего кровного наследника тонкостям технологии «выжимки». Рубинов-младший показал себя способным учеником и вскорости обошел учителя. Консультируя диафильм «Подмосковный виноград», хитроумный потомок умудрился провернуть спекулятивную сделку. Он по коммерческой цене продал фабрике фотоснимки, которые выкрал в управлении, где его отец «и. о. начальника».

Коммерческая деятельность отца и сына Рубиновых разрасталась во всех трех измерениях. Но ее развитие все же сдерживали некоторые посторонние силы. Мы имеем в виду ревизоров. Они снова посетили управление и составили акт, в котором назвали договорные сделки Рубинова «махинациями», а самого Семена Борисовича — «дельцом». Что ж, Семен Борисович — человек не гордый. «Пусть, — размышлял он на досуге, — обзывают как им заблагорассудится, хоть горшком, лишь бы в печь не ставили да не отстраняли от виноградного фонда!»

В устной беседе с Рубиновым ревизоры намекнули ему, что он превратил управление в семейную лавочку. Нимало не покраснев, Семен Борисович корректно отпарировал:

— Если у меня лавочка, то загляните за прилавок Капелюхина!

Ревизоры учли пожелание Рубинова. На прилавке, то есть на столе начальника управления цитрусовых культур Капелюхина, они обнаружили и заактировали художественный альбом стоимостью в пять тысяч рублей. «Явно непозволительная роскошь за счет государственного фонда!» — записала ревизионная комиссия.

Акты ходят по инстанциям. Государственный денежный фонд, созданный для подъема виноградарства, тает. Но над Рубиновым и Капелюхиным не каплет.

Не капало, пока не появилось в печати наше исследование новой технологии виноградной выжимки. За исследованием последовало расследование. За расследованием — наказание.

Лавочку закрыли.

Торгашей посадили. В назидание другим.

Жили-были Андрей Васильевич да Людмила Петровна. Он возделывал хлопок, а она пряла пряжу и растила-лелеяла свою любимую дочурку Зиночку.

Андрей Васильевич был ученым агрономом и слыл за человека во всех отношениях примерного, порядочного. Уж кто-кто, а он досконально знал законы развития природы и общества. И можно ли было подумать, что у него в душе найдется такая струна, которую заденет лукавый, и она зазвенит?!

Оказывается, не только на старуху бывает проруха. Долго ль, коротко ль, а лукавый проторил стежку-дорожку к душе Андрея Васильевича. Искусил его, атеиста, самым натуральным образом. Не обошлось, разумеется, без вмешательства Евы во образе законной супруги агронома. Лукавый знает, чем и через кого соблазнять.

Искушение произошло отнюдь не в пору первой молодости. Тут как нельзя под стать поговорка: «Седина в бороду — бес в ребро»!

Андрей Васильевич давал званый ужин по случаю двадцать шестой годовщины своей деятельности на поприще агрономии. После торжественной трапезы, проводив гостей, супруга исподволь завела речь о том, о сем и о житье-бытье.

— Грех жаловаться! — проворковала она. — Дом — полная чаша!.. Вернее, не дом, а трехкомнатная квартира в коммунальном доме. А как хотелось бы иметь свой домик!.. Со своим погребком. Со своим петушком. Со своей золотой рыбкой в аквариуме! Ну, и конечно же, с садиком, пусть не Эдемским, но чтоб можно было вкусить плода от собственного древа!

Лукавый, незримо спрятавшийся за трельяжем, хитро подмигнул: «Клюет!»

И супруга подсекла своего благоверного на удочку. Попутал бес юбиляра.

Чуть свет главный агроном хлопковой инспекции Андрей Васильевич Двойников пришел к министру сельского хозяйства республики и, низко поклонившись, подал ему челобитную: прошу, дескать…

Министр ответил поклоном на поклон и, не откладывая челобитную в долгий ящик, издал приказ: «Отмечая 26-летний стаж (имярек), разрешить ему выделение на территории республиканской семенной хлопковой станции приусадебного участка для индивидуального строительства. Главку Сельхозснаба, ОКСу и ХОЗу министерства оказать всевозможную помощь и содействие в строительстве».

То ли по щучьему велению, то ли по министерскому благословению дом рос, как в сказке. И среди коллективного хлопкового моря появился частнособственнический корабль-особняк. Его трюмами были бетонные подвалы. А над ними — каюты первого класса: сто метров полезной жилой площади.

Вокруг особняка шелестел и благоухал сад. Во глубине его блестело серебряное зеркало рукотворного водоема. В нем играли-резвились золотые рыбки и отражались деревья, усыпанные сочными плодами.

На новоселье в числе самых близких друзей опять же незримо присутствовал… лукавый. Он извивался, вилял хвостом и под звон бокалов нашептывал хозяину на ухо:

— Какой дьявол толкает тебя сдавать городскую трехкомнатную квартиру коммунхозу?! Перепиши ее на свою дочь. Она у тебя невеста, замуж просится. И к тому же институт кончает!

— Да, кончает, но институт-то сельскохозяйственный, — возразил Андрей Васильевич. — Зачем ей квартира в городе, когда на село нужно ехать?

— Вахлак! — сказала жена, сидевшая по левую руку. — Неужто ты, ответственный работник, не найдешь для своей родной дочери такой должности, чтобы у нее маникюр не сползал с ногтей?!

Вскорости семья Двойниковых справляла триединый праздник: возведение дочери в сан хозяйки комфортабельной трехкомнатной квартиры, свадьбу оной хозяйки и назначение ее преподавателем индустриального техникума в столице республики.

Лукавый, слегка охмелев, панибратски похлопывал Андрея Васильевича по плечу и подзуживал:

— Мы с тобой, друг любезный, еще не такие кадрили выкамаривать будем! Дай только срок!

Минул год, за ним другой, третий, четвертый… Время не стояло, и Андрей Васильевич не сидел в одном кресле. Он стал заместителем министра сельского хозяйства. Лукавый поздравил его с назначением на высокий пост и доверительно сообщил:

— Кое-кто из сознательных свои особняки начинает сдавать под детские сады и ясли. Как бы нам с тобой не промахнуться в этой кампании!.. У меня есть план… Слушай внимательно!..

И заговорил, сукин сын, на таком жаргоне, который был понятен только одному Андрею Васильевичу… Впрочем, план лукавого скоро стал явью. Он был и впрямь хитроумный.

— Желаю сбросить с себя кандалы частной собственности! — заявил А. В. Двойников коллегии своего министерства. — Примите от меня дом на баланс…

— Принять на баланс совхоза «Огни Востока»! — решили в один голос члены коллегии.

Лукавый потер руки от удовольствия и подмигнул Двойникову.

А год спустя Андрей Васильевич, направляясь из того же самого особняка на работу, завернул в контору совхоза. Результатом этого посещения явилась оригинальная финансовая операция. Двойников оставил кассиру на расходном ордере свой автограф, а взамен получил из рук в руки четыре с половиной тысячи рублей новенькими ассигнациями. В ордере указывалось, что означенная сумма выдана заместителю министра как компенсация за подаренный им совхозу дом.

Пролетело еще полтора года. В подаренном и проданном совхозу особняке живет-поживает заместитель министра производства и заготовок сельхозпродуктов республики… Будьте знакомы: Двойников! Не брат, не сват, не однофамилец, а тот же самый Двойников Андрей Васильевич.

Лукавый на радостях вертится юлой и приговаривает:

— Кто сказал, что на ишаке нельзя обогнать верблюда? Я кого хочешь обведу вокруг пальца!.. Живем с Андреем Васильевичем и Людмилой Петровной, не тужим. Налога со строений, а также страховки и земельной ренты не платим! А почему? Да потому, что особняк вместе с усадьбой подарили совхозу! Квартплаты опять же не вносим… По той самой причине, что тот же особняк и ту же усадьбу мы продали тому же совхозу! И слупили с него, скажу по секрету, в два раза дороже, чем сами затратили на строительство! Знай наших!

— Постой, голубчик! — крикнули словами гоголевского Вакулы старшие контролеры-ревизоры Министерства финансов республики Николай Чугунков и Яков Гречишкин. И по примеру того же Вакулы — хвать лукавого за хвост!

Контролеры вскочили на него верхом и прямым ходом — в редакцию газеты «Алые зори».

— Пожалуйте, фельетон! — предложили они.

— А-а, это про Андрея Васильевича?! — дипломатически улыбнулся заместитель редактора Иван Евсеев. — Мы того, конечно, не против Салтыковых-Щедриных, но лучше бы вам обратиться в «Правду». Оно надежней…

Сунулись ревизоры туда, сунулись сюда, еще кое-куда… Бес в кармане, а совладать с ним невмоготу. Вот ведь вражья сила!

…Сила действительно вражья!..

Живуч бес частной собственности. Лукав. Изворотлив. Находчив и многолик. Он заключает контракты не только с закоренелыми стяжателями, людьми темными, мыслящими старыми моральными категориями. Нередко он совращает человека, который на словах утверждает новую мораль, презирает частную собственность и верит в коллективизм.

И уж если такой человек не устоял против соблазна лукавого, то ему нужно протянуть руку помощи. Это входит в моральную обязанность его коллег по работе, друзей и товарищей. Ну, а ежели он отвергнет руку помощи, тогда его следует ударить по рукам. Чтобы неповадно было! Никакие заслуги не дают ему права наживаться за счет коллектива, общества, государства!

Еще одна реплика. Лукавый проказничал у всех на виду. А те, кто должен был схватить его за хвост, застенчиво отводили глаза в сторону и в виде заклинания повторяли:

— Пусть Москва разбирается!

Данное исследование не претендует на фундаментальность. Ибо тема его глубока, и ее невозможно исчерпать, как нельзя объять необъятное или вычерпать море ложкой.

Коль скоро автор рукописи не известен широким читательским кругам, предпошлем рецензии краткую биографическую справку.

Кузьма Порфирьевич Мироедов родился в период столыпинской реакции на отрубах, в нечерноземной полосе. Двадцати пяти лет от роду он завершил высшее сельскохозяйственное образование. Потом исполнял обязанности заведующего сектором Верхне-Волжского научно-исследовательского института. 31 января 1936 года за «срыв работы сектора и нетактичное отношение к сотрудникам института» был освобожден от занимаемой должности. Коллеги дали ему благой совет: подковаться в теории и этике.

Три последующие зимы Мироедов провел в аспирантуре, после коей соискал ученую степень кандидата наук. Работал в Торжке, на Кольском полуострове, в долинах рек Чу, Амура, Даугавы и Терека… Мелькал, как парус одинокий в тумане моря голубом.

Каким-то ветром этот парус снова прибило к тихой сухопутной пристани — Торжок. Мироедов почувствовал под ногами твердую почву, огляделся и занял пост заведующего лабораторией Всесоюзного научно-исследовательского института льна.

На родине знаменитого закройщика с особенною силой проявилась творческая индивидуальность кандидата наук. Она пышно расцвела в первую же весну. Тракторные агрегаты обсеменяли безбрежные поля колхозов, а Мироедов проводил посевную в теплице. Тремя перстами он брал по одному льняному семечку и тыкал в сосуд Митчерлиха, подобный обыкновенному кухонному горшку.

Но умеючи можно поднять бурю в стакане и нарушить агротехнику в горшке. Кузьма Порфирьевич наделал столько огрехов, что из десяти семечек льна, посеянных им на «митчерлиховской ниве», взошло только одно. Да и то увяло, не успев зацвести… Ученые коллеги Мироедова — люди сверх меры тактичные, — составляя годовой отчет, очень тонко завуалировали деятельность заведующего лабораторией. «Опыты в сосудах Митчерлиха, — записали они, — оказались обесцененными в результате резко контрастного отклонения лабораторного микроклимата от такового в естественных условиях зоны произрастания льнов».

Безграничная вежливость в отношении к головотяпам хуже непротивления злу насилием! В следующую весну воодушевленный Кузьма Порфирьевич наплевал не только на микроклимат, но и на почву. Он набил сосуды Митчерлиха не черноземом, а глиною и удобрил не суперфосфатом и азотнотуковой смесью, а речным песочком. Еще год побоку!

Третья мироедовская страда принесла институту тот же валовой сбор, что и две первые. Тут уже терпение лопнуло даже у самого ученого совета. Он категорически и недвусмысленно сформулировал свою оценку в годовом отчете: «Опыты лаборатории методически не выдержаны и, по существу, являются браком».

Вняв благим советам, затворник из Торжка на следующую весну оставил тепличные условия лаборатории и вышел в поле. Хотя с большим нарушением агротехнических сроков, но посевную он все же осилил: заложил два опыта.

Отшумели майские дожди. Засверкали июньские росы. Стояли погожие солнечные дни. Колхозные льны голубым маревом разливались до самого горизонта.

А у Мироедова — опять двадцать пять. Ученая комиссия посетила его опытные площадки. Свои наблюдения она обобщила в акте: «На участке № 1 посев льна по неустановленным причинам произведен вразброс, опыт ни разу не пропалывался, сильно зарос сорняками. По опыту № 2 прошел крупный рогатый скот в количестве 83 голов, и лен будто корова языком слизнула».

Видимо, в минуту просветления, критически оценив свою деятельность за истекшие четыре года, Мироедов подал заявление с просьбой об «отчислении от работы ввиду семейных обстоятельств». Дирекция института радостно пошла ему навстречу. Однако, получив выписку из приказа, он переменил первоначальное решение и стал проситься обратно. На этот раз дирекция не уважила его просьбу. Тогда-то Мироедов и взялся за стило.

Свои незаурядные способности он проявил в эпистолярном жанре: творил в форме писем. Кстати, заметим, что в наш век многими литераторами этот жанр недооценивается, и поэтому воздаем должное Мироедову, возродившему забытую форму.

Перед нами три тома писем, приложений и объяснений к ним объемом в 1 200 страниц, или 50 учетно-издательских листов! Это — неполное, избранное собрание сочинений Мироедова.

Повествование идет от первого лица. Автор выводит сотни персонажей. Одни из них действуют от начальной до последней главы, другие появляются эпизодически. Главным и единственным положительным героем выступает сам автор.

Тема эпистолярной повести посвящена борьбе новаторства с консерватизмом. Новатор — один автор, консерваторов — легион. Действие развертывается в Торжке и переносится в Москву, на Орликов переулок, в Министерство сельского хозяйства.

Содержание первого тома, излагающего события 1949 года, таково. Непонятый новатор, то есть сам Мироедов, подает в отставку. Консерваторы — в составе всего ученого совета Института льна — облегченно вздыхают. Новатор пишет жалобу в главк министерства о том, что консерваторы не оценили его опытов в сосудах Митчерлиха и расправились с ним, «как короли с капустой». Главк посылает в Торжок своего специалиста И. И. Якубцова, который очень внимательно разобрался в конфликте и вполне обоснованно стал на сторону ученого совета.

«Врет Якубцов! — надрывно кричит Миролюбов в письме к министру. — Митрофанушка из главка не способен понять творческих дерзаний новатора. Прошу забраковать материалы Якубцова!»

— Жив Курилка! — восклицают рядовые сотрудники министерства.

А министр поручил расследование двум своим заместителям. Те в течение двух недель изучают вопрос и устанавливают:

«За время своей работы в институте т. Мироедов К. П. не дал льнопроизводству ничего полезного и не оказал никакой помощи колхозам в повышении урожайности».

Сюжет второго тома, отображающего действия и переживания героя (сиречь Мироедова) в 1950 году, усложняется. Круг отрицательных персонажей становится еще шире. Теперь Мироедов занимает пост старшего научного сотрудника Прибалтийской льняной опытной станции. Но работать ему положительно некогда. Его девиз: «Ни одного дня без строчки!» Он строчит в Верхневолжские областные организации и шельмует весь коллектив Института льна. Обком партии создает специальные комиссии по расследованию жалоб и отводит его заявления как клеветнические.

Параллельно Мироедов бьет челом министру и обливает грязью Главк в целом и его руководителей в особенности. По указанию министра создаются комиссии из авторитетнейших представителей сельскохозяйственной науки. На заседания вызывается сам Кузьма Порфирьевич. Ему оплачивают проезд, командировочные и прочие расходы. Но все комиссии, по мнению героя автобиографической эпопеи, принимают «преступно-клеветнические решения».

Мироедов заваливает сугробами писем редакции центральных газет, ВЦСПС и другие инстанции.

«В министерстве сидят преступники в лице… (имярек)». «Группа лжецов и очковтирателей министерства». «Министерство встало на путь обмана»… Такова фабула третьего тома мироедовских сочинений, относящегося к событиям 1951 года.

Язык эпистолярной эпопеи не менее оригинален, чем ее содержание. Он изобилует неповторимыми по своей живописности метафорами: «сателлиты и подхалимы пускают воду на свою крупорушку», «унтеры от науки допускают лживые и криминальные заключения, а чиновники в шинели — преступные постановления», «комиссия разбирается в льне, как свинья в апельсине», отсюда и «бандитизм в науке»…

Полторы сотни писем только в одно министерство! Тридцать девять жалоб лично в адрес министра! Сколько же драгоценного времени, нервов и здоровья отнял этот распоясавшийся склочник у советских работников!

В нашей стране ни одна жалоба трудящегося не остается без внимания. Пользуясь высокими правами советского гражданина, Мироедов три года безнаказанно шельмует честных советских людей, облеченных доверием народа, и целые учреждения.

…Дочитываешь его собрание избранных сочинений, в которых один «положительный герой» противопоставляется «толпе лжецов и консерваторов», и перед глазами отчетливо встает законченный образ озлобленного клеветника.

Пускай же эти строки, посвященные бесконечным мироедовским пасквилям, явятся их эпилогом.

В это лучезарное июльское утро известное шишкинское полотно «Рожь» поблекло бы в сравнении с натуральной картиной воронежской степи. Омытые жемчужной росой, тучные нивы кланялись спелым колосом восходящему дневному светилу.

затянул песню своего земляка Алексея Кольцова комбайнер Иван Воронов. Ее подхватил Васятка — помощник Воронова и первый тенор Острогожского района.

На их месте даже молодой петух рассыпался бы соловьиными трелями. Они вели с совхозной усадьбы новехонький самоходный комбайн, сверкавший красками и лаками. Васятка чистым носовым платком смахнул пылинки, севшие на узорчатые вензеля заводской марки, и вдохновенно продекламировал:

— Красноярский завод комбайнов!

— Пускай попробует теперь потягаться с нами Антон Пеньков! — самодовольно заметил Воронов. Сказал и… язык прикусил.

Комбайн с треском осел на правый борт и остановился как вкопанный. Васятка полетел с мостика вверх тормашками, описав в воздухе замысловатую кривую. Лежа на земле, он увидел, как что-то огромное и круглое со свистом пронеслось под откос.

— Ва-а-сят-ка, ты живой? — послышался растерянный голос Воронова. — Беда! Колесо соскочило…

Приподнимаясь и ощупывая бока, помощник комбайнера философски изрек:

— Кабы знал, где упасть, — соломки бы подстелил…

Воронов с Васяткой, кряхтя и поминая отнюдь не лестным словом красноярский завод, катили колесо в гору.

По счастью, мимо проезжал на мотоцикле комбайнер Николай Палладин. Днем раньше он получил такую же машину и перегнал ее на поле у Зеленого Яра.

— Помоги, браток! — взмолились пострадавшие. — Вишь, оказия…

Палладин заглушил мотор, осмотрел поломку и успокоительно сказал:

— Пустяк!

Те недоуменно поглядели на своего коллегу и только тут заметили, что голова у него забинтована, а на левой щеке явственно обозначился синяк, по форме живо напоминающий шестеренку.

— Бачите, как разукрасило физиономию, — не без юмора прокомментировал Палладин. — Выехали мы, значит, нынче спозаранок, только начали гон, ка-а-ак хлобыстнет чем-то в скулу, я — из седла вон. Очнулся, гляжу — мотовило вдребезги!.. И что бы вы думали? На заводе, когда собирали консольный шнек, по рассеянности внутри забыли кувалду. Она-то и наворочала!

Посидели, повздыхали — делать нечего.

— Ты, Васятка, сиди при комбайне, карауль, а мы в мастерскую слетаем.

Воронов примостился на багажнике, мотоцикл затарахтел и скрылся за косогором.

…На совхозной усадьбе была торжественная минута. Сюда доставили еще семь комбайнов с красноярской маркой. Механизаторы ликовали:

— Вовремя подвалила помощь. Теперь не за десять, а за шесть дней уберем!

Аккурат в этот момент во двор влетели Палладин с Вороновым.

Рапорт их был краток и выразителен. Сияющие лица собравшихся потускнели.

— Коли уж так случилось, — сказал директор совхоза, — надо обкатать каждую машину на усадьбе.

Пополудни началось испытание.

У руля сел главный инженер Михаил Марьянчик. Едва взревел мотор, как в молотилке послышался треск и полетели щепки во все стороны…

Обкатали второй, третий, четвертый. Дело обошлось без катастрофы. Правда, в одном не хватало десяти шпонок, в другом — дюжины шплинтов, в третьем — шестеренка поставлена не там, где ей надлежало быть.

Завели пятый. Комбайнер включил скорость: машина ринулась вперед, а рулевой вместе с сиденьем свалился назад. Причину такого несогласованного движения понять было нетрудно. Сборщики поставили сиденье на живую нитку.

Кому обкатывать последний комбайн, бросали жребий.

— От судьбы не уйдешь, — пошутил Николай Палладин, опуская руку в шапку. Вынул бумажку, развернул и расхохотался: — Мне!

Тут мы должны сделать экскурс в область техники и довести до сведения читателей, что некоторые машины имеют деталь, именуемую звездочкой. А на комбайне не одна такая звездочка — целое созвездие.

Палладин сделал круг вхолостую, затем осторожно включил молотилку. И тут произошло самое ужасное: что-то затарахтело, заскрежетало, а вслед за этим звездочка птицей порхнула в небеса, а за ней, словно хвост кометы, взвились осколки порванных цепей.

Хорошо, что земля наделена силой притяжения: металлолом поносился, поносился в воздухе да и осел на усадьбе. Механизаторы подобрали его, попробовали — мягкий, как воск. Термически не закален.

— За инструмент! — бросил клич старший механик. — Нас ждут поля!

Слесари вооружились молотками и ключами, приданными комбайну. Ремесленник Ленька получил задание подогнать кое-какие клепки. Он взял молоток и решил начать с ходовой части. Занес руку, слегка стукнул, и красноярский молоточек со звоном рассыпался, как стеклянная посудина.

— Э-э, — только и мог сказать Ленька.

— А-а! — смекнул механик. — Перекалили на заводе молоточек.

Директор совхоза — человек энергичный, духом не пал:

— Уборку вести всеми наличными средствами, в две смены! У красноярских машин заменить негодные детали!

Распорядился и пошел к телефону:

— Острогожск? Срочно, по уборочной, дайте Москву, «Союзсельхозтехнику».

Воронежские связисты работают четче красноярских комбайностроителей. Через пять минут Москва была на проводе.

— Павел Иванович! Извините меня, но это безобразие!

