Аня поглядела на стопку непроверенных тетрадей, на серую заоконную мглу и, сняв очки, дужкой почесала переносицу. «Вот бы сейчас оказаться на круизном лайнере. И чтобы играла музыка, вальсировали пары и яркий свет отражался в хрустале!»

Тонкий шелк платья облек кожу, меховая горжетка скользнула по нагому плечу. Энни сидела перед идеально сервированным столом: шампанское во льду, алые клешни омаров торчат из круглой серебряной миски. И вальс, пленительный и нежный, накрывает с головой. Так, что даже пол качается под ногами.

Подскочил стюард в безупречно белом костюме.

— Где я? — спросила Энни.

— На судне, мэм, — отозвался он без удивления.

— Но как называется это судно?

— «Титаник».

Бу-бух.

Возле школы в яме жил Большой Бу-бух. Он хватал за пятки пробегающих мальчишек. Они шлепались и разбивали колени. Тогда мальчишки собрались вокруг ямы и сказали:

— Тебе должно быть стыдно!

И Бу-буху стало стыдно. Он покраснел и надулся. И его стали носить вместо шарика по праздникам. А яму закопали. Действительно, зачем возле школы яма...

Самсончик, лапушка.

Я собирался на охоту. Никаких новомодных ловушек с иностранными духами, никаких приборов ночного виденья. Камуфляж, панама, резиновые сапоги. В карманах плаща пузырек для сугреву и обклеенная фольгой коробочка. И сачок на длинной ручке.

Сейчас самые подходящие дни, то есть, ночи, чтобы охотиться. Холодает, стаи перелетных фей тянутся на юг и нет-нет да приземляются подкормиться у нас на болоте. Клюква здесь самая отборная, экологически чистая. И цветочки не все завяли. А фее надо что? Ягодка, цветочек, полная луна... и тепло, конечно. Только не костер и не свечка, на них она может крылышки подпалить. Лучше всего гнилушки, но по нонешнему времени сгодятся и фонарик в мобильнике, и часы с подсветкой. Похлопал по карманам: вроде, ничего не забыл. Поймаю фею, подарю бывшей, пусть не говорит потом, что копейки ломаной в дом не принес.

Автобус, опушка, болото. Вверху серебряным пятаком луна, внизу кусты шуршат и лужи под ногой плюхают. Тропинку я тут каждую знаю, ни провалиться, ни заблудиться не могу. А вот и холмик подходящий для посадки. Прячусь в кусты и ни гугу.

И, кстати, хотя сырость пробирает, не употребляю. Носишки у фей чуткие, хуже, чем у бывшенькой. Эх, зря не наодеколонился: говорят, фей тянет на «Гвоздичный» одеколон или «Красную Москву». И где я им теперь это достану? Тс-с... Летит... Аккуратно завожу сачок... хлоп! Есть! Попалась, миленькая. Фырчит, ворушится. Упитанный экземпляр. Руку в перчатке просовываю под сетку. У фей зубы, цапнет -- ходи потом на уколы от бешенства. А кожа у перчатки толстая, не прокусишь! Зажигаю фонарик и любуюсь. Не какая-то банальная малютка в платье со звездочками, не Дюймовочка или принц в короне, мой фей -- всем феям фей. Пачка газовая, грудь волосатая, кудряшки на круглую мордочку так и лезут. Возмущенно пыхтит и норовит меня палочкой со звездой в глаз ткнуть. Ну просто Самсон, раздирающий пасть льву.

-- Будешь ты у меня Сема, -- я упихиваю фея в коробочку, а коробочку кладу в карман. Теперь можно принять на грудь для сугреву и поспешать на утренний автобус.

— И что, и что вы на меня навалились, дамочка? — придушенно ворчал дяденька в мятой шляпе. — Я вам не муж!

— Не давать! Не больше двух в одни руки! — надрывалась толстушка в поперечно-полосатой маечке. — А то не хватит на всех!

