Дорогой Джо!

Вот наконец и увидела свет книга о Гейтхаусе и Керкубри. Все упомянутые в ней места существуют, и поезда тоже. Описание местности соответствует действительности, хотя я добавила от себя пару домов. Но тебе лучше, чем кому-либо, известно, что ни один из персонажей моей книги не похож на реальных людей. Ведь никому из местных художников не придет в голову напиться, сбежать от жены или ударить своего соседа по голове. Все это придумано лишь ради забавы, чтобы сделать повествование более захватывающим.

Если я случайно дала имя настоящего человека герою с дурным характером, прошу передать ему мои извинения и заверить, что я сделала это не намеренно. Ведь даже у отрицательных персонажей должно быть имя. Пожалуйста, передай мэру Лори, что, несмотря на то что действие происходит в эпоху масляных ламп, я не забыла, что теперь в Гейтхаусе есть электричество, благодаря которому можно читать эту книгу.

Если ты встретишь мистера Миллара из гостиницы «Эллангоуэн», начальника станции в Гейтхаусе, кассира из Керкубри или одного из сотни добрых людей, терпеливо отвечавших на мои вопросы о железнодорожных билетах, расписании автобусов или старом руднике возле Критауна, передай им мою искреннюю благодарность за помощь и извинения за то, что слишком им надоедала.

Мой сердечный привет всем, в том числе Феликсу. А миссис Дигнам скажи, что мы приедем на следующее лето, чтобы снова отведать картофельных лепешек в «Энвосе».

Если вы живете в Галловее, то вы либо рыбак, либо художник. Хотя союз «либо» здесь не совсем уместен, поскольку все художники на досуге легко превращаются в рыбаков. Человека же, равнодушного к этим двум видам деятельности, считают странным и даже эксцентричным. Рыбалка – привычная тема для бесед в пабе и почтовом отделении, в гараже и на улице. Ее обсуждают все: и приезжие на «роллс-ройсах», прихватившие с собой удилища «харди», и местные жители, задумчиво наблюдающие за раскинутыми в речке Ди сетями. Погода, которую в остальных частях королевства определяют по меркам фермеров, садоводов и отдыхающих, в Галловее оценивается с точки зрения рыбака и художника. Какой бы ни выдался день, рыболов-живописец всегда найдет свою выгоду. Слишком ясный для охоты на форель день заливает светящимися яркими красками холмы и море, а дождь, лишающий живописца возможности провести время на этюдах, наполняет водой реки и озера, выгоняя его из дома с удочкой и корзиной для рыбы. В холодные пасмурные дни, когда окрестности тускнеют, а на реке нет клева, наш живописец-рыболов с радостью проводит время в уютном баре, где в дружеской компании может обсудить мушки для спиннингов, а также попрактиковаться в завязывании замысловатых узлов.

Художественным центром Галловея по праву считается Керкубри. Проживающие здесь художники напоминают своеобразное созвездие, центр которого сосредоточен на Хай-стрит, а отдельные звезды мерцают в примостившихся на склонах холмов уединенных коттеджах, озаряя своим сиянием Гейтхаус-оф-Флит. В величественных каменных коттеджах располагаются роскошные просторные студии с высокими потолками и обитыми панелями стенами, блистающие полированным дубом и тщательно начищенной латунью. С ними соседствуют студии попроще – этакие временные пристанища творческих личностей, с превосходным освещением и беспорядочно разбросанными кистями и холстами, являющимися неотъемлемой частью жизни истинного живописца. Здесь есть также небольшие домашние студии с веселыми голубыми, красными и желтыми занавесками и странными образчиками гончарного искусства. Они прячутся на узких улочках, окруженные очаровательными садиками со старомодными клумбами. Почва тут настолько плодородна, что от обилия цветов рябит в глазах. Многие студии и вовсе располагаются в переоборудованных амбарах. Они привлекли своих владельцев простором и высокими потолками, став обитаемыми благодаря переносным печкам и газовым горелкам. У художников большие семьи, служанки в чепцах и кружевных фартуках. А некоторые снимают комнаты и с радостью принимают помощь их владелиц. Кто-то живет с подругой, а кто-то – в полном одиночестве. Одни нанимают помощниц по хозяйству, а другие предпочитают вести жизнь отшельников, заботясь о себе самостоятельно. Кто-то пишет маслом, кто-то отдает предпочтение акварели или пастели. Одни увлекаются гравюрой, а другие работают по металлу. Но всех этих людей, представляющих разнообразные направления в живописи, объединяет одно: они воспринимают свою деятельность всерьез и не приемлют дилетантства.

Однако лорда Питера Уимзи в этом сообществе рыболовов и художников приняли весьма дружески и даже с долей привязанности. Он весьма сносно забрасывал удочку и не пытался выдать себя за художника. Будучи англичанином, да к тому же чужаком, не давал поводов для недовольства. Англичан терпят в Шотландии лишь в том случае, если они не задаются. А лорд Питер был, к счастью, лишен этого присущего англичанам недостатка. Да, его акцент резал ухо, а манера держаться порой отличалась от тех, что приняты в здешних краях. И все же за время многочисленных визитов лорда Питера сумели оценить по достоинству и провозгласили совершенно безобидным. А уж если он и позволял себе какое-то чудачество, то окружающие просто пожимали плечами и снисходительно произносили: «Помилуйте, это всего лишь его светлость».

Провидению было угодно, чтобы Уимзи оказался в баре «Герб Макклеллана», когда разгорелась ссора между Кэмпбеллом и Уотерсом. Специализировавшийся на пейзажах Кэмпбелл, возможно, позволил себе на пару рюмок больше, чем следовало, особенно человеку с такой огненно-рыжей шевелюрой, как у него. В результате воинственный настрой шотландца проявился во всей красе. Он разразился хвалебной речью о деяниях джоков[2] во время Первой мировой войны, прерываясь лишь для того, чтобы указать Уотерсу на низкое происхождение англичан, неспособных даже разговаривать внятно на собственном треклятом языке.

Будучи представителем древнего рода йеменов, Уотерс, как и все англичане, с готовностью воздавал хвалы почти всем иностранцам, кроме даго[3] и негров, но в то же время совершенно не переносил, когда те восхваляли самих себя. Ему казалось непристойным демонстративно гордиться собственной страной. Ведь это все равно что подробно рассказывать присутствующим в курительной комнате мужчинам о прелестях своей жены. Он слушал пылкую речь Кэмпбелла с той снисходительно-каменной улыбкой, которую иностранец принимает за проявление непроницаемого самодовольства, совершенно не нуждающегося в оправдании.

Кэмпбелл указал на то, что все высокие административные посты в Лондоне занимают шотландцы; Англии так и не удалось подчинить себе Шотландию, и если та захочет самоуправления, она, видит бог, его получит. Когда английские войска утрачивали контроль над своими позициями, приходилось посылать за шотландскими офицерами, которые сразу наводили порядок, и когда на фронте приходилось туго, становилось легче при мысли, что джоки где-то поблизости, на левом фланге.

– Спроси любого, кто побывал на войне, приятель, – добавил он, тем самым выказав свое превосходство над Уотерсом, достигшим призывного возраста только к концу войны, – и он непременно поведает, что думает о джоках.

– Ну да, – ответил Уотерс, усмехнувшись, – я знаю, что мне скажут: «Они только и делают, что бахвалятся».

Будучи человеком благовоспитанным да к тому же оказавшимся здесь в меньшинстве, Уотерс оставил без продолжения обидную цитату. Впрочем, Кэмпбелл и сам был в состоянии ее продолжить. Он разразился проклятиями, направленными уже не столько на национальность оппонента, сколько на него лично.

– Проблема шотландцев состоит в том, – произнес Уотерс, когда Кэмпбелл замолчал, чтобы перевести дух, – что в вас сильно развит комплекс неполноценности.

Он с беззаботным видом опустошил свой стакан и с улыбкой взглянул на Уимзи. Вероятно, именно эта улыбка, а не насмешка как таковая, переполнила чашу терпения разъяренного Кэмпбелла. Бросив в адрес своего обидчика несколько достойных осуждения фраз, он выплеснул в лицо Уотерсу часть содержимого собственного стакана.

– О нет, мистер Кэмпбелл! – воскликнул Вулли Мердок, которому не нравилось, когда в его заведении возникали подобные разборки.

Но тут уже и Уотерс не остался в долгу: осыпал Кэмпбелла не менее отвратительными ругательствами, и через мгновение они, сцепившись, катались по полу среди осколков стекла и опилок.

– За это я сверну твою чересчур умную башку! – в ярости бросил Уотерс. – Грязная дворняжка с гор!

– Эй, прекращайте, Уотерс! – попытался остановить англичанина Уимзи, хватая за ворот. – Не глупите. Он же просто пьян.

– Отойди-ка, приятель, – вмешался в дело рыбак Макадам, обхватывая Кэмпбелла своими крепкими мускулистыми руками. – Негоже так себя вести. Успокойся.

Драчуны разошлись в стороны, тяжело дыша.

– Нет, так дело не пойдет, – произнес Уимзи. – Здесь же не Лига наций. Чума на оба ваши дома! Имейте хоть немного здравого смысла.

– Он назвал меня… – пробормотал Уотерс, отирая виски с лица. – Будь я проклят, если оставлю это безнаказанным! Пусть держится от меня подальше. Вот что я скажу. – Он гневно взглянул на Кэмпбелла.

– Всегда к твоим услугам, – не остался в долгу тот. – Я не собираюсь убегать.

– Ну-ну, джентльмены! – снова вмешался Мердок.

– Это он первый начал со своими насмешками! – заявил Кэмпбелл.

– Нет, мистер Кэмпбелл, – возразил хозяин бара. – Это вам не следовало говорить того, что вы ему сказали.

– Буду говорить все, что пожелаю!

– Только не в моем заведении!

– Буду говорить все, что захочу и где захочу, – стоял на своем Кэмпбелл. – И еще раз повторю, что он…

– Да хватит уже! – рявкнул Макадам. – Утром тебе все представится в ином свете. А теперь идем-ка, подкину тебя до Гейтхауса.

– К черту! – ответил Кэмпбелл. – У меня своя машина есть. Так что доеду. Глаза б мои не глядели на ваше отвратительное сборище.

Он стремительно вышел за дверь, и в баре на мгновение воцарилась тишина.

– Ну и ну-у, – протянул Уимзи.

– Пойду-ка, пожалуй, и я подобру-поздорову, – угрюмо пробормотал Уотерс.

Уимзи и Макадам переглянулись.

– Подождите немного, – попросил Макадам. – К чему такая спешка? Всем известно, как вспыльчив Кэмпбелл, а уж если выпьет лишнего, начинает нести чушь.

– Верно, – кивнул Мердок. – Только вот он не имел права оскорблять мистера Уотерса. – Жаль, очень жаль, что так получилось.

– Простите, если я дурно отозвался о шотландцах, – вздохнул Уотерс. – Я не хотел никого обидеть. Просто этот парень вывел меня из себя.

– Мы на вас не в обиде, – произнес Макадам. – Вы же не подразумевали ничего дурного, мистер Уотерс. Выпьете чего-нибудь?

– Да, двойной виски, – ответил тот, пристыженно улыбнувшись.

– Вот это правильно, – сказал Уимзи. – Утопите воспоминания об оскорблении в напитке, производимом на родине обидчика.

Посетитель по имени Макгеок, державшийся во время ссоры в стороне, поднялся со своего места и подошел к стойке.

– Еще пива «Уордингтон»! – бросил он. – Не удивлюсь, если однажды Кэмпбелл попадет в серьезную передрягу. Он переходит всякие границы. Слышали, что Кэмпбелл недавно заявил Стрэчену на площадке для гольфа? Вел себя так, будто он там хозяин. Стрэчен даже пригрозил свернуть ему шею, если Кэмпбелл еще раз там появится.

Присутствующие молча закивали. Ссора между Кэмпбеллом и председателем местного гольф-клуба уже стала притчей во языцех.

– И я нисколько не осуждаю Стрэчена, – продолжил Макгеок. – Кэмпбелл живет в Гейтхаусе лишь два года, а уже успел перессориться со всеми в округе. Он становится настоящим исчадием ада, когда напьется, а протрезвев, превращается в неотесанного деревенщину. Такой стыд. В нашем маленьком художественном сообществе люди прекрасно между собой ладили и не оскорбляли друг друга. А теперь что ни день, то какая-нибудь ссора или драка. И все из-за этого Кэмпбелла.

– Думаю, со временем он утихомирится, – с надеждой протянул Мердок. – Он ведь не местный. Вот и чувствует себя не в своей тарелке. Кстати, несмотря на ту чушь, что он тут нес, Кэмпбелл не шотландец. Всем известно, что сам он из Глазго, а его мать родилась и выросла в Ольстере. Ее девичья фамилия Фланеген.

– Он из тех, что говорят много и не по делу, – вставил Мюррей, банкир и уроженец Керкуолла, выказывающий презрение, и не всегда молчаливое, всякому, кто родился южнее Уика. – Но лучше вообще не обращать внимания на его болтовню. Если Кэмпбелл и получит по заслугам, то вовсе не от кого-то из здесь присутствующих.

– Вы подумали о Хью Фаррене? – предположил Макадам.

– Я не называл никаких имен. Но ни для кого не секрет, что Кэмпбелл нажил себе неприятностей, спутавшись с одной известной всем леди.

– И в том нет ее вины, – решительно произнес Макгеок.

– А я этого и не говорил. Но люди обладают способностью попадать в неприятности без посторонней помощи.

– Не представляю Кэмпбелла в роли соблазнителя! – весело откликнулся Уимзи.

– Я вообще не желаю о нем говорить, – проворчал Уотерс. – Только вот он сам о себе слишком высокого мнения, и не за горами тот день, когда…

– Ну-ну, – поспешил успокоить англичанина Мердок. – Верно, Кэмпбелла тут не слишком-то жалуют, но лучше проявить снисхождение и постараться не обращать на него внимания.

– Все это, конечно, очень хорошо… – промолвил Уотерс.

– А по поводу рыбалки он ни с кем не ссорился? – перебил его Уимзи. Если уж разговор продолжал крутиться вокруг Кэмпбелла, то следовало постараться не давать слова Уотерсу.

– Случалось, – ответил Макадам. – Они с мистером Джоком Грэмом до сих пор на ножах. Мистер Грэм удил рыбу в заводи прямо под окнами Кэмпбелла, хотя в округе множество прудов и можно рыбачить где угодно, не действуя на нервы Кэмпбеллу. Но заводь-то ему не принадлежит, однако он старается доказать обратное. Да и река свободна для всех. Так что вряд ли можно было ожидать, что мистер Грэм всерьез обратит внимание на притязания человека, который плевать хотел на других.

– Особенно после того, – добавил Макгеок, – как Кэмпбелл попытался искупать его во Флите.

– Боже мой! И ему это удалось? – воскликнул Уимзи.

– Да. Только Кэмпбеллу и самому досталось, – ответил Мердок, довольно улыбаясь при воспоминании об этом инциденте. – И с тех пор Грэм рыбачит в заводи каждую ночь. Только не один. Прихватывает с собой приятелей. Не удивлюсь, если он отправится на рыбалку и сегодня.

– В общем, если Кэмпбелл захочет выпустить пар, то он знает, куда ему пойти, – подытожил Уимзи. – Идемте, Уотерс. Пора отправляться по домам.

Все еще пребывавший в мрачном настроении Уотерс поднялся со своего места и последовал за ним. Уимзи довез его до дома, весело болтая на протяжении всего пути, и помог улечься в кровать.

– Я уже жалею, что позволил Кэмпбеллу вывести вас из себя, – произнес он, заставив замолчать недовольно ворчавшего Уотерса. – Он того не стоит. Вам лучше заснуть и постараться обо всем забыть, иначе завтра не сможете взяться за работу. Весьма недурно, – добавил Уимзи, разглядывая прислоненный к комоду пейзаж. – А вы умеете управляться с мастихином, верно, приятель?

– Кто? Я? – переспросил Уотерс. – Не знаю, о чем вы. Кэмпбелл – единственный в этих краях, кто умеет пользоваться мастихином, по его собственным словам. У него даже хватило наглости обозвать Гоуэна старомодным растяпой.

– Да это сродни государственной измене!

– Я тоже так подумал. Гоуэн – настоящий художник. Господи, меня бросает в жар при одной только мысли, что Кэмпбелл заявил это в Клубе искусств в Эдинбурге перед друзьями Гоуэна.

– И что сказал на это сам Гоуэн?

– Много чего. С тех пор они не общаются. Черт бы побрал этого Кэмпбелла. Он не заслуживает того, чтобы жить на белом свете. Слышали, что он мне заявил?

– Да. Да бог с ним! Пусть живет как хочет. Не стоит Кэмпбелл нашего внимания.

– Нет, это факт. Его работы не настолько прекрасны, чтобы ему можно было спустить любую грубость.

– Кэмпбелл не умеет рисовать?

– Рисовать-то он умеет. В определенной степени. Гоуэн называет его коммивояжером. Первое впечатление от его работ весьма сильное, но это обман. Любой может нарисовать так же, если знаком с формулой. Да я за полчаса состряпаю шедевр в манере Кэмпбелла. Я вам сейчас покажу.

Уотерс свесил с кровати одну ногу, но Уимзи решительно уложил его назад.

– В следующий раз. После того как я познакомлюсь с его работами. Без этого я не сумею оценить, насколько хороша подделка. Верно?

– Да. Что ж, тогда взгляните на его работы. А потом я вам покажу, на что способен. Господи, какой в голове туман!

– Постарайтесь заснуть, – предложил Уимзи. – Хотите, попрошу миссис Маклеод позволить вам поспать дольше обычного и подать вместе с тостами на завтрак таблетку аспирина?