— Что?.. Комбайн рассыпался?.. Красноярский?

— Простите, а вам уже известно?

— Еще бы! Не первый звонок…

— Звездочки поставили какие-то…

— Ежели бы одни звездочки!.. У них 80 деталей не соответствуют эталону!

— Так надо же принимать меры! Пшеница того и гляди посыплется!

— А вы что ж, думаете, мы спим тут или в бирюльки играем? Меры уже приняты. Акт о типичных дефектах в красноярском комбайне оформлен на десяти страницах и послан в совнархоз.

— Ну, а там что обещают?

— Вот этого я не могу сказать… Если вас интересует, можете позвонить Гарбузову, начальнику управления… Вот так-то, дорогой товарищ! Будьте здоровы!

Вгорячах директор совхоза соединяется с Гарбузовым. Так-то и так-то!..

Терпеливо выслушав, начальник управления спокойно молвил:

— Да, кажись, была такая бумага. Припоминаю… Что-что? Какие меры собираемся принимать? Скоро издадим приказ… Что?.. Да, брачок у нас имеется. Не ошибается тот, кто ничего не делает. Что-что? Бесконтрольность, говорите, на заводе?.. Ну, это вы зря, товарищ! ОТК, как и положено быть… Начальник отдела — мужик опытный. К тому же полторы сотни контролеров у него. Что-что? Да, контроль, видимо, недостаточный. Посмотрим, усилим ОТК!

Телефонные дебаты окончились. Они воочию убедили комбайнеров в том, что начальник ОТК завода и директор совхоза делали прямо противоположное. Первый ставил палки в колеса, а второй, засучив рукава, вынимал оные. Как говорится, всякому свое.

— Потоцкий, проспрягай мне «богородица».

— Я богородица, ты богородица, он богородица, мы богородицы, вы богородицы, они, оне богородицы.

— Дельно. Проспрягай «дубина».

— Я дубина…

— Именно.

…Так потешались над бурсаками учителя-казуисты Батька, Долбежин, Краснов. Они требовали от учащихся дословного заучивания самых нелепых изречений. Зубрежка, или, как выражались бурсаки, долбня, была незыблемой основой бурсацкой «педагогики».

До того трудно и тошно было зубренье, вспоминал в своих «Очерках бурсы» Николай Герасимович Помяловский, что из ста с лишним учеников знало урок, случалось, только четверо.

Бурса давно отжила свой век…

Однако тень ее до сей поры витает над кафедрой землеустройства Кольцовского сельскохозяйственного института.

Заглянем вон в тот кабинет, второй от вестибюля. Там Павел Нилович Уткин, ассистент кафедры, проводит собеседование со студентами четвертого курса.

— Фалалеев, — обращается он к студенту, — как называется процесс, когда общественный огород переходит в индивидуальное пользование?

Студент не бурсак. Прежде чем ответить, он думает, формирует свою мысль.

— Такой процесс, — говорит Фалалеев с достоинством, — называется расхищением колхозных угодий.

Ответ исчерпывающий. Но Павел Нилович не удовлетворен. Он насупливает брови и замечает:

— Отсебятиной занимаетесь, Фалалеев! Кто даст определение по Ивану Степановичу?

В комнате наступает тягостное молчание. Наконец у окна встает белокурый юноша по фамилии Сизов. Глаза у него озорные, лицо светится улыбкой. Он нарочито громко и отчетливо произносит каждое слово:

— Переход общественного огорода к индивидуальным лицам Иван Степанович называет транс-фор-ма-ци-ей.

— Правильно, Сизов! — подбадривает его Павел Нилович. — Однако не совсем точно. Какой трансформацией?

— Настоящей трансформацией, — уточняет студент и оборачивается к окну, дабы скрыть улыбку.

— Вот именно! А кстати, Сизов, приведите мне пример ненастоящей трансформации.

Сизов морщит лоб, будто припоминая что-то, затем с расстановкой отчеканивает:

— К ненастоящей трансформации Иван Степанович относит: а) подъем целины, б) раскорчевку леса, в) улучшение луга.

— Молодец, Сизов! — одобряет Павел Нилович. — Отлично знаете предмет. А вам, Фалалеев, ставлю двойку.

Сделав соответствующие пометки в журнале, ассистент снова обращается к студентам:

— Петров, представьте себе, что вы колхозник. У вас случился острый приступ аппендицита. Бригадир запрягает лошадь, сажает вас на телегу и отправляет в больницу. Как назовете вы это явление?

Студент, не поняв подвоха со стороны преподавателя, отвечает:

— Это явление характеризует чуткое, внимательное отношение к человеку.

Павел Нилович отрицательно вертит головой. Затем подходит к студенту и, глядя на него в упор, назидательно поправляет:

— С обывательской точки зрения вы, Петров, возможно, и правы. Но наука требует отточенных формулировок. Что на сей счет говорит Иван Степанович?

Петров молчит. Безмолвствует и вся группа. На выручку приходит сам Павел Нилович:

— Напоминаю, что поездка колхозника в больницу или на ярмарку, по определению Ивана Степановича, есть не что иное, как транспорт в процессе воспроизводства рабочей силы. Ясно?

— Ясно! — крикнул за всех Сизов, сверкнув озорными глазами…

Долбежины, как грибы-поганки, растут не одиночками, а семьями.

В соседней комнате доцент М. К. Данилевский читал лекцию о колхозном землеустройстве.

— Точность в научных выражениях — прежде всего! — ратовал Михаил Кириллович. — А то ведь, бывает, обратишься к студенту с вопросом: «Сиволапенко, какие водные угодья вы знаете в колхозах?» А он тебе отвечает: «Ставок, криницю, ну, ще ричку». Значит: пруд, колодец и речку. Разве это ответ?! Так может ответить любой колхозник. А вы же будущие землеустроители, интеллигенция, так сказать. Иван Степанович на сей счет дал новую, научно обоснованную классификацию водных угодий. Прошу записывать формулировки. Итак, пруд, из которого черпают воду на полив капусты, называется угодьем овощеводства. Пруд, из которого берут воду на опрыскивание черешни, называется угодьем садоводства. Если же из пруда поят скотину, то такой пруд называется угодьем животноводства.

— А ежели в пруду купаются хлопцы?..

— Тогда этот пруд, по Ивану Степановичу, надо отнести к угодьям воспроизводства рабочей силы, — пояснил лектор.

— Уж больно мудрено! — загудела аудитория.

Но лектор, не обращая внимания на гул, продолжал развивать свои научные положения:

— На днях мне пришлось экзаменовать группу студентов пятого курса. Спрашиваю одного — Ивана Заикина: «Что такое полевой стан?». А он смеется и говорит: «Вы, Михаил Кириллович, принимаете меня за ребенка. Я шесть лет трактористом был, дневал и ночевал в полевом стане». «Вот и определите, — повторяю я, — что такое полевой стан?». А он: «Это — место в степи, где располагается тракторная бригада». Видите, какое примитивное мышление у этого «тракториста»!

— А что Иван Степанович говорит по этому поводу?

Лектор принял вопрос за чистую монету и продолжал:

— Иван Степанович дает такое определение полевому стану. Прошу записывать! «Полевой стан есть пункт концентрации средств производства, неразрывно связанных с землей, обслуживающих через хранение и воспроизводство рабочей силы производственный акт полеводства».

Тут зазвенел звонок, и коридоры огласились веселыми молодыми голосами. В вестибюле послышались остроты по поводу ярмарки, аппендицита и прочих «перлов» из «классификации» Ивана Степановича.

Кто же он, этот таинственный Иван Степанович, чье имя так благоговейно произносится ассистентами и доцентами и нелестно «спрягается» студентами? Не кто иной, как заведующий кафедрой, профессор И. С. Бураков. Это он воспитал Уткина и Данилевского, а те, уподобляясь преподавателям бурсы, угодливо насаждают долбню.

Пять лет назад профессор Бураков, вопреки утверждениям Козьмы Пруткова, объял необъятное. Он выпустил в свет научный трактат, равносильный по своему диапазону всем энциклопедиям, вместе взятым. Иван Степанович ввел новое, оригинальное толкование таких материй, как пруд и огород, аппендицит и ярмарка, колодезный журавль и домашний гусь, тень и плетень… Эрудированный автор создал не пособие для землеустроителей, а бездонный кладезь производственных «афоризмов».

Из этого универсального талмуда и черпают свои познания почитатели Буракова. Их упорству могли бы позавидовать не только наставники бурсы, но и прожектеры Великой Академии, процветавшей некогда в сказочной стране Лапуте.

Лапутяне, как известно, были эрудированными мужами науки. Однажды они задались целью вывести голую породу овец. Но сколь ни брили ягнят, те снова и снова обрастали шерстью. Ученые-неудачники плюнули, взяли в руки молотки и начали размягчать мрамор для набивки подушек. Но пуха из мрамора не получилось. Тогда они соорудили перегонный аппарат и принялись добывать солнечную энергию из огурцов. Однако и тут потерпели фиаско.

…Может быть, Иван Степанович и его преданные коллеги переплюнут лапутян? Пожелаем же им удачи на этом пути!

Дед Архип сдвинул на лоб очки, осмотрелся и проговорил:

— Кажись, все… Ежели нету возражений, начнем!.. Нынче правление колхоза пригласило нас, старых активистов, на совет. Дело, сами знаете, дюже важное, упирается в хмель.

— Дозволь слово! — торопливо вскочил, тряхнув козлиной бородкой, Макар Сорокин.

— Погоди, Евсеич, — степенно остановил его дед Архип. — Тут нельзя с кондачка. Дело, говорю, мудрости требует!.. А ты — «дозволь слово»! Председатель побашковитей нас с тобою, а, поди, не провернул!.. Так вот, старики, послушаем председателя, пусть доложит, что и как, а потом решим, куда идти дальше… Давай, товарищ Корнеев, твое слово!

Председатель встал, развернул пожелтевший номер журнала и начал:

— Еду сегодня утром на своей таратайке по Заполью, вижу: плантацию хмеля будто позолотой осыпало. Созрели грозди. Во второй бригаде бабы уже фартуки выстирали — с понедельника, пожалуй, начнут сбор… Добро, ежели прогнозы не сбудутся… А то где хмель сушить станем? Как в прошлом году, на печах у колхозников?

— А сушилку опять под воробьиную ферму пустим? — съязвил Макар Сорокин. — Не по-хозяйски получается. Капитал затратили? Затратили! Труд вложили? Вложили! А чего ради? Стоит, как заброшенная часовня на погосте.

— Ты, дед Макар, горячишься справедливо. Только у тебя всегда выходит так, будто правление виновато. Конечно, я не против критики!.. Но, посуди сам… Строили мы в точном соответствии с указаниями товарища Коловидова. А ему, Макар Евсеич, видней… Потому высокий пост занимает — заместитель начальника треста… Вот он, журнал «Хмелеводство». Тут и статья Коловидова «Колхозная хмелесушилка». Материал не с потолка взятый!..

Послушайте, старики, что тут написано: «По поручению вышестоящих инстанций группой специалистов разработан проект колхозной хмелесушилки… При разработке ее проекта использованы все материалы, поступившие на конкурс, объявленный министерством…» Придраться не к чему, написано толково, приложены чертежи, предусмотрено все вплоть до «стропильной ноги диаметром в четырнадцать сантиметров»… Наша стройбригада не уклонилась от чертежей ни на полдюйма. Сушилка точно лесной теремок вышла. И к началу уборки хмеля готова была… Я, конечно, имею в виду прошлый год.

— Гото-о-ова?! — иронически отозвался в углу рыжеволосый дед Василий. — Коли бы готова была, не арендовали бы печей у колхозников…

— Да кто же думал, — возразил председатель, — что из-за какого-то вентилятора выйдет такая закавыка! Сущий пустяк, а без него сушилка, как телега без колеса.

— Неужто всерьез вентилятора достать нельзя? — осведомился Макар Сорокин. — Чего-то не верится! Ежели б это был летающий комбайн, а то, тьфу, ерундовый вентилятор!..

— Так вот, старики, я и хотел бы отчитаться перед вами по этому вопросу. За истекший год вентилятор в деятельности правления нашего колхоза «Красная заря» занимал шестьдесят процентов рабочего времени…

Дело, значит, было так, — продолжал председатель. — Когда сушилку подвели под крышу, оставалось поставить пару вентиляторов: один — для подачи газов в сушильную камеру, другой — для охлаждения воздуха. Тут-то и заварилась каша. Поехал я в межрайонную «Сельхозтехнику». «Вентиляторы? — удивились там. — Вы, товарищ Корнеев, ошиблись адресом. Наше дело — техника, а вентиляторы и прочая вертящаяся механизация в „Снабсбыте“!» Ну, что же, думаю, до «Снабсбыта» рукой подать. Поворачиваю коня. Захожу, спрашиваю. «Никаких вентиляторов, товарищ Корнеев, у нас не было и не ожидается. На них и разнарядки отродясь не поступало! Попробуйте обратиться в область, к товарищу Колтуренко».

Выписываю командировочное удостоверение. Приезжаю. Добиваюсь приема у товарища Колтуренко. Выкладываю на стол официальную бумагу с просьбой. Колтуренко искоса глянул на меня: «А почему, собственно говоря, с этим вопросом вы обращаетесь именно к нам?.. Существует же управление… Чем ему заниматься, как не вентиляторами?» Обращаюсь туда. А там на меня поглядели так, будто я с луны свалился. Главный инженер присоветовал: «Не тратьте, уважаемый товарищ, драгоценное время, езжайте домой и изыскивайте вентилятор на месте, в потребкооперации, например».

— Да чего он, рехнулся, что ли?! — как ужаленный, вскочил с места дед Василий. — Какие же вентиляторы в потребиловке?

— Возвратился я в колхоз — аккурат хмель подоспел. Пора горячая: тут не до командировки было. Мечту о вентиляторе выбросили из головы, произвели учет печей и скоро загрузили их на полную емкость… Урожай был — не мне вам говорить — валово́й!

— Да ежели бы действовала сушилка, весь хмель сдали бы первыми сортами… Большие деньги потерял колхоз!.. Вот она какая штука — вентилятор! — сокрушался дед Архип.

— К декабрю, — повествовал председатель, — управились по хозяйству и снова принялись решать вентиляторную проблему. Обратился я по старой памяти к товарищу Колтуренко, к тому самому, о котором докладывал выше. На этот раз он мне посочувствовал. Обещал связаться с рыболовецкой конторой. Обнадеживал до весны, а потом развел руками: «Попытайте счастья у товарища Тунгаева».

Тот выслушал, усмехнулся и сказал: «При чем тут я?! Вы с таким же основанием могли бы обратиться за вентилятором к провизору городской аптеки». Эх, и разобрало же меня зло! Иду напрямик через улицу, не обращая внимания на светофоры, в облисполком… В приемной тихо, народу почти нет, начался курортный сезон… Жарища — дух захватывает!

Прихожу в кабинет товарища Стрехова, заместителя председателя. Сам сидит за большим столом, а сбоку тумбочка, на ней телефон и… глазам не верю, вентилятор! Жужжит, аж ветер по кабинету воет. Значит, думаю, вентиляторы где-то выпускают. Докладываю товарищу Стрехову, а сам глаз не свожу с вентилятора. Товарищ Стрехов внимательно выслушал, возмутился, стукнул кулаком по столу и сказал: «Возмутительно! Я, наконец, положу конец этой волоките!» Потом отошел немного, записал адрес колхоза, номера вентиляторов, пожал мне руку и говорит: «Поезжайте домой, товарищ Корнеев, через недельку подошлем».

— Вот-те и неделька! — удивленно протянул Сорокин.

— Куда мы только не ходили! Всего не перескажешь. Обращались и в республиканское министерство, к товарищу Вяскину. От имени колхоза писал туда же секретарь нашего парткома товарищ Бланов. А из министерства наши письма пересылали зачем-то на Кубань… Оттуда ответили: «Вентиляторами обязана заниматься ваша потребкооперация».

— Значит, опять потребиловка виновата?! — пробасил дед Василий.

— Вот я и говорю, старики, не сегодня-завтра начинаем сбор хмеля. Давайте обсудим, как сподручнее наладить сушку…

— Да что тут толковать! — загудели деды. — Наши печки всегда в распоряжении колхоза.

— Спасибо на добром слове, старики! — с чувством поблагодарил председатель. — Ну, а как ваше мнение по части вентиляторов?

— Мое мнение, — сказал дед Архип, — пожаловаться самому товарищу Коловидову. Уж коли он рекомендовал колхозам строить сушилки с вентиляторами, так, должно быть, знает, где эти вентиляторы достать.

…Долго совещался форум старейшин. И порешил на том: обращение к товарищу Коловидову пропечатать в газете или журнале, как он пропечатал свою статью о сушилках.

Чтоб весь народ знал!

Ночной мрак и безмолвная тишина воцарилась в дремучем лесу. Но вот где-то в чащобе раздался пьяный голос:

Щелкнул карманный фонарик. Тусклый зайчик запрыгал по стволам деревьев, перемахнул через полянку и замер на крыльце бревенчатой избушки лесного объездчика Корягина.

В светлую горницу ввалился человек с багровой физиономией, испачканный грязью до самого воротника.

— Ставь магарыч, хозяйка!

— По какому такому случаю магарыч, Алексей Иваныч?

— Что значит «по какому»?! Егор-то твой в моем подчинении… Захочу — на доску почета выставлю, захочу — рассчитаю… Я хозяин леса!

— Бог с вами, Алексей Иваныч! За что рассчитывать? Он днюет и ночует в лесу. Честно исполняет свою должность…

— Бр-р-рось заливать, хозяйка!.. Вот захочу… и рассчитаю!.. Кто живет в лесу?.. Воры да звери!.. По себе знаю… Ставь, душа градуса требует!

— От этих градусов вы, Алексей Иваныч, и так на ногах еле стоите. Шли бы спать домой.

Пошатнувшись, ночной гость грохнулся о прилавок. Зазвенела посуда, по полу рассыпались черепки от горшка со сметаной, заплакали перепуганные дети.

…На лесном кордоне пропели третьи петухи. Человек с фонариком барабанил в окно лесника Бортова.

— Вы что в такую рань, Алексей Иваныч? — послышался мужской голос в сенях. — Уж не пожар ли в урочище?..

— Какой там, к дьяволу, пожар!.. Нутро горит, спасу нет!.. Опохмелиться позарез нужно!

…Вечером рабочие, сидевшие у костра, снова услышали знакомую мажорную мелодию о камыше, объятом думой.

— Опять нализался!.. — тихо проговорил кто-то, подбрасывая еловые шишки в огонь. — Ревет, как дикий зверь… Ни в кино, ни на спектакль его не тянет, куда все идут.

— Бирюк, истый бирюк, — заключил другой. — Из каких лесов объявился этот человек в нашем кордоне?

…Не с неба свалился Алексей Иванович Мухобоев в Сокольский лесхоз. Его песню слышали кирилловские, череповецкие, шольские, вашкинские, шекснинские леса Вологодского края.

В предосенний августовский день прошлого года он предстал перед старшим лесничим Тереховым.

— Прослышал: помощник лесничего требуется вам… Мне нравятся сокольские места.

Старший лесничий поинтересовался биографией претендента на вакансию.

— Родился в семье трудового крестьянина, Новгородской губернии, — повествовал Мухобоев. — Рано начал самостоятельную рабочую жизнь… В годы Советской власти предоставилась возможность учиться. Окончил семилетку, лесной техникум, приобрел специальность. С тридцать восьмого года служу по лесничествам.

Мухобоев продолжал рассказ, и старшему лесничему рисовался образ труженика, которому Советская власть дала знания, вывела его в люди. Но когда Терехов глянул в листок по учету кадров, его чело омрачилось…

— А отчего вы, товарищ Мухобоев, каждый год меняли место работы?

Алексей Иванович смущенно понурил голову.

— Скажу честно: трижды увольняли за выпивку и связанные с нею последствия… Но я даю вам благородное слово, что этого не повторится!..

Ему поверили. Подкупало добросовестное признание. Мухобоева поселили в хорошую квартиру, позаботились о семье.

Месяц Алексей Иванович осваивался на новом месте Молодой лесничий Павел Дымов, под началом которого он работал, водил его по кварталам и урочищам, знакомил с конторскими делами. Люди радушно приняли нового специалиста в свой коллектив.

Павел Дымов уехал в отпуск. Мухобоеву доверили лесничество. На другой день после отъезда своего начальника Алексей Иванович вызывает рабочего Костеркина и, окинув его подозрительным взглядом, спрашивает:

— Лес воруешь?

Рабочий даже заикнулся от диковинного вопроса:

— Шутки шутите, товарищ помощник лесничего?!

— Во-первых, я со вчерашнего дня уже не помощник, а сам хозяин. Во-вторых, шутки шутить не собираюсь… Выставляй поллитровку. Иначе в управление донесу, что лес воровал…

В субботний вечер индивидуальную беседу такого же содержания Мухобоев провел с конюхом Черезседельниковым. А утром в понедельник — с рабочим Куликовым.

Обычно угрюмый и молчаливый, Алексей Иванович, приняв дозу бодрящего, покидал контору и с веселой песней шел на лоно природы.

Но даже лесная птаха не круглый год поет.

Хмурым декабрьским утром Мухобоеву объявили приказ об увольнении.

— Шалите, братья-лесники! — нравоучительно заявил Алексей Иванович. — Меня трудно принять на работу, но еще труднее уволить!

Замолкли буйные песни на лесном кордоне. Но тишина была предвестником бури.

Новогодний Дед Мороз вместо праздничного поздравления вручил директору лесхоза Берестову экстренную депешу из Вологды. Краткий смысл ее был таков: мобилизуйте все силы, спасайте остатки леса, отбирайте топоры у порубщиков.

— Какие топоры? — гадали в лесхозе.

Вскоре пожаловали гости с чрезвычайными полномочиями — ревизовать лесхоз. Гости прочесали лес, переворошили бумаги и хором воскликнули: «Кляуза!»

— Комиссия подошла к изучению фактов поверхностно! — сигнализировал Мухобоев в новую инстанцию. — Порубки налицо, но следы и пни снегом замело!

Новые ревизоры вооружились лопатами и щупами. Перекопали сугробы на полянах. С помощью глубокой разведки докопались до истины: клевещет Мухобоев!

— Комиссия из областного управления лесного хозяйства — лицо заинтересованное! — не унимался Алексей Иванович. — Есть органы более беспристрастные.

Спустя недолго из газеты «Лесная промышленность» в Вологду летит запрос: точно ли, что лесник Братин и объездчик Корягин срубили дома из ворованного леса?.. На место «происшествия» едут новые ревизоры и возвращаются со старыми выводами: «Поклеп!»

— Все жулики и воры! — твердит Мухобоев словами гоголевского Собакевича. — Они украли у меня трудовую книжку!

«Немедленно вручите трудовую книжку Мухобоеву А. И. и об исполнении сообщите в народный суд», — предписывает директору лесхоза народный судья Николина.