— Не больше двух! Я тут третий час стою, — поддержал оперным басом невзрачный мужчина.

— Что вы мне дали? Я проверил комплектацию, тут деталей не хватает! Я ж не курятник строю! — прорывался к прилавку интеллигент в очках. Его мягко, но решительно оттеснили:

— Не отходя от кассы, надо было проверять. А теперь чего?

— Я же желтенькое просила! — надрывалась девушка с рыжими хвостиками. — А вы мне чего даете? В горошек? В горошек моему парню не понравится!

Старушка деликатно «тьфукнула» в сторону:

— Вот сам бы и стоял! Ну что за молодежь?

— А говорят, их нарочно продавать стали. Чтоб народ от проблем отвлечь.

— А за бугром вообще жужжат и светятся, — подняла глаза к потолку высокая дама, типичная училка с виду. — Я на выставке видела.

Толстушка фыркнула:

— То выставка, а то магазин.

— Так мы от них технически отстаем лет на пятьдесят, — азартно включился в спор дедок с седым ежиком. — Заграница!

— А на втором этаже по специальным спискам дають, — захлебываясь, делилась со всеми тетка в цветастом сарафане. — Так там и комплетация, и желтенькое, и усё.

— Так там простым смертным не дадуть, — очередь горестно завздыхала. Она змеилась через весь магазин, мешая проходить гражданам, которые хотели купить что-либо другое. В ней кто стоял колом, кто волновался, кто не давал влезть посторонним. Изредка из толпы у прилавка вываливались потрепанные, но счастливые обладатели товара, сопя и держа покупки над головой. Им завистливо вздыхали и ахали вслед.

А у ступенек магазина на газоне девочка лет девяти строила что-то из цветов и веточек.

— Это что у тебя? — интеллигентный мужчина присел на корточки, экономно поддев брюки.

— Королевство!

— Дети-дети! — средних лет дама с коробкой под мышкой покачала завитой головой. — Не понимают, что покупное лучше.

Аринка была девушкой самой обыкновенной: ноги в меру длинные, личико смазливое. И в голове — программа средней школы и яростное желание написать что-то такое, чтобы душа сперва развернулась, а потом свернулась, и издатели легли штабелями. Но муз сбежал.

Вчерашний милый особнячок превратился в хибару с заколоченными окнами и амбарным замком на хлипкой двери. И как дверь выдерживала этот замок и не рухнула прохожим под ноги, Аринка ума приложить не могла.

А еще цветочки в палисаднике высохли и дым из покосившейся трубы не шел.

Сперва девушка вежливо стучала кулачком.

Потом развернулась к двери спиной и грохнула в нее каблуком. Беда, как известно, одна не приходит. Каблук сломался. Девушка изругала сбежавшего муза «подлым трусом», стянула туфлю и на одной ноге допрыгала до заброшенной остановки. Плюхнулась на лавочку и стала рассматривать туфельку, вероятно, надеясь, что все само как-нибудь устаканится и каблук прилипнет на место. Чуда не случилось. Аринка хлюпнула и вытерла нос бумажной салфеткой.

— Девушка! — окликнули ее.

Перед Аринкой стоял не олигарх — в ее провинции олигархи не водились, — самый обычный молодой человек вида «ботаник»: длинный, сутулый, в очках. Кудрявые волосы перехвачены у затылка резинкой, голубенькие джинсы потерты, рубашка в клеточку — навыпуск. И в руках банка пива. Типичный программист.

Девушка чмыхнула еще раз.

— Девушка, простите. Скажите, пожалуйста, из того вон домика никто не выходил? — парень указал на жилище Аринкиного муза.

— Он не выходил, он сбежал, — отозвалась Аринка сердито. — А что?

— А почему он? — парень стянул очки и вытер их подолом рубашки. Без очков, как водится, его глаза показались огромными и беззащитными — знала Аринка за близорукими такую особенность.