– Нет. К несчастью, мне нужно проснуться пораньше. Но завтра утром я буду в порядке.

– В таком случае до скорого и приятных сновидений, – произнес Уимзи.

Он тихо прикрыл за собой дверь и, погрузившись в размышления, направился к собственному дому.

– Слышали про мистера Кэмпбелла? – спросил мистер Мердок, хозяин бара «Герб Макклеллана», тщательно протирая стакан перед тем, как наполнить его пивом.

– Нет. В какую еще передрягу он успел попасть? – спросил Уимзи и, облокотившись о барную стойку, приготовился наслаждаться рассказом.

– Он умер.

– Умер? – Ответ ошеломил Уимзи настолько, что он, сам того не сознавая, начал копировать речь собеседника.

Мистер Мердок кивнул:

– Да. Макадам только что приехал с новостями из Гейтсхауса. Тело нашли в два часа дня в холмах близ Ньютон-Стюарта.

– Святые небеса! – воскликнул Уимзи. – И отчего же он скончался?

– Упал в речку и захлебнулся. Так говорят. Туда уже отправились полицейские.

– Несчастный случай, полагаю.

– Наверное. Люди из Боргана видели Кэмпбелла после десяти часов утра. Он расположился недалеко от моста и рисовал. В два часа дня проходивший мимо со своей удочкой майор Дугал заметил лежавшее в воде тело. Весь берег покрыт большими скользкими валунами. Наверное, он решил спуститься вниз, чтобы набрать воды для своих красок, и поскользнулся.

– Масляные краски водой не разводят, – заметил Уимзи. – Но, вероятно, Кэмпбелл решил размешать горчицу для сандвича, наполнить чайник или разбавить виски. Знаете, Мердок, отправлюсь-ка я, пожалуй, туда и взгляну, что да как. Вы же знаете, что трупы – моя страсть. Где находится это место?

– Поезжайте по дороге, что тянется вдоль берега через Критаун в сторону Ньютон-Стюарта, – пояснил Мердок. – За мостом сверните направо. А потом еще раз направо возле указательного столба на дороге, ведущей на Багреннан. Дальше двигайтесь до тех пор, пока не минуете небольшой мост через Кри, и держитесь правее.

– В общем, – произнес Уимзи, – нужно постоянно поворачивать направо. Я знаю это место. Там есть мост, шлагбаум и речушка, в которой водится лосось.

– Да, она называется Миннох. Там мистер Деннисон выловил в прошлом году огромную рыбину. Это место будет как раз перед шлагбаумом. Чуть левее.

Уимзи кивнул:

– В таком случае разрешите откланяться. Не хочется пропустить это событие. Увидимся позднее, старина. Готов поклясться, это самая оригинальная проделка Кэмпбелла. Ничто в жизни ему не удалось лучше, чем уход из нее. Что скажете?

По дороге в Керкубри лорду Уимзи пришло в голову, что неплохо бы выпить чаю и заглянуть в дом Кэмпбелла. Поэтому он заехал в отель «Энвос» и, жадно поглощая картофельные лепешки и имбирный кекс, набросал примерный список подозреваемых:

Стрэчен жил в симпатичном коттедже средних размеров, весьма удобно расположенном на некотором расстоянии от Гейтхауса, но зато по дороге в гольф-клуб. Отворившая дверь опрятно одетая служанка мило улыбнулась гостю, а потом сообщила, что хозяин дома и пригласила его войти.

Питер Уимзи прошел в гостиную, где увидел миссис Стрэчен, сидевшую у окна и обучавшую свою маленькую дочурку Миру основам вязания на спицах. Он извинился за неожиданный визит перед обедом и пояснил, что собирался обсудить со Стрэченом состав четверки для игры в гольф.

– Ой, я даже не знаю, – с сомнением протянула миссис Стрэчен. – Думаю, в ближайшие два дня Гарри не станет играть. У него была весьма утомительная… В общем, ничего не могу вам сказать. Мира, дорогая, беги и передай папочке, что с ним желает поговорить лорд Питер Уимзи. Знаете, мне никогда не нравилось говорить за Гарри. И все равно я каждый раз поступаю именно так.

Хозяйка дома захихикала. Она вообще слыла смешливой женщиной. Очевидно, таким образом пыталась скрыть собственную нервозность. Стрэчен обладал довольно резкими манерами, заставлявшими окружающих нервничать, и Уимзи подозревал, что дома он был настоящим тираном.

Лорд Питер извинился за то, что невольно нарушил семейную идиллию, однако миссис Стрэчен возразила, обеспокоенно поглядывая на дверь:

– Ничего подобного. Разве может ваша светлость быть помехой? Мы всегда рады вас видеть. Чем вы занимались в столь чудесный день, как сегодня?

– Побывал в Миннохе, чтобы взглянуть на тело, – радостно промолвил Уимзи.

– На тело? – воскликнула миссис Стрэчен, едва не сорвавшись на визг. – Звучит ужасно! Что вы имели в виду? Тушку лосося или что-нибудь другое?

– Нет-нет, – ответил Уимзи, – я говорю о Кэмпбелле… Сэнди Кэмпбелле. Разве вы ничего не слышали?

– Нет. А что я должна была слышать? – Небесно-голубые, как у младенца, глаза миссис Стрэчен стали большими и круглыми будто плошки. – С мистером Кэмпбеллом что-то случилось?

– Святые небеса, – вздохнул лорд Уимзи. – Я думал, в округе уже всем об этом известно. Он умер. Упал в Миннох и разбился.

Миссис Стрэчен издала исполненный ужаса вопль:

– Разбился? Ужасно! Он утонул?

– Точно не знаю, – ответил Уимзи. – Он сильно ударился головой. Но, возможно, и захлебнулся.

Миссис Стрэчен снова вскрикнула:

– Когда это случилось?

– Его обнаружили около полудня.

– Господи! А мы ничего не знали. Гарри! – воскликнула она, когда дверь распахнулась. – Лорд Питер говорит, что несчастный мистер Кэмпбелл убился в Миннохе.

– Убился? – переспросил Стрэчен. – Что ты хочешь сказать, Милли? Кто его убил?

Миссис Стрэчен вскрикнула в третий раз, еще громче:

– Конечно, я имела в виду вовсе не это, Гарри. Как глупо и ужасно! Он упал вниз, разбил себе голову и утонул.

Стрэчен медленно вошел в гостиную и кивком поприветствовал его светлость.

– Так в чем же, собственно, дело, Уимзи?

– Все, что сказала сейчас ваша жена, истинная правда, – ответил тот. – Тело Кэмпбелла было обнаружено в Миннохе в два часа дня. Очевидно, он рисовал, а потом поскользнулся на гранитной поверхности скалы и размозжил голову о камни.

Уимзи говорил немного рассеянно. Хозяин дома выглядел невероятно бледным и расстроенным. А когда Стрэчен развернулся и льющийся из окна свет упал ему на лицо, взору лорда Питера предстал красующийся у него под глазом синяк, причем довольно большой, распространившийся на половину лица, очень темный и резко очерченный.

– О! – промолвил Стрэчен. – Я, знаете ли, совсем не удивлен. Это опасное место. Я ему так и сказал в минувшее воскресенье, а он обозвал меня дураком.

– Значит, Кэмпбелл был там и в воскресенье? – уточнил Уимзи.

– Да. Вроде делал какие-то наброски. Помнишь, Милли, мы как раз расположились на пикник на противоположной стороне реки?

– Бог мой! – воскликнула миссис Стрэчен. – Так это случилось там? Ужасно! Никогда больше туда не пойду! Никогда. Даже на веревке меня туда не затащишь.

– Не говори ерунды, Милли. Разумеется, тебе нет необходимости туда идти. Особенно если ты этого не хочешь.

– Я теперь буду постоянно бояться, что Мира тоже упадет и расшибется насмерть! – всплеснула руками миссис Стрэчен.

– Перестань! – раздраженно бросил ее муж. – Мы туда не пойдем. И довольно об этом. Как все случилось, Уимзи?

Лорд Питер вот уже в который раз пересказал историю гибели Кэмпбелла, опустив кое-какие детали.

– Очень похоже на Кэмпбелла, – промолвил Стрэчен. – Расхаживает – вернее, расхаживал – по округе, не отрываясь от холста и совершенно не глядя себя под ноги. В воскресенье я посоветовал ему быть осторожнее, но он не расслышал, что я ему крикнул, или сделал вид, будто не расслышал. Тогда я все же перебрался на противоположную сторону реки и еще раз предупредил, что берег тут скользкий, но в ответ он лишь нагрубил. С ним подобное частенько случалось.

– Не будь таким бессердечным! – воскликнула миссис Стрэчен. – Бедняга умер. И хотя Кэмпбелл был не самым приятным человеком, пожалеть его все же надо.

У Стрэчена хватило такта пробормотать, что ему действительно жаль и он никогда не желал Кэмпбеллу зла. Стрэчен прижал ко лбу ладонь, словно страдал от невыносимой головной боли.

– Похоже, вам тоже досталось, – заметил Уимзи.

Его собеседник рассмеялся:

– Да. Забавная история. После завтрака я решил поиграть в гольф, где какой-то чертов осел ударил по мячу так, что тот отклонился на тысячу миль от нужной траектории и угодил мне прямо в глаз.

С губ миссис Стрэчен снова сорвался возглас удивления.

– О! – выдохнула она, но сразу замолчала, когда супруг бросил на нее предостерегающий взгляд своих разноцветных глаз.

– Вам сильно не повезло, – вздохнул Уимзи. – И кто же этот негодник?

– Понятия не имею, – беззаботно откликнулся Стрэчен. – Я на мгновение потерял сознание, а когда пришел в себя и отправился на поиски обидчика, то лишь увидел небольшую группу игроков, удалявшихся с поля. Я чувствовал себя отвратительно и не пустился в погоню, а просто отправился в клуб, чтобы промочить горло. Кстати, подбивший мне глаз мяч – «серебряный король»[5]. В общем, когда владелец явится за ним, уж я найду что ему сказать.

– Да, неудачный удар, – с сочувствием произнес Уимзи. – Восхитительный образец кровоподтека и наверняка ужасно болезненный. Я смотрю, он распух. Когда именно вы его получили?

– Довольно рано, – ответил Стрэчен. – Примерно около девяти часов. Все утро я пролежал в своей комнате в здании клуба, поскольку чувствовал себя просто ужасно. А потом направился домой, поэтому и не слышал о Кэмпбелле. Проклятье! Значит, скоро состоятся похороны. Положение щекотливое. Обычно мы посылаем от клуба венок, но я не знаю, как поступить в сложившихся обстоятельствах. Ведь в свою последнюю встречу с Кэмпбеллом я велел ему убираться прочь и больше в клубе не появляться.

– Да, действительно проблема, – согласился Уимзи. – Но на вашем месте я все же послал бы венок. Дух всепрощения и все такое. А мстительность приберегите для того, кто подпортил вам лицо. Кстати, с кем вы играли? Тот человек не смог узнать вашего обидчика?

Стрэчен покачал головой.

– Да я просто отрабатывал удары, – ответил он. – И мячи подносил себе сам. Поэтому никто не видел, что со мной произошло.

– Похоже, вы повредили еще и руку. Да, сегодняшнее утро явно не задалось. Ну да ладно. Я ведь пришел узнать, не захотите ли вы завтра поиграть в четверке со мной, Уотерсом и Биллом Мюрреем. Но теперь я вижу, что подбитый глаз вам этого скорее всего не позволит.

– Это вы верно подметили, – мрачно усмехнулсяя Стрэчен.

– Тогда я, пожалуй, откланяюсь, – сказал Уимзи, поднимаясь со своего места. – Всего хорошего, миссис Стрэчен. До свидания, старина. Не надо, не провожайте. Я найду дорогу.

Но Стрэчен настоял на том, чтобы проводить гостя до самой калитки.

На повороте дороги Уимзи нагнал мисс Миру Стрэчен и ее няню, вышедших на вечернюю прогулку. Остановив автомобиль, его светлость поинтересовался, не хотят ли они немного прокатиться. Мира с радостью согласилась, и ее няня тоже не стала возражать. Уимзи усадил девочку рядом с собой, женщину устроил на заднем сиденье и заставил свой «даймлер» продемонстрировать все, на что он способен.

Мира пришла в восторг.

– Папочка никогда не ездит так быстро, – сказала она, когда автомобиль поднялся по окаймленному деревьями склону близ Келли-Лодж и вырулил, подобно аэроплану, на открытую местность.

Уимзи бросил взгляд на стрелку спидометра, подрагивающую на отметке «85», и, не сбавляя скорости, эффектно миновал поворот.

– У вашего папы весьма примечательный синяк, – заметил он.

– Это точно. Я спросила, где он подрался, но папа велел не приставать к нему с расспросами. Я люблю драться. Бобби Крейг однажды поставил мне синяк под глаз. А я так врезала ему по носу, что у него пошла кровь и костюм пришлось отдать в чистку.

– Юным леди не следует распускать руки, – с упреком произнес лорд Уимзи. – Даже если эти юные леди очень современные.

– Почему? Мне нравится драться. Посмотрите, коровы!

Уимзи поспешно нажал на педаль тормоза, и «даймлер» пополз, словно за рулем сидела изнеженная дама.

– И все же мне кажется, папа подрался, – продолжила Мира. – Он ведь так и не пришел вчера домой, и мамочка ужасно испугалась. Она боится нашей машины, потому что та ездит очень быстро, хотя и совсем не так быстро, как ваша. Эта корова хочет нас забодать?

– Да, – ответил Уимзи. – Наверное, она по ошибке приняла нас за блинчик.

– Глупости! Коровы едят не блины, а жмых. Я тоже однажды попробовала. Он очень мерзкий на вкус. После этого я даже заболела.

– Поделом тебе, – усмехнулся Уимзи. – Пожалуй, я высажу вас здесь, иначе вы вернетесь домой слишком поздно. Но, наверное, будет лучше, если я вас немного подвезу.

– Пожалуйста, – попросила Мира. – Тогда мы сможем спугнуть коров и заставить разбежаться врассыпную.

– Это будет нехорошо, – покачал головой Уимзи. – Коровам вредно быстро бегать. Ты дерзкая, кровожадная и злая юная особа. Когда-нибудь ты станешь настоящей угрозой для общества.

– Как чудесно! У меня будет пистолет и нарядное вечернее платье. Я буду заманивать людей в опиумные притоны и грабить. Мне нужно выйти за вас замуж. Ведь у вас быстрая машина. Она мне пригодится.

– Это точно, – серьезно произнес Уимзи. – Постараюсь запомнить твои слова. Хотя пройдет время, и ты, вероятно, уже не захочешь становиться моей женой.

Лорду Питеру нравилось жить обычной размеренной жизнью Керкубри, однако, к разочарованию хозяев местных гостиниц, в этом году он решил арендовать небольшую студию, расположенную в узком, мощенном булыжником тупике. Выкрашенная ярко-голубой краской калитка свидетельствовала о том, что владелец дома на Хай-стрит причисляет себя к художественной элите городка. Столь необычный выбор места жительства лорд Питер объяснял просто. Ему было забавно наблюдать, как его важный камердинер потрошит форель и моет картофель в колонке на улице и принимает посетителей в лучших традициях Уэст-Энда.

Пробираясь сквозь нагромождение велосипедов, практически перекрывших проход, Уимзи представлял, как собственный вышколенный слуга ждет его на пороге дома с тщательно скрываемым стремлением услужить.

– Привет, Бантер! – весело воскликнул его светлость. – Что у нас на обед? У меня проснулся небывалый аппетит, ведь в Критауне обнаружили труп.

– Я предчувствовал, что ваша светлость непременно примет участие в расследовании. Однако, не будучи уверенным относительно времени вашего возвращения домой, милорд, счел, что будет лучше приготовить тушеную говядину с густым соусом и овощами. В случае необходимости это блюдо можно держать на медленном огне, не опасаясь за его качество.

– Прекрасно.

– Благодарю вас, милорд. Судя по словам мясника, ту часть туши, какую я привык называть рулькой, в здешних краях именуют… коленом.

– Наверное, вы правы, Бантер.

– Однако я не поверил этому человеку на слово, – с достоинством продолжил Бантер. – Я лично осмотрел тушу, желая убедиться в том, что мне отрежут от нее надлежащий кусок.

– Вы всегда скрупулезны, – с одобрением заметил его светлость.

– Делаю все от меня зависящее, милорд. Изволит ли ваша светлость, чтобы, пребывая в данной местности, я и далее именовал вышеозначенное кушанье… коленом?

– С вашей стороны это будет в высшей степени великодушно и польстит национальной гордости местных жителей. Если, конечно, вы решитесь на подобный шаг.

– Как скажете, милорд. Баранья нога снова будет именоваться бараньим окороком, как и в ваш прошлый визит, милорд?

– Естественно, Бантер.

– Хорошо, милорд. – Камердинер тяжело вздохнул. – К удовольствию вашей светлости, я постараюсь поступать так, как считается правильным в этих краях.

– Благодарю вас, Бантер. Мы должны стараться поступать правильно при любых обстоятельствах.

– Да, милорд. Обед будет подан через двадцать минут, как только будет готов картофель.

– Замечательно! А я пока пройдусь по улице и поболтаю с мисс Селби.

– Прошу прощения, милорд, но, насколько я понял, леди уехала.

– Уехала?

– Да, милорд. Прислуживающая им молодая особа сообщила, что она уехала в Глазго.

– А это значит, что ее не будет целый день. Мы, южане, предположили бы в таком случае, что люди упаковали вещи и уехали с длительным визитом, но здесь все по-другому. Ладно, разыщу мистера Уотерса. Мне бы хотелось увидеть его. Возможно, приглашу его на обед.

– Да, милорд.