Судьбою пропавшей трудовой книжки заинтересовалась районная прокуратура. После длительного следствия было установлено, что владелец книжки, пребывая во хмелю, затерял о́ную.

— Все бражники и прелюбодеи. Пропьют лесхоз на корню! — вновь и вновь сигнализирует Мухобоев в различные инстанции.

«Совместную пьянку Корягина и Братина, — пишет он в сорок девятом заявлении, — видела гражданка Косухина и лично я, когда лежал на рельсах в рабочее время».

Уж коль на рельсах лежал, то сам черт с рогами может причудиться!..

…Шумит Сокольский лес. Беснуется Мухобоев. Шелестят бумаги в конторе лесхоза. С утра до ночи специалисты пишут объяснения по поводу кляузных сигналов лесного бирюка, потерявшего человеческую совесть.

Вот какой леший объявился на кордоне.

В Задонье стояло бабье лето. Под лазоревым небосводом курлыкали журавли. В прозрачной синеве плыла невесомая паутина. Учуяв первое дыхание осени, пернатые потянулись в теплые края. Безмятежно летели они тысячи верст, и ничто не сбивало их с изведанного пути.

Но вблизи станицы Чаровской над лесной полосой птицы круто взмывали ввысь, шарахались в стороны, ломая стройные треугольники и цепочки. Там, внизу, в багрянце и золоте листвы чей-то дикий голос вопил:

— Р-р-разойдись!.. Чтобы духу вашего в моем околотке не было!

Окажись в журавлиной стае смельчак и сядь на макушку акации, он увидел бы картину, какой наверняка не видел ни в Печорских, ни в Вологодских, ни в Мещерских лесах.

На прогалине были разбросаны ведра, корзины. Посреди этой живописной свалки стоял человек в железнодорожной форме с метлою в руках. Из-за деревьев выглядывали испуганные лица женщин.

— Борис Иваныч! Будьте настолько милосердны, верните корзинки, — молитвенно просила железнодорожника молодайка.

— Р-р-разойдись, говор-р-рю! — рычал тот, выпятив грудь колесом.

— Товарищ Коршунов, — сказала женщина со сбитой косынкой. — Не на рынок семена собираем, питомник закладывать, полосы сажать…

— Киш, зубатая! — цыкнул железнодорожник, не поворачивая головы.

— Если б мы сучья ломали, — послышался старушечий голос из-за куста, — а то ж листочка не тронули: опавшие семена собираем. У нас и разрешение из области есть!

— Я вот тебе, старая карга, поговорю. Уноси ноги подобру-поздорову, а то во! — Железнодорожник в воздухе махнул метлою.

Потом он, не торопясь, заложил пальцы в рот и оглушительно свистнул. Подошли двое в белых фартуках, с бляхами на груди. Опытными руками носильщиков они мигом связали кошелки, взвалили на плечи и направились к разъезду. Коршунов, вскинув метлу «на изготовку», четким шагом шел позади и пел:

К вечеру женщины вернулись в Серую Глину с пустыми руками. Звеньевая Настасья Петровна пришла к директору лесопитомника Ковалеву с докладом.

— Беда, Николай Романыч! Коршунов опять отнял тару и выгнал из полосы.

— А вы предъявляли ему постановление исполкома?

— Предъявляли… И слушать не хочет. Метлою грозится. Говорит, у меня полоса отчуждения, и никакой исполком мне не указ!

Ковалев склонился над столом и глубоко задумался: «Что за человек, этот Коршунов? Люди исполняют государственное дело, собирают семена для закладки питомника. Все по закону. А он… Вот ведь осина стоерослая!»

Директор достал из сейфа два постановления областного исполкома, перечитал. В них черным по белому было написано:

«Разрешить беспрепятственно производить заготовку желудей, а также семян скумпии и акации желтой во всех лесонасаждениях, в том числе и железнодорожных».

Николай Романович взял чистый лист бумаги, обмакнул перо и под свежим впечатлением написал жалобу в исполком: «Помогите… Воздействуйте… Не задержите с решением, так как время безвозвратно уходит».

Жалоба возымела надлежащее действие. Неделю спустя Ковалев получил из облисполкома пакет с копией распоряжения на имя Коршунова:

«Ваше поведение противозаконно. Вы не имеете права производить запрет по сбору семян и грубить. Возвратите отобранные корзины и мешкотару. Немедленно разрешите сбор семян».

— Ну, Настасья Петровна, — весело сказал Ковалев, — собирай подружек и айда в полосу за семенами.

— Боязно что-то, Николай Романыч!

— Да чего ж вам-то бояться? Коршунову трепетать надо!

Утром женщины с задорными припевками направились в полосу отчуждения. А уже к обеду на окраине Серой Глины мелькнула цветастая кофточка Нюрки, самой молодой и шустрой из звена Настасьи Петровны. Через полчаса унылой процессией прибрели остальные.

— Злой, как тигра! — докладывала Настасья Петровна директору. — До самого большака гнался с метлой. У тетки Агафьи был полдник в узелке, так он и узелок отнял. Говорит, никаких вещественных предметов из полосы отчуждения выносить не позволю.

Перелетные птицы вернулись в свои гнездовья, вывели птенцов, вскормили, обучили их пернатому искусству и снова потянулись по направлению к Африке.

На подступах к чаровской полосе отчуждения журавли заранее набрали заоблачную высоту. Но и оттуда явственно были слышны необычные рыкающие звуки:

— Р-р-разойдись!..

Ковалев возмущался:

— Ну, что с ним делать?! Генеральному прокурору пожаловаться?!

— Генеральному? — переспросила Настасья Петровна, и лицо ее вдруг озарилось. — Но зачем генеральному? Тут и наш, местный справится: дело-то в мелком хулиганстве…

Сказала и запнулась с лукавинкой в глазах.

Поутру звено снова вышло в полосу отчуждения. Ждали его возвращения к обеду. Не дождались. Когда смерклось, забеспокоились: не случилось ли чего неладного? Хотели уже высылать парней на поиски… Но вот показались женщины. И не с пустыми ведрами, корзинами, а с полными доверху.

— Три нормы одолели! — похваляются. — Спокойно поработали… Про Коршунова спрашиваете? Что-то не видать его. Должно быть, в командировку отбыл.

Погода в ту пору стояла как по заказу. На следующий день сборщицы снова вернулись с полными ведрами и мешками. Полмесяца ходили они в полосу отчуждения. И за это время не произошло ни одного конфликта. Семян заготовили вдосталь.

Директор питомника вынес Настасье Петровне и ее товаркам благодарность. При всем честном народе горячо пожал им руки. И тут-то тайное стало явным. Нюрка проболталась, самая молодая и шустрая в звене.

— За благодарность, Николай Романыч, большое спасибо! — поклонилась она Ковалеву. — Только мы обязаны на миру попросить у вас прощения…

…Злую шутку сыграли сборщицы над Коршуновым. Впрочем, злой она обернулась по вине самого Коршунова. Сначала замысел сборщиц был почти безобидный. Звеньевая предложила:

— Вызовем, девоньки, Пришибеева на нарушение законности: не будем разбегаться, как куры, когда он станет размахивать метлой. Заденет кого — заявление прокурору! Прокурор укоротит ему руки.

Женщины замялись.

— Негоже нам сутяжничать с олухом!

Тогда-то Нюрке и пришла в голову мысль: купить в складчину пол-литра «Московской».

— Погонится Коршун за нами, — объяснила она свой план, — а мы дёру! Бросим кошелки и узелок с пол-литрой да с закуской. Вроде бы себе припасли. А закуски в узелок положим одну луковицу. «Оприходует» он пол-литра в свой желудок, закусит луковичкой — и с копыт. Покамест проспится, мы чувал семян наберем.

Озорной Нюркин план был принят. Сборщицы артистически разыграли сцену паники в полосе отчуждения. Но конец «спектакля» получился неожиданный для них самих. Как и предполагалось, Коршунов единым духом вылакал пол-литра «Московской». Немного покуролесив, он прилег на поляне и захрапел. Вдруг раздался оглушительный трехпалый свист. Женщины грешным делом подумали, что это Коршунов носильщиков кличет… Но свистела Нюрка. Вот ведь егоза — прозорливей всех оказалась!

Из-за насыпи появились две грузные фигуры в белых фартуках и с бляхами на груди. Видать, Коршунов там их оставил в засаде. Носильщики, осторожно раздвигая ветви, выбрались на полянку. То, что они увидели, их ошеломило.

— Когда ж он успел назюзюкаться?

После короткого совещания они ловко подхватили пьяного под мышки и поволокли к станционному поселку. Видимо, потревоженный передвижением, тот начал приходить в себя. У насыпи он выскользнул из объятий носильщиков, пошатнулся и заорал:

— Р-р-разойдись!

И рухнул наземь. Носильщики снова придали ему вертикальное положение и потащили дальше. На насыпи Коршунов еще раз высвободился из «плена». И, повторив свою «руладу» с заковыристой припевкой, съездил по лицу одному. Другой начал его уговаривать. Коршунов залепил по уху и этому. Носильщики скрутили ему руки. Однако он умудрился каким-то способом пнуть и того и другого ногами…

…Местный прокурор дал Коршунову за мелкое хулиганство пятнадцать суток. Пока «страж» полосы отчуждения подметал своею метлою станичные улицы, сборщицы выполнили план заготовок семян лесных культур.

Директор пожурил проказницу Нюрку и сказал, заливаясь смехом:

— Не мытьем, так катаньем!

Воскресный день.

На базарной площади словно в пчелином улье. Всяк суетится, толкается, снует туда-сюда. Многоголосый гомон толпы то нарастает, то стихает, как бы делая передышку, чтобы вспыхнуть с новой силой.

Мал городок Уренск, да удал. Чего только нет на его базарах! В мясных и молочных рядах столы ломятся под тяжестью снеди. Янтарем отливают утиные и куриные тушки, пирамидами лежат свиные окорока, копченые ножки для студня, длинными цепочками выстроились горшки со сметаной. А загляните в ларьки с красным товаром. Боже ты мой, глаза разбегаются! Разноцветные ситцы, маркизеты, синтетические ткани, модельная обувь, велюровые шляпы, тюбетейки. Цены самые доступные.

Туго на уренском базаре с одним товаром. И подвоз будто немалый, а спроса никак не удовлетворить. В минувшее воскресенье цены на тот товар подпрыгнули чуть ли не вдвое.

Вот и сегодня… Едва из переулка показалась знакомая пара гнедых, запряженных в громоздкую арбу, как над площадью прогремел чей-то зычный бас:

— Мишка! Лыки везут!!!

Расталкивая локтями народ, двое дюжих мужчин в синих косоворотках и хромовых сапогах ринулись навстречу арбе. Один из них, что пошустрее, схватил под уздцы лошадей, другой отчаянно замахал руками.

— Сваливай! Берем оптом!!

Лыко свалили на обочине дороги. Возница положил деньги в кошелек и повернул к лесу за новой порцией. А сюда подошли какие-то молодые люди, взгромоздили вязанки лыка на плечи и гуськом направились в село Никольское. Молочницы глядели им вслед и недоуменно качали головами.

— И к чему людям такая пропасть лыка?! Обувка у них справная, городская.

— Для пиесы, видимо, — вставил бородач, восседавший на возу с капустой. — Лапти плести, чтоб на сцену выходить. В нашем колхозе тоже было такое. Играли спектакль, ну, известное дело, понадобились лапти. Так что бы вы думали?! Во всей деревне пары лаптей не оказалось. Посылали Авдея лыко драть…

Но на этот раз лыко покупалось не для спектакля. В лаптях никольские колхозники не нуждались.

Оно понадобилось Ивану Ручейкову — известному на селе спекулянту по прозвищу «Филин».

Сидя со своим закадычным другом Телегиным в станционном буфете, Ручейков философствовал:

— Лыко само по себе не стоит ломаного гроша. Но ежели из него скрутить веревочку — это будет уже товар, да притом дефицитный. Хочешь, на ту веревочку бублики нанизывай, хочешь — воблу подвешивай.

Друзья чокнулись.

— А в магазине без нашей веревочки, что в дороге без супони. Ни одной покупки не затянуть. Лычко — золото!

Ручейков еще опрокинул чарку.

— А в Киеве у меня дядька, — сказал он, закусывая малосольным огурцом. — Не в смысле родства… Добрый он человек! По четвертаку за лычко платит. Два с полтиной по-старому.

Племянник киевского дядьки еще долго усердствовал за столом. И когда он уже лыка не вязал, тогда под большим секретом сообщил своему другу:

— Люди называют меня Филином. А я сам не лыком шит! Большими деньгами ворочаю…

Ручейков говорил сущую правду. Денежки у него водились. И дядька у него действительно в Киеве здравствует. Уренский племянник и киевский дядька живут душа в душу, хотя знакомы только заочно. Лыко связало их сердца крепче родственных уз.

До недавнего времени никольский колхоз «Утро» возделывал хлеба, растил овощи, разводил скот, строился. Его общественное хозяйство год от году крепло, набирало силы…

Однажды вечером к председателю колхоза Кондрату Семенову пожаловал Ручейков. Переступив порог, он начал издалека:

— Кондрат Ипатыч, есть возможность за один год дополнительно нажить миллион рублей!

— Каким же это образом? — удивился председатель.

— А вот послушай! Киевской конторе «Главлегснаб» требуются лыко-мочальные веревочки…

— Да мало ли кому что требуется! При чем тут наш колхоз?!

— Погоди, не перебивай! В наших-то уренских промартелях кто сидит? Ротозеи! Мастерят какие-то бирюльки — ни уму, ни сердцу. Я и предлагаю принять киевский подряд. Оформить его через правление. Колхозников пошлешь в лес лыко драть. Крутить веревочку — дело нехитрое. Всяк сможет!

— Ну, а кто ее будет в Киев возить?

— Уж это я обеспечу!

— Коли так, действуй!

Ручейков полез в карман, достал какую-то бумажку и, бережно разгладив ее, подал председателю:

— У меня уж тут все готово, Кондрат Ипатыч. Подмахни договорец — и вся недолга! Мы с тобой — с одной стороны, а контора «Главлегснаб» — с другой.

На следующий день лес зазвенел, застонал, затрещал… С утра до вечера колхозники драли лыко и крутили веревочки.

В субботу под вечер к артельному амбару потянулись вереницы людей с вязанками. Сияющий Ручейков принимал товар и начислял им по гривеннику за «конец», то бишь за каждую десятиметровую веревочку.

Люди подобрались хваткие. Они рационализировали добычу лыка: стоит ли ходить в лес, ежели до уренского базара рукой подать?! И время экономишь и доход умножаешь.

Когда амбар заполнился веревками по матицу, Ручейков снарядил обоз на станцию. У ворот товарного двора его встречал закадычный друг Телегин. Он хотя занимал и небольшой пост — ходил в весовщиках, — но имел на станции большой вес. Друзья обходными путями добывали визу, нанимали грузчиков — и товар шел по назначению.

Расходы, связанные с погрузкой, никакими документами не оформлялись. Ручейков на досуге собственноручно сочинял акты о затратах, сдавал их в бухгалтерию, и правление колхоза списывало любую сумму, которую подрядчик брал с потолка. «Концы» отправлялись в Киев, и концы — в воду!

Лыковые прибыли Семенов и Ручейков подсчитывали до копеечки. Но никто не подсчитал, какую сумму составили убытки от того, что многие колхозники перешли из полеводческих бригад на витье веревочек!

Чудно, право! Какой-то проходимец поманил пальцем председателя, и тот с полной готовностью встал на путь лыковой коммерции.

Не всякое лыко в строку!

Справившись с делами на маслозаводе, Яков Федорович собирался восвояси, когда к нему подошел рослый человек в дубленом тулупе.

— Если не ошибаюсь, — обратился он, — вы из «Коммунара»?

— Из «Коммунара».

— Сдается мне, вы Колесов…

— Колесов!.. А вас, извините, я что-то не припоминаю.

— Как же! В райисполкоме встречались. То ли в сорок пятом, то ли в сорок шестом… Аким Петрович демонстрировал тогда районному активу ваше ремесло… Ну и шлейка ж была! Бляхи, махровые кисти! А седелки, а хомуты, а уздечки!.. Помните, Аким Петрович сказал: «Вот это — доподлинное искусство! Другого такого шорника не только в нашем районе, а, пожалуй, в области не сыщешь!»

— Был шорник, да весь вышел… Укатали сивку круты горки.

— Как так?

— А вот так: мастерил сбрую, а теперь бидонами побрякиваю.

— Неужто разжаловали?

— Долго рассказывать… Вы случайно не к нам направляетесь?

— К вам. У меня путевка от райкома — лекцию прочитать…

Едва Яков Федорович шевельнул вожжами, как резвый саврасый конь вынес розвальни на полевую дорогу.

Запахнув полы тулупа, лектор вернулся к прерванному разговору.

— Кто ж теперь у вас шорными делами занимается?

— Фактически никто.

— Сырье, что ли, перевелось?

— Какое там перевелось! Этого добра у нас сколько угодно. Причина другая: шорничество в поминанье записали. Сидел, шил хомуты, седёлки, а в правлении — ноль внимания. Водовозу, и тому больше начисляли в трудовую книжку. Говорят: «Отжила свой век твоя профессия, Федорыч!» Оттого и молодежь силком не затянешь учиться шорницкому делу…

У Коровьего лога повстречался обоз — подвод десять.

— Далече, Кузьмич, путь держите? — окликнул Яков Федорович старика, сидевшего в первых санях…

— Обменное зерно везем. Разнарядку получили на элиту, — отозвался тот. — Ты, Федорыч, поспешай! Яшка сбрую ждет: в Сергеево займище собрался…

— Выходит, — сказал лектор, — у вас один хомут на две лошади?

— Пожалуй, так оно и получается. Смекайте: лошадей — сто пятьдесят одна, хомутов — шестьдесят, а уздечек и того меньше… Старший конюх вывесил в сбруйной расписание, в какой день недели кого запрягать… Вот, положим, Саврасый… Его я закладываю по вторникам и пятницам. На Кауром езжу в понедельники и четверги. Среда — Машкин день…

— Ужель обедняли, упряжки не на что купить?

— Мы-то обедняли? О-го! Каждый год в банк откладываем сотни тысяч. Машинами, племенным скотом обзавелись. Общественные постройки ставим, сад заложили… А вот сбрую, поди, купи ее! Райпромкомбинат не то что хомута — супони не делает! А мог бы! Разве мастера перевелись?! Или сырья нехватка?! Безрукость, да и только… Подавали заявку на пятьдесят комплектов сбруи в райпотребсоюз. С горем пополам выхлопотали три пары гужей да пятеро вожжей… Снарядили завхоза в область. Зашел он к Бузину — слыхали, наверно, — начальник облместпрома. Спрашивает: «Иван Федотыч! По какой-такой причине в Сибири перестали хомуты шить?» Тот ему отвечает: «Шить шьем. Но сами, мол, должны понимать: конепоголовье растет, отсюда и трудности. А самое главное не в этом! Ситуация теперь иная… Комбайны, бульдозеры, скреперы, самосвалы, экскаваторы!.. И к сбруе со стороны облисполкома внимание ослаблено».

— Значит, в посевную половина лошадей будет отстаиваться на конюшне? И все из-за хомутов?!

— Хомуты — одна сторона. Запрягать-то не во что… Телег в колхозе — сорок, а уж по крайней нужде надобна сотня… Семитонный грузовик легче купить, чем обыкновенную повозку. А без нее в хозяйстве никак не обойтись: на чем подвезешь к трактору бочонок воды по взмету? Да разве мало таких дел?! Летошний год рассыпалась бричка — за новой пришлось в Омск ехать. Полторы тысячи верст в один конец!.. А ближе не найдешь!..

— Как не найдешь? До области-то ближе?

— Понятно, что ближе. Не раз бывали. Доходили до самого Виталия Спиридоныча… Знаете его? Заместитель председателя облисполкома по части местной промышленности. У него и обозные и шорницкие мастерские как на ладони.

— И как же реагировал Виталий Спиридоныч?

— Да как? Сначала развел руками, потом взял сводку, поглядел и сказал: «В истекшем году местная промышленность действительно работала худо — выполнила план по телегам на тридцать процентов. Ныне за январь и февраль дано восемь процентов к плану. Если эти темпы мы закрепим, то к концу года будем иметь сорок восемь процентов! Следовательно, производство транспортных средств в сравнении с прошлым годом возрастет в полтора раза!»

Шорник усмехнулся, сдвинул треух на затылок и заключил:

— С такими процентами нашим коням еще пять лет ходить без упряжки…

За березовой рощей начиналось село. По улице во весь опор скакало пар шесть верховых. Когда всадники поравнялись с розвальнями, лектор от изумления раскрыл рот. На лихих конях восседали парнишки лет по десяти — двенадцати… И, что самое удивительное, ни на одном коне не было уздечки. Передний наездник, как видно, самый отчаянный, обратал коня мочальным недоуздком. Остальные, доверившись воле лошадей, оберучь держались за гриву…

— Что за кавалерия? — оторопело проговорил лектор.

— Это наши хлопчики лошадей проминают… Не то застоятся. Проминку опять же старший конюх придумал. Возвращаются ребята из школы и прямым ходом на конный двор! Покатаются часок, а потом — обедать и за уроки.

— А почему бы вам, Яков Федорович, по вопросу сбруи не обратиться в совнархоз?

— Это вы о каком совнархозе?.. О нашем?.. Как же, обращались!.. Только нас и слушать не хотят. Писали в соседний совнархоз. Оттуда ответили. Доподлинно помню каждое слово: «Ридикюли, перчатки, чемоданы перевели на конвейер. По этим статьям идем хорошо. Что касается заминки с шорными изделиями, то вина не наша. Вопрос упирается в удила, колечки и пряжки». А ведь металла для этой фурнитуры требуется пустяк. И наряды, говорят, имеются. Но поставщики подводят… Придется в ВСНХ обратиться. Так, мол, и так, дорогие товарищи!

— Все это так, Яков Федорович, — сказал лектор, вылезая из саней. — Ну, а сам колхоз-то может что-нибудь делать?

— Вот те раз! Я же давно толкую о том. Дай мне двух-трех сподручных парней да поставь учет труда, как следует быть, и сбруйная заполнится хомутами, седелками…

…На утро следующего дня Яков Федорович заложил в сани согласно расписанию кобылицу Машку и предупредил лектора:

— Усаживайтесь покрепче, а то рванет — не удержишься! Стосковалась по упряжке, сердешная!

Собиралась гроза…

Душно и мрачно было ночью в глухом лесу. Густо пахло грибами и прелыми листьями. Где-то в чащобе надрывно ухал филин.

Но вот забрезжил рассвет. Тучи рассеялись, с гор повеяло прохладой, и лес встрепенулся, заговорил с ветром шумно и многоголосо. Лесные великаны покачивали вершинами и на разные лады толковали о событиях минувшей ночи.

— Слышала новость, соседка? — обратилась стройная красавица ель к кудлатой вековой сосне. — Говорят, в лесу дровосеки объявились. Скоро щепки, щепки полетят.