— А кто еще? Там мой муз живе… жил. И сбежал.

Парень горестно плюхнулся на лавочку рядом.

— Нет, там жила моя муза. А теперь замок. Я стучал-стучал…

Аринка хихикнула:

— Значит, они вместе сбежали.

«Программист» вернул очки на место и посмотрел на девушку сверкнувшим взглядом:

— А знаете. Ну и пусть они сбежали! Будьте вы моей музой.

— Я?

Аринкины губы сами собой расплылись в улыбке. А парень торопливо продолжал:

— А вы не обращайте внимания. Это я обычный такой, потому что молодой еще. Но уже сейчас подающий надежды. А потом обязательно стану знаменитым, как Билли Гейтс. Кстати, меня Кирилл зовут. А вас?

Аринка рассмеялась.

С остановки они ушли вместе. И им было совершенно все равно, что замок с двери хибарки исчез, а над трубой изящными колечками вьется дым.

1. Жили-были Мышка-Норушка, Мышка-Пампушка и Мышка-Утюжка. Мышка-Норушка что ни увидит - тянула к себе в норку; Мышка-Пампушка пекла сдобу и пирожки и сама была толстая и сдобная, а Мышка-Утюжка обожала гладить все, что попадалось ей под лапку. Но самой большой ее мечтой было погладить Кота. «Что ты! Что ты! - пугали ее подружки. - Он как увидит - сразу тебя съест!» Но Мышка-Утюжка взяла игрушечный утюжок и пошла на одуванчиковую полянку к Коту.

- Уважаемый Кот, - сказала она, хотя сердечко так и трепетало внутри. - Ну разве можно выглядеть таким растрепой? Шерсть всклокочена, глаза горят, зубы...

Мышка осеклась и ойкнула. А Кот оглядел себя и благосклонно кивнул:

- Ну, давай! Обожаю, когда меня гладят.

Но когда Мышка-Утюжка добралась до самой кошачьей морды, Кот - гам! - и съел ее.

Мораль: не гладьте кота сверх необходимого. Особенно, если вы - мышь.

Есть голос у твоих шагов по дворцовым плитам. У одних шагов голос вкрадчивый, у других -- тяжелый... а твой -- он словно летит. Лютня отзывается звоном, и изнеженные садовые цветы делаются похожими на лес. И лишь когда в арках затихает эхо, я вспоминаю, что такое дышать.

Между боями, советами и реляциями иногда находится время, и я сижу на скамеечке у твоих ног, перебирая струны, а твоя ладонь лежит на моих волосах... Эльфу неприлична привязанность к человеку, но я еще и менестрель, и я умею быть благодарным, а ты была единственной, досыта накормившей меня с руки.

Наместница... ты пишешь королю сама, не прибегая к услугам секретаря. И получаешь в ответ редкие письма. И задумываешься, и иногда улыбаешься, но гораздо чаще хмуришься... а после плачешь. И тогда я начинаю его ненавидеть.

...

Из-за него ты бросалась в бой и однажды не вернулась.

Я взял лошадь из конюшни и прискакал к нему -- в дом, ничуть не похожий на наш ветшающий дворец. Меня не хотели пускать, но я сказал, что у меня есть послание от тебя. И меня, обругав твоей комнатной собачкой, пропустили. И когда я оказался в королевских покоях и он нетерпеливо протянул руку за несуществующим письмом... я тронул струны.

И пел, пока одна не оборвалась и, свернувшись спиралью, обвисла. И вместе с нею остановилось сердце короля. А я... жалел лишь о том, что больше не услышу звонкого голоса твоих шагов по дворцовым плитам.

Мама купила мне лошадку!

Каждый день, когда мама вела меня из детского сада, я прилипал к витрине, едва не протыкал ее носом, как Буратино, и любовался, любовался!