Лорд Питер пересек Хай-стрит и постучался в дверь дома Уотерса. Дверь отворила домовладелица, которая на вопрос его светлости о ее постояльце ответила:

– Он только что уехал.

– А когда вернется?

– Не могу сказать наверняка, милорд, но полагаю, что он останется на ночь в Глазго.

– Похоже, сегодня все направили свои стопы в Глазго, – задумчиво протянул Уимзи.

– Да, ведь там открылась выставка. Мистер Уотерс отбыл с первым поездом.

– Вот как! В восемь сорок пять? – удивился лорд Уимзи. Он прекрасно помнил, в каком состоянии пребывал Уотерс вчера вечером, и никак не ожидал от него подобной прыти.

– Совершенно верно, – промолвила домовладелица. – Он позавтракал в восемь часов и отправился на станцию вместе с мисс Селби и мисс Кохран.

Уимзи почувствовал облегчение: ведь он на мгновение испугался, что столь ранняя активность горожан может стать предвестником дурных событий, – но сопровождаемый мисс Селби и мисс Кохран Уотерс вряд ли попадет в переделку. Похоже, из списка можно со спокойной совестью вычеркнуть еще одного подозреваемого. Его светлость оставил Уотерсу записку с пожеланием увидеться с ним сразу по его возвращении из Глазго и вернулся домой.

Он уже покончил с пряной тушеной говядиной и наслаждался восхитительным сырным суфле, когда послышался стук тяжелых ботинок по булыжной мостовой. А затем мужчина поинтересовался, дома ли его светлость лорд Уимзи.

– Эй! – крикнул Питер. – Это вы, Дэлзиел?

– Да, милорд. – Сержант протиснулся в узкий дверной проем и отошел в сторону, чтобы дать дорогу своему товарищу. – Я доложил о случившемся сэру Максвеллу Джеймисону, начальнику полиции, и он оказался настолько любезен, что решил поехать вместе со мной и поговорить с вашей светлостью.

– Превосходно! Очень рад видеть вас обоих. Нам не доводилось встречаться прежде, сэр Максвелл, но репутация вас опередила, и я наслышан о вас, как и, полагаю, вы обо мне. В прошлом году я однажды слегка превысил скорость, но, надеюсь, правосудие смилостивилось. Выпейте чего-нибудь.

– Итак, – произнес Дэлзиел, когда посетители отдали должное гостеприимству его светлости, – я постарался проверить выдвинутую вами версию, но наведенные справки меня не удовлетворили. Прежде всего я пообщался с жителями Боргана, и они в один голос заверили, что юный Джок видел Кэмпбелла за мольбертом десять минут одиннадцатого, когда отправился в Клоченси с донесением. Тот сидел на своем месте, когда Джок возвращался обратно пять минут двенадцатого. Вот и получается, что до начала двенадцатого он оставался на берегу.

– Говоря, что он видел Кэмпбелла, что вы имеете в виду? Парень точно знал, что это он? Или же просто принял за Кэмпбелла другого человека?

– Нет, он не сказал, что это именно Кэмпбелл. Свидетель просто видел человека в широкополой черной шляпе и клетчатом плаще. Такие были у покойного. А еще добавил, что рядом на земле лежал большой плед или коврик.

– В таком случае это вполне мог быть убийца.

– Наверное. Но прошу обратить ваше внимание на время. Признайте, что – преступник он или нет – этот человек не мог покинуть берег раньше половины двенадцатого.

– Это уже установлено.

– Теперь что касается расписания. В течение дня не так уж много поездов, следующих из Странрара в Герван и делающих остановки в Пинвери и Бархилле.

Сержант достал из кармана расписание и положил на стол.

– Давайте сначала изучим поезда, отправляющиеся в Странрар. Вполне вероятно, что убийце пришла в голову мысль сбежать на пароходе. И если подобное случилось, то нам придется искать его в Ирландии.

Сержант вытащил из кармана толстый карандаш и быстро записал на листке бумаги время.

Уимзи покачал головой:

– Он не мог попасть на первый поезд. Во всяком случае, не на велосипеде. Бархилл – ближайшая станция. И даже если убийца успел собраться и покинуть место преступления за пять минут, ему осталось бы восемь минут на то, чтобы преодолеть примерно десять миль. Я допускаю, что он все же мог успеть на поезд. Да и то, если поезд немного запоздал, а сам он на полной скорости несся на станцию на автомобиле. Только вот откуда преступник взял этот самый автомобиль? Конечно, он мог прятаться в холмах и сесть на поезд, отправляющийся в четырнадцать пятьдесят, или проехать чуть дальше и сесть на этот же самый поезд на другой станции, но это не обеспечило бы ему надежного алиби.

– Разумеется, милорд, – произнес Дэлзиел. – Я тоже допустил такую возможность. Я получил отчет начальника станции Пинвери, в котором он сообщил, что в четырнадцать тридцать девять видел одного джентльмена. Этот человек привлек внимание начальника станции, поскольку был ему незнаком и к тому же заметно нервничал.

– Куда он направлялся?

– А вот это самое интересное. Купил билет до Странрара…

– Ну конечно. – Уимзи быстро просмотрел расписание. – Теперь понятно, почему он ждал именно этот поезд: с него можно пересесть на пароход, отправляющийся в Ларн. Версия, конечно, слабая: ведь ему пришлось бы ждать в Странраре более трех часов, – но другой у нас нет.

– Я как раз хотел рассказать, – продолжил сержант, – что вышеозначенный джентльмен настойчиво интересовался временем отправления пароходов и был разочарован, выяснив, что ближайший отправляется лишь в семь часов вечера.

– Что ж, это вполне укладывается в нашу версию, – кивнул Уимзи. – Однако странно, что он не изучил расписание заранее, хотя детально продумал само преступление. Как выглядел джентльмен?

– Моложавый мужчина в сером костюме, мягкой шляпе и с небольшим чемоданчиком. Довольно высокий, с тонкими темными усиками. Начальник станции сказал, что непременно узнает его, если увидит снова.

– Он ничего не говорил о себе?

– Сказал что-то относительного того, что неверно прочитал расписание и поэтому думал, что есть пароход, отплывающий в пятнадцать пятьдесят.

– Что ж, это возможно. Видите, здесь, внизу расписания, три строчки с указанием времени отплытия пароходов из Странрара в Ларн и Белфаст, а прямо над ними три строчки с временем отправления поездов между Странраром, Колфином и Порт-Патриком. Легко ошибиться и посмотреть не туда. Но послушайте, Дэлзиел, если до семи часов вечера нет ни одного парохода, вы вполне поспеете на пристань, чтобы перехватить вышеозначенного джентльмена.

– Вы совершенно правы, милорд. Получив этот отчет, я сразу связался с полицейским участком в Странраре. Перед тем как прийти сюда, мне был дан ответ: человека с такой внешностью на корабле нет.

– Проклятье! – воскликнул Уимзи.

– Полицейские проводят расследование в Странраре на случай, если этот человек еще там. Они проверяют все автомобили, въезжающие в город и покидающие его. Они будут внимательно проверять пассажиров, купивших билеты на завтрашний рейс парохода. Но ведь вполне может статься, что убийца вовсе не собирался в Ларн.

– А действительно ли он направился в Странрар?

– Похоже на то. Все билеты проверены. Билет в третий класс, купленный в Пинвери, сдан в Странраре. К сожалению, служащий, собиравший билеты, не обращал внимания на внешность пассажиров и не помнит, кто именно отдал ему этот билет.

– Что ж, вы отлично поработали, – заметил Уимзи, – особенно учитывая то, что времени на это было не слишком много. Похоже, у нас кое-что есть. Да, кстати, начальник станции в Пинвери не упоминал, был ли у пассажира с собой велосипед?

– Нет, велосипеда у него не было. Я спрашивал, на чем приехал данный пассажир, но никто не видел, как он появился на станции. Судя по всему, он пришел пешком.

– Естественно. Если он собирался сесть на пароход, направлявшийся в Ирландию, то прежде всего должен был избавиться от велосипеда. У него было достаточно времени, чтобы спрятать его в холмах. Это обстоятельство обнадеживает. И все же не следует на него полагаться. А как обстоит дело с поездами в другом направлении? С теми, что отправляются в Глазго?

Дэлзиел перевернул несколько страниц, послюнявил толстый карандаш и набросал еще один список.

– Ну вот. Появилось еще несколько подходящих вариантов, – протянул Уимзи. – Как насчет двенадцати тридцати пяти? Убийца вполне мог поспеть на этот поезд и направиться в Глазго. А уж оттуда можно уехать куда угодно.

– Именно. Я тоже об этом подумал. Я позвонил начальнику станции в Бархилле, но тот ответил, что на поезд сели всего четыре пассажира, с каждым из которых он знаком лично.

– Тут мы потерпели неудачу.

– Да. Но, получив эту информацию, я не успокоился и навел справки на всех станциях по ходу следования поезда. В итоге выяснилось, что джентльмен с велосипедом сел на поезд в тринадцать одиннадцать в Герване.

– Вот как! – Достав карту местности, Уимзи принялся внимательно изучать ее. – А что, Дэлзиел, это вполне вероятно. Бархилл находится в девяти милях от места преступления, а Герван расположен на двенадцать миль дальше. В общей сложности получается двадцать одна миля. Если наш убийца отправился в путь в одиннадцать десять, ему потребовалось два часа, чтобы добраться до станции. Что такое десять миль в час для хорошего велосипедиста? Кстати, поезд прибыл вовремя?

– Именно так. Да, убийца мог на него поспеть.

– Начальник станции описал велосипедиста?

– Он сообщил, что, по словам проводника, это был обычный джентльмен лет тридцати – сорока, в сером костюме и низко надвинутом на лоб клетчатом кепи. Чисто выбритый, среднего роста, в больших очках с затемненными стеклами.

– А вот это подозрительно, – заметил Уимзи. – Как думаете, проводник сможет его опознать?

– Наверное. Он сказал, что джентльмен разговаривал как англичанин.

– Правда?

Уимзи еще раз мысленно перечислил всех шестерых подозреваемых. Уотерс вырос в Лондоне и разговаривал на классическом английском языке, преподаваемом в школах. Стрэчен, хотя и был шотландцем, говорил с английским акцентом, поскольку обучался в Харроу и Кембридже. И все же он был достаточно высоким человеком. Вряд ли на станции в Герване видели именно его. Гоуэн двуязычен. Он разговаривал на прекрасном английском с Уимзи и переходил на шотландский в общении с местными жителями. Однако пышная шелковистая борода Гоуэна никогда не знала бритвы и делала своего обладателя местной достопримечательностью, на которую советовали взглянуть всем гостям Керкубри. Грэм сумел бы составить конкуренцию любому лондонцу и говорил по-английски так, что мог сойти за своего даже в Оксфорде. Его пронзительно-голубые глаза – весьма запоминающаяся деталь. Это их прятал за темными стеклами таинственный незнакомец? Шотландский выговор Фаррена не спутаешь ни с чем. Его точно никто не принял бы за англичанина. Да и сам он личность примечательная: широкие мускулистые плечи, спутанные светлые волосы, блеклые глаза, недовольно надутые губы и тяжелая челюсть. Фергюсон говорит с шотландским акцентом, хотя и не употребляет в речи шотландских слов, и обладает заурядной внешностью.

– А тот джентльмен ничего не рассказал о себе? – внезапно спросил Уимзи, прервав размышления.

– Нет. Он появился на станции, когда поезд уже стоял у платформы. Но вскользь упомянул о том, что слишком поздно выехал из Баллантрея. Он взял билет до Эра, и его велосипед пометили соответствующим образом.

– Уверен, это нам удастся проследить.

– Я уже послал запрос в Эр и Глазго. Надеюсь, там что-нибудь вспомнят.

– А может, и нет, – возразил Уимзи. – Кстати, я тоже времени даром не терял. – Он достал составленный им же самим список подозреваемых. – Имейте в виду, что этот список может быть неполным. Однако нам известно, что разыскиваемый нами человек – художник. А это значительно сужает круг подозреваемых. Все эти шестеро людей, так или иначе, имели зуб на Кэмпбелла, хотя некоторые из мотивов могут показаться незначительными.

Сержант внимательно изучил список. Сэр Максвелл последовал его примеру. Полномочия последнего распространялись не только на Керкубри, но и на Уигтауншир, поэтому он в той или иной степени был знаком со всеми проживающими здесь художниками, однако не слишком хорошо разбирался в искусстве, а интересовался военным делом и охотой.

– Знаете, – добавил Уимзи, – у двух человек из данного списка есть алиби. Фергюсона видели на станции Гейтхаус. Он садился в поезд отправлением в девять ноль восемь. Купил билет до Глазго, и велосипеда при нем не было. Там сейчас открылась выставка картин, и Фергюсон наверняка поехал именно туда. Уотерс также отправился в Глазго поездом с отправлением в восемь сорок пять со станции в Керкубри. Его сопровождали мисс Селби и мисс Кохран. Встретившись на выставке, эти двое лишь подтвердят алиби друг друга. Стрэчен не ночевал дома. Вернулся к ленчу, да к тому же с синяком под глазом. Относительно происхождения данного синяка он явно солгал. И Уимзи вкратце пересказал содержание своей беседы со Стрэченом и его дочерью Мирой.

– Это мне совсем не нравится, – протянул Дэлзиел.

– Да уж. И все же нам не следует зацикливаться на велосипедисте, которого видели в Герване, или на загадочном пассажире в Пинвери. Оба они могут быть обычными путешественниками. А вот Стрэчен вполне мог оказаться в Миннохе в одиннадцать часов утра, нарисовать картину и к ленчу вернуться домой в Гейтхаус. Это двадцать семь миль. Он рисковал, ведь кто-нибудь мог узнать его. Впрочем, все убийцы, так или иначе, должны быть готовы рискнуть. К тому же он мог спрятать автомобиль у дороги накануне и воспользоваться им на обратном пути, прихватив с собой велосипед. Кстати, я не говорил вам, что из гостиницы «Энвос» в Гейтхаусе пропал велосипед?

Дэлзиел покачал головой?

– Нам попалось дело со множеством вариантов развития событий. Если, конечно, это убийство. Ведь доктор до сих пор не дал своего заключения.

– Полагаю, вы получите его завтра? – спросил Уимзи.

– Да. Дело представлено на рассмотрение окружному прокурору. Будет проведено вскрытие. Сегодня вечером мы ожидаем приезда сестры Кэмпбелла. Похоже, она его единственная родственница, и прокурор захочет, чтобы сестра опознала труп брата. К тому же доктору будет сподручнее проводить вскрытие при дневном свете.

После ухода сержанта и его спутника Уимзи некоторое время курил. Он беспокоился из-за Уотерса, поскольку накануне ночью оставил того в опасном состоянии. Последний поезд из Глазго прибывал на станцию Керкубри в 21 час. Если Уотерс действительно посещал выставку, то было не слишком логично ожидать его возвращения сегодня: ведь он прибыл в Глазго лишь в 14.16, а в 17.30 нужно было возвращаться обратно. Никто не стал бы проделывать такой путь, чтобы провести в городе три часа (разве только для того, чтобы создать себе алиби). Но вот вопрос: стал бы Уотерс обеспечивать себе алиби подобным образом?

Уимзи снова сосредоточился на расписании. Поезд отправился из Керкубри в 08.45. Здесь наверняка найдутся свидетели. В 08.53 он в Тарфе; в 09.02 – в Бриг-оф-Ди. Оттуда ни на чем не уехать, только на машине. В Касл-Дугласе поезд останавливается в 09.07. А вот это другое дело. Данная станция является узловой. Отсюда можно спокойно вернуться обратно в Ньютон-Стюарт. И как раз есть подходящий поезд. Конечно, это нелепо, ведь Уотерс путешествует в компании двух дам, и все же проверить версию не помешает. Итак, Касл-Дуглас – 9.14, Ньютон-Стюарт – 10.22. Уимзи облегченно вздохнул. Если убийцу видели рисующим в десять часов утра, то Уотерс отпадает: ведь к этому времени он даже не успел бы добраться до Ньютон-Стюарта.

Теперь все зависит от заключения доктора. Если они ошиблись относительно степени трупного окоченения, то вполне вероятно, что Кэмпбелл сам находился за мольбертом в Миннохе и рисовал до начала двенадцатого. И тогда… Уимзи вновь провел пальцем по расписанию.

И тогда поезд, прибывающий в Ньютон-Стюарт в 10.22 был бы очень кстати для предполагаемого убийцы. Если, конечно, тот знал, что Кэмпбелл намеревается рисовать в Миннохе. Автомобиль домчал бы его от Ньютон-Стюарта до места преступления за двадцать минут. Времени достаточно. У Уотерса нет личного автомобиля, но ведь его можно взять напрокат. Это определенный риск, поскольку люди в маленьких городках прекрасно знают друг друга. Да и кто даст машину напрокат незнакомцу? Хотя если бы владельцу автомобиля предложили хороший залог, он, возможно, и пошел бы на риск. В общем, пока не надо вычеркивать Уотерса из списка подозреваемых.

Тут Уимзи обругал себя за глупость. Ясно же, что Уотерс добрался до Глазго в компании двух спутниц и так же вернется обратно на следующий день.

Его светлость взглянул на часы. Вряд ли Уотерс приехал девятичасовым поездом, однако проверить не помешает. И лорд Питер двинулся по Хай-стрит. Окна спальни и гостиной в доме Уотерса были темными. Хозяйка дома наверняка сочтет его недалеким, если он снова начнет расспросы. У Уотерса имелась еще и студия – большой переоборудованный амбар, расположенный на повороте на Тонгланд-роуд. Даже если художник вернулся домой, вряд ли станет работать в студии в столь поздний час. Но если уж кому-то не спится, то можно прогуляться и в ту часть города.