— Поживем — увидим, — уклончиво ответила старуха и заскрипела на ветру.

Жидкие осины, стоявшие купой у овражка, подслушали, о чем рассказывала елка, и зашептались, понесли весть по всему лесу: «Щепки, щепки, щепки полетят».

— Кш, ветреные! — крякнул дуб и сурово погрозил им корявой веткой. — Чего зря листьями треплете?! Хотите правду ведать, так слушайте!

Деревья приутихли, угомонились. Кому больше знать, как не ему, патриарху леса! Лет триста, поди, прожил он на белом свете, а может, и все пятьсот — кто считал?! А тут еще контора леспромхоза приютилась под его сенью. Старик все видит, чем занимаются люди в том заведении.

— Так вот, — начал дуб неторопливо. — Видал кто-либо из вас ночью огоньки в конторе? А?.. Видали, говорите? Это Кудряшов светил, до зари сочинял сводку. Уж он вертел ее и так и этак. Проставит цифру, полюбуется, а потом берет резинку, стирает и ставит новую, побольше.

— Какой такой Кудряшов? — зашумели сосны.

— Как, то есть, какой?! — удивился дуб-рассказчик. — Кудряшов Дмитрий Степанович, директор Машинского леспромхоза… Не перебивайте, слушайте дальше. Смастерил Кудряшов липу, обвязал бечевкой и отправил с нарочным в область.

— Бедная тетя липа! — пролепетала молоденькая белокурая березка. — Жалко ее…

Дуб недовольно шевельнул листвой:

— Глупышка, встреваешь в разговор старших, а того не разумеешь, что не о липе-древе идет речь. Грамота такая есть… Которая… Ну, как бы вам сказать? Вот ты стоишь тут и лепечешь, и я стою, и сосны вон скрипят, и осинки с елками живут-поживают в свое удовольствие, а в грамоте мы уже дровами значимся. Короче говоря, написано пером, но не нарублено топором.

— Плохой дядя Кудряшов, обманывает, — заключила березка.

— Тс-с! — предупредил дуб. — Нельзя так говорить о взрослых. Услышит Дмитрий Степанович, обидится.

Высокий и подтянутый клен скептически заметил:

— Слова, только слова. Ты факты нам вынь да положь!

— Извольте! — с готовностью отозвался дуб. — К этому и разговор клоню. Отправил однажды Кудряшов Машинскому лесохимическому заводу послание. Так, мол, и так, уважаемые, сплавил я вам по речке Синяге сто сорок тысяч кубометров дров. Встречайте и вылавливайте на здоровье, а денежки переведите нам на текущий счет. Те расплатились, как положено, пришли на берег, выловили поленья, обмерили — еле-еле сто тысяч кубов набралось. «Братцы-лесорубы, где же остальные сорок тысяч кубов? Не обмишурились вы случайно в подсчетах?» Эх, как взъерепенился тогда Дмитрий Степанович! Рвал и метал!

— И попался голубчик? — предположительно вставила рябина.

— Нет, выкрутился! — глухо проронил дуб. — Инструкция Лесосбыта выручила. Мудреная такая бумажка… Не понимаете? Поясню на примере…

Допустим, я, дуб, поставщик, а она, рябина, потребитель. Живет рябина, не знает печали. И вдруг ей понадобились дрова. «Хорошо, — говорю я, — топливо у тебя будет». Сплавляю ей пять кубометров, а в грамоте проставляю восемь. И тут же оговариваю: «Ты, рябина, должна выловить восемь кубов точно в такой-то срок». Приходит она в запань, встречает мои поленья и начинает ловить. Ну, сами понимаете, сиди она на берегу хоть целый век, а больше пяти кубов не выудит.

— Грубая работа, дуб! — возмутились хвойные. — Зачем же так безбожно обманывать?!

— Тс-с! Не перебивайте! — продолжал тот спокойно. — На чем я остановился?.. Да… Рябина обнаруживает мою двойную бухгалтерию и жалуется на меня. А вы, наверно, слышали от людей такую поговорку: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Пока создаются комиссии, созывается арбитраж, пишутся акты, сроки проходят. Тогда я отправляюсь к рябине в запань, нахожу там какой-нибудь завалящий швырок, а в запани всегда можно найти несколько таких поленьев, и говорю ей: «Ты, что же, горькая-зеленая, жалуешься, а твои дрова киснут в реке?»

Комиссия смотрит на мое полено, измазанное в грязи, приобщает его к протоколу как вещественное доказательство и заключает: «Дуб прав. Мало ли таких швырков могло в воде рассосаться!» И рябина остается на бобах.

— Я бы в совнархоз пожаловалась, — прошелестела рябина возмущенно.

— Наивное создание! — заключил дуб. — Химики, ты думаешь, не жаловались?! Все инстанции обошли. А сорок тысяч кубов дровишек улыбнулись им. Кудряшов за инструкцией, как за каменной стеной…

…Тут налетел сильный порыв ветра. Деревья гневно зашумели. А дуб со злости так тряхнул своей могучей шевелюрой, что желуди градом посыпались на контору леспромхоза.

— В доисторические времена, — сказал диссертант, начиная свой доклад Ученому совету, — рогоза использовалась для плетения кошелок. Предки наши по темноте своей не подозревали, что в корневищах рогозы таится драгоценная изюминка…

— Не увлекайтесь, Алексей Корнеевич, — перебил его ученый секретарь. — В вашем распоряжении всего только двадцать минут. Историческую часть придется опустить и сделать крен в сторону современности.

— Хотелось бы все-таки преподать в историческом аспекте, — возразил докладчик. — Но раз вы так настаиваете, ограничусь одними тезисами.

С этими словами он водрузил на кафедру коричневый чемодан, приподнял крышку и вытащил изнутри сложенный вшестеро шероховатый стебель с коричневым початком и серыми растопыренными корнями.

— Вот!. — воскликнул торжественно диссертант. — Вот она, именинница! На первый взгляд в ней нет ничего привлекательного. Грубая. Жесткая. Но какая жемчужина заключена в ее корневищах!..

— Нельзя ли поконкретней? — бросил кто-то из дальних рядов.

— Пожалуйста! Из корневищ вы можете готовить себе прекрасные блюда, отгонять спирт, выпекать лепешки, получать дрожжи. Из листьев, как я уже отмечал, — плести кошелки, дамские сумки, ридикюли, футляры, вязать маты, пологи, покрывала. Початками набивать подушки, перины, диваны. Пощупайте, это же лебяжий пух! О кормовых достоинствах рогозы и говорить не приходится: скот поедает ее с охотой. Корневища можно и силосовать, и запаривать, и задавать в сыром виде.

Члены Ученого совета, натурально, верили докладчику, распинавшемуся о достоинствах рогозы. Немного смущал их один вопрос: как убирать рогозу? Произрастает она обычно в стоячих прудах, где на каждый вершок воды три вершка грязи. На сухом берегу, а тем более на пашне рогоза не родится.

— Как вы мыслите убирать рогозу? — корректно поинтересовался один из членов Ученого совета.

— Очень просто, — ничтоже сумняшеся, отвечал диссертант. — Нужно сесть в лодку-плоскодонку, запастись «кошкой» на длинной ручке и выдирать рогозу с корнем. Ежели корневища будут обрываться, тогда надо взять сапку, опять же на длинном черенке, и выгребать их вместе с грязью.

— А нельзя ли механизировать уборку?

— Отчего же нельзя! Для кубанских плавней я предлагаю такой вариант: отграничить их земляными валами от моря, затем откачать воду из котловин, подсушить землю и пустить тракторные плуги. Выпаханные корневища аккуратно упаковать в корзины и отвезти на ближайшую базу.

Внимая диссертанту, можно было подумать, что он воистину нашел клад в болотных зарослях. Тем более что со стороны Ученого совета не последовало ни реплик, ни замечаний. Может, и в самом деле жемчужина, обнаруженная диссертантом в рогозе, окупит и лодку-плоскодонку, и «кошку» на длинной ручке, и резиновую прозодежду водолаза, и даже земляные валы, каковые он собирается воздвигнуть на кубанских лиманах?

Исчерпывающий ответ на эти животрепещущие вопросы дает сам искатель жемчуга. В его научном трактате двести восемьдесят страниц, девяносто три таблицы и сто две ссылки на русских и иноземных авторов. Страницы диссертации характеризуют Алексея Корнеевича не только как первооткрывателя рогозовой жемчужины, но и как перворазрядного шеф-повара.

«Вот рецепт супа-рассольника, — пишет он. — Немножко корневищ рогозы очистить, растереть и высыпать в кастрюлю. Затем добавить туда мяса, моркови, петрушки, сельдерея, луку, лаврового листа, корицы, соли и залить водой. Когда суп закипит, надо прибавить в кастрюлю крупы, масла и сметаны, а сверху присыпать рубленым укропом. Насчет приправы можно не стесняться — чем больше, тем лучше».

Словом, как в сказке про удалого солдата, который потчевал бабу щами из топора.

Подобные рецепты преподносятся кулинарам на все случаи жизни: как выпекать пирожки, приготовлять кисели, маринады, компоты. Подытоживая главу о значении рогозы на кухне, будущий кандидат наук с пафосом восклицает: «Десертные блюда из рогозы настолько вкусны, что пальчики оближешь». Хотя тут же оговаривается: «Иные воротят нос от рогозового меню. Ну что ж, на вкус и цвет товарища нет!»

Раздел о дрожжах составлен в приподнятом, риторическом стиле. Он насыщен эпитетами, сравнениями и метафорами: «Дрожжи разрыхляют и поднимают тесто», «Дрожжи синтезируют из минерального азота белок, близкий по своему составу к белку мяса»; «Дрожжи являются носителем комплекса витаминов»; «Дрожжи служат аккумулятором белков»…

На самой высокой ноте голос Алексея Корнеевича вдруг срывается, и он тянет уже что-то совсем не из той оперы: «Учитывая, однако, всю специфику, надо признать, что полезнее давать людям в пищу мясо и молоко, а дрожжами из рогозы пусть довольствуются жвачные».

У диссертанта губа не дура. Он против того, чтобы рогоза наличествовала на его столе. Пусть, мол, лопают ее жвачные. Но скотина тоже хорошо разбирается и безошибочно распознает, где сметана, а где рогоза. Автор диссертации вынужден признать эту горькую истину:

«Мы пробовали кормить лошадей корневищами рогозы. Кони обнюхивали их, но в рот не брали. Тогда мы пошли на хитрость: посыпали корневища отрубями. Кони слизали отруби, а корневища оставили нетронутыми. Мы придумали новую ловушку: размололи корневища в муку и посыпали ею рубленую рогозу. Но лошади разгадали и этот маневр: они даже не понюхали корм, хотя были голодны».

Отсутствие у лошадей аппетита на рогозу Алексей Корнеевич объясняет с сугубо научных позиций, исходя из исторических предпосылок: «Причины этих неудач кроются в том, что лошади избалованы хорошим кормлением».

Махнув рукой на коней-лакомок, диссертант перешел к дойному стаду. Авось, рогатые будут менее привередливы и признают труды ученого. Но и рогатые вскорости поняли, что хрен редьки не слаще. Они отвернулись от рогозы. «Коровы даже не замечали ее, хотя ощущали большой голод и собирали объедки соломы под ногами». Будучи поголовьем молочным, они оказались, по мнению автора, изнеженными и избалованными существами.

Разочарованный вкусами взрослой скотины, Алексей Корнеевич стал искать поддержки у неразумных поросят-отъемышей. И, представьте себе, нашел-таки. Он обнаружил, что поросята как увидят рогозу, так у них слюнки текут.

«Длинные корневища они глотали целиком, ибо разжевать лубяные волокна им было не по силам. Нередко наблюдалось такое явление: целое корневище поросенок проглотить не мог — часть корневища была проглочена, а часть торчала изо рта. И эту высовывающуюся часть поросенок не мог отгрызть, тогда на помощь приходила нога: ею приступался торчащий изо рта конец корневища, и происходило одно из двух — либо вытягивалось все корневище наружу, либо отрывался конец».

Надо полагать, что поросята наливались жиром не по дням, а по часам. Недаром же в процессе питания участвовали не только органы пищеварения, но и ноги. «Между тем анализ показал, — признается диссертант чуть дрогнувшим голосом, — что желудок поросят не справился с корневищевыми волокнами. Но, — тут же оптимистически восклицает он, — это лишний раз доказывает, что поросята целиком глотают корневища! Уж такова у них жадность к этому корму!»

Автор диссертации настолько увлечен рекламой питательных и вкусовых качеств рогозы, что забывает о самых элементарных правилах логики. Любой раздел он начинает о здравии, а кончает за упокой. Вначале восхваляет, рекламирует, дает рецепты, а потом бац — и вся надстройка по боку! Уж как живо и красочно расписывает он качества крахмала в корневищах! А в конце главы вдруг умозаключает: «Крахмал рогозы в ряду других промышленных крахмалов занимает самое последнее место».

В разделе об эксплуатации рогозовых зарослей Алексей Корнеевич пишет: «Нельзя забывать, что, убрав один урожай, следующий в таком же размере можно снять только через три-четыре года, ибо растение это многолетнее. Необходимо поэтому всячески оберегать и лелеять рогозу». А двумя абзацами ниже изрекает: «Рогоза не является даром природы, а сорняком, с которым надо беспощадно бороться до полного ее уничтожения».

Вся диссертация столь же неудобоварима, как и сама рогоза!

Но это не помешало диссертанту сделать из рогозы конфетку. Помогли оппоненты, дай бог им хорошего здоровья! Они со слезой умиления на глазах возвеличивали новоявленного кулинара.

— Алексей Корнеевич Меринов, — говорил оппонент профессор Молодцов, — проделал грандиозную аналитическую работу. Я поражен ее размахом и новизной методики. В стенах нашего заведения никто еще не защищал подобной проблемы. Голосую за то, чтобы присвоить Алексею Корнеевичу звание кандидата наук.

Другой оппонент, профессор Красавин, высказался не менее восторженно, чем Молодцов. И Ученый совет Заречного зоотехнического института присвоил Меринову ученую степень кандидата.

…Рогозовая эпопея Меринова очень смахивает на кулинарию бывалого солдата старой армии. Разница лишь в одном: солдат объегорил на топоре темную, неграмотную старуху, а соискатель кандидатской степени обвел вокруг пальца Ученый совет института.

В юности Борька промышлял голубями. Заберется, бывало, на чердак соседского дома, схватит самого отменного турмана и прямым ходом на птичий базар.

— Кому голубя-сокола? По дешевке отдам! По де-е-ше-евке…

Ловко провертывал озорник голубиные операции. Но недаром говорится: повадился кувшин по воду ходить, тут ему и голову сломить.

Подкараулил его однажды сосед под застрехой, вытянул арапником вдоль спины, тот рванулся, как молодой конь, и полетел с чердака вверх тормашками. Приятели, стоявшие в дозоре, даже зажмурились, чтоб не видеть страшной картины Борькиного приземления.

— Прощай, дружок, не поминай лихом!

А у Борьки и мысли не было расшибаться в лепешку. Он, словно блудливый кот, вскочил на ноги, показал обидчику язык, да еще и погрозил кулаком:

— Все равно переловлю до единого!

И переловил-таки, шельмец! Ликвидировал голубятню соседа. За эти ухарские набеги ребята прозвали Борьку верхолазом.

С годами Борька раздался в плечах, обзавелся шевелюрой по образу и подобию Тарзана, стал именоваться Борисом Ивановичем, а кличка «верхолаз» так и осталась за ним. Прикипела, точно молоко к горшку.

— По Сеньке и шапка! — смеялись односельчане.

А Борис Иванович хмурил лоб и философски поправлял:

— По ремеслу и прозвище. Мне на роду написано заниматься верхотурой. Люблю высокую материю! Она ум развивает, простор глазу дает… Адью, граждане! До скорого свидания.

Откозырял и ринулся за околицу, на штурм очередной высоты.

Компас привел его в кабинет главного инженера чугунолитейного завода. Глаз у Бориса Ивановича наметанный. Еще на подходе к заводу он почуял, что тут поживиться можно. Краска на трубах облезла, карнизы выщербились. Знать, за ценой инженер не постоит. Поэтому Борис Иванович с ходу взял быка за рога:

— Верхолазы нужны?

— Высотники, хотите сказать? — уточнил инженер. — Высотники требуются! — Он провел ребром ладони по горлу. — Позарез! А вы, дорогой мой, лазили где-нибудь?

— Ха-ха-ха! — артистически загоготал приезжий. — Ну неужели я подряжаюсь с бухты-барахты?! Да если сложить все высоты, взятые мной, я был бы уже на Венере. Крест на колокольне Кирилла и Мефодия кто бы, вы думали, золотил? Ваш покорный слуга. Флюгер на башне метеостанции кто подвешивал? Опять же я. А возьмите Вандомскую колонну, Собор Парижской богоматери…

Инженеру взять бы новоявленного Хлестакова за ушко да и выставить на солнышко. А он не взял. И не выставил. Он только подумал про себя: «Нагловат, но, видать, бедовый!» А вслух осведомился:

— Вы того… от организации какой-нибудь или…

— Или соловей залетный, — подхватил догадливый гость. — Ну зачем такой грубый намек? Право, я могу обидеться, и тогда вам долго придется маяться с прогоревшими трубами. А у меня ведь и доверенность при себе. Пожалуйста!

Инженер развернул поданную грамоту. Доверенность как доверенность. В ней недвусмысленно было написано, что-де Андреевский межколхозстрой поручает своему бригадиру верхолазов Вдовенко Борису Ивановичу «снимать подряды на высотные работы, заключать трудовые соглашения и уславливаться о цене обоюдно». В углу штемпель, внизу подпись, печать. Все как полагается. Однако в душу инженера закралось сомнение.

— Верхолазы в колхозе? Да что им делать на селе?

— Ой, какая неосведомленность! — наступал гость. — Вы, как погляжу я, не представляете себе современной деревенской жизни. А знаете ли, ваша милость, какие свинарники мы отгрохиваем? Глянешь — картуз с головы летит. А шпили на силосных башнях! Поэт сказал бы: «Адмиралтейская игла!» А курятники с козырьками на фронтонах! Боже ты мой! За сто верст видать.

Гость молол сущий вздор, а инженер слушал и краснел от смущения. «Ишь, набивает себе цену! — думал он. — Пронюхал, жох, что верхолазы нужны, и берет за душу. Ничего не поделаешь, придется нанимать. Трубы красить надо? Надо! Карнизы чинить пора? Пора!»

— А где ваша бригада? — спросил инженер.

— За бригадой дело не станет, — отмахнулся высотник. — Ребята ждут сигнала. Свистну — встанут передо мной, как лист перед травой. Главное — договорец обмозговать.

…Сошлись в цене.

Вскоре явились Борькины ребята. Их было пятеро, и все на одну колодку. С курчавыми бородками, с длинными нечесаными гривами, в пестрых, размалеванных рубахах навыпуск, брюки-дудочки.

— Какой цвет вы хотите придать своим трубам? — обратились они к инженеру.

— Обыкновенный, кирпичный, — отвечал инженер.

— Старо, как мир! А почему бы не положить на них гамму цветов?! Скажем, черный с прожилками бордового. Это модно. Или зеленый, перечеркнутый суриком…

— Да вы что городите?! — стукнул инженер кулаком по столу и хотел уже вытолкать их взашей.

Но те вовремя спохватились.

— Уж и пошутить нельзя, товарищ начальник. Будьте покойны, сделаем, как конфетку!

Верхолазы — на ступеньку вверх, а денежки — на ступеньку вниз. С заводского счета они потекли в Андреевский межколхозстрой, а оттуда — в карманы бородатых мо́лодцев. Не ручейком, а полноводной рекой. Водопадом! Сто тысяч целковых за полугодие! Молодцам вершки, а межколхозстрою корешки. Сам бригадир отвалил себе по две тысячи рублей в месяц. Вот это куш!

В народе говорят: бойтесь шабашников! Шабашник — рвач и хапуга. А как же назвать такого прощелыгу, как Борька-верхолаз? Ведь у него полномочия, справки, доверительная бумага.

Люди, не будьте наивны! Да это же не бумага, а филькина грамота. Бутафория! И сам Борис Иванович не бригадир, а ловкий шабашник. Он не бродит по колхозам с сундучком за плечами, не разменивается на мелочи. Борька-верхолаз стреляет по крупным целям без промаха. У него своя мораль: «Ты мне, я тебе. Услуга за услугу».

— Хотите пятьдесят тысяч прибыли? — обращается он к руководителям Андреевского межколхозстроя. — Даром даю. Сделайте только из меня бригадира-верхолаза. Другого ничего не требую. Зарплату, суточные, ночлежные и проездные я сам устрою.

— Ну и устраивайте на здоровье!

— Какие вы непонятливые! Я верхолаз-любитель. Частник то есть. Разве завод пойдет на сделку с частником? Я должен представлять организацию. Улавливаете мою мысль? У вас и счет в Госбанке и прочие атрибуты…

Те слушают вначале с недоверием, а потом начинают умиляться: «Боже, тысячи к ногам падают! Да мы на эти деньги выправим все наши делишки».

И совершают сделку со своей совестью.

…Сколько веревочке ни виться, а концу быть. Прокурор схватил за руку и самого Борьку-верхолаза и того, кто росчерком пера, штемпелем и печатью сделал его мифическим бригадиром. Умели барыши делить, умейте и ответ держать!

Но точку на этом ставить нельзя. Шабашник живуч и изворотлив. Того и гляди, вынырнет где-нибудь в другом месте.

— Папа, что такое отписка? — обращается ко мне дочка, разгадывая кроссворд в журнале «Пионер».

Я достаю с полки Толковый словарь русского языка и читаю ей ответ самого профессора Д. Н. Ушакова:

— «Отписка — это формальный ответ, не затрагивающий сущности дела. Пустая о. Канцелярская о.».

Дочь поглядела на меня с этаким неудовлетворением и занялась своим делом, а я подумал: «Хорошо высказался профессор. „Пустая о. Канцелярская о!“. Метко, но куцевато. Обрубил, так сказать».

Пусть простят меня филологи, что я вторгаюсь в их огород, но хотелось бы пополнить это сухое и строгое определение составителей словаря.

Итак, что же такое отписка?

Это особый литературный жанр, который имеет свои формы, свой стиль и даже свои закономерности. Его не изучают ни в одной школе, не преподают ни в одном вузе, но он бытует у нас и приспосабливается к жизни. Он рождается сам по себе, как рождается плесень в сырых углах.

Эх, если бы объявили конкурс на лучшую «канцелярскую о.»! Какие таланты сверкнули бы перед нами! Какими переливами заиграло бы их виртуозное крючкотворчество! Иные ведь наловчились вязать такие словесные кружева, каких не вязывали даже самые ловкие столоначальники гоголевской эпохи.

Сибиряки рассказывали мне прелюбопытный случай. Ребята одной из сибирских школ послали письмо в маленький приморский городок на юге. Они просили «горсоветского дядю» ответить им на «спорный» вопрос: какого цвета вода в Черном море? «Нам это очень нужно, — поясняли ребята, — чтобы доказать, кто из нас прав: Гошка или я, Вовка».