— Что ты нашел в этом убоище? — ворчала мама. Но я знал, что она когда-нибудь сдастся. Потому что это была лошадь! Конь-огонь с оранжевым хвостом и гривой, а шоколадную шкуру украшали белые яблоки.

И вот однажды мы с мамой вывели коня из магазина. Я немедленно уселся верхом и требовал, чтобы мама тянула коня за веревочку. Мама не соглашалась, потому что у нее были тяжелые сумки в руках. Но мы договорились и навьючили их передо мной. Получалось настоящее путешествие. И когда мама повезла коня за собой, колесики зазвенели по асфальту, как настоящие подковы.

Так мы и показались в нашем дворе: мама впереди, а я верхом и с сумками через седло. Светка Матюшевская из третьего подъезда показала мне язык, но я гордо не обратил на это внимание. Зато обратил на Борьку, моего приятеля, который ну просто как я, прилип носом к стеклу изнутри квартиры и прыгал на подоконнике, пока бабушка не шлепнула его и не унесла.

А мы унесли наверх коня. Я знал, что лошадок после тяжелой дороги надо чистить и мыть. Я взял тряпочку, мыло и воду в мисочке и… краски поплыли. Я ревел, пока из школы не вернулась сестра Олька и не подкрасила коня гуашью, причем, вокруг яблок она нарисовала желтые лепестки.

— Что за ерунда?! — возмутился я.

— Ничего не ерунда, — сказала Олька. — Такие ромашки растут в сказочной стране.

Ну, в сказочной так в сказочной. Я дождался, пока мой красавец просохнет, и рассекал на нем по квартире, вертясь у всех под ногами, даже ужинал верхом. А когда пришло время спать, решил взять коня под одеяло. Но мама не разрешила.

Я поставил его к кровати близко-близко, чтобы можно было, протянув ладошку, погладить мягкую гриву и накормить как будто сахаром. А конь как будто дышал мне в ладонь и говорил:

— Ничего, хозяин, ты спи. И мы с тобой ускачем в волшебную страну сна, где растут ромашки с белой серединкой и желтыми лепестками .

Я полюбил ее сразу. И изящную фигурку, и тощий хвостик, и сморщенный розовый нос. И банальное имя Алиса ей шло на удивление. Но шансов у меня не было. Потому что рядом был ОН. Мускулистый, крупный, наглый. Он скосился на Алису, небрежно поправляя ременную амуницию, и свистнул сквозь зубы.

— Крошка, привет. Держись меня — не пропадешь. Борис.

Алиса смущенно потупилась. А я глубоко, с присвистом, вдохнул:

— Вообще-то идем мы вместе. Нам надо держаться командой, чтобы не завалить испытания.

Борис, угрожающе напрягая плечи, подался ко мне.

— А ты кто такой, жирный?

— Я не жирный!

— Тогда пухлый.

— Я не пухлый! Это мышцы.

— А это — комок нервов? — он резко ткнул меня в живот. Я охнул.

— Не надо, мальчики!

Борис с косой усмешкой обернулся к Алисе.

— Тебе жаль его, детка?

— Нет, просто не нужно.

Я был ей благодарен.

— Связался с идиотами, — скребя ногтем усы, бормотал мой враг. — Давайте мне ключи, я вдвое скорее лабиринт пройду. А то навязались, один пухлый, вторая скилет.

Алиса встряхнула хвостом и поправила камешек в повязке на голове, который и был ключом.

— Не могу. Контракт. Кроме того, я ловко лазаю, а люк для моего ключа в потолке.

— Откуда знаешь?

Она смутилась:

— Подсмотрела. Мне так хочется в космос.

Борис заржал.

— Ну, тебя с пухлым отошлют. Без обратного билета.

Тут прозвенел звонок, и матовые двери в лабиринт открылись перед нами. Борис первый рванул туда.

Нам пришлось бежать следом. Я знал, что параллельно нашей сквозь лабиринт идут еще три команды, но космос светит только тем, кто придет первыми.