Уимзи поднялся по небольшому пролету ступеней и двинулся по поросшему травой берегу. Начался отлив, и теперь в бледном свете летней ночи поблескивали на влажном песке полоски ила. Прибывшая утром яхта до сих пор покачивалась у причала, и ее мачты и снасти выделялись сплетением горизонтальных и вертикальных линий на фоне неровных изгибов уродливого бетонного моста. Уимзи пересек площадь, служившую стоянкой для автобусов в течение дня, нырнул на маленькую улочку, извивавшуюся вдоль стены газового завода, миновал станцию и выбрался на Тонгланд-роуд.

Его светлость пересек улицу, свернул направо и оказался у тихой заводи с древней водяной мельницей, несколькими домиками и заброшенным, поросшим густой травой полем, окруженным покосившимися сараями и прочими заброшенными постройками.

К студии Уотерса вела узкая тропинка, извивавшаяся между разросшимися кустами и густой сочной травой. Уимзи прошел в ворота и подергал дверь студии. Она оказалась заперта, а вокруг никаких признаков жизни. До слуха Уимзи донесся шорох – какой-то зверек копошился в траве. Затем раздался плеск воды, стекавшей из деревянного желоба на лопасти мельничного колеса. Где-то в отдалении хрипло залаяла собака.

Уимзи развернулся, чтобы вернуться обратно. Когда под каблуками его ботинок зашуршал гравий, дверь одного из домов внезапно распахнулась, и тропинку прорезала длинная полоса яркого света. Уимзи заметил в дверном проеме силуэт женщины, обеспокоенно всматривавшейся в серебристые сумерки.

Внезапно его светлость сообразил, что находится возле дома Фаррена, и остановился, хотя еще и не решил, нужно ли заговорить с хозяйкой. Пока он раздумывал, как поступить, на плечо женщины легла чья-то рука и втащила ее в дом. Дверь со стуком захлопнулась. Это быстрое и осторожное движение разрушило планы Уимзи. Рука явно принадлежала мужчине, но гораздо более высокому и крепкому, чем Фаррен. Его светлость был убежден, что того в доме нет и стучать в дверь бессмысленно: ему все равно не откроют.

Сэр Максвелл Джеймисон никогда не действовал поспешно. Здравомыслящий, осторожный и неразговорчивый, он предпочитал убедиться в достоверности информации, прежде чем обрекать себя на скандал неприятными расспросами. Поэтому не слишком обрадовался, обнаружив на своем пороге дрожавшего от нетерпения Уимзи. Сэр Максвелл только что позавтракал и еще не успел прочитать утреннюю газету.

Однако он был слишком благоразумен, чтобы игнорировать лорда Уимзи и его умозаключения. Сэр Максвелл знал: его светлость обладает сверхъестественным чутьем в том, что касается разного рода преступлений, и его помощь может оказаться весьма полезной. Однако при этом начальнику полиции не нравилась английская привычка лорда Питера вмешиваться в дело, болтать без умолку и заражать всех вокруг своим энтузиазмом. Впрочем, нужно было отдать должное Уимзи, продемонстрировавшему во время визита определенный такт. В Блю-Гейт-Клоуз не было телефона, и если лорд Уимзи желал получать последние новости из первых рук, то пусть уж узнает их от начальника полиции, нежели мучает расспросами сержанта Дэлзиела у стойки бара в отеле.

Впрочем, сэр Максвелл пока не убедился в том, что ему предстоит расследовать именно убийство. Разговоров об исчезнувших предметах и велосипедах было явно недостаточно для того, чтобы выдвигать серьезное обвинение. К тому же начальник полиции не сомневался: если поискать более тщательно, то все вскоре найдется и версия убийства лопнет как мыльный пузырь. Разумеется, в деле присутствовал такой момент, как трупное окоченение. Однако просматривая соответствующую литературу, сэр Максвелл пришел к выводу, что нет научных закономерностей, позволяющих установить время смерти с точностью до минуты.

Недовольно сдвинув брови, он принялся изучать составленный лордом Питером список подозреваемых – дурно пахнущий, по его мнению, документ, бросающий тень на уважаемых граждан. Взять, к примеру, Гоуэна. Он живет в Керкубри вот уже пятнадцать лет. Его все знают и уважают, несмотря на тщеславие и заносчивость. Он состоятелен, у него прекрасный дом, которым заправляют экономка и дворецкий, выписанные из Англии. В гараже стоят целых два автомобиля и даже имеется личный водитель. Возможно ли, чтобы этот человек пробил голову собрату-художнику и сбросил его в кишащую лососем реку в соседнем графстве? Какой мотив толкнул его на такое злодейство? Ходили разговоры о каких-то их разногласиях относительно живописи, но сэр Максвелл по собственному опыту знал, что в среде художников это обычное дело. Ссоры заканчиваются возникновением прохлады в отношениях и созданием противоборствующих группировок. Фигурирующий в списке Уотерс – приятный молодой человек, хотя порой и раздражает соседей своей южной манерностью. Прискорбно, что он повздорил с Кэмпбеллом. Только вот Уотерс определенно не из тех, кто способен лишить человека жизни из-за необдуманно брошенных в пьяном разговоре слов. А вот Фаррен…

На этой фамилии Максвелл задержался, отдавая должное проницательности Уимзи. Когда в деле замешана женщина, трудно сказать, чем оно завершится. Кэмпбелл довольно часто посещал расположенный возле старой мельницы коттедж. Поговаривали, будто Фаррен угрожал ему. И если хотя бы часть из этих разговоров правда, то докопаться до истины будет непросто. Впрочем, для того, чтобы подозревать Фаррена, нет никаких оснований. Ведь единственного взгляда на миссис Фаррен достаточно, чтобы понять: на дурной поступок она не способна. Однако жены порой лгут и предоставляют алиби для своих, даже самых безрассудных, мужей. Причем чем добродетельнее жена, тем упрямее она стоит на своем. Чувствуя себя отвратительно, сэр Максвелл вынужден был признать, что в сложившихся обстоятельствах не может вычеркнуть супругов Фаррен из списка подозреваемых.

В списке присутствовали также жители Гейтхауса. Джок Грэм – настолько безрассудный и отважный человек, какой только может быть. А еще он умен. Если уж кому и хватило бы ума составить хитроумный план преступления и расчетливо его осуществить, так это Джоку Грэму. Он известен своими изощренными шутками и способен открыто и уверенно лгать, глядя собеседнику в лицо честными ангельскими глазами. У Фергюсона плохие отношения с женой. Подробностей Максвелл не знал, но пресвитерианский ум подсказывал ему, что вышеозначенное обстоятельство свидетельствует отнюдь не в пользу подозреваемого. Стрэчен… Что ж, Стрэчен – председатель местного гольф-клуба и в высшей степени уважаемый человек. Его, как и Гоуэна, определенно следует вычеркнуть из составленного лордом Питером списка.

Зазвонил телефон, и Уимзи навострил уши. Максвелл раздражающе неторопливо поднял трубку, сказал несколько слов и повернулся к Уимзи:

– Это Дэлзиел. Вам лучше послушать, что он скажет.

– Это вы, сэр Максвелл? Да, мы получили заключение доктора… И оно подтверждает версию убийства. Воды в легких нет. Кэмпбелл скончался до того, как оказался в реке. Смерть наступила в результате удара по голове. Сломанная кость вошла в мозг. Удар был нанесен Кэмпбеллу при жизни, но умер он почти сразу. Обнаружено еще несколько синяков на голове и теле. Доктор считает, что все они получены уже после смерти, когда тело падало вниз, ударяясь о камни.

– Что со временем смерти?

– Да, сэр Максвелл, я как раз собирался к этому перейти. Доктор утверждает, что в момент, когда он впервые увидел тело, покойный был мертв по меньшей мере часов шесть. А если точнее – часов двенадцать-тринадцать. Из этого следует вывод, что убийство было совершено ночью или ранним утром. В промежутке между полуночью и девятью часами утра. Есть еще одно очень подозрительное обстоятельство, подтверждающее время смерти. Желудок покойного абсолютно пуст. Его убили до того, как он успел позавтракать.

– Но, – вмешался в разговор Уимзи, – если Кэмпбелл поел слишком рано, то еда уже успела миновать желудок.

– Вы правы. Однако доктор сообщил, что его внутренности пусты как барабан, и готов поклясться своей профессиональной честью, что с прошлой ночи у покойного не было во рту и маковой росинки.

– Ему виднее, – кивнул Уимзи.

– Я говорю с вашей светлостью, не так ли? Значит, вы будете довольны, что ваша версия получила подтверждение.

– Замечательно, что у его светлости появился повод для радости, – произнес Джеймисон, – но я бы предпочел, чтобы это был обычный несчастный случай, а не убийство.

– Вы правы, мистер Максвелл. Но что случилось, то случилось, и наша задача – приложить все силы к тому, чтобы раскрыть данное преступление. Вот еще одна примечательная деталь. Мы не сумели найти каких-либо четких отпечатков пальцев на художественных принадлежностях покойного, поэтому у меня сложилось впечатление, что убийца работал в перчатках. Руль тоже протерли до блеска. Да, у нас есть основания считать, что это убийство. Как по-вашему, сэр Максвелл, нужно ли сделать этот факт достоянием общественности?

– Трудно сказать, сержант. А что думаете вы сами? Вы советовались с инспектором Макферсоном?

– Да, сэр. Он полагает, что мы должны как-то объяснить людям причину многочисленных расспросов. Действовать надо деликатно, хотя местные жители уже судачат о ссоре покойного с Уотерсом… да и с Фарреном тоже… да-да… Поползли слухи, что Стрэчен провел ночь в Критауне. Вряд ли нам удастся скрыть подробности.

– Что ж, придется сообщить, что в Миннохе, видимо, было совершено преступление и ведется расследование, однако не стоит предавать огласке слова доктора о времени смерти Кэмпбелла. Я скоро освобожусь и поговорю с прокурором. А пока поручу полицейским из Керкубри еще кое-кого допросить.

– Да, сэр. Это их район. Пусть действуют. А я получил новости из Странрара и займусь этим. Задержали человека, садившегося на пароход в Ларне… В общем, я перезвоню вам позднее, сэр Максвелл.

Начальник полиции повесил трубку и посмотрел на лорда Уимзи.

– Судя по всему, вы были правы, – неохотно признал он. – Но, – добавил уже более жизнерадостно, – теперь, когда в Странраре задержали подозрительного человека, преступление, надеюсь, будет раскрыто в ближайшее время.

– Не исключено, – кивнул Уимзи. – Только вот я сильно сомневаюсь, что человек, столь детально спланировавший убийство, попался на такой глупости, как запоздалая попытка отплыть в Ирландию. Вам это не кажется странным?

– С фактами не поспоришь, – вздохнул Джеймисон. – Если он действительно хотел скрыться, то ему следовало сесть на пароход еще вчера утром. А уж если решил прикинуться невиновным, то ему следовало остаться дома.

– По-моему, настало время о многом поговорить с Фарреном, Гоуэном и Уотерсом, хотя последний исчез, а также еще кое с кем из добропорядочных жителей Керкубри. Легкая непринужденная беседа с таким веселым, дружелюбным и любознательным человеком, как я, сэр Максвелл, может сотворить чудо. Ведь в моей утренней прогулке по местным художественным студиям нет ничего необычного, верно? Никому нет до меня дела. Более того, я так сдружился с некоторыми из живописцев, что они позволяют мне сидеть рядом и наблюдать за их работой. А вот официальное лицо вроде вас может смутить их, в то время как мое высокое положение уже давно никого не удивляет. В Керкубри никто не испытывает передо мной благоговейного трепета. Я с рождения выгляжу глуповато, и с каждым днем меня все меньше воспринимают всерьез. Даже вы, сэр, позволили мне прийти сюда, сидеть в вашем кабинете и спокойно курить трубку. Для вас я лишь беззлобный зануда, не так ли?

– Отчасти вы правы, – кивнул Джеймисон, – но не забывайте, что вам надо держать язык за зубами. Нет нужды лишний раз произносить слово «убийство».

– Я нем как рыба, – заверил Уимзи. – Пусть его произносят другие. Что ж, всего хорошего.

Питер Уимзи не вызывал у окружающих благоговейного трепета, но прием, оказанный ему в доме Фаррена, напрочь опровергал его заявление о том, что якобы до него никому нет дела. Дверь отворила миссис Фаррен, но при виде посетителя отшатнулась и тихо вскрикнула, словно ужасно удивилась столь неожиданному визиту. На ее лице отразилось смятение и даже страх.

– Добрый день! – произнес Уимзи, с беззаботным видом переступая порог. – Как поживаете, миссис Фаррен? Не видел вас целую вечность. Хотя о чем это я? Мы встретились в пятницу вечером у Бобби, но минувшее с тех пор время показалось мне вечностью. А где ваш супруг?

Миссис Фаррен, напоминавшая привидение с полотна сэра Эдварда Бёрн-Джонса эпохи прерафаэлитов, протянула его светлости ледяную руку.

– У меня все хорошо, благодарю вас. Хью нет дома. Э… не хотите ли войти?

Уимзи, который и так уже вошел, принял приглашение с искренней благодарностью.

– Что ж, замечательно. Я не помешаю? Вы, наверное, готовили или убирались?

Миссис Фаррен покачала головой и провела гостя в небольшую гостиную с уютными сине-зелеными шторами и вазами, наполненными оранжевыми бархатцами.

– Или, может, вы занимались шарфами? – Миссис Фаррен ткала замечательные шерстяные шарфы с замысловатыми узорами. – Знаете, я завидую вашему умению. Есть в этом нечто от волшебницы Шалот[6]. «Проклятье пало на меня…» Вы обещали, что как-нибудь позволите мне попробовать.

– Боюсь, что сегодня меня одолела лень, – ответила хозяйка, слабо улыбнувшись. – Я просто… Простите, я на минуту отлучусь.

Миссис Фаррен вышла из комнаты, и Уимзи услышал, как она разговаривает с кем-то в задней части помещения. Без сомнения, с девушкой, выполнявшей грязную работу по дому. Его светлость осмотрел комнату, и от его проницательного взгляда не укрылась некоторая неопрятность. Не то чтобы здесь совсем не убирались: откровенного беспорядка не наблюдалось, – но подушки показались его светлости смятыми, один или два цветка поникли, а на подоконниках и полированной поверхности стола лежал тонкий слой пыли. В домах его приятелей подобное положение дел свидетельствовало о беззаботности и нежелании заострять внимание на таких мелочах, как пыль и легкий беспорядок, но в случае с миссис Фаррен это было чем-то экстраординарным и полным тайного смысла. Для нее красота повседневной жизни – не пустой звук. Это было сродни вероучению, которое следовало почитать, или культу, какому нужно было служить страстно и усердно. Для Уимзи, наделенного богатым воображением, все эти мелочи стали доказательством весьма беспокойной ночи и исполненного ужаса утра. Он вспомнил женскую фигуру в дверном проеме и стоявшего позади нее таинственного мужчину. Да-да, в том, что прошлой ночью в доме находился посторонний мужчина, его светлость не сомневался. А вот мистер Фаррен отсутствовал. Лорд Питер считал миссис Фаррен красивой женщиной, если, конечно, кому-то нравится подобный типаж – милое овальное лицо, большие серые глаза и густая копна медно-рыжих волос, разделенных посередине и собранных на затылке в тугой пучок.

За окном раздались шаги. Мимо дома прошла Дженни с корзиной на руке. Хозяйка вернулась в гостиную и опустилась на стул с высокой узкой спинкой. При этом она смотрела куда-то поверх головы своего гостя со страдальческим выражением лица, как нищенка из легенды, которая осознавала, что жизнь с королем Кофетуа[7] отнюдь не сахар.

– А куда подевался мистер Фаррен? – бестактно поинтересовался Уимзи.

В больших глазах хозяйки дома мелькнул страх… а может, боль.

– Он ушел… куда-то.

– Вот гуляка, – усмехнулся Уимзи. – Или он решил поработать?

– Я… не знаю. Вам же известно, как заведено в наших краях. Человек уходит из дому, уверяя, будто вернется к обеду, а потом встречает какого-нибудь приятеля, от которого узнает о хорошем клеве. И все…

– Да уж. Форменное безобразие, – с сочувствием протянул Уимзи. – Вы хотите сказать, что мистер Фаррен даже не вернулся, чтобы перекусить?

– О, я говорила в общем. Разумеется, мой муж пришел домой к обеду.

– А затем снова ушел, сказав, что ему нужно купить сигарет и вернется через десять минут. Верно? Как же обескураживающе мы порой себя ведем. Я и сам часто обижаю людей, хотя потом совершенно не мучаюсь совестью. В конце концов, Бантер получает жалованье за то, чтобы молча сносить мои выходки. Все было бы совсем иначе, имей я преданную жену, которая грела бы мне тапочки и каждые пять минут бросала взгляд на дверь в ожидании моего появления.

Миссис Фаррен судорожно вздохнула.

– Нет, в самом деле, – продолжил Уимзи. – Я действительно считаю, что это нечестно. В конце концов, никто не знает, что может случиться. Только посмотрите, как все обернулось для бедняги Кэмпбелла.

Хозяйка дома охнула от ужаса и едва не сорвалась на крик, однако быстро взяла себя в руки.

– Лорд Питер, прошу вас, расскажите, что произошло. Дженни поведала мне какую-то жуткую историю: вроде его убили, – но она была так взбудоражена и говорила на таком ужасном шотландском, что я толком ничего не поняла.

– Дженни сказала правду. Кэмпбелла нашли вчера в Миннохе после полудня с проломленной головой.

– С проломленной головой? Но вы же не думаете…

– Пока трудно сказать, как это случилось. В том месте берег реки усеян камнями.

– Он упал в реку?

– Похоже на то. Кэмпбелл лежал в воде, но, по словам доктора, не утонул: причиной смерти стал удар по голове.

– Ужасно!