Письмо юных сибиряков доставили в горсовет. Под окнами этого горсовета плескались воды Черного моря, благоухали пальмы и прочие чудеса ботаники. Но «дядя» прочитал письмо, лениво поглядел в распахнутое окно и рассудил: «А море-то омывает всю нашу область! Может, на том конце вода совсем иного цвета?» И переслал письмо… в облисполком.

А «дяде», сидящему на областной вышке, показалось, что связываться с ребятами ему вроде бы неудобно. «Пусть ответит им Авдей Авдеич, он старый морской волк, гидролог к тому же». Сказано — сделано. Гошкино и Вовкино письмо полетело на метеорологическую станцию, к «морскому волку». А того на месте не оказалось. Делопроизводитель метеостанции, не мудрствуя лукаво, направил послание сибирских школьников в Научно-исследовательский институт водного хозяйства. Там мудрили-мудрили и, в свою очередь, переслали в трест гидростроительства.

Затем письмо побывало в управлении пароходства, на борту корабля дальнего плавания, в клубе речников заполярного города… Завершив полный оборот по орбите Иркутск — Черное море — Ладога — Дудинка — Иркутск, оно вернулось в школу. Вовка сиял, как начищенный самовар. «Сдавайся, Гошка! — шумел он, вскрывая перочинным ножом пухлый конвертище. — Ты проиграл пари!»

Но каково было изумление ребят, когда они увидели свой листок в косую линейку и… пришпиленные к нему тридцать три препроводиловки! Ответа же на «спорный» вопрос начинающих географов не было и в помине.

— Байки! — возразят иные. — Такого не бывает!

Нет, не байки! Вот послушайте!

Есть на Украине небольшой такой поселок Любар. А в этом поселке есть одна очень важная для села производственная ячейка — межколхозный совет. А у этого совета есть два механических агрегата, именуемых «СМ-296А». Хорошие, прямо-таки расчудесные агрегаты! Ну, посудите сами: поработают они часок — получай 2 400 кирпичей. А ежели работать по восемь часов в день да перейти на две смены… Короче говоря, агрегаты выдавали на-гора́ миллионы кирпичей в год. То-то радость была у колхозников! Бери, возводи хоромы, перестраивай деревню на новый лад!

И вдруг заело. Да так заело, хоть кричи караул. Намертво! Ничто не вечно под луной: поизносились шестеренки. Крохотные такие, малюсенькие.

— Чепуха! — заключил технолог Владимир Якимчук. — Я думал, что-либо серьезное. А это тьфу, пустяк!

— Но у нас нет этих пустяков в запасе, — тревожно заметил председатель совета Терентий Иванок. — Придется обращаться к руководителям ремонтно-технической мастерской.

Обратились и попросили. А те удивленно развели руками.

— Господи, да откуда же быть у нас таким деталям?! Кирпичом мы не занимаемся. Вот в Житомире этими шестеренками хоть пруд пруди!

Заявка порхнула в житомирский «Сельхозснаб». Выручайте, мол, дорогие снабженцы. Из-за мелочи горим. Шестеренки, будь они неладны, подвели!.. Любарцы бьют тревогу, а снабы и в ус не дуют. «И чего раскудахтались! Писали бы в Кемерово, заводу-изготовителю. У них, у сибиряков, этих самых побрякушек, небось, горы-вершины».

— Спасибо, земляки, за добрый совет! — поклонились умудренным снабам кирпичных дел мастера Иванок и Якимчук. — Для страждущего и семь верст не крюк. Будем бить челом кемеровцам.

Долго ли, коротко ли ковыляла бумага по «крюку» в четыре с половиной тысячи километров, но до Кемерова добралась. Читают изготовители и диву даются:

— Эка угораздило их в такую даль писать! За морем телушка-полушка, да рубль перевозу. Обратились бы вы, братцы, куда-нибудь поближе. Ну, допустим, в Горноуральск. Слыхивали, наверно, есть в этом славном граде Дом промышленности, а в том доме контора под вывеской «Уралстроймашсбыт». Вот эта контора и занарядит вам шестеренки.

Лиха беда — начало. Писать так писать!

— Садись, Владимир Петрович, — сказал Иванок своему технологу. — Да только ты не суши, не суши слово-то! Посочнее, пожалостливее выводи! Слезу неплохо бы пустить…

И вот уже заявка со слезой в Горноуральске, в Доме промышленности. Прочли ее уралстроймашсбытовцы и начали пожимать плечами: «Ишь ты, ласточка залетная, с Украины пожаловала! Никак, бедняжка, с пути сбилась?! Михал Михалыч, голубчик, направь-ка ты ее в Госплан. Пусть плановики обмозгуют, что к чему!»

Не думала, не гадала трехкопеечная шестеренка о таких высоких почестях. «Эвон какие инстанции занимаются моей персоной!» И возгордилась, нос задрала. А все это благодаря проказам «канцелярской о.».

В Госплане заявку вручили не рядовому, а ответственному лицу. «Экую канитель развели!» — возмутилось это лицо. Вызвало стенографистку и решительно продиктовало. Что продиктовало? Приказ? Нет, не приказ. Лицо продиктовало текст препроводиловки: «Начальнику Укрглавтяжмаша тов. Шеру. Прошу рассмотреть прилагаемое на двух листах и ответить Любарскому межколхозному совету». И порхнула заявка в Киев.

Там она буквально обрела крылья. Летала вольной птахой от одного особняка к другому, поднималась на лифтах, прыгала по этажам. Ею любовались высокие киевские дядьки, что сидят в Главсельснабе, в Министерстве сельского хозяйства, в совнархозе. Полюбовались, похвалили ее за резвый характер и… указали путь на Житомир. «Лети, голубка, ближе к своим пенатам. Авось, Чипоренко попотчует тебя шестеренками. У него наверняка припасены».

Прилетает она в Житомир — и прямо в кабинет к начальнику областного снабженческого треста Кузьме Никанорычу Чипоренко. Упала на стол, бьется бумажными крыльями, а сама еле дух переводит.

— Уф, устала я… Какой круг сделала! Какой круг!..

— Ну, уж на этот раз с пустым клювом я тебя не выпущу, — смилостивился начальник. — Бери вот этот узелок и дуй на Любар. До него рукой подать.

У любарских кирпичников от радости дыхание замерло, когда они увидели свою разведчицу с драгоценной ношей. «Наконец-то, голубушка, добыла! Умница!» Развернули узелок дрожащими руками и… ахнули:

— Да ты что принесла?

— Как что?! Стеклорезы! Дядя Кузьма, дай бог ему здоровья, удружил…

…Наступило гробовое молчание. Иванок и Якимчук смотрели друг на друга и ничего не понимали. Но каждый из них думал про себя: и зачем нам эти стеклорезы? Ведь мы же не стекольщики! Да и в сельмаге от стеклорезов полки ломятся.

— А шестеренки! Где шестеренки?! — простонал Якимчук.

— Где?! — откликнулся ему эхом удрученный Иванок.

…Нет, вы как хотите, а я за то, чтобы устроить конкурс на лучшую «Канцелярскую о.». Он помог бы нам выявить мудрецов, кои водят добрых людей за нос по кругу.

У Димки Рыжова на письменном столе под стеклом лежит расписание уроков. Расписание как расписание! Димка изучает родную литературу, анатомию, познает законы физики и химии, осваивает премудрости математических наук. Уроки самые обыкновенные. Как у всех ребят из восьмого «Б».

Только вот по пятницам, с пяти до семи, у Димки бывает какой-то необыкновенно таинственный урок. От этого урока веет романтикой, в ушах слышится рокот морского прибоя, в воображении встают далекие, неведомые страны. Ой, как обожает Димка этот увлекательный предмет! В расписании он вывел его каллиграфическим почерком и заключил в рамку, украшенную замысловатыми вензелями:

— Это еще что за невидаль?! — воскликнула Димкина мама, увидев расписание. — Ишь, Магеллан выискался! Васко да Гама!

Димка сгреб в охапку портфель и ринулся вниз по лестнице.

— Опаздываю, мама, на капитанский мостик! — отозвался он с площадки.

К вечеру вернулся с работы Димкин папа, Илья Васильевич. Супруга набросилась на него с гневными упреками:

— Вот плоды твоего демократического воспитания! Полюбуйся, чем наш сын занимается!.. Я давно говорила, Жюль Верн до добра не доведет…

— Да что стряслось-то? — опешил Илья Васильевич.

— А вот то! — распалилась жена. — Твой сын собрался бежать на море…

Илью Васильевича будто обухом огрели по голове. Он никак не мог сообразить, о чем ему говорят. Наконец до него дошли обрывки фраз, сказанных женой: «…сын бежит на море… бросает дом родной».

И Рыжов-старший решил поговорить с Рыжовым-младшим.

— Димитрий! — крикнул Илья Васильевич. — Поди сюда! Бери стул, садись. Смотри мне в глаза и рассказывай!

Димка неловко усаживается на стул и положительно не знает, о чем рассказывать. Девчонок за косы не дергал, с ребятами не цапался, замечаний по поведению не получал. Сидит и хлопает своими серыми глазищами. Веснушчатое Димкино лицо заливается краской.

— Ну, так рассказывай, в какие края ты нацелился? — строго допрашивает отец.

— Мы с Павкой собирались на каток, — мямлит Димка, — а у него конек сломался.

— Да я не о катке завожу разговор. Ты расскажи лучше о капитанском мостике. Каких это штурманов вы из себя корчите?

Младший Рыжов обрадовался такому неожиданному повороту и даже заулыбался.

— Во-он ты о чем, папочка! О, это очень интересно. Приходи к нам завтра в семнадцать ноль-ноль. Сам увидишь! И завуч Полина Сергеевна наказывала. Говорит: «Твой папа шефствует над школой десять лет, а ни разу не заглянул к нам».

Краска с Димкиного лица вмиг перекочевала на папино. Рыжов-старший смутился. Он отвел глаза в сторону и размышлял про себя: «Полина Сергеевна права. За десять лет не удосужился побывать в школе…»

Илья Васильевич возглавляет солидное предприятие. К нему не раз обращался директор школы как к своему шефу. А чем помог ему Илья Васильевич? Однажды задумал было выступить в школе с докладом, да и то не собрался. Вызвал из механического цеха двух девушек и дал наказ: «Сходите к подшефным, поиграйте с малышами в кошки-мышки! Картинок поярче захватите. Картонных зайчиков наклейте, зверюшек каких-нибудь позабавнее».

— Да, брат Димка, нехорошо получается у нас с тобой! — заключил свои размышления вслух Илья Васильевич. — Нехорошо!

…На следующий день в «семнадцать ноль-ноль» Рыжов-старший отправился в школу. Над городом спускались ранние зимние сумерки. Илья Васильевич незаметно зашел с черного хода. Переступив порог, он огляделся, прислушался к доносившимся откуда-то голосам. Затем прошел по коридору, свернул вправо и увидел…

Что увидел Илья Васильевич, он и сам понять не мог. На площадке стояло что-то громоздкое и несуразное. То ли это был макет допотопной конки, то ли остов отслужившего свою службу комбайна. Но самое удивительное было другое. Илья Васильевич смотрел и глазам не верил. Родной его сын Димка и еще тридцать два ученика из восьмого «Б» стояли возле этого бесформенного чудища и ждали преподавателя. Явился учитель машиноведения — молодой, красивый юноша.

— Представьте себе, ребята, — начал он оптимистически, — что этот агрегат действующий. Вы стоите на мостике у пульта управления, словно капитан у штурвала, а вокруг вас — целая гамма звуков. Все вертится, жужжит, грохочет, шелестят трансмиссии…

— А вы, Кирилл Петрович, стояли когда-нибудь на мостике живого агрегата?

— Случалось… Водил речной катерок на переправе у Троице-Лыково. Но вы не перебивайте, ребята! Побольше фантазии!

Рыжов-старший, крадучись, на цыпочках, чтобы не скрипнула половица, вышел из своего укрытия и направился к выходу. На душе у него было горько, лицо хмурое, как осеннее утро, шаг неуверенный. Возвращался домой и ворчал под нос: «Ах, и пострел же ты, Димка! Отца перехитрил!»

…Когда я дописывал этот фельетон, ко мне наведался знакомый агроном Борис Винокуров. Он работает директором опытной станции в предгорьях Кавказа. Я возьми да и прочитай ему написанное. Винокуров поглядел на меня с грустью и спрашивает:

— Ты о ком это?

— То есть как о ком? — попытался пояснить я Борису Борисовичу. — О нашей школе и о ее шефе. Вон она, школа-то! Из окна видать. А через дорогу, за забором, завод-шеф. О них и речь идет.

Винокуров нетерпеливо слушал и барабанил пальцами по столу. Я хорошо знал натуру моего знакомого. Шутку он не признавал, выражался плоско и назидательно. Любил, чтоб его слушали, сам же не терпел, когда говорили другие.

— Обманывай кого-нибудь из простачков, только не меня, — обиделся Борис Борисович. — Я, конечно, понимаю твой такт. Витюшку моего ты переделал в Димку, самого меня окрестил Рыжовым, хотя я уже пятьдесят лет зовусь Винокуровым. Ну, а остальное-то у тебя шито белыми нитками. Ведь обо мне сочинено! Только зря ты, фельетонист, про конку упоминаешь. Никакой конки у нас не было и нет. Мы отдали подшефной школе сиденье от «фордзона-путиловца», ну, еще дверцу от кабины грузовика, борону «зиг-заг». Зачем же спрашивается, придумывать то, чего не было? Ко-о-нка! Других, небось, в приписке изобличаешь, а сам черт-те чем занимаешься.

Я не удержался от смеха.

— Дорогой мой Борис Борисович! Да ведь это…

— Помолчи! — оборвал он меня. — Ты высказался в своем фельетоне. Послушай теперь, что я скажу.

— Говори!

— Критика твоя, уважаемый фельетонист, направлена не по адресу. Да, да, не по адресу! Ты должен был в первую голову расчехвостить учителей. Ну, какой это учитель, если он не умеет создать иллюзию вокруг того же сиденья, которое бы в глазах школьников представлялось целостным агрегатом?! Фантазировать разучились — вот в чем беда! Выложь да положь им всамделишную машину! Этак и дурак обучит. А вы сумейте на выдумке выехать! Учителя-я…

Разобиделся Винокуров на меня. Опроверг и ушел, не попрощавшись. Даже руки не подал.

Может, и в самом деле он прав? Как твое мнение на сей счет, Димка?

Ты умеешь фантазировать?

Случилось точь-в-точь, как у Гоголя. Вы помните, что произошло на хуторе близ Диканьки в хате Солопия Черевика? Кум Цыбуля рассказывал собравшимся хуторянам жуткую историю о красной свитке. Едва он упомянул о приключениях шинкаря, как за стеной что-то хрюкнуло и несуразная свиная рожа выставилась в окно, поводя очами и словно спрашивая: «А что вы тут делаете, добрые люди?»

Суеверные хуторяне приняли означенную рожу за нечистую силу и онемели от ужаса. Кум с разинутым ртом превратился в камень. Один из храбрецов юркнул в печь и прикрыл себя заслонкою. А Черевик, будто ошпаренный, бросился на улицу и бежал без оглядки, сам не ведая куда…

К этой смехотворной истории, скажем без всяких обиняков, мы относились скептически. Дескать, такого сверхъестественного переполоха не могло стрястись даже во времена кузнеца Вакулы. Каемся, ошибались. Недавно сами стали свидетелями подобной умопомрачительной картины. И не где-нибудь на хуторе в глухую полночь, а на Всесоюзной выставке средь бела дня.

Вот как это заварилось.

Торжественный конференц-зал сверкал огнями люстр и электрических гирлянд В председательском кресле, обитом красным бархатом, возвышался Харитон Кузьмич Лысогоров, начальник управления, справа от него расположились заведующие отделами, по левую руку — методисты и прочие нетитулованные лица.

Харитон Кузьмич брал в руки грамоту, перечислял заслуги участника выставки и называл награду, коей следовало отметить экспонента.

— Кто за? Кто против? Кто воздержался? — опрашивал Лысогоров своих сослуживцев и заключал с расстановкой: — Принимается е-ди-но-гласно.

Все шло чинно и благородно, пока не настал черед свиноводческой фермы колхоза «Пламя». Не успел председательствующий объявить, что означенной ферме присуждается мотоцикл с коляской, как звякнуло стекло и в окне появилась забавная рожица делового поросенка. В зале поднялась суматоха. Загремели стулья, кто-то опрокинул кадку с пальмой, а рожица хитро щурила глаза и поводила туда-сюда розовым пятачком, будто хотела возразить: «Я против награждения».

— Что за свинство! — возмутился Лысогоров. — Чей это поросенок?

— Я знаю чей, Харитон Кузьмич, — угодливо ответил начальнику один из подчиненных, по имени Лев Харин. — И знаю, кто его науськивает!

— Кто? — грозно рыкнул председательствующий и покосился сначала направо, потом налево. — Кто?

— Лапотков и Дубровкин! — уточнил подчиненный.

— Во-о-он оно что! — протянул тот нараспев. — Ну, голубчики, уж если вы мне поросенка подложили, так я вам хавронью подкину. Вот что, Харин, разберись и доложи.

— Поросенка допросить, Харитон Кузьмич?

— Да не поросенка! — простонал Лысогоров. — Какой ты, Харин, бестолковый! Трудовую книжицу Лапоткова полистай, в анкету загляни…

— А-а! — догадался Лев Андреевич.

— Ну, то-то! — облегченно вздохнул начальник. — Заодно и Дубровкина пощупай…

…Утром Харин на цыпочках явился к Лысогорову и поплотнее прикрыл за собой дверь.

— Ну? — нетерпеливо осведомился Харитон Кузьмич.

— Осечка! — развел руками вошедший. — Уцепиться не за что.

— Размазня! Сосулька! Тебе бы лыко драть да лапти плести…

Харин виновато хлопал глазами и, переступая с ноги на ногу, лепетал:

— Лапотков — сын уборщицы, коммунист… Дубровкин — сирота, рос в детдоме… Один агроном, другой зоотехник… Дипломы име…

Но волны гнева разбушевавшегося начальника продолжали клокотать. Доводы подчиненного, словно щепки разбитого суденышка, кружились в кипящем водовороте и пропадали в пучине. Когда прокатился девятый вал, Харин опомнился и решил вставить еще словечко:

— Поросенок…

— Что поросенок?! — загрохотал Лысогоров с новой силой. — Тоже сирота? Детдомовец?

— Я не то хотел сказать, Харитон Кузьмич, — робко оправдывался Харин. — Поросенок, говорят, попал на выставку случайно.

— Кто это «говорят»?

— Да все они, Лапотков и Дубровкин. Ферма колхоза «Пламя», сказывают, отстающая и представлена у нас по ошибке. «Система отбора, говорят, порочная».

— Стоп, Харин! Стоп, стоп, стоп! Система, значит?!. Ага! Так, так… Ну и толокно же ты, Харин, кутья! С этого и надо было начинать. Си-и-с-те-е-ма! — пропел Лысогоров.

Харин выпрямился, словно ярмо сбросив с плеч. Он хорошо понимал нрав своего начальника. Покричит, мол, а потом непременно отойдет и подкинет что-нибудь. На прошлой неделе шкурку на воротник подарил, к празднику ящик винограда подослал. Из павильона, конечно, но не в этом дело. Вообще с таким начальником ладить можно.

— Итак, Харин, — подытожил Лысогоров, — чем мы располагаем? Ошибкой, случайностью и, наконец, системой. Ты понимаешь меня? Ну, то-то! Остается самый пустяк — сесть и оформить.

— В выставком?

— Гм… Э-э… Катай поначалу в партком!

Неделю спустя партийный комитет выставки разбирал заявление Харина. Зеленая ученическая тетрадка была исписана от корки до корки. Слог заумный, доводы фантастические, у фактов не сходились концы с концами. Партком попытался перевести витиеватый язык автора на общедоступный. И вот о чем поведала ему зеленая тетрадь Льва Харина:

«Коммунисты Лапотков и Дубровкин саботируют советскую выставку. Они клевещут на колхозную систему. В насмешку над Выставкомом Лапотков и Дубровкин допустили к показу недостойного поросенка».

Эх и посмеялись же члены парткома над кляузой Харина! А потом сказали: «Баста!» И влепили автору склоки строгий выговор. С пометкой в карточке. Чтоб помнил подольше!

— Мазурик! — кипел Лысогоров, возвращаясь с заседания вместе с Хариным. — Приготовишка… Бурсак… Не сумел написать по-человечески!

Вечером Харитон Кузьмич «отошел» и пригласил Харина к себе на дачу. До полуночи сидели на веранде, пили кавказские вина, лакомились узбекскими фруктами. Между тостами, как бы ненароком, упоминали имена Лапоткова и Дубровкина.

Ободренный Харин снова взялся за перо. И на головы добрых людей посыпались новые кляузы. Факты нелепые, чудовищные. Но жалоба есть жалоба. Ее надобно разобрать, послушать тех, на кого она подана.

И опять то туда, то сюда вызывают Лапоткова и Дубровкина. Послушают, плюнут и выбросят грязную бумагу в мусорную корзину: «Клевета!»

А как же с Хариным? С Лысогоровым?

Образ пастуха всегда пленял воображение мастеров слова. Сколько вдохновенных строк посвятили ему поэты-лирики! Какие расчудесные песни звенели о нем за деревенской околицей!

Слагая свои звонкие песни, поэты имели в виду не лукояновского пастуха Михаила Даниловича Ефимова. Лукояновский пастух на лужок не выходит, во рожок не играет, а выговаривает не в пример своим воспетым коллегам.

…Было это в последний день масленицы. Природа настраивалась на весенний лад. За окном звенела капель, на верхушках старых берез гомонили грачи.

Председатель колхоза «Новый быт» Николай Снегирев вместе с кумом Ефремом ходили к Ясику Ступе на блины. Разумеется, к блинам и голавлю, которого Ясик добыл в проруби на Сенеже, нашлось по чарке сорокаградусной. Правду говоря, Снегиреву хотелось гусиных потрохов, на худой конец студня из поросячьих ножек. Но сегодня лакомиться таким блюдом вроде бы грешно. На то и масленица, чтоб угощаться блинами да янтарной ухой.

Вернулся Снегирев уже в сумерки. Сел на скамью, опрокинул перед собой табуретку, сунул ногу под перекладину и начал стаскивать сапоги. Табуретка елозит по полу, громыхает, а сапог будто сросся с ногою — ни туда, ни сюда.

— Опять нализался! — ворчит жена.

— Рыы-ыба пла-ла-вать люб-бит, — философствует Снегирев. — Ясс-ик го-го… ловеля поймал…

— У-у, бесстыжий! Председатель колхоза! Вожак! Будь я на месте Ясика, взяла бы ухват…

Вот тут и случись лукояновский пастух Ефимов. Он вошел в избу, как старый знакомый, без стука, с широкой улыбкой на лице. Одет Ефимов был в дубленый романовский полушубок, на ногах белые ка́танки с галошами, на голове пушистый пыжиковый треух.