Алиса легко поспевала за ведущим, у меня так ловко не получалось. Я запыхался, и началось колотье в боку.

— Эй! Меня подождите! — просопел я. Борис издевательски гоготнул, но притормозил.

— Так, тут норы направо и налево. Нам куда?

— В лабиринтах... нужно сворачивать направо.

— Кому нужно?

— Это специфика...

Он обнажил зубы:

— Ты свою заумь брось. Пальцем ткни.

— Поклянись сперва, что не станешь его обижать, если он ошибся, — сказала Алиса отважно. Она казалась такой хрупкой рядом с Борисом, такой нежной, и я поклялся про себя всегда ее защищать.

— Гнобить пухлого?

— У меня имя есть.

— Ну, и как зовут твое величие? Брюс Ли? Шварценнегер?

— Джеки Чан, — скромно ответил я.

Борис свалился на спину и задрыгал конечностями.

— Чан! — надрывался он. — Квашня! Скажешь: стену пробьешь ногой?

— Скажу, — отозвался я с достоинством. — Но пробивать не буду.

— Ты — Пухлый, — оторжавшись, веско сказал Борис.

И тут же прислушался:

— Конкуренты! Живо ноги в руки!

И мы опять побежали. Не скажу, чтобы я боялся этого хулигана, но почему-то он действовал на меня самым магическим образом. Я повиновался невольно. Возможно, потому, что обдумать свое поведение у меня не было времени.

Мне казалось, бежать мы будем вечно. Дыхание сбивалось и в боку кололо так, что хотелось лечь и умереть. И только хвостик Алисы, мелькавший перед глазами, заставлял рваться из жил. Но тут хвостик дернулся, Алиса пискнула, а наш герой, наш богатырь, наш не знающий усталости супермен с тихим вяком провалился в дыру, а сверху упала горка камней.

Алиса наклонилась над ямой:

— Боря! Боречка!

О, что бы я отдал за то, чтобы она с такой же нежностью окликала меня:

— Джеки!..

А я бы лежал под камнями, умирающий, но не сломленный, последним движением протягивая ей свой ключ! Ключ!!

— Алиса! Я буду тебя держать, а ты забери его ключ. Дай, проверю, — потянувшись, насколько меня хватило, я ощупал завалившие Бориса камни. Вроде, не шевелятся. Риск для девушки минимальный.

Алиса всхлипнула:

— Может, он еще жив...

Я развел руками:

— Увы. Он слишком много знал. То есть, того, бежал.

— Бессердечный ты!

— Я?

— Ты! Ты! — девушку трясло, как в лихорадке. Я попытался прижать ее к себе, но она вырвалась и вжалась в стену. — Тебе только его ключ нужен! А он сам...

Вот уж беспочвенные заявления. Я беспокоился только о ней. А Борис, он сам виноват. В конце концов, никто же не заставлял его нестись сломя голову. Желание выпендриться перед Алисой и опередить конкурентов... RIP. Если бы у меня была шляпа, я бы ее снял.

— Алиса, — обратился я к ней как можно мягче. — Ты хочешь в космос, я тоже хочу. Никто не обещал, что будет легко. Что мы выйдем из лабиринта живыми. Но мы хотя бы должны попытаться. Per aspera ad astra.

— Что? — отозвалась Алиса тусклым голосом.

— Через тернии к звездам. Так древние говорили.

Алиса всхлипнула и вытерла носик.

— По-моему, у нас одни тернии.

— Я брошу тебе под ноги ковры из белой ангорской шерсти. С брильянтами звезд. Или цветы... У меня дома растет кактус, «Ночная принцесса». Каждые четыре года на нем распускается один единственный белый цветок. Он словно сияет изнутри. Он... похож на тебя.

Я смутился и поковырял пяткой пол. Алиса перестала всхлипывать.

— Держи меня, — она потянулась и сняла с головы Бориса повязку с камешком. Ее голосок дрогнул:

— Он... мне кажется, он еще жив.