– Странно, что вы еще не слышали об этом, – произнес Уимзи. – Ведь он был вашим другом, верно?

– Ну… да. Мы хорошо его знали.

Миссис Фаррен замолчала. Уимзи показалось, что она вот-вот лишится чувств, и он вскочил со своего места.

– Послушайте… Вы испытали шок. Позвольте принести вам воды.

– Нет-нет…

Миссис Фаррен протянула руку, чтобы остановить гостя, но тот уже метнулся в сторону студии, где, как помнил, находился водопроводный кран. Первое, что он заметил, был открытый чемоданчик с рисовальными принадлежностями, стоявший на столе. Тюбики с красками в беспорядке рассыпались по его поверхности. Тут же валялась палитра. За дверью висел старый плащ Фаррена. Уимзи тщательно прощупал карманы и подкладку, но не обнаружил ничего интересного. Он наполнил чашку водой из-под крана, не переставая скользить взглядом по комнате. Мольберт с незаконченной картиной располагался на своем месте, переносной мольберт был сложен и прислонен к раковине, так что, судя по всему, Фаррен уехал отнюдь не на этюды.

Пролившаяся на руку вода напомнила его светлости, зачем он оказался в студии. Вытерев чашку, он развернулся, чтобы уйти, и в этот самый момент заметил рыболовные снасти Фаррена, стоявшие в углу за дверью: два удилища для форели, удочка для лосося, сеть, багор, корзина для рыбы и болотные сапоги. Но не исключено, что у Фаррена имеется и четвертая удочка и рыбачить можно без корзины и сапог, однако, спрятанные в углу, все эти вещи смотрелись единым целым.

Уимзи вернулся в гостиную, но миссис Фаррен лишь раздраженно отмахнулась.

– Благодарю вас, вода мне не нужна. Я в полном порядке.

Но ее взволнованный взгляд свидетельствовал об обратном. Уимзи понимал, что ведет себя бесцеремонно, и все же этой женщине придется ответить на его вопросы. Пусть лучше их задаст он, а не полицейские.

– Ваш муж скоро вернется, – произнес он. – Новости наверняка уже разлетелись по всему графству. Странно, что мистер Фаррен еще не объявился. Вы действительно не знаете, куда он отправился?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Я хочу сказать, что готов передать ему записку или что-то в этом роде.

– С чего бы это? Спасибо вам огромное. Но в самом деле, лорд Питер, вы разговариваете со мной так, будто несчастье случилось в нашей семье. Мы хорошо знали мистера Кэмпбелла, однако у меня нет никаких оснований так уж по нему убиваться. Боюсь, что покажусь вам бесчувственной…

– Вовсе нет. Просто я вижу, что вы слегка расстроены. Возможно, я неправильно расценил…

– Возможно, – вымученно промолвила миссис Фаррен, а потом словно бы взяла себя в руки и с вызовом посмотрела на гостя. – Мне жаль мистера Кэмпбелла. К сожалению, его многие недолюбливали. И он остро это чувствовал, хотя об этом мало кто догадывался. Мистер Кэмпбелл постоянно на всех злился – отталкивающая черта. Чем сильнее человек ненавидит окружающих за ненависть к нему, тем более неприятной личностью становится, притягивая к себе еще больше негатива. Хотя мне это не нравится. Не может нравиться. Но я старалась быть вежливой. И люди наверняка неверно истолковали мое отношение к мистеру Кэмпбеллу. Но ведь нельзя перестать быть собой лишь потому, что окружающие что-то поняли превратно, правда?

– Да, – кивнул Уимзи. – Если вы и ваш муж…

– О, – выдохнула миссис Фаррен. – Мы с Хью прекрасно друг друга понимаем.

Уимзи подумал, что она лжет. Противостояние ее мужа и Кэмпбелла стало притчей во языцех. Миссис Фаррен принадлежала к той категории женщин, которые если уж берутся излучать свет и доброту, то от своего не отступятся. Лорд Питер посмотрел на ее пухлые губы и узкий упрямый лоб. Это было лицо женщины, которая видит лишь то, что желает видеть. Считает, что зло во всем мире можно искоренить, делая вид, будто его не существует. Такие понятия, как ревность или самокритичность, ей неведомы. Подобные женщины опасны, поскольку глупы. Глупые и опасные, как Дездемона.

– Что ж, ладно, – беззаботно произнес Уимзи. – Будем надеяться, что наш гуляка скоро объявится. Он обещал мне показать кое-что из своих снастей. И мне не терпится с ним увидеться. Вероятно, я еще его встречу. Он на велосипеде, как обычно?

– Да.

– По-моему, в Керкубри на душу населения приходится гораздо больше велосипедов, чем в любом другом городе, – заметил Уимзи.

– Это потому, что мы трудолюбивы и бедны.

– Ничто так не способствует развитию добродетели, как велосипед. Вряд ли вы сможете представить, чтобы велосипедист совершил преступление, верно? Я не говорю об убийстве или попытке убийства.

– А почему вы заговорили про убийство?

– Да потому что они носятся по противоположной стороне дороги, забывая о тормозах, предупредительных сигналах и фарах. То, с какой легкостью велосипедисты могут столкнуть вас в канаву, я называю убийством. Или самоубийством.

Лорд Уимзи вскочил, испуганно вскрикнув: на сей раз миссис Фаррен действительно лишилась чувств.

Оказав миссис Фаррен первую помощь, лорд Уимзи оставил ее удобно расположившейся на диване в гостиной, а сам отправился на поиски Дженни. Он обнаружил ее в лавке торговца рыбой и отослал домой, сообщив, что ее хозяйке нездоровится.

– М-да, – философски протянула Дженни. – Я совсем не удивлена. Ведь она так переживает из-за мистера Фаррена. Натворил дел, а потом вышел за дверь и вот уже два дня не появляется.

– Два дня?

– Ага. Уехал на велосипеде позапрошлой ночью, изрыгая проклятия. Только вот куда отправился и зачем, не сообщил.

– И вчера вечером к ужину не вернулся? – спросил Уимзи.

– Кто? Он? Конечно, нет. Ни днем, ни вечером его не видели. Пришел домой в понедельник, застал там Кэмпбелла и погнал его прочь. А потом орал так, что жену моего брата едва не хватил удар. После этого пулей выскочил за дверь и зашагал прочь, а миссис Фаррен за ним. Так рыдала, бедняжка. Не знаю, чего она так по нему убивается. По мне, так пусть бы убирался на все четыре стороны со своей ревностью и дурным характером.

Теперь Уимзи понял, почему Дженни столь спешно отослали из дома, хотя было бы глупо надеяться, что она станет держать язык за зубами, когда появился такой замечательный повод посплетничать. Рано или поздно история все равно стала бы достоянием общественности. Даже сейчас, когда они с Дженни шли по улице, Уимзи ловил на себе любопытные взгляды.

Он задал девушке еще несколько вопросов. Нет, жена брата не знает, из-за чего произошла ссора, но видела в окно спальни, как ругались супруги Фаррен. Мистер Кэмпбелл пришел около шести часов вечера, и почти следом за ним появился мистер Фаррен. Сразу после этого Кэмпбелл ушел. Жена брата Дженни не слышала, ругались ли мужчины, но мистер и миссис Фаррен беседовали в гостиной целый час, причем хозяин дома беспокойно расхаживал по комнате и размахивал руками, а миссис Фаррен плакала. Вскоре раздались громкие крики, и мистер Фаррен выскочил из дому, со злостью надвинув шляпу на глаза и схватив велосипед. Миссис Фаррен побежала следом, чтобы остановить его, но он грубо оттолкнул ее и был таков. С тех пор мистер Фаррен домой не возвращался. Жена брата Дженни знает это наверняка, потому что поглядывала на соседский дом в надежде выяснить, что же произойдет дальше.

Все это случилось в понедельник. Сегодня среда. А во вторник Кэмпбелла обнаружили в Миннохе с проломленным черепом.

Уимзи попрощался с Дженни, предупредив ее, чтобы не слишком-то болтала о проблемах своих работодателей, и направился в сторону полицейского участка, но потом передумал. Не надо поднимать шум, пока в деле нет ясности. Необходимо проверить и другие версии. Сейчас неплохо было бы прогуляться по Гейтхаусу. Его светлости хотелось задать еще один вопрос миссис Грин – женщине, убиравшейся в доме Кэмпбелла. К тому же в доме покойного могли обнаружиться какие-нибудь письма, документы или еще что-нибудь любопытное. В любом случае небольшая прогулка на автомобиле не помешает.

Проезжая с такими намерениями по ведущему в Гейтхаус мосту, лорд Питер внезапно заинтересовался высоким мужчиной, стоявшим возле входа в гостиницу «Энвос» и беседовавшим с констеблем. Этот человек в убогом плаще из непромокаемой ткани, старых брюках гольф, сомнительного качества ботинках и гетрах и с рюкзаком за плечами неистово замахал руками при виде автомобиля его светлости. Уимзи с безрассудной поспешностью нажал на тормоз, едва не задавив гостиничного кота, и замахал рукой в ответ.

– Привет, привет! – закричал он. – Каким ветром вас сюда занесло, старый негодяй?

– Всем без исключения не терпится это узнать, – произнес неряшливо одетый человек, протягивая лорду Питеру большую костлявую руку. – Похоже, мне ни на секунду нельзя отлучиться по личному делу, не подняв шума. Что здесь происходит?

Уимзи бросил взгляд на констебля, но тот с загадочным видом покачал головой.

– Получив приказ, провести расследование… – начал он.

– Но ведь вы не получали приказа напускать таинственности, не так ли? – возразил неряха. – Да что случилось-то? Меня подозревают в совершении какого-то преступления? Что же я натворил? Напился и учинил дебош? Или ехал на велосипеде без заднего фонаря? Или же гонял на огромной скорости, представляя опасность для окружающих?

– Минуточку, мистер Грэм, подождите. Сэр, дело касается вашего велосипеда, и мне хотелось бы знать…

– На сей раз я невиновен! – воскликнул мистер Грэм. – Позаимствовать не значит украсть.

– Вы и раньше заимствовали велосипеды? – поинтересовался Уимзи. – Дурная привычка. Велосипеды – настоящее проклятие этой страны. Центр тяжести расположен слишком высоко, а тормоза редко бывают в порядке.

– Знаю! – откликнулся Грэм. – Просто стыд. Каждый последующий позаимствованный мною велосипед хуже предыдущего. И мне часто приходится прямо говорить об этом. Позавчера я едва не свернул шею на велосипеде юного Энди.

– Господи, – вздохнул хозяин гостиницы, услышав обрывки разговора. – Значит, это вы, мистер Грэм, увели велосипед моего парня? Что ж, пользуйтесь на здоровье. Я на вас не сержусь, но парень сильно расстроился, когда его велосипед исчез в неизвестном направлении.

– Снова исчез? – вскинул брови мистер Грэм. – Но, клянусь, на сей раз я ни при чем. Можете передать Энди, что я не возьму его жалкую развалюху до тех пор, пока он не приведет ее в надлежащий вид. И да поможет Господь тому, кто ее забрал, потому что беднягу наверняка найдут мертвым в каком-нибудь придорожном кювете.

– Возможно, мистер Грэм, – произнес констебль. – И все же я был бы рад, если бы вы сообщили мне…

– Да что ж такое! – в сердцах воскликнул Джок Грэм. – Нет, я не расскажу вам, где был. С какой стати?

– Просто дела обстоят довольно скверно, приятель, – заметил Уимзи. – Находясь в своем загадочном уединении, вы, случайно, не слышали, что вчера днем Кэмпбелла нашли мертвым на берегу реки?

– Кэмпбелла? Господь всемогущий! Нет, я не слышал. Так, так, так… Надеюсь, Всевышний простит ему все прегрешения. Как это его угораздило? Хватил лишку и шагнул с пристани в Керкубри?

– Не совсем так. Судя по всему, мистер Кэмпбелл рисовал, а потом поскользнулся на камнях и разбил голову.

– Разбил голову? То есть не утонул. Верно?

– Не утонул.

– Ну и ну! Я всегда говорил: он рожден, чтобы быть повешенным. Но, очевидно, ему удалось избежать виселицы таким вот печальным способом. И все же я оказался прав, предположив, что Кэмпбелл не утонет. Вот бедняга. Бесславный конец. Думаю, нам надо зайти внутрь и пропустить по стаканчику. За упокой его души. Признаюсь, я недолюбливал Кэмпбелла, и все же мне отчасти жаль, что я больше никогда не смогу над ним подшутить. Присоединитесь к нам, офицер?

– Благодарю вас, сэр, но если бы вы были так любезны и…

– Предоставьте это мне, – негромко произнес Уимзи, подталкивая констебля локтем и направляясь следом за Грэмом к барной стойке.

– Как вы умудрились не услышать этой новости, Джок? – поинтересовался его светлость, когда им подали напитки. – И где прятались последние два дня?

– Час от часу не легче. Да вы не менее любопытны, чем наш приятель там, на улице. Я живу тихо и спокойно. Скандалов не устраиваю. Газет не читаю. Однако расскажите мне про Кэмпбелла. Когда с ним произошло несчастье?

– Тело обнаружили в два часа дня, – сообщил Уимзи. – Но есть свидетели, которые якобы видели его живым и стоявшим за мольбертом в начале двенадцатого.

– Это еще повезло, что Кэмпбелла так быстро нашли. Я частенько задумывался над тем, что, если с кем-то в холмах случится несчастье, пройдут недели, прежде чем беднягу обнаружат. Правда, Миннох не такое уж богом забытое место. Во всяком случае, в рыболовный сезон. Вряд ли…

– А откуда, позвольте спросить, сэр, вам известно, что несчастье произошло в Миннохе?

– Откуда мне известно? Я вам отвечу цитатой, которую подслушал у одной в высшей степени уважаемой и хорошо одетой дамы, беседовавшей с приятельницей на Теобальд-роуд: «Все не так просто, как кажется на первый взгляд». Это ваше беспокойство о моем местонахождении и рана на голове Кэмпбелла… Правильно ли я понимаю, констебль? Меня подозревают в том, что я огрел по голове хорошего человека, а потом сбросил в реку, точно чужеземный рыцарь из баллады?

– Не совсем так, сэр. И все же по долгу службы…

– Господи! – воскликнул хозяин гостиницы, до которого наконец дошел смысл разговора. – Уж не хотите ли вы сказать, что беднягу убили?

– Не исключено, – ответил констебль.

– Он вовсе не хотел этого сказать, – произнес Грэм. – Я прочитал это в его выразительном взгляде. Кто бы мог подумать, что в нашем тихом городке может случиться подобное?

– Кошмар, – кивнул хозяин гостиницы.

– Ну же, Джок, – встрял в беседу Уимзи, – избавьте нас от мучений и приподнимите завесу тайны. Откуда вы узнали, что несчастье произошло с Кэмпбеллом именно в Миннохе?

– Телепатия, – широко улыбнулся Грэм. – Я прочитал ваши мысли и явственно увидел картинку: речка с усыпанным острыми камнями дном, отвесный гранитный склон, мост, деревья и темная заводь под ними. И тогда я себе сказал: «Черт возьми! Да это же Миннох!»

– Вы умеете читать мысли?

– Подозрительный факт, верно? Но, если честно, не умею. Я знал, что Кэмпбелл отправится в Миннох на этюды, потому что он сам сообщил мне об этом.

– Неужели?

– Да. А почему нет? Иногда я беседовал с Кэмпбеллом вполне мирно, не бросаясь в него сапогами. В понедельник он сказал, что собирается изобразить мост. И даже сделал набросок, недовольно ворча себе под нос. Ну, вы помните его манеру…

Грэм достал из кармана кусок мела и принялся рисовать на барной стойке, сморщившись при этом так, что сразу стал похож на Кэмпбелла с его тяжелой челюстью, надутыми губами. Рука живописца, имитирующая манеру письма покойного, быстро и ловко делала наброски. Перед глазами присутствующих с волшебной быстротой, напоминавшей смену кинокадров, возникала картина: речка, деревья, мост и пушистые белые облака. Все это было так похоже на тот пейзаж, что Уимзи видел в Миннохе, что он на мгновение утратил дар речи.

– Вы могли бы заработать целое состояние на изготовлении копий, Джок!

– В этом-то и проблема. Моя манера письма универсальна. Могу писать в чьем угодно стиле, кроме собственного. Это не дает покоя критикам. «Мистер Грэм все еще нащупывает свой стиль». Что-то вроде того. Но это весьма занятно. А вот теперь глядите. Это Гоуэн.

Грэм стер нарисованное, а вместо него воспроизвел живую копию одного из характерных для Гоуэна пейзажей: мрачная приграничная цитадель, широкая полоса берега, и на переднем плане – лодка с мускулистыми рыбаками, склонившимися над сетью.

– А вот Фергюсон… Одинокое дерево, его отражение в воде, размытая голубая даль… Все в голубых тонах. И еще груда камней, чтобы выдержать композицию. А это Фаррен: вид на крыши Керкубри с непременным постом у заставы. Все это выглядит как Ноев ковчег, построенный из детских кубиков: киноварь, неаполитанский желтый, ультрамарин – изощренная наивность и никаких наклонных теней. Или Уотерс с его заявлением, что «ни один из этих шарлатанов не умеет рисовать по-настоящему», и изображением каменоломни с высоты птичьего полета, с тщательно прорисованными выступами, а также лошадь и повозка, бесчеловечно изображенные в перспективе. А все для того, чтобы доказать степень своего мастерства. Видит бог… – Грэм плеснул на стойку немного пива и вытер ее потрепанным рукавом. – …все они обладают даром, которого напрочь лишен я. Уникальностью стиля. И от этого мне еще печальнее. Они абсолютно искренни в отличие от меня. Вот в чем разница. Говорю вам, Уимзи, половина этих чертовых портретов, за которые мне платят люди, не более чем карикатуры. Только полные идиоты этого не понимают. А если бы понимали, то скорее умерли бы, чем подписали чек.