— Наше вам, Николай Николаевич! — сказал вошедший, кланяясь. — Я, кажись, вовремя подоспел на помощь?!

— Этт-о в ка-ком же смысле? — удивился Снегирев, глядя на незнакомца.

— Да вы что, не узнаете меня?! — наступал гость. — В пятьдесят третьем годе я заготовлял утильсырье в вашем колхозе. После служил культурником в Мотовилихе. Затем ездил на лесосплав от промкомбината, а теперь решил податься в пастухи. Люблю ло́но природы!

Хозяин пялил на гостя осоловелые глаза и никак не мог припомнить, где он встречал этого человека. Не то в Любощи, не то в Дмитрове на осенней ярмарке? А может, случайно сидел с ним в чайной за кружкой пива? Да, кажись, вместе выпивали. Но где? Вылетело из головы. Не с одним этим человеком выпивал Снегирев. Разве упомнишь всех собутыльников!

Пока хозяин припоминал, гость расстегнул полушубок и вынимал из карманов какие-то заманчивые свертки. Вот блеснула бутылка с заветной этикеткой. От одного ее вида у Снегирева дух захватило.

— Вспомнил, дорогой, вспомнил! — закричал он, протрезвев. — Не вы ль на базаре в Подлиповке пивным ларьком заведовали?

— Кому ж еще заведовать, как не мне! — рассмеялся Ефимов. — Но сейчас не о том речь. Ведь худо у тебя с пастухами, говорю?

— Да уж хуже некуда, — с грустью сознался председатель. — В прошлом году колхозники по очереди скот пасли. И до того не лучше было. Зюзя кривой из Малой Балки пять тонн хлеба огрёб, а стадо голодом уморил.

— То-то и оно! — подытожил гость. — За этим и наведался к тебе, чтоб помочь. Хороший ты малый!

Перед тем, как откупорить бутылку, хозяин и гость сочинили «двухсторонний» договор. Ефимов обязался стеречь колхозный скот, а Снегирев — выплатить пастуху семь тонн хлеба, пять возов сена и тысячу целковых наличными.

— Одного я не понимаю, Михаил Данилович, — заметил председатель колхоза, — как ты справишься с тремя стадами? У нас не одна рогатая скотина, есть и безрогая. Овцы. Свиньи…

— Не беспокойся, дорогой Николай Николаич! — сказал лукояновский пастух и похлопал председателя по плечу. — Я торгуюсь с тобой вроде подрядчика, прораба, так сказать. Работу беру оптом, а уж в розницу отпускать ее предоставьте мне право. У меня все будет в ажуре.

…Пришла весна. Луга и долы покрылись шелковой травой-муравой. Над речкой черемуха благоухает. Лукояновский подрядчик сидит у омута и ловит окуней. К полудню рыба перестает клевать, жизнь в реке замирает. Михаил Данилович разводит костер, неторопливо готовит уху и, наевшись, засыпает богатырским сном.

К молочному стаду он пристроил Ивашку хромого — ленивого и вороватого мужика из деревни Осиновки. Был когда-то Ивашка колхозным конюхом. Пропил три хомута и бригадирову двуколку. Его оштрафовали и вытурили из колхоза. С той поры Ивашка стал шабашником. Он всегда там, где пахнет жареным. Любит погреть руки у чужого костра!

За овцами присматривают подпаски — Мишутка Лапин да Андрейка Белов. Ребята смышленые, но что с них возьмешь? Заиграются в бабки, а отара — шасть в огород, на капусту… Шкодит скот в посевах с такими пастухами. А Михаил Данилович и в ус не дует. Возвращается с рыбалки либо из лесу с лукошком боровиков, заглянет к пастухам.

— Ну как, орлы, пасете?

— Пасем! — нестройным хором отвечают пастухи.

— А что-то пшеница примята?

— Вчера уснули, скот и того…

— Председатель бранился?

— Где ему! Он и в поле-то не показывается.

— Счастье ваше, мазурики… Ну, пока, до скорого свидания.

Лопнуло терпение у колхозников.

— Зачем нанял проходимца? — наступали они на председателя. — Почему не спросил нашего согласия? С дармоедом снюхался. На литровку водки клюнул! С наших лугов миллионы можно брать, а мы то и знаем — убытки терпим. Там потрава, тут потрава…

Пуще всего боялся Снегирев женщин. Те не стеснялись в подборе выражений. Увидят председателя в обществе Ефимова да Ивашки хромого — налетят коршунами… Бог ты мой! Однажды чуть выволочку не дали. А Ефимова-таки съездили бутылкой по голове.

В такие критические минуты председатель обычно применял свою излюбленную тактику. Когда женщины, стараясь перекричать друг друга, наседали на него, он молча скреб затылок и глядел куда-то в заокскую даль. А едва наступало минутное затишье, Снегирев прихорашивался и начинал укорять разбушевавшихся колхозниц:

— И чего раскудахтались, наседки! Вас же облагораживаю. И ваших мужей не унижаю. Пастух — это, как бы вам подоступнее разъяснить, отшельник. Человек без роду, без племени. Седьмая вода на киселе… Вы, что ж, хотите быть отшельницами? Или ваши мужья согласятся за стадом ходить с кнутом? Ой, головы садовые! Простой истины не разумеете.

— Иди, расскажи эту байку своим собутыльникам! — взрывались женщины. — А нам очки не втирай. Вон у соседей пастухи на выставке были, с лекциями в Москве выступали. А он, ишь куда гнет! «Отшельники», «безродные кисели»…

…В деревне так уж принято: цыплят по осени считают. На этот раз колхозники «Нового быта» отступили от древнего крестьянского обычая. Они не стали дожидаться осени и подсчитали своих «цыплят» в разгар лета. Баланс вышел не в пользу Снегирева.

Общее собрание гудело, как растревоженный улей. Трутню-председателю и его единомышленникам обрубили крылья. В рабочей пчелиной семье, говорят, не должно быть тунеядцев!

Был жаркий июльский полдень. Петух Асмодей, разомлев от зноя, сидел под кустом бузины и жадно глотал воздух. Не думал, не гадал он, что в этот тихий полуденный час стрясется с ним такая нелепая история, которая сделает его посмешищем для всего куриного поголовья.

В тот миг, когда Асмодей, одолеваемый дремотой, прикорнул, зоотехник Макар Хижняк подкрался из-за плетня и сгреб его в охапку. Петух отбивался, клевал похитителю руки, но все было тщетно. Макар юркнул в хату, зажал петуха между коленями, схватил с полки что-то такое блестящее и начал: чик-чик, чик-чик…

«Прощай, ферма! — невесело подумал Асмодей и закрыл глаза. — Попал кур во щи».

Но что за оказия?! Инструмент лязгает, а боли нет, только перья летят. «Уж не стрижет ли меня Макар?!» Петух робко приоткрыл левый глаз, огляделся — так и есть: стрижет, точно самого натурального барана. Уже оголил шею, спину, перебрался на крутую и гордую грудь. Тут петух не выдержал.

— Ко-ко-ко-щунство! — заорал он во все петушиное горло и так жестоко ударил крыльями обидчика, что тот уронил ножницы и опустил руки.

Полуголый петух вскочил на подоконник, с подоконника — на стол, со стола — на буфет. Зазвенела посуда, в хате закружились вихри разноцветных перьев.

Скрипнула дверь, и на пороге появилась Макарова жена Фрося. С минуту она стояла молча, ибо не могла понять, что происходит в ее собственном доме. Затем страшная мысль заставила ее содрогнуться.

— Макарушка, — ласково обратилась Фрося к мужу, — приляг на кушетку, а я за врачом сбегаю.

— Ты это на что намекаешь? — разгневанно отозвался Макар. — Я научной работой занимаюсь и прошу, пожалуйста, не мешать. Стрижка кур — дело новое, и оно будет принадлежать не кому-либо другому, а мне, Хижняку Макару Антиповичу, зоотехнику Долготрубной инкубаторной станции. Поняла ты это, дорогая моя?

Жена не ведала: Макар и впрямь решал проблему птицеводческой науки. Накануне этого события он имел обстоятельный разговор с Афанасием Петровичем Миляковым — старшим зоотехником той же инкубаторной станции. Вечером они сидели на веранде и, наслаждаясь благоуханием садов, вели разговор.

— У меня родилась заманчивая идея, — сказал Макар и пустил колечко табачного дыма.

— Что же это за идея? — поинтересовался Афанасий Петрович и тоже пустил колечко.

— Хотелось бы организовать стрижку кур.

— Это для чего же?

— Как для чего?! Ежели одна курица даст нам двадцать граммов пух-пера, то сотня голов — подушку, а тысяча — перину.

— Так-то оно так, — заколебался Миляков. — Боюсь, не осмеяли бы нас. Скажут, яиц и мяса мало даете, так на перине хотите выехать, лежебоки?!

— Дело не в этом! — успокоил его Хижняк. — Передовых птицеводов нам все равно не догнать. А новое открытие, я имею в виду стрижку, может принести нашей станции славу.

— Ну, коли так, Макар, валяй! — согласился Миляков. — Только чтоб тихо-гладко было. Без шумихи!

И Макар, засучив рукава, занялся парикмахерским ремеслом.

Остриг одну курицу — сделал первый вывод: «Перо можно сортировать на два сорта: в области живота производить стрижку как пух, с остальных областей — как перо».

Остриг другую хохлатку — сочинил новую главу будущего трактата: «Стрижка начинается с головы. Маховые перья крыльев и хвостовое оперение остаются нетронутыми. С таким же успехом можно применить стрижку к индюкам, гусям и уткам».

А когда оголил петуха Асмодея, Макар и вовсе возомнил себя патриархом птицеводческой науки. Его слог стал очень похож на хлестаковский. Иван Александрович Хлестаков, изрядно подгуляв у городничего, хвастался: «Я такой!.. Я сам себя знаю…» Желая, видимо, продолжить эту линию, Макар Хижняк дает указующее научное наставление: «Я расцениваю продажу нестриженой птицы после моего открытия как экономическое вредительство».

….Жажда славы первооткрывателя обуяла горячую натуру Макара Антиповича. Он шлет свои научные доводы во все концы республики. «Считаю мое предложение и произведенные опыты первыми в истории птицеводства. Прошу соответствующего вознаграждения».

— Может быть, Хижняк в самом деле свершил ценное открытие? — осведомились мы у птицеводов.

— Нет, — коротко ответили они, — это плод убогого ума фантазера. Не стоит обращать внимания. Каждый сам свой затылок чешет!

А Макар Антипович продолжает атаковать людей, занятых серьезными государственными делами. Обеспокоенный судьбой хохлаток, которые ходят еще в пуху, он вопит: нельзя медлить, надо стричь! Вот вам рецепт стрижки:

«Берется курица или птица, связываются мягкой тесемкой ноги, потом промеж ног протягивается мануфактурная тряпка шириной двадцать сантиметров и длиной сто сантиметров. После чего обрабатывающий должен садиться на низенькую скамеечку и ложить птицу на колени головой к себе… Обрабатывающий свободной левой рукой берет курицу за голову и начинает стрижку, оставив возле головы нестриженый венчик шириной в два пальца. Курица с венчиком выглядит красивее. Это вроде ожерелья».

И всякий раз Макар Хижняк не преминет напомнить о себе: я первый придумал!

Осмелимся разочаровать нашего парикмахера. Пальма первенства принадлежит не ему, а работникам Соломенской опытной станции. И здесь нашлись досужие фантазеры! Старший научный сотрудник станции Перекатилов и кандидат наук Ветрова значительно раньше разработали эту животрепещущую тему.

Правда, Макар Антипович может отстаивать свой приоритет. Он стрижет птицу ножницами, а Перекатилов и Ветрова ощипывают ее «указательными и большими пальцами».

Это другой коленкор!

— Бабуля, ты не пойдешь на завод?

— Не пойду, внученька. Сегодня выходной день.

— И у меня выходной?

— Да, да, милая, и у тебя выходной.

— Ой, бабуленька! Ты будешь мне сказки рассказывать? Много-много сказок?! Про зайку косого, про мишку косолапого, про козлика и серого волка…

— Расскажу, дорогая, про всех зверюшек расскажу. Дай только в квартире поубраться.

…Уже четвертый год шла Великая Отечественная война. Алевтинкина бабуля работала на заводе и воспитывала внучку. Ой и тяжко приходилось в ту пору одинокой пожилой женщине!

Но вот настал долгожданный час победы. Отгремели торжественные салюты. Советские солдаты из дальних походов возвращались к родным очагам. Готовили встречу фронтовику и в доме Анны Александровны. Старая и малая все глаза проглядели, ожидаючи. А он как в воду канул.

…Июньским утром 1946 года кто-то громко постучался в дверь. Анна Александровна торопливо выскочила в коридор, отодвинула щеколду. У порога стоял знакомый почтальон, дед Аким. Он отвел глаза в сторону и как-то неловко сунул хозяйке дома крохотное письмецо со штемпелем и печатью. Прочла его старая и, как подкошенная, упала на пол. Военкомат извещал Анну Александровну:

«Ваш зять, красноармеец Гусаков Павел Кириллович, пропал без вести».

— Бабуля, а это далеко «без вести»?

— Очень далеко, дорогая! На том свете.

— А папе плохо на том свете?

— Очень плохо! — механически отвечала Анна Александровна и крепче прижимала внучку к своему доброму сердцу.

Зря убивалась старая. Павлу Кирилловичу не худо жилось «на том свете». Он сидел с дружками в закусочной на окраине Гомеля и заплетающимся языком отдавал распоряжения буфетчику:

— Ва…ася, почему гра…графин пус…стой? На…надо повторить…

— Я уже повторял-с! — вежливо отвечал буфетчик.

— Ты… Ва…Вася, охламон! Бог лю…любит троицу…

До третьих петухов в закусочной стоял дым коромыслом. Без вести пропавший гулял на широкую ногу.

— Молодец управляющий совхозом! — подзадоривали его собутыльники.

Что было в финале этой разгульной ночи, расскажем словами самого Павла Кирилловича. В письме к брату, проживающему близ Калуги, он повествовал о самом себе и о своих шуринах — братьях новой, молодой жены:

«У меня в совхозе был сторож Егор. Имел деньги. Они взяли мое ружье и поломали об него. Вот потеха была! Сняли меня с работы, чуть не исключили из партии, а их посадили за решетку. После всего этого меня послали учиться в Новгород».

Новгородский период войдет в биографию Павла Кирилловича яркой, колоритной страницей. И было бы непростительной оплошностью с нашей стороны, если бы мы умолчали о нем. Сам Гусаков придает ему первостепенное значение: он успел уже запечатлеть его в своих мемуарах:

«В Новгороде дрозда правильного даем. Вчера было воскресенье. Крепко газанули Сегодня тяжело было учиться. Еле высидел. Башка будто свинцом налита».

Бедный Павел Кириллович! Мы искренне сочувствуем вашей забубенной головушке! И, сочувствуя, читаем новую страничку из дневника:

«Сначала затеяли „на троих“. А потом по бутылке на нос. По дороге добавили дюжину пива. Лихо закруглились. Димка встал на четвереньки и лаял по-собачьи».

Где уж тут в пьяном угаре было думать о дочери, оставленной в далеком городе Омске?!

«Кстати, как ее зовут? — рассуждал однажды про себя Гусаков. — Не то Лялька, не то Манька, а может, Виндетта? Живут они с бабкой, видать, неплохо. Юлька-то, сказывают, замуж вышла. Ишь ты, соломенная вдова!.. А бабка сторожихой служит. Виндетта, или, как там ее, Манька, пенсию за меня получает… Ха-ха, без вести пропавший…»

…Минули годы. Многое изменилось в маленькой семье, брошенной Гусаковым. Бабулю Анну Александровну по старости лет перевели на пенсию. Алевтина выросла, окрепла, поступила на обувную фабрику, сроднилась с трудовым коллективом. Ее портрет на доске почета, среди героев коммунистического труда.

Человек встал на ноги!

И все же нет-нет да и заноет сердце у девушки. Неужели-таки никто на свете не знает, что сталось с ее отцом? У него ведь и мать жива, и брат родной есть, и сестры… Живут они все подле Калуги. Может быть, до них дошла какая-нибудь весточка?

Не выдержало сердце девичье. Летом взяла отпуск и поехала в Калугу. Сухо встретили девушку. У бабки словно язык отнялся, а тетки и дядя вообще избегали встречи с ней.

И вдруг случайно Алевтина увидела письмо.

— От кого это? Кто такой Павел Кириллович Гусаков? Уж не…

— Глупая ты, — заговорила бабка, — да мало ли на земле Павлов Кирилловичей!

Загадку разгадал начальник адресного бюро Сергей Березкин, к которому девушка обратилась за помощью. Сергей Ильич быстро отыскал «без вести пропавшего». Живет он в поселке Журавль Гомельской области. Работает управляющим конторой «Заготскот».

У девушки сердце забилось, как птица в клетке. Она торопится к поезду. Скорее, скорее в Гомель! Не хватает денег на дорогу. Сергей Березкин и тут идет на выручку. Покупает Алевтине билет и отправляет ее навстречу отцу — радостную, взволнованную, с сияющей улыбкой на лице…

А отец перед встречей дочери наведался в пивную. Когда девушка приехала, он окинул ее мутным взглядом и загоготал:

— Эка вымахала без отца!.. Невеста!.. Ха-ха-ха! Как звать-то тебя?..

Сжалось сердце у девушки, потемнело в глазах, подкосились ноги. Чуть в обморок не упала. Восемнадцать лет прожила Алевтина на белом свете. Были у нее в жизни и радости, были и горечи, обиды. Но никто еще не ранил ее сердце так больно, как родной отец.

Да и отец ли это? Может, к ней вышел навстречу совсем кто-то другой, чужой человек, развязный, бесцеремонный? Разве таким рисовала его Алевтина в своем воображении?! Она жаждала встретить родителя нежного, обаятельного, человека кристально чистой души. А он вот каким предстал перед родной дочерью…

Погасла в девическом сердце ее дочерняя любовь. Развеялось в прах все то прекрасное, что было накоплено в ее душе пылким воображением.

— Извините за беспокойство! — сухо прошептала Алевтина и поторопилась на станцию.

А Павел Кириллович пригласил собутыльника и задал отменного «дрозда» по случаю успешного разрешения семейного конфликта.

Как-то по весне Лукерья Петровна купила на базаре поросенка. Выбирала с толком, осмотрительно. И облюбовала наконец не молочного сосунка с розовым пятачком, а делового, как говорят зоотехники, породистого подсвинка. Везет его Лукерья домой и наглядеться не может. Уж очень хорош выдался!

— Хрюшечка ты мой, курносенький! Давай я тебе животик почешу, а ты подремли.

Лукерья теребит подсвинка, а он, каналья, прищурился и корчит хитрые-прехитрые рожицы. В его маленьких свинячьих глазках так и сверкают лукавые искорки: «Ты, бабка, еще не знаешь моего характера. Ой, и хлебнешь горя!»

И вышло так, как задумал четвероногий бесенок. Лукерья потчует его сахарной свеклой, а он рыло в сторону. Лукерья предлагает ему отварную картошку с отрубями, а он и нюхать не желает.

— Батюшки-светы, — всполошилась хозяйка, — поросенок в дороге аппетит потерял. — И решилась на крайнюю меру: налила ему, словно сосунку, молока. Но и это лакомство не прельстило упрямца. Он поводил-поводил своим пятачком в воздухе и, грустно повизгивая, пошел прочь.

Не сходить ли к фельдшеру, подумала старуха, может, пропишет порошок какой-нибудь поросячий. Но тут случился Матвей Евдокимыч Козырев — высокий, сухопарый старичок, Лукерьин сосед.

— А ты, Петровна, не пробовала ему самогончику поднести? — осведомился дед.

— Да ты что, Евдокимыч, рехнулся?! Скотину самогонкой угощать?!

— А вот попробуй, попробуй! Увидишь!..

Матвей не шутил. Он говорил так настойчиво, будто предчувствовал, что со стороны поросенка замышлялся какой-то подвох. Лукерья послушалась деда, хотя и не очень-то верила в его предположение. Эх, была не была, вздохнула она с горя и отправилась к бабке Матрене за самогоном.

Принесла четвертинку и выплеснула в корыто. Подсвинок, учуяв сивушный запах, с жадностью набросился на еду. Мгновенно уписал картошку, подобрал с полу бураки и закусил молоком. Затем постоял немного, как бы соображая, что бы еще такое предпринять. И надумал: поддал рылом корыто, взбрыкнул и начал по двору выписывать такие крендели, что Евдокимыч только ахал.

— Ишь ты, ишь, что выкамаривает! — заливался старик, довольный своим диагнозом. — Ой, и потеха!.. Умора!

А бражник, словно понимая, что дед Матвей забавляется его проделками, разошелся еще пуще. Я, мол, и не такие номера могу откалывать.

Вот он вихрем налетел на птичье поголовье, сбил с ног селезня, переполошил кур и, плюхнувшись в лужу, хрюкнул от удовольствия.

Лукерья, ни слова не говоря, схватила хлыст и со всего маху обрушила его на подсвинка. Тот не ожидал такого крутого оборота. Вскочил и, как ошалелый, ринулся под навес. А Лукерья с хлыстом за ним, да еще, еще его вдоль спины.

— Вот тебе, вот тебе, злодей! У меня муж не пьет этого чертова зелья, а ты, подлюга… Вот тебе!

— Перестань, Петровна! — остановил ее дед Матвей. — Или ты вправду мыслишь, будто скотина виновата?! У кого купила поросенка-то? А-а?! Эх, милая! Обмишурилась. Самогонщики, они народ продувной. На два фронта орудуют.

Но Лукерья и сама уже догадалась, что обмишурилась с покупкой. И надо же ей было выбрать поросенка у Явдохи-кривой. Ну разве это женщина, Явдоха?! Хата ее стоит на самом краю деревни Хламино. В зимние месяцы, когда разгуляется вьюга-завируха, Явдохину избу заносит снегом по самую кровлю. А кривая только того и дожидается: чем выше сугробы, тем смелее она действует в своем бесовском предприятии. Лишь чуть сгустятся сумерки, как над ее хатой уже стоит дым коромыслом. Того и гляди, выпорхнет Явдоха-кривая верхом на метле и взовьется в поднебесье, к далеким, далеким звездам.

От Явдохиной избы за версту несет самогоном. Приладилась кривая! Самогон бражникам сбывает, а бардой поросят выпаивает. Двойной доход открыла! Правду сказал Евдокимыч: «Самогонщики орудуют на два фронта». И не судят их, бестий!

Нет, Лукерья Петровна, вы не правы. Бражников судят. На днях судили Анфису Пыльеву из деревни Карягино. Забавное было разбирательство!

— Гражданка Пыльева, — обратился к обвиняемой судья, — верно ли, что вы курили самогон?