И Алиса спрятала голову у меня на груди.

— Деточка, не надо...

Мне хотелось облобызать ее всю, от пяток и хвостика до покрасневшего носа. Но я сдержался.

Остаток пути прошел, как в тумане. Алиса ловко вскарабкалась к люку на потолке, чтобы вставить свой ключ. Я с пыхтением забрался следом. Потом мы протискивались сквозь узкие ходы, петляли, скользили вниз, пролезали через какие-то дыры. Открыли тяжелую каменную дверь ключом Бориса, а моим собственным — выход. И в глаза нам ударил свет, а в нос — упоительный запах сыра. И над головой прозвучал мрачный бас:

— Мышь и хомяк здесь. А где крыс? Вообще-то я на него ставил три бакса. Тьфу, непруха.

И нас с Алисой рассадили по разным клеткам, так и не сказав, ожидает ли нас космос или новые опыты в лаборатории, из которых мы не выйдем живыми.

Рассказывают же папы-мафиози сказки своим деточкам.

Жил-был Нереальный Пацан. Раз подходит к нему в баре чувак, рубаха желтая, галстук зеленый, пиджак красный, попугай в натуре, и говорит:

-- А иди-ка ты в трактир «Антарктида» и подстрели там крутую птицу Пингвина. Забери у него бумажник и принеси мне. И тогда каждое утро будешь находить бакс под подушкой.

Пошел Нереальный Пацан в «Антарктиду» и видит там босса в черном фраке и белой рубашке, точняк Пингвин. Говорит, мол, так и так, я тебя застрелить пришел. А тот ему:

-- Мужик! Тебя Попугай послал? Так вот, если его подстрелишь и принесешь мне бумажник, будешь каждое утро под подушкой десять баксов находить!

Нереальный Пацан так и сделал. Ждет утра, аж трясет его. Сунул руку под подушку и...

Тут папа-мафиози вытер скупую слезу и завершил сказку:

-- А мораль, сынок, здесь такая: не борзей!

Из навесного шкафчика у Игорька пропала банка кофе. Взять его было некому — в доме третий день они были втроем: Игорек, сибирский котяра Паштет и домовой Кататиныч. Пристрастия кота были ясны из его имени; а домовой, конечно, приворовывал, но в основном шкурки от сала и цветные скрепки: домовые кофию не пьют.

Игорек потеребил бритую голову и отправился в магазин.

Вторая банка пропала через полчаса столь же таинственным образом: Игорек из кухни не удалялся, а ключ от шкафчика висел у него на груди.

Игорек выключил ненужный чайник, поставил на место кофе кильку в томате, счастливо отысканную в холодильнике, оставил дверцу шкафчика приоткрытой и сел, положив на колени молоток. Два часа ничего не происходило. Паштет с упоением таскал по кухне сосиску, Кататиныч гремел скрепками в кабинете, а кильки стояли — ну чего им сделается, килькам?.. И тут из пыльных глубин шкафчика появилась рука...

— Жена! Жена, тебе говорю!

Мама, сосредоточенная на штопанье носков, неохотно подняла голову. Муж и отец троих ее детей стоял у двери, сложив руки на груди, и глядел исподлобья. Она бы испугалась — не проживи с ним семнадцать лет.

— Что, дорогой?

Он развернулся и двинулся в сторону кухни. Так поступал их кот Мурзик, когда хотел есть. Мама пошла следом.

В кухне, на первый взгляд, ничего необычного не было. Только исходила паром большая чашка на столе. В коричневом круге кофе отражалась лампа.

Мама задумчиво потерла щеку:

— Не понимаю.

Отец ткнул в чашку пальцем:

— А это что?

— Кофе?

— А в кофе?

Жена присмотрелась: обыкновенный кофе; горячий, и пахнет приятно.

— Сахар, что ли?