Уимзи рассмеялся. Если Грэм хотел выиграть время, то ему это удалось. А если он пытался отвести от себя подозрения, выставляя напоказ собственный дар подражания, то вряд ли можно было бы сделать это с еще большей беззаботностью и прямотой. Объяснение собственной осведомленности тоже звучит правдоподобно. Кэмпбелл вполне мог поведать о своих намерениях Грэму или кому-либо еще.

Констебль начал проявлять нетерпение.

– По долгу службы… – снова забормотал он.

Но Грэм перебил его:

– О! Да этот малый что тот бульдог: если уж вцепился во что-нибудь, то не отпустит.

– Да уж, – кивнул Уимзи. – Вроде святого Гангольфа[8]. Все кричали: «Боже правый! Какое упрямство!» Дело плохо, приятель. Он вознамерился получить ответы на свои вопросы и не отступится.

– Бедолага, – протянул Грэм. – Мало ли, чего вам хочется, как говаривали нянюшки в старые добрые времена, когда еще никто не слышал о Марии Монтессори[9]. Меня не было в Миннохе. А где я находился, не ваше дело.

– Ладно, сэр, – кивнул констебль.

Разрываясь между необходимостью допросить подозреваемого, следуя установленным правилам, собственным нежеланием верить в то, что мистер Грэм способен на дурной поступок, и стремлением с пользой для дела выполнить возложенную на него задачу, полицейский оказался в весьма затруднительном положении.

– Ступайте своей дорогой, приятель, – добродушно произнес Грэм. – Вы лишь понапрасну теряете время. Одного взгляда на меня достаточно, чтобы понять: я и мухи не обижу. А убийца заметает следы, пока мы тут с вами обмениваемся дружескими шутками за кружечкой пива.

– Насколько я понял, – упрямо гнул свою линию констебль, – вы категорически отказываетесь сообщить мне, где находились в понедельник вечером.

– Да сколько же можно! – вскричал Грэм. – Мы в этой стране действуем медленно, да верно. Я отказываюсь категорически, абсолютно, целиком и полностью. Сделайте себе пометку на случай, если забудете.

Констебль так и поступил, причем отнесся к совету весьма серьезно.

– Что ж, хорошо, – произнес он. – Мне придется доложить об этом начальству.

– И это правильно, – кивнул Грэм. – Я сам поговорю с вашим начальником.

Констебль с сомнением покачал головой и неохотно отошел от барной стойки.

– Господи, – вздохнул Грэм. – Мне даже стыдно над ним подтрунивать. Еще по одной, Уимзи?

Его светлость отказался, и тогда Джок Грэм резко вскочил со своего места, заявив, что ему непременно надо взглянуть, как обстоят дела у него в студии. Хозяин гостиницы «Энвос» проводил его взглядом.

– Интересно, что за этим кроется? – поинтересовался Уимзи.

– Да что угодно, – ответил хозяин. – Он истинный джентльмен, наш Грэм. И к тому же дамский угодник.

– Да, – согласился Уимзи. – Кстати, это напомнило мне о том, Джо, что я припас для вас новый лимерик[10].

– Правда? – Хозяин гостиницы осторожно закрывал дверь, отделявшую бар от зала.

Поделившись лимериком, Уимзи покинул гостиницу и сосредоточился на делах. Миссис Грин, поденщица для домашней работы, жила в своем доме неподалеку. Она как раз пекла пресные лепешки, когда в ее дверь постучался лорд Уимзи, но тотчас же отряхнула руки, уложила лепешки на противень и с готовностью дала согласие поговорить о внезапной смерти своего нанимателя.

Миссис Грин говорила на крайне трудном для понимания шотландском и ужасно волновалась, но, повторив свои вопросы по несколько раз, Уимзи наконец смог понять ответы на них.

– Мистер Кэмпбелл съел что-нибудь на завтрак, перед тем как уйти из дома в понедельник утром?

Миссис Грин сообщила, что он поел. Она поняла это по остаткам бекона и яиц на столе и чашке из-под чая. К тому же по сравнению с предыдущим вечером явно уменьшились запасы хлеба и масла. А еще Кэмпбелл отрезал несколько кусков ветчины.

– Это был обычный завтрак мистера Кэмпбелла?

Да, он каждый день исправно съедал свою порцию яичницы с беконом. Насколько могла судить миссис Грин, в то злополучное утро он съел два яйца и пару ломтиков бекона.

– Завтракал ли в то утро мистер Фергюсон?

Да, мистер Фергюсон позавтракал копченой рыбой и выпил чашку кофе. Миссис Грин лично принесла ему в субботу пару рыбин. Одну он съел в воскресенье, а второй позавтракал в понедельник. Женщина не заметила ничего необычного ни в одном из домов. Это она и сказала навестившему ее полицейскому.

Возвращаясь в Керкубри, Уимзи размышлял об услышанном. Заключение доктора делало эту пару яиц и такое же количество ломтей бекона весьма подозрительным обстоятельством. Кто-то завтракал в доме Кэмпбелла. Скорее всего Фергюсон. Но если он не заходил в дом соседа, то вполне мог видеть посетителя. Жаль, что Фергюсон уехал в Глазго.

Что же касается Грэма, то он вряд ли ездил на озеро Трул. Его молчание можно объяснить дюжиной различных причин. И наиболее вероятная из них – женщина. В интересах Грэма неплохо было бы узнать, нет ли у него подруги в здешних местах. А может, он просто обнаружил какую-нибудь никому не известную речушку, полную форели, и не хочет ни с кем делиться. Или вел себя так, чтобы досадить полицейскому. Несмотря на всю свою эксцентричность, Грэм никогда не терял головы и был начеку. Однако здесь, в сельской глубинке, где все друг друга знают, передвижения человека трудно сохранить в секрете. Кто-нибудь наверняка видел Грэма и подтвердит это, если, конечно, захочет говорить. Но это сомнительно, как и все остальное в данном деле, поскольку местные жители мастера хранить многозначительное молчание.

Уимзи заехал к сэру Максвеллу Джеймисону, чтобы доложить новости о яйцах и беконе, но тот встретил слова его светлости лишь сухим «угу». Сообщений от Дэлзиела пока не поступало, поэтому лорд Питер отправился домой, заглянув предварительно к Уотерсу, желая убедиться, что тот еще не вернулся.

Бантер встретил его с привычной вежливостью, однако сэру Питеру показалось, будто преданного слугу что-то гнетет. Выяснилось, что тот сделал весьма неприятное открытие. Шотландцы настолько утратили чувство такта и меры, что называют тарелку блюдом – очевидно для того, чтобы намеренно сбить с толку иностранцев и заставить их чувствовать себя слонами в посудной лавке.

Уимзи посочувствовал Бантеру и, чтобы отвлечь его от оскорбляющих достоинство мыслей, поведал о своей встрече с Джоком Грэмом.

– В самом деле, милорд? Меня уже уведомили о появлении мистера Грэма. Насколько я понял, ночь понедельника он провел в Критауне.

– Вот как? Но откуда вам это известно?

– После разговора с молодым человеком из посудной лавки, милорд, я ненадолго заглянул в «Герб Макклеллана». Не в сам бар, где всегда толпится народ, а в приватный зал, расположенный за стеной. Там-то я случайно и услышал, как какие-то люди говорили о мистере Грэме.

– Что за люди, Бантер?

– Неряшливо одетые, милорд. Я предположил, что они как-то связаны с торговлей рыбой.

– Больше они ничего не сказали?

– Нет, милорд. К сожалению, один из них заметил меня, и они сразу замолчали.

– Вы знаете, кто они такие?

– Я попытался выяснить это у хозяина заведения, но он лишь ответил, что это парни из порта.

– А вы ожидали чего-то другого? Вы кого-нибудь разглядели?

– Только того, кто посмотрел в мою сторону. Да и то пару секунд. Остальные стояли спиной к двери, когда я вошел, милорд. А мне не хотелось выказывать излишнего любопытства.

– Так… Критаун располагается по дороге в Ньютон-Стюарт, но до Минноха оттуда очень далеко. Незнакомцы не называли время, когда они видели мистера Грэма?

– Нет, милорд, но, судя по тому, что они упоминали о количестве выпитого им спиртного, я заключил, что это было незадолго до закрытия заведения.

– Ага! – воскликнул его светлость. – Это можно выяснить, если навести справки в пабах Критауна. Прекрасно, Бантер. Полагаю, мне необходимо немного проветриться и привести мысли в порядок за партией в гольф. А в половине восьмого я с удовольствием поужинаю бифштексом и жареным картофелем.

– Хорошо, милорд.

Инспектор Макферсон из Керкубри был из тех старательных и лишенных воображения людей, для которых ни одна версия не является надуманной и непременно должна быть включена в расследование. Он любил вещественные доказательства и не принимал в расчет такие банальные заключения, как невозможность совершения того или иного деяния с точки зрения психологии. Начальник полиции представил ему обстоятельства смерти Кэмпбелла, и Макферсон понял, что они указывают на виновность кого-либо из художников. Эти обстоятельства ему понравились. И медицинское заключение тоже: четкое, веское, содержательное описание трупного окоченения и состояния пищеварительного тракта покойного. Созерцание расписания поездов тоже доставило инспектору удовольствие. Ведь все эти цифры можно было занести в таблицу и тщательно проверить. Факты же, касающиеся обнаруженной на мольберте картины, привели Макферсона в уныние. Речь шла о предмете, в котором он совершенно не разбирался, но был готов положиться на опыт эксперта. Макферсон, например, не стеснялся выслушать мнение своего кузена Тома относительно электричества и посоветоваться с сестрой Элисон в том, что касалось женского белья. В общем, инспектор был готов принять на веру факт, что джентльмен вроде Питера Уимзи вполне способен разбираться в живописи и технике письма различных художников.

Макферсон предположил, что все местные живописцы вполне годятся на роль подозреваемого независимо от того, насколько они богаты, уважаемы и мягкосердечны. Для него не имело значения, ссорились ли они с покойным Кэмпбеллом или нет. Керкубри являлся вверенной ему территорией, поэтому он считал своим долгом собрать разнообразную информацию о проживающих здесь художниках обоих полов и проверить у них наличие алиби – неважно, молодые они или старые, добродетельные или не очень. Действовал инспектор добросовестно, не сделав исключения ни для прикованного к постели Маркуса Макдональда, ни для лишь недавно поселившейся в Керкубри Хелен Чемберс, ни для девяностодвухлетнего старика Джона Питерсона, ни для Уолтера Фленагана, вернувшегося с войны с протезом вместо ноги. Макферсон отметил отсутствие Уотерса и Фаррена, однако не сделал из этого факта таких умозаключений, как лорд Питер. После обеда он объявился на крыльце мистера Гоуэна с блокнотом в руке и печатью добродетели на лице. Инспектор Макферсон оставил мистера Гоуэна напоследок, поскольку опасался навлечь на свою голову неприятности. Всем было известно, что утром Гоуэн работает и не терпит вторжения в личную жизнь до обеда.

Дверь отворил типичный английский дворецкий и коротко ответил на вопрос инспектора:

– Мистера Гоуэна нет дома.

Инспектор пояснил, что пришел по официальному делу, и еще раз попросил аудиенции у хозяина дома, однако дворецкий высокомерно повторил:

– Мистера Гоуэна нет.

Тогда Макферсон поинтересовался, когда мистера Гоуэна можно застать. И дворецкий снизошел до объяснения:

– Мистер Гоуэн уехал.

Для шотландца этот глагол имеет несколько иное значение, нежели для англичанина, поэтому инспектор спросил, вернется ли мистер Гоуэн к вечеру. Вынужденный прояснить ситуацию, дворецкий невозмутимо произнес:

– Мистер Гоуэн уехал в Лондон.

– Вот как? – Инспектор мысленно обругал себя за то, что так долго откладывал визит в этот дом. – Когда это случилось?

Дворецкий счел этот допрос в высшей степени неприличным, но тем не менее ответил:

– Мистер Гоуэн уехал в Лондон в понедельник вечером.

Инспектор изумленно посмотрел на дворецкого:

– В котором часу?

Судя по всему, в душе вышколенного слуги происходила внутренняя борьба, и все же он сумел сохранить самообладание:

– Мистер Гоуэн сел на поезд, отправлявшийся в восемь сорок пять из Дамфриса.

Инспектор задумался. Если это правда, то Гоуэна можно исключить из списка подозреваемых, но прежде необходимо проверить информацию.

– Я все-таки войду, – сказал он.

Дворецкий мгновение колебался, однако, заметив, что за этой беседой с интересом наблюдают соседи, милостиво отошел в сторону и впустил посетителя в красиво декорированный деревянными панелями холл.

– Я расследую обстоятельства смерти мистера Кэмпбелла, – пояснил инспектор.

Дворецкий молча кивнул.

– Должен заметить, у нас появились веские основания полагать, что вышеозначенный джентльмен был убит.

– Я понимаю.

– В таком случае вы наверняка понимаете, что для нас важно поговорить со всеми, кто видел мистера Кэмпбелла незадолго до смерти.

– Разумеется.

– К тому же нам необходимо знать, где находился каждый в то время, когда произошло преступление.

– Естественно.

– Я не сомневаюсь, – продолжил гнуть свою линию инспектор, – что если бы мистер Гоуэн был дома, то, несомненно, оказал бы нам любую посильную помощь.

Дворецкий выразил уверенность в том, что его хозяин был бы просто счастлив сделать это. Макферсон раскрыл свой блокнот.

– Ваше имя Хэлкок, не так ли? – спросил он.

– Элкок, – с упреком произнес дворецкий.

– «Ха», «э» и два «эль»?

– В моей фамилии нет буквы «ха», молодой человек. Первая буква «э» и только одно «эль».

– А теперь, мистер Элкок, – это лишь формальность, вы же понимаете, – скажите, в котором часу мистер Гоуэн уехал из Керкубри в понедельник вечером.

– Примерно в начале девятого.

– Кто повез его на станцию?

– Хаммонд, водитель.

– Аммонд?

– Хаммонд. Его имя Альберт Хаммонд. Имя начинается с буквы «а».

– Прошу прощения.

– Ничего страшного. Наверное, вы захотите с ним поговорить?

– Непременно, – ответил инспектор. – А вы не знаете, видел ли мистер Гоуэн мистера Кэмпбелла в понедельник?

– Нет.

– Мистер Гоуэн дружил с мистером Кэмпбеллом?

– Не могу сказать наверняка.

– Не заходил мистер Кэмпбелл недавно к вашему хозяину?

– Насколько мне известно, мистер Кэмпбелл никогда не навещал мистера Гоуэна.

– Неужели? – Инспектору не хуже Элкока было известно, что Гоуэн держится в стороне от остального артистического сообщества. Он редко приглашал к себе гостей. Разве что иногда играл с избранными в бридж. И все же инспектор Макферсон считал себя обязанным задать эти вопросы официально.

– Я просто хотел уточнить имена знакомых мистера Кэмпбелла. Не могли бы вы сказать мне, чем занимался в понедельник мистер Гоуэн?

– Согласно своей привычке мистер Гоуэн поднялся в девять часов утра и позавтракал в девять тридцать. Затем он немного прогулялся по саду и опять же согласно привычке отправился в студию. Я подал обед в привычное время – в тринадцать тридцать. После обеда мистер Гоуэн опять рисовал вплоть до шестнадцати часов. Затем я подал чай в библиотеку.

– А дальше?

– После чая он выехал на прогулку на своем двухместном автомобиле.

– За рулем был Хаммонд?

– Нет. Выезжая куда-нибудь на этом автомобиле, мистер Гоуэн предпочитает самостоятельно садиться за руль.

– Вот как? Куда же он направился?

– Не могу сказать наверняка.

– Что ж, хорошо. Когда мистер Гоуэн вернулся?

– Около семи часов вечера.

– А что потом?

– Мистер Гоуэн объявил о своем решении отправиться в город.

– А раньше он что-нибудь говорил о своем намерении?

– Нет. Мистер Гоуэн имеет привычку время от времени ездить в город.

– И не предупреждает об этом?

Дворецкий кивнул.

– Это никогда не казалось вам странным?

– Нет.

– Он поел перед отъездом?

– Нет. Мистер Гоуэн собирался поужинать в поезде.

– В поезде? Вы сказали, он уехал из Дамфриса в восемь сорок пять?

– Да, так я понял из его слов.

– Но послушайте, разве вы не знаете, что поезд, отправлявшийся из Дамфриса в восемь сорок пять, не имеет никакого отношения к Лондону? Он прибывает в Карлайл в девять пятьдесят девять, а это поздновато для ужина. Следующий же поезд в Лондон отправляется лишь в пять минут первого. Так почему мистер Гоуэн не поужинал дома, чтобы потом сесть на поезд, отправлявшийся из Дамфриса в одиннадцать ноль восемь?

– Не могу сказать. Мистер Гоуэн не информировал меня о своих намерениях. Вероятно, у него были какие-то дела в Карлайле.

Инспектор посмотрел в бледное и невозмутимое лицо дворецкого.

– Да, это возможно. Мистер Гоуэн, случайно, не сообщил, как долго будет отсутствовать?

– Он упомянул о том, что его не будет примерно неделю или дней десять.

– Оставил вам какой-нибудь адрес?

– Он пожелал, чтобы все письма переправлялись в его клуб.

– Какой клуб?

– «Муштабель» на Пикадилли.

Инспектор сделал запись в блокноте и задал еще один вопрос:

– Вы не получали известий от мистера Гоуэна после его отъезда?

Дворецкий вскинул брови.

– Нет. – Он немного помолчал, а потом продолжил: – Мистер Гоуэн не станет мне писать до тех пор, пока в этом нет острой необходимости.