— Да, курила! — отвечала та.

— На продажу или для внутренних надобностей?

— Я непьющая. Гнала на продажу.

— А какое у вас основное занятие, Пыльева?

— Я не работаю.

— Значит, самогонкой пробавляетесь?

— Да, пробавляюсь самогоном…

Тучи над головой самогонщицы, казалось, сгустились. Анфиса уже готовила сухари в путь-дорогу. Однако грозы не последовало. То ли чистосердечное признание, то ли непьющая натура, но что-то подкупило судей. И они оштрафовали ее на двадцать рублей. Зачитали приговор и отпустили с миром.

— Не без добрых душ на свете! — сказала Анфиса, вернувшись домой, и… заквасила новую порцию сивухи.

«А я что, пятая спица в колеснице?! — решил про себя сосед Пыльевой молодой лоботряс Владислав Замураев. — Ей можно, а мне нельзя?.. Нет уж, дудки! Я почище Анфисы управляюсь».

В канун вербного воскресенья Владислава застали у самогонного аппарата. Из носика змеевика струилась в чайник мутная жижица с тошнотворным запахом. На полках и на подоконнике были расставлены батареи разнокалиберных бутылок. Хозяин неторопливо закупоривал их самодельными пробками и заливал парафином.

— На продажу готовишь? — спросил милиционер.

— Так точно, товарищ старшина!

— А ты знаешь, Замураев, чем это может кончиться?

— Двадцатью рублями штрафа!

— Ой ли?

— Не стращайте, гражданин постовой! Мы люди тертые…

В суде Замураев выглядел этаким невинным агнцем. Вид смиренный, волосы на голове припомажены, голубая косоворотка расшита до самого подола.

— Вы все рассказали суду, Замураев?

— Все!

— Ничего не утаили?

— Ни капельки!

— Под судом бывали?

— Боже упаси!

И опять последовали смягчающие вину оговорки. Когда огласили приговор, Замураев поклонился судьям в пояс и полез в карман.

— Деньги сразу платить или потом?

— Расплатишься, когда получишь исполнительный лист.

— Спасибочко, граждане судьи! Двадцать рублей не деньги.

Вольготно живется бражникам с такими добрыми дядями. Иные уже давно позабыли, когда они выходили на работу. Торговля самогоном стала их основной профессией. А тут еще побочный заработок. Всякий самогонных дел мастер имеет у себя подсобное хозяйство — десятка три поросят. Выпоит их бражкой — и на базар! Поросята налитые, отменные.

Вот на такого-то закадычного бражника и нарвалась Лукерья Петровна.

Играл духовой оркестр. Гремели тосты, на столах благоухали розы. Торжество под сводами львовского универмага лилось через край.

Евгений Федотович Довбня получал диплом об окончании городского вечернего университета.

— Урр-а-а нашему дорогому директору!

А виновник торжества сидел на видном месте и недреманным оком оценивал подчиненных. «Ишь, заливаются мошенницы Ирина Турковская и Клавдия Топорец! Здорово навострились обмеривать покупателя! А чего это Вайман с такой ехидцей смотрит в мою сторону?»

Наутро директор универмага устроил товароведу аудиенцию.

— Ты что хотел сказать своей мефистофельской улыбкой, дорогой мой?

Вайман прыснул со смеху.

— Я вспомнил, как ты добыл себе диплом. Ловко! Ведь ты дороги не знаешь в университет! Ты такой же дипломант, как я Александр Македонский…

Довбню взорвало.

— Крохобор! Нищим прикидываешься, опорки на себя напяливаешь, а золото лопатой гребешь. Баста! Семь лет я жил на твоих подачках. Хватит!

— Что, совесть заговорила?! — съязвил товаровед. — Взяточником боишься прослыть?

— Молча-ать! — грохнул директор кулаком по столу. — Или половину барыша, или на чистую воду. Выбирай любое!

Товаровед язык прикусил от перепуга. Не ожидал такого оборота. Сколько лет ладили! А тут ни с того ни с сего громы-молнии! И какая муха укусила директора? Кричит, как помешанный. Того и гляди, толпа соберется.

— Не серчай, Евгений Федотович, — примирительно сказал товаровед. — На равных долях будем с тобой компаньонами. Каждую сотню — пополам, и каждый целковый — надвое. Я человек уступчивый.

Разошлись подобру-поздорову. И с того дня добычу стали делить поровну. Пролетит месяц — столько-то сотенных кредиток одному и столько же другому. Добавок к зарплате. А премии — само собой. Насчет премий в универмаге не скупились…

Шли дни, месяцы, годы.

И вдруг гроза среди ясного неба. Пропал Вайман… Словно в воду канул. Ни на работе, ни дома не объявляется. Растаял, как дым от папиросы.

Жена товароведа на людях подчеркнуто тяжко вздыхает.

— За чужой юбкой погнался. Молодую облюбовал. Бросил меня, старуху.

— Да кому он нужен, твой брандахлыст! — возмущались соседки. — У него уже мешки под глазами.

— Теперь такие мужчины в моде, — не сдавалась Серафима Ицаковна.

— Ой, что-то ты темнишь, старая! Никак, следы заметаешь?

А как ей было не заметать, когда по пятам за товароведом уже шли работники Прокуратуры СССР. Лев Абрамович петлял, как заяц от охотника. Долго колесил он по городам и весям. Наконец выбрал укромный уголок, залег в нору и притаился…

Нашли! Взяли за ушко́ и вытащили на солнышко.

— Нехорошо, гражданин, удирать от родных пенатов! Некультурно!

А беглец с места в карьер:

— Это все он, Довбня. А я что? Жил, как воробушек. Склюю зернышко и сыт.

— И сколько же зернышек вы положили в тайник?

— Какой тайник?! — завизжал беглый товаровед. — Это наговор на честного человека!

Чужая душа — потемки!

О чем думал мошенник, когда увязывал и прессовал хрустящие ассигнации сторублевого достоинства, одному аллаху известно. Но прессовал он их крепко. Твердокаменно! Чтоб места меньше занимали.

…Эта комната служила хозяину и кабинетом и спальней. Комната как комната. Пол, четыре стены, мебель и окно как окно. Двойные рамы, шпингалеты, подоконник. Но в подоконнике-то и оказался золотой прииск. Подоконник был пустотелый, а товаровед не терпел пустоты в своем домашнем очаге и начинил его всякой всячиной.

Когда тайник вскрыли, на паркет посыпались золото, бриллианты; спрессованные кредитки падали глухо, как кирпичи. И в дополнение ко всему — полное собрание… сберкнижек.

Перед глазами следователей и понятых стоял новоявленный миллионер.

Другой бы в обморок упал, а этот даже бровью не повел. Он раскрыл рот якобы от удивления и молча созерцал картину крушения богатства. Потом спокойно сказал:

— Видать, строители замуровали… Подсунули, чтоб погубить меня, грешного…

Тут даже дворничиха не выдержала.

— Гадина! — процедила она сквозь зубы.

Мы увидели этих жуликов на очной ставке у следователя по особо важным делам Геннадия Ивановича Дорофеева. Они готовы были зубами вцепиться друг в друга.

— Ты вор и взяточник!

— А ты мошенник и прелюбодей!

Грызлись яростно, как волки. И в этой грызне вырисовывалась омерзительная картина казнокрадства. Долгие годы под вывеской универмага орудовала целая стая закоренелых мошенников. Обмер покупателей в мануфактурном отделе приносил им солидные барыши. Немалый куш срывали хапуги на пересортице товаров. Карася продавали за порося.

Была у них еще одна золотоносная жила. Тут не крупицы, а целые самородки лежали на поверхности. Золотые россыпи! Сюда широким потоком текла «левая» продукция. Дельцы с ткацко-трикотажной фабрики гнали скатерти и покрывала, расшитые затейливыми узорами. Товар ходовой, броский! Промкомбинат тоже не хотел ударить лицом в грязь. Он отбирал «налево» самые нужные предметы. Оптовые поставщики Иван Якут и Овсей Ципенюк ловко изощрялись на этом поприще.

— Магарыч за нами! — визжали от удовольствия директор универмага и его верный товаровед.

Хапали жулики крупно и ловко. Оборот «левого» товара составил семь миллионов с гаком. Вайману достался лакомый кусочек — миллион целковых.

— Это в старом исчислении, — уточняет бывший товаровед, — а по-новому каких-нибудь сто тысяч.

И просит следователей не называть его миллионером.

…У жулика острый нюх. Он безошибочно распознает ротозея, человека равнодушного, смотрящего на все сквозь пальцы. Беспечный руководитель — это хорошая лазейка для хапуги.

Именно такой лазейкой и воспользовались Вайман, Довбня и их компаньоны. О махинациях в универмаге стало известно еще восемь лет назад. Уже тогда товаровед торговал «левой» продукцией. Его поймали за руку. Могли бы судить, но нашлась добрая душа в лице начальника управления торговли Ивана Антоновича Лимана.

— Человек и так морально пострадал, — заключил начальник. — Ограничимся выговором. Поймет. Исправится!

Пожурили и отпустили с миром. А он вернулся в свою обитель и опять за свое.

Директора универмага Довбню журили не один, а восемь раз. Вынесли ему восемь взысканий. А Довбня после каждого взыскания возвращался в магазин и продолжал свои махинации.

Недаром на всех банкетах эти махровые торгаши провозглашали первый тост за Ивана Антоновича. «Душа человек! Брра-аво!»

Гипноз лести — сильное средство. Иван Антонович, отведав его, окаменел: видеть не видел, слышать не слышал. У него под носом хапуги рвали, тащили, он же и пальцем не пошевелил.

А теперь умывает руки. Гроза, мол, прошла стороной. И со спокойной совестью подсчитывает миллионные убытки.

Нет, такое не прощается!

После того, как Гулливер посетил Великую Академию в Лапуте и обнародовал ее необыкновенные открытия, казалось, в науке открывать больше нечего. Все, что можно было сотворить, Великая Академия сотворила.

Напомним вкратце, над чем ломали головы эрудированные лапутяне:

а) добывали солнечные лучи из огурцов;

б) размягчали мрамор для подушек;

в) пережигали лед в порох;

г) выводили голую породу овец;

д) кормили пауков разноцветными мухами, надеясь получить цветную паутину, пригодную на мужские сорочки и легкие дамские платья;

е) …

Впрочем, достаточно! Всех гвоздевых проблем Великой Академии не перечесть: алфавита не хватит. С размахом работали лапутяне. С широким диапазоном!

И все-таки допустили промашку. О лягушке-квакушке ни единым словом не обмолвились. А ведь она, негодная, на каждом шагу загадывает загадки. Весной ни с того ни с сего начинает драть горло, а чего надрывается, одному аллаху известно. Опять же возьмите спячку. Как засыпает квакуша на зиму? Кладет ли она передние лапы под голову или, наоборот, укрывается ими? Ну, а ежели укрывается передними, то куда девает задние?

Нельзя оставлять эти жгучие вопросы в подвешенном состоянии. Болотная лягушка должна быть выведена на чистую воду. Хватит! Поводила добрых людей за нос.

И тут мы должны поклониться Закаспийскому сельскохозяйственному институту — выручил. Он разделал эту земноводную тварь под орех. Пусть попробует теперь пикнуть! Вся ее подноготная у профессора Н. С. Русланова как на ладони. Вот он, документ, обличающий ее, каналью! Документ не простой, а с позолотой на голубом ледериновом переплете. В этом фолианте все как на духу. Ни один головастик не отвертится!

Нелегко было ученому решать эту животрепещущую проблему. Болот в песках Закаспия, как известно, кот наплакал. Приходилось каждого завалящего лягушонка днем с огнем искать. Но ради науки чего не сделаешь! Даже бассейн ботанического сада был использован под лягушатник. Правда, городские лягушки оказались капризными, не желали подчиняться общеболотной дисциплине. Взрослые «были молчаливы и малоактивны», а выводки — проказники — «никак не хотели выходить из стадии головастика и до самой глубокой осени оставались с нерассосавшимися хвостиками».

Но, как бы там ни было, проблема решена, и печатный труд выдан на гора́. Теперь мы всё знаем о ней, пучеглазой!

Поет она так: «ирр… иррр» или «фюрр… фюрр». И ведь неспроста затягивает песню, паршивая! Она подает голос в самый разгар пробуждения природы. В этот момент, замечает профессор, «пение лягушек слышно и в дневные и в ночные часы». Особенно стараются самцы. «Они энергично плавают, ныряют, прыгают и постоянно квакают». А дабы не было разноголосицы, певцы объединяются и тянут хором, задают концерты.

Для такого разудалого веселья у болотных обитателей есть веский повод. «В это время, — сообщает ученый, — начинается брачный сезон. Лягушки делаются очень крикливыми и подвижными. Они то и дело прыгают, переворачиваются. А между самцами происходят отчаянные драки».

Этакий лягушачий разгул, говорится в трактате, продолжается до самой середины лета. Лишь к осени затихает потасовка между ревнивыми крикунами. Наступает зимняя спячка, воцаряется мир и благоволение. Садись и созерцай! Смотри и любуйся! «А поза зимующей лягушки, — восхищается ученый, — весьма колоритна и характерна: животное передние лапы вытягивает и ими как бы закрывает свои лицевые части, задние же лапы при этом разбросаны беспорядочно».

Читая научное повествование о лягушке, мы восхищались эрудицией автора. С какой тонкой наблюдательностью подошел он к этой актуальнейшей теме! Мы готовы были держать пари, что квакушачья проблема решена институтом окончательно и бесповоротно.

Но профессор скромничает. Не торопитесь, мол, с оценкой нашего труда, ибо в лягушачьем царстве еще множество «белых пятен». Ученый сетует на общественность, дескать, недооценивает она этой злободневной темы. «А ведь нам, зоологам, смогли бы оказать полезную помощь широкие массы — студенты, учителя, школьники, пионеры, охотники и вообще все любители природы. Не проходите равнодушно мимо лягушки, наблюдайте за ней, изучайте ее повадки!»

Ну, коли так, будем ждать от Закаспийского сельскохозяйственного института новых исследований. Желаем большой удачи! Сомневаемся только в одном: вряд ли «широкие массы» клюнут на удочку Н. С. Русланова и встанут на стезю лягушатников!

Нашлись у лапутян потомки и в Институте удобрений. В его научных планах отпочковалась тема, которая могла бы украсить собой Великую Академию в Лапуте.

У лапутян котировались две агротехнические темы: 1) обработка земли при помощи свиного рыла и 2) обсеменение полей мякиной. Скажем прямо: небогата была у них агрономическая фантазия.

Наши агротехники перещеголяли лапутян своей остроумной выдумкой. Они решили испытать культурное растение на… беспризорность. Что, например, произойдет с тем или иным злаком, если его оставить на произвол судьбы? Посеял — и баста! Никакой заботы о нем. Пусть себе растет, как знает! А мы посмотрим, понаблюдаем и сделаем заключение.

И представьте себе, опыт удался на славу. Беспризорные посевы потонули в сорняках и зачахли. Сгинули! Вышел не урожай, а макулатура, сборище лебеды и молочая.

— Вот то-то! — резюмировали ученые-агрономы и повторили свой эксперимент еще дважды. — Наука требует жертв!

Теоретических выводов из трехлетнего опыта еще не сделано. Печатных трудов на книжных полках пока не появилось. Но экспериментаторы уже похваляются своими открытиями. Внемлите, практики, научному глаголу! Благо, трибуна предоставилась высокая.

И мы услышали глас самого директора Института удобрений А. И. Перемычкина. Было это на совещании специалистов в Министерстве сельского хозяйства. Алексей Ильич держал пламенную речь о пользе проведения опытов. Всякое научное положение он подкреплял цифровыми выкладками. Звучало веско и убедительно.

В нашем воображении рисовалась такая занимательная картина. Рядом расположены два одинаковых поля. Они похожи между собой, как бывают похожи близнецы. Но одно из них институт сделал своим сынком, а другое — пасынком. Первому давал все, второму — ни шиша. Тому — и удобрения, и химическую прополку, и различные стимуляторы, а этому — ровным счетом ничего. А сеял там и тут «королеву полей» — кукурузу…

И на этом наше воображение померкло. Мы не могли дальше рисовать радужные картины. Если бы разговор шел о крохотных грядках под опытом, было бы ясно. Но директор рассказывал о крупных производственных экспериментах. О больших площадях земли. Зачем же такой эксперимент, когда одно из двух полей летит под откос? Заведомо списывается!

— А для того, — поясняет докладчик, — чтобы получить сравнительные данные. Иными словами, чтобы нагляднее показать эффект применения удобрений и химических средств борьбы с сорняками. Всякая теория подкрепляется опытом!

Что и говорить! Опыт поразительный. С поля-сынка сняли по пятьсот центнеров зеленой массы с гектара, а с поля-пасынка еле-еле наскребли по тридцать три, да и то не кукурузы, а сорняков. Поистине схоластика! Точь-в-точь, как в Великой Академии.

— Не выставляйте себя на посмешище такими опытами! — бросили реплику оратору.

А оратор и бровью не повел.

— Я еще раз подчеркиваю тот факт, что всякий посев любит заботливые руки.

Такому оратору, как говорится, хоть кол на голове теши, он все будет гнуть свою дугу.

Нет, не перевелись еще последователи лапутян, кои подвизались в Великой Академии. Мы дали краткий научный обзор, назвав имена только двух таких деятелей. А разве они одни толкли воду в ступе?

Конечно, было бы очень хорошо, если бы этот обзор стал последним!

Все началось с рикошета.

Прокофий Бурлаков целился в Мосякина, а попал в самого себя. Изувечить не изувечил, а шишку на лбу посадил солидную. До сих пор с синяком ходит.

— Не надо было браться за оружие! — посмеивается Мосякин. — Хотя ты теперь и стреляный воробей, но я тоже не лыком шит. Сам могу из печеного яйца живого цыпленка высидеть. Искал бы себе другую мишень, дорогой мой!

…Николай Егорович Мосякин приближался к финишу. Впереди радужным светом сияла заветная степень доктора наук. Еще рывок-другой — и он будет у цели. Николай Егорович уже зримо видел себя на пьедестале почета.

Оставалась сущая безделица, чтобы собственными руками поймать жар-птицу. Благо, витала она не за морями-океанами, а над родными уральскими просторами, таилась в колхозных и совхозных урочищах.

Коротко говоря, доценту-аграрнику недоставало фактов, которые бы одухотворили его докторскую диссертацию. Но аграрные факты, всяк знает, на городских проспектах не валяются. За ними надобно ехать в деревню, добывать на полях и фермах.

— Езжайте, Николай Егорович!

— А я уже собираюсь. Вещички укладываю. Маршрутную карту изучаю. Через денек-другой можно будет трогаться.

И вскоре друзья-товарищи по институту благословили доцента Н. Е. Мосякина в путь-дорогу. Маршрут командировки полностью отвечал диссертационной теме. А тема сама говорила за себя: «Размещение и специализация сельскохозяйственных предприятий в промышленных областях Урала». Времени на командировку отводилось двадцать восемь дней.

— Маловато! — заметил диссертант. — Я бы прибавил сюда недельки две-три из своего отпуска.

— А стоит ли тратить отпуск на это?

— Наука оплатит сторицей!

И когда Мосякин сел в машину да усадил рядом с собой сына и дочь, ректорат и вовсе растрогался:

— Истинный муж науки!

Машина взвихрила пыль и скрылась за увалом. Это событие помечено в институтском календаре четырнадцатым июля 1962 года.

Не успели коллеги Мосякина перевернуть и трех листков, как случилось диво-дивное. Какая-то неведомая сила занесла машину диссертанта далеко в сторону. Или компас отказал, или водитель не доглядел, но великая аномалия была налицо. Колеса автомобиля шелестели уже не по уральским отрогам, а по приволжской равнине.

— Да вот он, и царь-батюшка Нижний Новгород показался, — уточнил диссертант. — Веселые торжища бывали тут в старину. Ярмарками назывались. Еще Алексей Пешков народился в этом городе. Потому Горьким теперь именуется…

— Где-то недалече тут Владимирка должна быть? — полюбопытствовал кто-то из экипажа.

— О, дорога кандального звона! Ссыльных прогоняли по ней на каторгу. Теперь-то она залита асфальтом, превращена в жизненную артерию. Мы сейчас повернем на нее. Так до самой Москвы и будем дуть по Владимирке… Да, места здесь исторические!

Размечтался диссертант, созерцая сельскую жизнь через ветровое стекло. Трудно было распознать, что там мельтешило перед глазами: то ли ячмень, то ли гречка, то ли луковица, то ли репка? Зато в лесных пейзажах угадывалось что-то близкое, истинно шишкинское. Владимирские картины сменялись московскими, затем пошли калужские, брянские… А там, за седыми водами Днепра, во всей своей красе заблистал и стольный град Киев.

Для отважного путешественника и семь верст не крюк. Из Киева Николай Егорович взял курс на Львов, оттуда на Кишинев, из Кишинева — «лево руля» — и в Крым. Переправа через Керченский пролив маленько поубавила скорость. Однако по кубанским и ставропольским угодьям машина опять понеслась с ветерком.

Сорок дней и сорок ночей продолжалось это достославное путешествие. А закончилось оно в Североуральске, у парадного подъезда сельскохозяйственного института. Друзья Николая Егоровича в недоумении разводили руками:

— И как он отчитается о своей научной командировке? Эвон, сколько исколесил!

Но зря беспокоились сердечные! Кто вылепит кувшин, тот и ручку к нему приделает. Николай Егорович не стал бы нырять, если бы не умел выныривать.

Но случилось непредвиденное. Только он вынырнул, а тут, как на грех, Бурлаков под руку. Североуральский журналист. «Доброго здоровьичка, Николай Егорович! Хорошо ли вам ездилось в дальних краях?» И трах-тарарах — фельетон в газету «Звезда». А этот фельетон рикошетом от Мосякина да по автору. С того дня и пошло у Бурлакова шиворот-навыворот. Не стало человеку покоя.

Партийное бюро института принимает по фельетону решение: «Коммунист Мосякин заслуживает исключения из партии, но, учитывая признание своих ошибок, объявить ему строгий выговор с занесением в учетную карточку».

— Все мы не без греха, — комментирует Мосякин. — Партбюро тоже может ошибаться.

И отправляется к прокурору с жалобой на автора фельетона. «Я его взнуздаю, голубчика! Он у меня еще попляшет!»

А тем временем созывается общее партийное собрание института. Коммунисты критикуют доцента Мосякина и утверждают решение партбюро. Более того, ставят вопрос перед ученым советом о невозможности дальнейшего использования его на работе в институте.

— Старая песня! — машет рукой Николай Егорович. — Это проделки клеветников. Еще когда я был директором института, на меня поступило девяносто заявлений. Хотел я приструнить клеветников через суд, да неудобно было тягаться с ними.

Опять аномалия! Один Мосякин марширует в ногу, а весь коллектив института бредет, как ему заблагорассудится.

Отчеканил Николай Егорович шаг до областного суда, щелкнул каблуками и выпалил:

— Истец явился, а где ответчик? Требую категорически опровергнуть фельетон!