Муж зашипел. Действительно, с кофе происходило что-то странное: поверхность нервно раскачивалась, плескала и расходилась волнами. Как будто от дождя — если в квартире возможен дождь. То ли в темных глубинах проводила маневры миниатюрная подводная лодка.

— Что это? — прошептала мама.

Муж обвиняюще воздел длани:

— Вот я и спрашиваю: что?!

— А ты чашку мыл?

Отец взглянул с презрением.

— Вылей, — предложила жена.

— Жалко.

— Вылей. Отравишься — дети сиротами останутся.

Словно почуяв, что разговор о них, возможные сироты нарисовались на кухне.

— Отойти! — велел папа.

— А что, бомба? — поинтересовался старшенький — пятнадцатилетний Никита.

Трехлетний Петька запрыгал, захлебываясь от счастья:

— Бонба! Бонба!

Отец закрыл стол грудью. Мама, спасая от шлепка, поймала озорника.

— Никакая не бомба, — скривилась Наташа. Они с Никиткой были погодками и часу прожить не могли, чтобы друг друга не подкусывать. — Обыкновенная рыба.

— Какая рыба? — папа хлопнул очами. — Рыбы в кофе не живут.

Однако, вопреки его словам, рыба как раз появилась на поверхности, засветилась золотой спинкой и тонкими, как паутинка, плавниками, ударила хвостом, забрызгав семью, на счастье, остывшим уже кофе.

— Лыбка! — завел радостный Петенька.

— Не трогай!

— Кофе бразильский? — спросил эрудит Никита. — Тогда это пиранья. Палец оттяпает — и не заметишь.

Наташа глянула с ехидцей:

— Вот я ее выпущу, и она исполнит мое желание.

— Ща, в нашу реку выпусти — ничего не исполнит, сдохнет сразу.

— Вот и пожелай, чтобы сперва реку очистила.

— Ха! — папа дернул ус. — Скорей я английской королевой стану.

— Попугая хочу! — заорал Петенька.

— Какого попугая, — вздохнула мама. — Тебе сапожки нужны, Наташе босоножки...

— Компьютер.

Отец схватился за голову:

— Сапожки я сам куплю. Когда зарплату заплатят.

— Так пожелай, чтобы сразу за пятьдесят лет выплатили, — подначил Никита. — В этих, уях.

— Не ругайся!! — крикнули родители хором.

Никита надулся:

— А я чего? Все так говорят: условные единицы.

— Тогда «уе».

Рыбка спокойно плавала в кофе. Не исчезала, но и желания исполнять не торопилась. Только Мурзика пришлось отогнать, чтобы не проявлял нездоровый интерес.

— А может, она солнечная? — подумал Никита вслух. — Зайцы солнечные бывают. Вон, под лампой как раз.

— Тогда лампочная, — поправила Наташа. — Свет погасим, и пей, папка, свое кофе. Нет рыбы — нет проблемы.

И тут свет погас.

— Ой!

В двери стукнули.

— Не открывай, — зашептала мама. — Они проводку режут, а потом квартиры грабят. Говорят, что монтеры...

— Я не монтер, — донеслось из-за двери, — я почтальон!

— Все равно не открывай!

Да разве отец послушает? Он зажег заранее припасенную на такой случай свечку и пошел к двери. Семья поспешно вооружалась: мама схватила сковородку, Наташка с Никитой гантели, Петюнчик — кота. Злобный кот с четырьмя когтистыми лапами — то, что нужно.

Но за дверью стоял самый настоящий почтальон.

— Телеграмма вам, распишитесь, — промолвил он мрачно и ушел.

Папа прочел украшенный печатями (одна золотая) бланк и в полуобмороке осел на пол. Петька заревел. Мама бросилась за валерьянкой.

— Что там? Читай! — помирая от любопытства, прошипела Наташа. Никитка поднял листок:

— «Ос... освободилась должность английской ко-королевы. Срочно телефонируйте согласие. Ваш принц Чарльз.»