– Значит, насколько вам известно, мистер Гоуэн сейчас находится в Лондоне.

– У меня нет оснований полагать, что он где-то в другом месте.

– Что ж, а теперь мне хотелось бы поговорить с Хаммондом.

– Хорошо.

Мистер Элкок позвонил в колокольчик, и в холле тут же возникла молодая, хорошенькая служанка.

– Бетти, – обратился к ней мистер Элкок, – будь так любезна сообщить Хаммонду, что с ним желает побеседовать инспектор.

– Подождите минуту, – промолвил Макферсон. – Бетти, а в котором часу мистер Гоуэн уехал из дому в понедельник вечером?

– Около восьми часов, сэр, – поспешно ответила девушка, украдкой бросив взгляд на дворецкого.

– Он поужинал, перед тем как уехать?

– Не могу припомнить, сэр.

– Ну же, дитя мое, – властно произнес мистер Элкок, – разумеется, ты все помнишь. Бояться совершенно нечего.

– Н… нет, мистер Элкок.

– Нет, – повторил дворецкий. – Ты совершенно в этом уверена? Мистер Гоуэн не ужинал перед отъездом?

– Нет.

– Тогда беги и передай Хаммонду мою просьбу. Если, конечно, у инспектора больше нет к тебе вопросов.

– Больше вопросов не имею, – сказал Макферсон.

– Что-нибудь случилось? – с дрожью в голосе спросила Бетти.

– Ничего особенного, – ответил дворецкий. – Насколько я понимаю, инспектор проводит обычный опрос. Прошу тебя, Бетти, позови Хаммонда и сразу возвращайся обратно. Нигде не останавливайся и ни с кем не заговаривай. Инспектор просто выполняет свою работу, как ты или я.

– Да… то есть нет, мистер Элкок.

– Хорошая девочка, – заметил дворецкий, когда Бетти скрылась за дверью, – но туго соображает.

Хаммонд, водитель, оказался невысоким бойким мужчиной со своеобразным выговором, напоминающим кокни. Инспектор быстро упомянул о рутинной проверке и сразу перешел к делу:

– Вы куда-нибудь возили мистер Гоуэна в понедельник вечером?

– На станцию в Дамфрис.

– В котором часу?

– В восемь. Чтобы он успел на поезд в восемь сорок пять.

– Вы отвезли его на двухместном автомобиле?

– Нет, на обычном.

– В котором часу мистер Гоуэн вернулся на своем двухместном автомобиле?

– Примерно в четверть восьмого. Я поужинал в половине восьмого, и когда вернулся, «райли» уже стоял в гараже.

– Мистер Гоуэн взял с собой какой-нибудь багаж?

– Сумку или портфель. Вот такого размера. – Он развел руки примерно на два фута.

– Вы видели, как он сел на поезд?

– Нет. Он пошел на станцию, а мне велел возвращаться домой.

– В котором часу это было?

– В восемь тридцать пять или около того.

– И вы сразу поехали в Керкубри?

– Ясное дело. Хотя нет. Я привез с собой сверток.

– Вот как? Что же в нем было?

– Две картины мистера Гоуэна, принадлежащие какому-то джентльмену из Дамфриса. Хозяин не захотел отправлять их поездом, поэтому я привез их на машине. Они уже были запакованы и ждали, чтобы я их забрал.

– Значит, вы поехали за картинами после того, как оставили мистера Гоуэна на станции?

– Совершенно верно. Того джентльмена зовут Филлипс. Хотите назову адрес?

– Да, будьте любезны.

Водитель сообщил инспектору адрес.

– А мистер Гоуэн, случайно, не сообщил, куда направляется?

– Нет. Только сказал, что хочет успеть на поезд до Карлайла.

– До Карлайла? Вы уверены, что он не упоминал Лондон?

– Абсолютно. Поезд до Карлайла.

– А когда вы узнали, что должны везти мистера Гоуэна на станцию?

– Мистер Элкок спустился вниз, когда я ужинал. Он-то и сказал мне, что хозяин велел подать автомобиль к восьми часам, потому что ему нужно попасть в Дамфрис. Я ответил: «Будет исполнено!» А еще добавил, что могу забрать по дороге картины. Как сказал, так и сделал.

– Благодарю вас, мистер Хаммонд. Поймите: наш разговор с вами – чистая формальность.

– Все?

– Что?

– Я говорю – все? Мы закончили? Я свободен?

– Да. Пока у меня больше нет к вам вопросов.

– Ну что ж, в таком случае пока!

– Не желаете поговорить с миссис Элкок? – вежливо поинтересовался дворецкий, явно приготовившись стойко терпеть мучения.

– Думаю, в этом нет необходимости. Большое вам спасибо, мистер Элкок.

– Не за что, – ответил дворецкий. – Надеюсь, вы скоро нападете на след негодяя. Я просто счастлив, что смог оказаться полезен. Осторожнее, там перед входной дверью две ступеньки. Какой сегодня восхитительный вечер, не правда ли? Всего хорошего, инспектор!

«И все же, – подумал Макферсон, – не будет лишним навести справки в Дамфрисе. Гоуэна с его окладистой темной бородой трудно не запомнить. Странно, что он вдруг решил провести два-три часа в Карлайле в ожидании поезда до Лондона. Он вполне мог нанять там еще один автомобиль, чтобы добраться до дома».

Инспектор двинулся в сторону полицейского участка.

«К тому же, – продолжал размышлять он, – эта девица была не совсем уверена в своих словах. Не то что дворецкий с водителем».

Макферсон сдвинул фуражку и поскреб голову.

– Ладно, – весело произнес он вслух. – Я в этом еще разберусь.

Вечер выдался насыщенным. Уимзи проводил своих гостей до дома и собирался вернуться к себе, когда голубая калитка внезапно распахнулась. Последовавший за ней крик заставил Уимзи поспешить на помощь начальнику полиции, застрявшему между велосипедами, заполнявшими узкий проход.

– Хочу вам сказать, – произнес сэр Максвелл, когда вскоре уже сидел в удобном кресле в гостиной Уимзи и потягивал виски, – что это дело меня беспокоит. Хотелось бы увидеть впереди хоть какой-то просвет. Даже если предположить, что в своем списке вы указали всех возможных подозреваемых, я просто не знаю, с чего начать. Вполне ожидаемо, что у одного-двух не окажется надежного алиби. Но то обстоятельство, что все они попадают под подозрение, приводит меня в замешательство.

– Проклятье! – кивнул Уимзи.

– Грэм и Стрэчен, – продолжил начальник полиции, – как вам уже известно, не находились дома в интересующее нас время, и не могут объяснить своего отсутствия. Судя по тому, что вы мне сообщили, Фергюсона можно исключить из списка подозреваемых. И все же мы так его и не допросили. А после того, что случилось сегодня, я уже начинаю ставить под сомнения слова всех и каждого. Исчезновение Фаррена настолько подозрительно, что, если бы не странное поведение остальных, я немедленно выписал бы ордер на его арест. Гоуэн…

– Как? Его вы тоже подозреваете?

– Гоуэн уехал в Англию, но в отчете инспектора Макферсона есть моменты…

– Этого я еще не слышал.

– Да. – Начальник полиции вкратце изложил суть беседы Макферсона со слугами и продолжил: – Некоторые моменты требуют более детального анализа. А уж в том, что касается Уотерса, и вовсе ничего не понятно.

– Поделитесь же со мной своими соображениями, – попросил Уимзи. – Одна голова хорошо, а две – лучше.

– Что ж, извольте. Когда Уотерс не вернулся сегодня вместе с двумя молодыми дамами, вашими соседками, инспектор Макферсон побеседовал с миссис Маклеод, которая, похоже, направила вас по ложному следу. Хотя я надеюсь, что сделала она это непреднамеренно. Так вот, беседа с ней пролила свет на весьма примечательное обстоятельство.

Очевидно, Уотерс попросил разбудить его во вторник пораньше и сообщил о том, что собирается поехать в Глазго. В понедельник вечером миссис Маклеод слышала, как он вернулся домой вместе с вами и поднялся в свою спальню. Вскоре вы ушли. Она говорит, что это было примерно в десять тридцать. Так?

– Вы хотите спросить, действительно ли я ушел в половине одиннадцатого? Да.

– В промежутке между одиннадцатью часами и полуночью миссис Маклеод услышала, как кто-то кидает камешки в окно спальни Уотерса. Ее собственная комната расположена недалеко от его спальни, и окна обеих выходят на Хай-стрит. Женщина посмотрела на улицу и увидела мужчину. Она не могла разглядеть его как следует, но утверждает, что он невысок и широк в плечах. Незнакомец был закутан в пальто и толстый теплый шарф. Маклеод хотела крикнуть, чтобы он перестал шуметь, но окно спальни Уотерса распахнулось и тот сердито воскликнул: «Какого черта тебе надо?» Миссис Маклеод не разобрала слов незнакомца, а вот Уотерс сказал: «Хватит шуметь. Я сейчас спущусь».

Миссис Маклеод высунулась из окна и заметила стоявший поодаль четырехместный автомобиль. Вскоре вышел Уотерс в какой-то уличной одежде – женщине показалось, что это были брюки и свитер, – и они вместе с незнакомцем направились в гостиную. Мужчины разговаривали, а миссис Маклеод вернулась в постель. Вскоре она услышала, как кто-то вбежал в спальню Уотерса, а потом снова спустился вниз. Входная дверь открылась и захлопнулась. Миссис Маклеод снова выглянула в окно и увидела, как мужчины сели в машину и уехали. Примерно через три четверти часа – к тому времени сон у миссис Маклеод как рукой сняло – она услышала, как дверь снова тихо отворилась и кто-то на цыпочках прокрался в спальню Уотерса.

После этого ничего больше не происходило. В семь тридцать утра квартирная хозяйка, как и было условлено, постучала в дверь Уотерса, поскольку принесла воду для бритья, а в восемь часов оставила завтрак в его гостиной. После этого она двинулась на улицу и занялась своими делами, а когда вернулась в дом – это было в восемь двадцать, – Уотерс уже позавтракал и ушел.

Я заметил две интересные детали. Во-первых, Уотерс вышел из дому – предположительно для того, чтобы отправиться на выставку в Глазго, – в старом свитере, серых фланелевых штанах, теннисных туфлях и видавшем виды плаще. И во-вторых, забрал с собой велосипед.

– Что? – воскликнул Уимзи.

– Забрал с собой велосипед. Точнее, свой велосипед, который еще в понедельник вечером стоял перед дверью, а в восемь двадцать утра вторника исчез. Я предположил, что его забрал Уотерс.

– Вот это да!

– Ну и что вы думаете по этому поводу? – поинтересовался начальник полиции.

– Вы ждете, что я сейчас скажу, – медленно произнес Уимзи, – что человеком на улице был Кэмпбелл, явившийся прояснить свои разногласия с Уотерсом? И они уехали вместе, чтобы решить спор на кулаках? Что в драке Кэмпбелл получил удар по голове, а Уотерс спрятал где-то тело, а потом вернулся домой, чтобы обеспечить себе алиби? Затем, по вашему мнению, он придумал, как отвести от себя подозрения. Для этого встал в оговоренное раньше время, положил труп и велосипед в машину Кэмпбелла и поспешил к Минноху, желая создать видимость несчастного случая.

– Что еще вы скажете?

– Я мог бы привести вам пятьдесят вариантов развития событий, – ответил Уимзи. – Но признаю, что все перечисленные вами обстоятельства хорошо вписываются в картину совершенного преступления. Кроме одного.

– Да, я тоже об этом подумал. Где находилось тело в период между полуночью и восемью часами утра?

– Нет, – возразил Уимзи. – Тут я как раз не вижу никакой сложности. От Уотерса лишь требовалось положить труп в автомобиль и отогнать его к себе в студию. Рядом достаточно свободного места, где люди оставляют свои машины и повозки. Вряд ли кто-либо обратил бы внимание на старый автомобиль с грузом, прикрытым ковриком. Это же не Пикадилли. Здесь люди оставляют машины на улице на целую ночь, и никому нет до этого дела. Нет, меня озадачило иное.

– Что же?

– Я с вами поделюсь. Если все вышесказанное правда, то куда подевался Уотерс? Ему следовало находиться здесь еще вчера, всем своим видом излучая невиновность. Стоило ли осуществлять столь хитроумный план, чтобы потом сбежать и навлечь на себя подозрения?

– Вероятно, совершив убийство, он просто струсил. В конце концов ваше подозрение пало на всех, кроме Стрэчена и, возможно, Фергюсона.

– Верно. Что ж, мистер Максвелл, полагаю, вам нужно объявить Уотерса в розыск.

– Полностью с вами согласен. Как думаете, мне воспользоваться помощью Скотленд-Ярда?

– Вам понадобится помощь, если придется искать людей по всей стране. И все же я склонен думать, что это как раз тот случай, когда местная полиция справится сама. Ведь они знакомы с окрестностями. Впрочем, кто я такой, чтобы давать вам советы?

– Конечно, мне хотелось бы справиться самостоятельно. Макферсон прекрасно выполняет свои обязанности, как и Дэлзиел.

– Кстати, что насчет того молодого парня, которого они задержали в Странраре?

Максвелл тяжело вздохнул:

– Да ничего особенного. Оказался вполне уважаемым человеком, работником полотняной фабрики в Ларне. Судя по всему, он взял выходные, чтобы повидать родных, живущих на уединенной ферме близ Пинвери. Он должен был вернуться в понедельник вечером, но в это время на ферме устроили гулянку и парня уговорили остаться. Во вторник утром, едва придя в себя после попойки, он поспешил на станцию в надежде вернуться на работу к обеду, но перепутал расписание, ближайший пароход отправлялся лишь в семь часов вечера.

– А на утренний пароход он, конечно, опоздал.

– Да. Именно на него парень и рассчитывал попасть, но из-за гулянки проспал. Оказавшись в Странраре, он решил, что возвращаться сегодня вечером нет смысла. Лучше остаться дома и вернуться в среду утром на пароходе, отправляющемся в шесть десять. Тут-то его и задержали полицейские Странрара, получившие сообщение Дэлзиела. Сержант целый день трудился точно негр на плантации, устанавливая личность парня с помощью родственников, начальника станции в Пинвери и знакомых в Ларне. И в итоге парень оказался повинен лишь в том, что выпил лишнего и не смог вернуться на работу в понедельник вечером. Черт бы его побрал! Из-за него наш опытный сотрудник потратил впустую столько времени, а следствие топчется на том же месте. Надеюсь, этого болвана уволят.

– Ну-ну, не надо быть таким мстительным, – укорил начальника полиции Уимзи. – Он же не знал, чем все обернется. Парень и сам перепугался до чертиков, как говорится в книге Йена Хэя про блоху в одеяле.

Однако начальник полиции лишь недовольно пробурчал что-то в ответ.

– А есть какие-нибудь новости о мужчине с велосипедом, севшем на поезд в Герване? – спросил Уимзи.

– Нет. Но мы проверили все билеты и выяснили, что он действительно направлялся в Эр.

– Что с велосипедом?

– Билет на велосипед тоже был сдан. Однако нам не удалось разыскать контролера, который мог бы что-нибудь вспомнить. Все было бы гораздо проще, если бы мы точно знали, какой велосипед разыскиваем.

– Вы правы. Неплохо было бы запастись описанием этого транспортного средства. Миссис Маклеод должна знать, как выглядел велосипед Уотерса. К тому же я готов поклясться, что Энди знает каждую царапину на своей развалюхе. Кстати, он поставил новые шины. Этот факт может вам помочь.

– И нельзя забывать о велосипеде Фаррена.

– Я помню. Не говоря уж о богатой коллекции мужских и дамских велосипедов в нашем тупике. Если в Гейтхаусе или Керкубри кому-нибудь срочно понадобилось бы разжиться средством передвижения, это не составило бы труда. Все они примерно одинаковые – древние, как само время, добротные. Судя по тому, что нам известно, велосипед убийцы, если, конечно, он таковым воспользовался, наверняка уже вернулся на прежнее место.

– С этим не поспоришь, – кивнул начальник полиции. – Но получить описание все же нужно.

В четверг утром сержант Дэлзиел проснулся совершенно неотдохнувшим и раздраженным, поскольку очень рассчитывал на молодого человека в Странраре. Он прослыл бы настоящим знатоком своего дела, если бы получил сообщение об убийстве в полдень вторника и поймал преступника в половине седьмого утра на следующий день. И вот теперь ему придется начинать все сначала. Дэлзиела беспокоили объемные, противоречивые и сбивавшие с толку рапорты из Керкубри, к тому же разочаровала информация о велосипедисте из Гервана. Наверняка можно проследить его след, а также след его велосипеда. А от этих телефонных переговоров никакого толку. В общем, ничего не поделаешь: придется ехать в Керкубри лично. Раздосадованно ворча, Дэлзиел уселся в свой старый автомобиль, прихватил с собой констебля Росса и отправился собирать информацию.

Начал он с гостиницы «Энвос». Здесь ему посчастливилось допросить разъяренного владельца пропавшего велосипеда. Информации он получил в изобилии и теперь знал, что следует искать шестилетний «рейли» с новыми шинами «данлоп», выкрашенной в черный цвет рамой, сломанной рукояткой на руле, оторванным звонком и испорченными тормозами. У велосипеда имелась сумка с набором необходимых инструментов, прикрепленный к раме насос и багажник. Сержант тщательно записал слова потерпевшего и, пообещав сделать все, двинулся дальше.

С велосипедом Уотерса вопрос оказался сложнее. Миссис Маклеод неделю за неделей наблюдала стоявший перед дверью дома велосипед постояльца, но, как многие женщины, имела весьма расплывчатое представление о том, как он выглядел. Велосипед был «старый», «обычного цвета». Что касается всего остального, то она «никак не припомнит». Вроде на велосипеде был фонарь, поскольку она время от времени жаловалась постояльцу на капли масла на полу. Марку велосипеда не знает, ей в голову не приходило этим интересоваться.