Суд есть суд. Он неусыпный страж законов и справедливости. Перед ним все граждане Советского Союза равны.

Три дня разбиралось дело по иску Мосякина. Судьи допросили истца, допросили и ответчика, допросили целую колонну свидетелей. И отказали Николаю Егоровичу в его несправедливых притязаниях к автору фельетона и к газете «Звезда».

— Вы, уважаемые судьи, не последняя инстанция! — предупредил «истец». — Я пойду выше!

И пошел. Добрался до Верховного суда Российской Федерации. Вытащил и автора фельетона. Судебная коллегия по гражданским делам рассматривала кассационную жалобу Мосякина. Результат снова не в пользу Николая Егоровича. Коллегия оставила решение областного суда в силе, а иск Мосякина отклонила.

Мы не знаем, пойдет ли истец еще дальше по судебной инстанции. Известно пока одно: он отлично осведомлен в законах уголовного и гражданского кодексов. Но есть у нас еще один замечательный кодекс — моральный кодекс строителя коммунизма. А вот его-то коммунист Мосякин и предал забвению.

Недаром же говорится, кого увлек демон честолюбия, того разум уже не в силах сдержать.

Минувшим летом я проводил свой отпуск на Клязьме. Какое это расчудесное место для отдыха!

Перво-наперво — рыбалка.

Сидишь с удочкой на зеленом берегу у омута, уставишься на поплавок, а вокруг тебя — симфония. Пичужки на разные голоса поют-заливаются, кузнечики стрекочут-пощелкивают, жаворонки в поднебесье звенят. Слушаешь — не наслушаешься.

А потом наступает грибная пора.

Бог ты мой! И чего только нет в клязьминских лесах! Боровики, словно выточенные из самшита. Красавцы-подосиновики на стройных ножках. Коричневые, будто загорелые на солнышке, молодые подберезовики. А чернушкам-волнушкам и прочим другим грибам числа нет. Бери — не хочу!

Вот какие волшебные угодья на реке Клязьме!

Но не в этом дело. Это я так, к слову обмолвился, чтоб рыбаков да грибников подзадорить.

А хочу я рассказать вам об одном человеке, с которым случайно повстречался на Клязьме. Зовут его Виктором, величают по батюшке Николаевичем, а по фамилии Гребешковым-Куделиным. Лет ему этак под сорок пять, но выглядит он добрым мо́лодцем. Рослый, широкоплечий, на щеках румянец в ладонь — вылитый Микула Селянинович, древнерусский богатырь.

Когда-то вместе с Гребешковым-Куделиным мы кончали биологический факультет. Затем наши пути разошлись. Я пошел на преподавательскую работу в десятилетку, стал учить колхозную детвору, а он пристроился рыбоводом на опытной станции. И, как видно, пришелся ко двору. Вскорости его повысили в чине. Он руководил сектором верхоплавок, защитил диссертацию, выпустил дюжину каких-то монографий, а в этом году взял творческий отпуск, чтобы сочинить справочник для сельских рыбоводов.

Встретились мы с ним совершенно неожиданно. Выхожу я как-то из лесу с корзиной грибов, а навстречу мне человек. Гляжу, фигура будто знакомая. Неужели Гребешков-Куделин, думаю? А он, оказывается, первым признал меня:

— Ты ли это, Михал Михалыч?! Каким ветром занесло тебя в наши благословенные края? — и так сжал меня в своих объятиях, что у меня кости затрещали.

— Я-то, — говорю, — тут с другом математиком угол у лесника снимаю, отпуск провожу, а вот как ты, Виктор Николаевич, очутился здесь?

А он вроде даже обиделся.

— Вот те на! Да ты, я вижу, не в курсе дела?! Ну, раз так, пошли ко мне в гости. Вон за тем изгибом реки моя дача. Посидим, чаю попьем и поболтаем. Сколько лет мы не виделись? Годков, пожалуй, десять — двенадцать наберется?

Приходим. Дачка небольшая, но уютная, с резной верандой. В садике малина поспевает, яблоки соком наливаются, пчелы жужжат над ульями. А пес сторожевой с меня глаз не сводит, готов зубами вцепиться.

— Пшел прочь, Полкан! — крикнул хозяин, и пес, виновато вильнув хвостом, скрылся в глубине сада.

Виктор Николаевич приготовил чай, поставил на стол варенье и говорит:

— Извини, что приходится самому потчевать тебя. Жена уехала к сестре во Владимир погостить денька на три, а дочь с мужем на юге отдыхают. Я в некотором роде холостяком остался. Одиночкой, так сказать. Правда, вчера мы с директором опытной станции Поплавковым кутнули маленько у меня. Он на Азовское море в командировку собирается. «Поживу, — говорит, — месяца полтора в Ейске, а потом в Сочи наведаюсь, погляжу, как там морскую ставриду в пресноводном бассейне акклиматизируют».

— Должно быть, интересная работа у вас на рыбоводной станции? — заметал я.

Мой друг как-то насторожился и очень пристально посмотрел на меня. Потом неторопливо помешал ложечкой в стакане и, понизив голос, ответил:

— Доверительно только могу рассказать тебе, но пусть это останется между нами.

Гребешков-Куделин уселся поудобнее в кресле, закурил трубку и начал с образных выражений:

— На безрыбье, как говорится, и рак рыба, а у нас на станции ни рыбы, ни раков. Ты спросишь, почему? Охотно отвечу: потому, что работаем с кандибобером. Шиворот-навыворот! Понял?

Есть у нас сектор генетики. Ну, что такое сектор, ты, наверное, знаешь. Это два кандидата, три младших научных сотрудника, лаборанты, а потом кабинеты, приборы, орудия лова, разные там снасти-мордасти. А результаты?.. Тю-тю! — присвистнул Гребешков-Куделин и щелкнул пальцами. — Не вытанцовываются!

Девять лет мусолили генетики родословную карпа. Втемяшилась им в башку чешуя — ничего другого знать не хотят. Чешуя — и баста! С этим, дескать, признаком связана древняя история карпового отродья. Мы должны, говорят, докопаться до самых глубин теоретических познаний.

И ведь докопались-таки! Всю подноготную выворотили наизнанку. Четыре сорта карпа отыскали. Новым открытием обогатили ихтиологию. Оказывается, не всякий карп имеет сюртук на плечах. Иные плавают в чем мать родила — голиком. Без единой чешуйки. Эти бесстыдники выглядят в глазах наших рыбоводов героями. За голым карпом, говорят они, большое будущее. Его скоблить не надо. Он экономичен, у него коэффициент отдачи высокий. Вынул из пруда — и ать! — на сковородку. Жарься!

Монографию о нем сочинили. Вон она, на полке. Возьми-ка, полистай! Страниц четыреста накатали. Любят у нас козырнуть эрудицией!

Я взял пухлый том в ледериновом переплете и начал листать. У меня в глазах зарябило. Книга от корки до корки начинена цифирью.

— Скучища смертельная! — пояснил Гребешков-Куделин. — Если эту книгу почитать карпам на слух, они богу душу отдадут. Не вынесут!

— А вы бы обсудили ее, прежде чем печатать.

— Ого, думаешь не обсуждали? Замдиректора по науке в восторге от нее. Говорит, «Монография голого карпа» станет настольной книгой всякого заядлого рыболова…

— Не все же у вас такие, как генетики! — перебил я своего друга.

— Да как тебе сказать? — задумался он. — Конечно, не все. Есть у нас замечательные работники. Они то и дело в колхозы наведываются, помогают сельским рыбоводам создавать образцовые водоемы… Да ты бери варенье, не стесняйся, у меня этого добра полна кладовая.

Я добавлял варенья, пил чай, не торопясь, и слушал презабавный рассказ Гребешкова-Куделина.

— Вот ты говоришь не все такие. А позволь доложить тебе о заведующем сектором акклиматизации Лыкове. Умора!

Разузнал однажды Лыков, что в Амуре толстолобик водится. Рыбка с таким игривым названием. Дальневосточная. «А подать сюда толстолобика! — бросил он распоряжение завхозу. — Мы ему покажем кузькину мать в нашем среднерусском климате!»

Снарядили экспедицию. Устроили проводы. Все честь по чести…

Добрались наши рыбаки до Амура, наловили толстолобиков и в живорыбный вагон. Привезли, пометили каждого особой меткой, занесли в журнал и, благословя, пустили в пруд. Привыкайте, мол, растите и размножайтесь!

Цыплят по осени считают. Придерживаясь этого народного обычая, мои коллеги тоже решили заняться подсчетами. Ой, и потеха была! Как вспомню заседание ученого совета, смех разбирает.

Докладывал на совете сам Иван Николаевич Лыков. Ты послушай, Михал Михалыч, что он говорил нам. Я даже записал его. «На контроле у нас значилось пятьсот толстолобиков. Когда мы опустили воду, то на дне пруда обнаружили четыреста девяносто восемь трупиков. Это были останки амурских рыбок. В живых осталось только два экземпляра: № 17-й и № 131-й. Их мы пересадили в аквариум и ведем дальнейшие наблюдения».

Эх, как тут разгорелись дебаты! Могут или не могут размножаться оставшиеся толстолобики? А вдруг они одного пола? Пока судили да рядили, сторожихин кот Мурзик изловчился и лишил жизни толстолобика под семнадцатым номером. Остался один-единственный, 131-й. Теперь не только ученому совету, но даже Мурзику стало ясно, что один толстолобик размножаться никак не может. Однако Лыков не теряет надежды. Он прогнал кота, усилил охрану аквариума и ведет фенологический досмотр за амурской сироткой. Авось, да что-нибудь выгорит! Мало ли чудес на свете случается!

…День клонился к вечеру. Мне пора было возвращаться домой. Я встал, поблагодарил хозяина за чай-сахар, за прелестный рассказ о рыбоводах и хотел уже идти. Но Виктор Николаевич вызвался проводить меня, а заодно и прогуляться перед сном. Мы вышли вместе. Гребешков-Куделин сыпал остроты в адрес своих коллег и громко смеялся.

— Ты все других склоняешь, дорогой мой, — заметил я. — А скажи, пожалуйста, что говорят на станции о твоем секторе?

— А что обо мне говорить?! Моим сектором интересуется сам Василь Васильич. Я с ним, как вот с тобой, на ты. Недавно он гостил у меня на даче. Перед уходом похлопал меня по плечу и говорит: «Молодец, Гребешков-Куделин! Верхоплавка — рыба перспективная!»

— Это он подшутил над тобой, — пытался я остепенить своего друга. — Ну, что в ней перспективного, в твоей верхоплавке? Уклейка и есть уклейка! Мелюзга! Чешуя да кости! Недаром же называют ее кошачьей рыбой.

Я думал, что Гребешков-Куделин обидится. А он, как ни в чем не бывало, продолжал:

— Верхоплавка, брат, не чета твоему карасю или какому-нибудь там налиму. Тем подавай пруд поглубже, да с колдобинами, да с илом и тиной. А верхоплавке — что! Есть ручей курице по колено — разводи верхоплавку! Запрудил лужу после дождя — пускай уклейку!

Гребешков-Куделин не говорил, а декламировал. В эту минуту он был похож скорее на актера, нежели на рыбовода. И я решил еще раз прервать его монолог.

— Пусть будет по-твоему! — сказал я. — Но ответь мне, дорогой Виктор Николаевич, на один вопрос: каков у тебя улов? Сколько центнеров дает уклейка с гектара пруда?

Мой спутник и тут не ударил лицом в грязь.

— Эх, провинция! — произнес он с сожалением ко мне. — Как упрощенно ты судишь! Да разве в центнерах дело!

— А в чем же?

— В линии, уважаемый Михал Михалыч! В установке! Вот скоро справочник рыбовода закончу. Договор с издательством на двадцать три листа заключил. Жаль, фактического материала маловато. Но, думаю, как-нибудь выкручусь. Истории побольше подпущу. Картинок цветных поднаклею. Выйдет из печати, подарю тебе. Просвещайся!

…Мы расстались с Гребешковым-Куделиным у изгиба реки. На сердце у меня был камень. Я не мог понять одного: как это уживаются в некоторых учреждениях подобные типы?

А Гребешков-Куделин бодро шагал к своей даче и насвистывал веселую мелодию.

Случилось это в одном маленьком зеленом городке на Тамбовщине. Приезжаю я в командировку, захожу в гостиницу. Администратор, как и положено, говорит:

— Свободных номеров нет. Придется подселить вас к Антипу Федотычу. Мужик он артельный, его вся окру́га знает.

В комнате, куда привел меня администратор, стояли три железные кровати, диван, обитый клеенкой, да письменный столик об одной тумбочке. На стене висел старомодный телефон, похожий на шарманку. У телефона верхом на табурете сидел толстяк лет сорока пяти с ершистыми рыжими волосами и круглым, как луковица, носом. В левой руке он держал трубку и, надрываясь, кричал:

— «Красный пахарь»! Колхоз «Красный пахарь»? Андрианов, ты? Это я, Антип Федотыч… Ну, как у тебя там по части яиц? Что?.. Лисица курей поела? Ну и что же! Выполняй чем угодно! Сеном, брюквой, просянкой… Да-да, по эквиваленту…

Антип Федотыч подул в трубку и снова начал звонить. Я переступил с ноги на ногу и кашлянул, дабы обнаружить свое присутствие, но тот и бровью не повел.

— «Восход»! «Восход»! Колхоз «Восход»? Багреев, ты? Эго я, Антип Федотыч… Что это у тебя с яйцами делается? Что-что? На рынок?.. Багреев, не дури! Не балуй, говорю. Я спрашиваю, какие эквиваленты можешь выставить вместо яиц?.. А? Кожсырье? Хорошо! Кожсырье — раз, конопляная треста — два, земляная груша — три. Дельно!.. Еще что? Лыко? — При этом Антип Федотыч взглянул на свои кирзовые сапоги с железными подковами и решительно гаркнул: — Нет, Багреев, с лыком погоди…

Толстяк, не меняя позы, еще долго сидел у телефона и… заготовлял яйца. К председателям колхозов он обращался на «ты» и называл их только по фамилии, себя же величал по имени-отчеству — «Антип Федотыч».

— Ты, Чугунов, брось корчить из себя казанскую сироту деву Марию! — поучал он. — Ишь, эквивалента не понимает… Что-что? А-а! Ну, то-то же! Бывай здоров!..

— Колхоз «Рассвет»? Гаврилин, это я, Антип Федотыч. У тебя кто за яйцезаготовку отвечает? Кто-кто? Пантюхин? Ну, тоже нашел мне тюху-матюху… Чего? Капусту, говоришь, повез в яйцезаготовку? А иного эквивалента ты не нашел? Что? Фасоль? Фасоль можно!.. Ну, бывай…

Наконец Антип Федотыч умолк. Он повесил трубку и, повернувшись к нам, облегченно вздохнул:

— У-ф-ф! Упарился… Семь потов сойдет, пока дозвонишься.

— А почему бы вам не поехать в колхозы? — заметил я. — Поговорили бы с народом, на птичниках побывали.

Антип Федотыч с удивлением окинул меня взглядом. Его круглое лица, усеянное веснушками, вытянулось и приняло строгое выражение.

— Некогда нам, браток, по колхозам прохлаждаться. И так на бюро райкома шпыняют: «Огонька в работе нет», «Организовать дело не умеешь». И все такое прочее… А вы тоже по части заготовок?

— Нет, я из редакции.

— А-а, пресса, так сказать! — оживился Антип Федотыч. — Знаю, знаю… Сам когда-то пробовал чирикать. Получалось. И недурственно… Ну, будем знакомы: Зайкин, заготовитель-неудачник!

— Почему ж так?

Антип Федотыч помолчал, видимо, собираясь с мыслями. Потом пододвинул мне табуретку, администратора усадил на диван, а сам закурил папироску и вышел в коридор.

— Не везет ему на ответственных постах, — начал администратор, когда мы остались одни. — Был он председателем потребсоюза. Сняли. Говорят, воров расплодил в торговой сети. Ладно! Перекинули на водную станцию, директором. Федотыч обрадовался: «Физкультура!» Наступил купальный сезон… Прыжки с высоты, соревнование по плаванию. Только поднялись спортсмены на вышку, а она как затрещит по швам. Три человека чуть ко дну не пошли. Опять Антипа Федотыча по боку. Сдал он, бедолага, водную станцию и принял молочный завод. Не худо, думает, обернулось дело. Ан нет! И на суше оказался подводный камень… Растрата случилась. Приписки. Сняли его, влепили выговор… А теперь вот на яйца бросили… Видите, еще квартирой не обзавелся, в гостинице обитает…

В это время дверь распахнулась, и на пороге показался Антип Федотыч.

— Знаете что, други мои, — обратился он к нам, — пойдемте заглянем на приемный пункт…

У ворот приемного пункта теснились возы с поклажей. На телегах громоздились сыромятные кожи, мешки с картофелем и репчатым луком, коренья хрена. Несколько грузовиков привезли сено и просяную солому. Лишь в самом конце обоза стояла кошевка, в которой мы увидели маленькую корзиночку с яйцами.

— Негусто идут яички! — подытожил Антип Федотыч.

А приезжие сидели на возах и озорно улыбались заготовителю:

— Принимай эквиваленты, Антип Федотыч!

Во двор везли всякую всячину. Зайкин хлопотал возле весов, выписывал квитанции и… делал яйца. Воз сена — сотня яиц. Мешок картофеля — два десятка яиц. Свиные кожи, лук, пенька — все шло по яичному эквиваленту…

— А теперь не мешало бы позавтракать! — предложил Антип Федотыч. — Верите, с утра маковой росинки во рту не было.

Городская закусочная была очень уютна и располагала к хорошему аппетиту. Столы были накрыты белоснежными скатертями, на окнах висели нейлоновые занавески, в буфете стояли всевозможные прохладительные напитки. По залу, словно бабочки, порхали две миловидные официантки в белых передничках. С Антипом Федотычем, как со старым знакомым, они шутили и звонко смеялись.

Мы заказали себе карасей в сметане, Антип Федотыч — яичницу с ветчиной. В этом была его роковая и непоправимая ошибка. Нам бросилось в глаза то обстоятельство, что официантки таинственно о чем-то договариваются, часто прыскают смехом, перемигиваются с колхозными парнями, которые привезли фураж в яйцезаготовку. А люди подходят и подходят в закусочную. И все знакомые Зайкину. «Привет Антипу Федотычу», «Здравия желаем, заготовитель!».

Наш завтрак давно подан, мы едим с наслаждением, а Антип Федотыч все еще томится в ожидании.

Наконец, видим: к нашему столу движется целая процессия. Впереди официантка с подносом, укрытым салфеткой, за ней шеф-повар в белом колпаке, следом идет калькулятор. Замыкает шествие директор закусочной.

Приблизились. Официантка ставит перед Зайкиным большой поднос и быстро снимает с него салфетку. На подносе Антип Федотыч видит… охапку сена да кусок сыромятной кожи…

— Ха-ха-ха! Го-го-го! Охо-хо-хо! — гремит зал здоровыми и сильными голосами.

Антип Федотыч то краснеет, то бледнеет, губы его шевелятся, но сказать он ничего не может. А зал грохочет. Когда буря чуть-чуть стихла, калькулятор серьезно пояснил:

— Это эквивалентная яичница. Полностью соответствует паре яиц и пятидесяти граммам ветчины. Изготовлена, Антип Федотыч, в точности по вашему эквиваленту. Кушайте на здоровье!

Заготовитель онемел. Он сидел с раскрытым ртом и тяжело дышал. Казалось, ему не хватало воздуха. В эту минуту Антип Федотыч живо напоминал рыбу, выброшенную на песчаную отмель.

Люблю я в субботний вечер позабавиться банькой. Попаришься хорошенько да похлещешь себя веничком по спине — и чувствуешь, будто помолодел лет на десять. Даже на душе становится лучезарнее.

Вышел я как-то за дровишками во двор, а навстречу мне управдом Афанасьев.

«Не трудись, — говорит, — Дмитрий Иванович! Хватит тебе с дровяной колонкой возиться. Газовую поставим».

«Мне? — недоумеваю. — За какие заслуги?»

«Не одному тебе, — отвечает, — и другим поставим. Весь дом оборудуем газом».

Гляжу, во двор везут газовые колонки. Значит, правду сказал управдом. Хлопцы в синих комбинезонах берут по одной и разносят по квартирам. Я бросаю топор, распахиваю двери: «Милости прошу, дорогие! Может, чайку отведаете?» А они: «Спасибо, отец, торопимся».

Мастеровые хлопчики попались. Ловкие. Мигом своротили они дровяную колонку и вместо нее установили газовую. Беленькую, как холодильник. Чиркнули спичку, пых — и зашумел горячий водопад. «Баня готова, папаша!» Собрали инструмент и ушли. Я говорю старухе: «Ну, Матрена, живи — не тужи! Каждый день можно париться».

Сказал и сглазил. Вскорости стряслась беда. Лежу я однажды в ванне, вдруг как забарабанят в дверь. У меня аж внутри что-то ёкнуло.

«Открывай, старина!»

«Это кому же так приспичило?» — спрашиваю.

«Пожарники мы!»

Я как шарахнусь из ванны. С перепугу никак штаны не натяну. Выскакиваю в коридор, а они, трое здоровенных детин, схватились за животы:

«Го-го-го! Ха-ха-ха! Перепугался, милок? Ничего особенного не стряслось. Нам только пломбочку повесить на колонку».

«Это для чего же?» — спрашиваю я обиженно.

«Не велено зажигать. Дымовая разделка не подходящая».

Опутали колонку проволокой, подвесили пломбу и, щелкнув щипцами, пригрозили:

«Ежели сорвешь, оштрафуем!»

Разгневанный, я накинул куртку и побежал в газотехническую инспекцию. Прибегаю… Батюшки светы! Полон коридор народу! Оказывается, все колонки в нашем доме опечатали.

Начальник инспекции Левин развел руками и говорит:

«Жалоба ваша, граждане, законная, но помочь ничем не могу. Горизонтальная разделка наших дымоходов не соответствует инструкции. Не хватает семи сантиметров».

Мы загудели, словно пчелы в улье. Тогда собралась комиссия и начала заседать.

«Ну как ваше просвещенное мнение? — обращается начальник жилотдела Чернобаев к пожарникам. — Вспыхнет или не вспыхнет?»

«Да навряд ли, — нескладно заговорили представители в медных касках. — Дом каменный, дымоходы каменные. С чего бы ему вспыхивать? Кажись, зря повесили пломбы!»

«А вдруг вспыхнет?! — горячится Левин. — Отдуваться не вам, а мне…».

Спорили, спорили и передали наше «дело» кому-то на консультацию.

…Прошла осень. Минула зима. Заиграло весеннее солнышко. А консультанты всё еще консультируются.

«Долго ли ждать нам банного дня?» — спросили мы вчера начальника газотехнической инспекции.

«А вы и не ждите! Волга — рядом. Вода прогрелась. Мойтесь на здоровье…».

С легким паром!