Зато сынишка миссис Маклеод оказался более наблюдательным. Он заявил, что это был очень старый и ржавый «хамбер», у которого не было ни фонаря, ни звонка, ни насоса.

– А на маленькой багажной бирке значилось имя мистера Уотерса, – добавил мальчишка, весьма польщенный тем, что может оказать помощь полиции.

– Только вот теперь ее, наверное, там нет, – вздохнул сержант и отправился к Фаррену.

Здесь его поначалу ждало разочарование. Миссис Фаррен не имела ни малейшего понятия, какой велосипед был у ее мужа. Она извинилась за собственную непрактичность и намекнула сержанту, что для художника подобные мелочи ничего не значат.

– Уверена, – добавила она, – что я не сумею описать вам даже свой собственный велосипед.

– Хм, – протянул сержант, которого внезапно осенило. – Так, может, мэм, вы позволите мне на него взглянуть?

– Да, конечно. – Миссис Фаррен провела сержанта в хозяйственную пристройку и указала на чистый и довольно ухоженный «санбим». Он был не совсем новый, зато тщательно смазанный и с отлаженными деталями.

– Сразу видно, что вы о нем заботитесь, – с одобрением заметил Дэлзиел.

– Я люблю чистоту и порядок, ведь в этом есть своеобразная красота. Даже неодушевленные предметы способны источать очарование, если о них заботятся должным образом, вы не находите?

– Не могу с вами не согласиться, миссис Фаррен, вы правы. Ваши с супругом велосипеды были приобретены одновременно?

– Нет. Его велосипед гораздо новее этого.

– Что ж, не сомневаюсь, что мистер Фаррен скоро вернется. От него нет никаких известий?

– Нет. Но это неудивительно: порой он исчезает из дому на несколько дней. Вы же знаете мужчин. А уж про художников и рыболовов и говорить нечего.

– Ну да, ну да, – закивал Дэлзиел. – Если я вдруг где-нибудь его встречу, непременно сообщу, что его ждут дома. Не мог бы я побеседовать с той девушкой, служанкой? Надеюсь, она расскажет мне о велосипеде вашего мужа.

– С Дженни? Конечно. Только сомневаюсь, что она что-нибудь добавит. Я всегда твержу ей, что следует быть более наблюдательной. Хотя сама вряд ли могу служить примером. Кстати, сержант, а почему…

Миссис Фаррен осеклась и схватилась рукой за горло, словно ей трудно было говорить.

– Так что вы хотели спросить?

– Почему вас интересует велосипед моего мужа?

Сержант сурово посмотрел на миссис Фаррен, а потом отвел взгляд и вежливо ответил:

– Ничего особенного не случилось. Просто в последнее время пропало несколько велосипедов. Мы поймали торговца в Касл-Дугласе с парой-тройкой велосипедов, происхождение которых он затруднился объяснить, поэтому и опрашиваем всех владельцев в округе, чтобы выяснить, все ли велосипеды на месте. Вы уверены, что ваш муж забрал свою машину с собой?

– Да. А с чего бы ему поступить иначе? Он на нем уехал. Хотя – мне, конечно, неизвестно, – возможно, он его где-то оставил. Или велосипед действительно кто-то украл… Вы его нашли?

Под пристальным взглядом сержанта Дэлзиела миссис Фаррен начала робеть и заикаться.

«Готов биться об заклад, – подумал он, – эта женщина знает, что с велосипедом связано нечто важное. Только вот она никак не может решить, нужно ли ей сказать, что муж уехал на велосипеде, или же все отрицать. Откуда ей известно, что ее мужа подозревают? Точно не от лорда Питера. Он слишком умен, хотя и любит поболтать. Макферсон тоже отпадает. Из него слова не вытянешь. Значит, есть некто, кого бы не удивило нахождение велосипеда Фаррена в неожиданном месте».

Дженни не сказала ничего определенного относительно велосипеда мистера Фаррена, однако поведала, что он всегда сам ухаживал за обеими машинами. Это выдавало в нем человека, разбирающегося не только в красках и кистях, но и в технике.

Гораздо больше информации Дэлзиел получил в городском магазине, торгующем велосипедами. Фаррен действительно был хозяином черного с позолоченным рулем «рейли», ненового, но в нормальном техническом состоянии. Несколько недель назад в магазине поменяли шину на заднем колесе. Шину той же марки «данлоп» на переднем колесе установили полгода назад. Звонок, тормоза, фонари и сама рама отлажены и в полном порядке.

Вооруженный столь исчерпывающей информацией сержант отправился на станцию Герван. Здесь он разыскал носильщика, мужчину средних лет по фамилии Макскимминг, который в точности пересказал ему все то, что уже ранее доложил начальнику станции.

Во вторник поезд из Странрара ожидался в 13.06 и прибыл на станцию вовремя. Он как раз подъезжал к платформе, когда на станции появился мужчина с велосипедом, который явно спешил. Он окликнул Макскимминга: «Эй, носильщик!» – и тот отметил его высокий взволнованный голос и английский выговор. Мужчина попросил носильщика побыстрее закрепить на велосипеде бирку до Эра, и Макскимминг подвез его к ящику с багажными бирками. Пассажир отстегнул от рамы небольшой кожаный портфель, сообщив, что заберет его с собой в вагон. Поскольку до отправления поезда оставалось совсем мало времени, он достал из кармана бумажник и отправил носильщика за билетом в третий класс до Эра и билетом на провоз велосипеда. Вернувшись, носильщик увидел, что пассажир уже стоит у вагона третьего класса для курящих. Макскимминг отдал ему билеты, получил свои чаевые и поставил велосипед в багажное отделение. Сразу после этого поезд тронулся.

Нет, он не разглядел лица джентльмена с велосипедом. Только серый фланелевый костюм и клетчатое кепи. Кроме того, джентльмен постоянно подносил к лицу носовой платок, будто сильно вспотел после езды на велосипеде под палящим солнцем. Отдавая чаевые, он пробормотал что-то относительно того, что, к счастью, успел и что ему непросто далась дорога из Баллантрея. На нем были солнцезащитные очки. Носильщику показалось, что пассажир чисто выбрит и носит небольшие аккуратные усики. У Макскимминга не было времени на то, чтобы рассмотреть его. К тому же у него сильно болел желудок. Сегодня он чувствовал себя еще хуже – даже посетовал на то, что перетаскивание тяжелых чемоданов под палящим солнцем доконает кого угодно.

Посочувствовав носильщику, Дэлзиел поинтересовался, сможет ли тот узнать джентльмена и велосипед, если увидит снова. Носильщик засомневался и ответил, что вряд ли. Велосипед был старым и покрытым пылью. На марку он внимания не обратил. Да и какое ему дело до чужих велосипедов? Ему было поручено прикрепить к велосипеду бирку и поставить его в багажное отделение. Вот и все.

Что ж, и на том спасибо. Итак, у велосипеда был багажник. Впрочем, как и у большинства велосипедов. Носильщику он показался старым: значит, не принадлежал Фаррену, – зато мог быть одним из двух других. Дэлзиел не сомневался в том, что пассажир и его велосипед благополучно добрались до Эра и покинули поезд в 13.11.

Поблагодарив носильщика за помощь, сержант вернулся в свою машину. Сверившись с расписанием, он отметил, что перед Эром поезд останавливался только на одной станции – в Мейболе. Стоило заехать туда и выяснить, не сошел ли подозрительный пассажир там вместо Эра.

В Мейболе сержант побеседовал с начальником станции и узнал, что во вторник с поезда, следовавшего из Странрара, сошли всего два пассажира. Это были женщины. И ни у одной не было с собой велосипеда. Собственно, ничего иного Дэлзиел и не ожидал. Начальник станции добавил, что у пассажиров вышеозначенного поезда, следовавших до Эра, билеты собирались в Мейболе. Было сдано восемь билетов третьего класса, включая один, проданный в Герване. Эту информацию подтвердил кассир. Если возникает какое-либо несоответствие между количеством заявленных и сданных билетов, это выясняется в ревизионной конторе в Глазго, о чем в течение трех дней составляется отчет, который затем высылается на место. Если в данном случае произошли какие-то накладки, известно об этом станет на следующий день. Билеты на провоз велосипедов, принадлежавших пассажирам, следовавшим до Эра, в Мейболе не собирают, поскольку они нужны для того, чтобы получить багаж на конечной станции.

Дэлзиел попросил начальника станции сразу связаться с ним, если появятся какие-нибудь сомнения относительно билетов, после чего полицейские отправились в Эр.

Эр являлся довольно большой по размерам станцией, откуда расходилось сразу несколько железнодорожных веток. Основная, соединяющая Странрар и Глазго, была в непосредственной близости от станции. С западной стороны располагалась главная платформа с железнодорожными кассами, книжным киоском и выходом к поездам других направлений.

Здесь Дэлзиел вновь расспросил персонал о билете на провоз велосипеда. Сверившись с журналом учета, ему ответили, что билет, купленный в Герване, был, как и положено, сдан в Эре. Следующий вопрос касался того, кому именно сдали этот самый билет. Поскольку все билеты пассажиров были собраны в Мейболе, на выходе с платформы в Эре контролера не было. Билет на провоз багажа был предположительно сдан носильщику, достававшему велосипед из багажного отделения.

Дэлзиел и Росс по очереди опросили носильщиков, но все утверждали, что не доставали велосипед из багажного отделения поезда, прибывшего из Странрара во вторник, зато один припомнил кое-что насчет билета. После того как из поезда вышли несколько пассажиров, он отправился к последнему вагону, чтобы выгрузить багаж. Тогда-то проводник и передал ему билет на провоз велосипеда, объяснив, что он принадлежит джентльмену, забравшему велосипед самостоятельно. Носильщик счел, что пассажир решил таким образом уклониться от уплаты чаевых, а может, просто спешил. Проводник видел, как он быстро покатил велосипед к выходу. Люди частенько скупятся на чаевые, особенно велосипедисты. Теперь, когда наступили тяжелые времена, даже и двухпенсовика не получишь там, где раньше давали шесть пенсов или даже шиллинг. И виновато во всем правительство. И без того нелегкая жизнь рабочего человека становится еще труднее. А что касается Джимми Томаса, так он с потрохами продался капиталистам. Если бы с ним, носильщиком, обращались должным образом, то он, не исключено, стал бы кем-то совсем другим, но когда на тебя постоянно нападают со всех сторон, то…

Дэлзиел прервал эту жалобную тираду и поинтересовался, работает ли сегодня тот же самый проводник. Носильщик кивнул, и сержант решил дождаться прибытия поезда и поговорить с проводником. А пока они с Россом могли бы перекусить, а после ленча попытаться найти того, кто видел, как велосипедист покидал станцию.

Наскоро отобедав в местном буфете, полицейские обсудили, что делать дальше. Потребуется время, чтобы отследить передвижения загадочного пассажира, после того как он покинул здание вокзала в Эре. Значит, Дэлзиелу необходимо скорее вернуться в Ньютон-Стюарт и связаться с Макферсоном. К тому же следовало опросить людей в Глазго и запастись фотографиями всех подозреваемых на случай, если кто-нибудь запомнил внешность велосипедиста. Поскольку все подозреваемые были известными художниками, их фотографии наверняка отыщутся в ведущих новостных агентствах Глазго. Да, не надо разыскивать фотографии художников в Гейтхаусе и Керкубри. Ведь это может спугнуть убийцу. В общем, было решено, что Дэлзиел сядет в поезд из Странрара и отправится в Глазго. По дороге он побеседует с проводником. Машина останется в распоряжении Росса. Он продолжит расследование, время от времени отправляя рапорты в Ньютон-Стюарт. Если обнаружится след велосипедиста, Россу надлежит следовать за ним и, если придется, задержать его.

В 13.48 на станцию прибыл поезд. Дэлзиел зашел в вагон, предварительно убедившись, что его обслуживает тот же проводник, что и во вторник. Поезд тронулся, и Дэлзиел увидел в окно, что Росс беседует с продавцом из книжного киоска. Констебль слыл весьма энергичным и деятельным человеком, поэтому Дэлзиел был уверен, что оплошностей при расследовании он не допустит. Более того, сержанту хотелось, чтобы Росс понял, что на его долю выпала более интересная и запутанная часть расследования. И все же он не слишком-то верил в то, что неуловимый велосипедист имеет какое-то отношение к преступлению, и считал, что человеку его положения не следует тратить время впустую, гоняясь за химерами. Рассуждая подобным образом, Дэлзиел отправился на поиски проводника.

Тот прекрасно помнил инцидент с велосипедом. Не успел поезд затормозить, как один из пассажиров – моложавый мужчина в клетчатом кепи, сером фланелевом костюме и солнцезащитных очках «крукс» – спрыгнул на перрон и поспешил к последнему вагону. Он обратился к проводнику с просьбой незамедлительно выдать ему велосипед, поскольку не может терять ни минуты. Все носильщики находились в голове состава, поэтому проводник открыл багажное отделение и отдал пассажиру велосипед, предварительно сверив бирку с билетом. В качестве станции назначения был указан Эр, и проводник припомнил, что велосипед поместили в багажное отделение в Герване. Пассажир отдал ему билет вместе с шиллингом чаевых и сразу направился к выходу. Проводник заметил, что в руках у мужчины был небольшой чемоданчик. Он не видел, как тот покинул станцию, поскольку должен был проследить за присоединением пульмановского вагона-ресторана, что всегда происходило в Эре. Прежде чем поезд снова тронулся в путь, проводник отдал багажный билет носильщику, чтобы тот, как и полагается, отправил его в Главное управление железной дороги.

Дэлзиел попросил свидетеля описать того путешественника, только получить подобного рода информацию оказалось не так-то просто. Проводник видел пассажира лишь полминуты, однако припомнил, что тот был среднего роста, тридцати – сорока лет, чисто выбрит или же с небольшими светлыми усиками. Точно не темными, иначе проводник непременно запомнил бы их. Разглядеть волосы пассажира под кепи не представлялось возможным, но у проводника сложилось впечатление, что это светловолосый человек со свежим цветом лица. Да, волосы были мышиного или соломенного цвета. Глаза под солнцезащитными очками не слишком темные. Голубые, серые или ореховые. Проводник, как и носильщик в Герване, обратил внимание на высокий взволнованный голос пассажира и английский выговор. Он, пожалуй, сумеет узнать мужчину по фотографии, но не уверен. В пассажире не было ничего примечательного, если не принимать во внимание своеобразный голос и то обстоятельство, что он всю дорогу не снимал солнцезащитных очков. Велосипед тоже обычный – старый и поцарапанный. Проводник не обратил внимания на марку, однако заметил сравнительно новые шины.

Дэлзиел кивнул. Он и не ждал, что получит детальное описание внешности человека в кепи и очках, которого весьма занятой сотрудник поезда видел всего несколько секунд. Сержант вернулся в свое купе и провел остаток пути, делая заметки в блокноте. После короткой остановки в Пейсли поезд прибыл на станцию Сент-Инок.

Здесь ему нечего было делать, кроме как узнать, все ли билеты, собранные во вторник, отправлены в ревизионное ведомство. Убедившись, что это так, Дэлзиел отправился в это самое ведомство, и вскоре уже сидел в кабинете начальника.

В ведомстве задача сержанта заключалась в том, чтобы проверить билеты, купленные и сданные во вторник между станциями Гейтсхаус и Сент-Инок и Керкубри и Сент-Инок. В ведомстве уже произвели все подсчеты, не обнаружив при этом расхождения в числе проданных и собранных билетов. Похоже, предположение лорда Уимзи о том, что Уотерс сел в Керкубри в поезд до Глазго, но так и не доехал до конечного пункта, скрывшись по дороге, было ошибочным. Если же он, не замеченный ни железнодорожными служащими, ни мисс Селби или мисс Кохран, действительно сел в поезд, отправляющийся из Керкубри в 08.45, то им был куплен билет до какой-то промежуточной станции. Но с чего они вообще решили, будто Уотерс воспользовался поездом? Он просто пропал и прихватил с собой велосипед. Только вот этот ли велосипед добрался до Эра? Сержант помнил о том, что юный Эндрю поставил на свой велосипед новые шины, и поэтому был склонен думать, что это и есть велосипед из гостиницы «Энвос». Впрочем, он ничего не знал о состоянии шин велосипеда Уотерса.

Дэлзиел поинтересовался билетом Фергюсона, и ему сразу дали ответ, поскольку это был единственный билет первого класса до Глазго, купленный в тот день в Гейтхаусе. Его должным образом прокомпостировали в Максвеллтауне, что располагается между Гейтхаусом и Дамфрисом, а затем еще раз в Герлфорде и Моклайне, между Дамфрисом и Сент-Иноком. Из этого можно было заключить, что Фергюсон действительно проделал путь от дома до Глазго.

Однако, не удовлетворившись полученной информацией, Дэлзиел запросил сведения обо всех билетах, на все направления в радиусе пятидесяти миль от Ньютон-Стюарта, проданных во вторник. Это было сделано на случай, если вдруг выяснится какое-нибудь несовпадение. После этого сержант отправился в Главное полицейское управление Глазго.

Там он организовал поиски велосипедиста, путешествовавшего во вторник по дороге между Багреннаном и Герваном между 11.00 и 13.11. Его также интересовали все велосипедисты, замеченные во вторник во второй половине дня в окрестностях Эра, как и те, что садились на поезда, отправлявшиеся из Эра или с близлежащих станций во вторник вечером или в среду утром. Внезапно Дэлзиел сообразил, что таинственный велосипедист мог доехать поездом из Эра до любой близлежащей станции, купить там другой билет, возможно, как-то изменив при этом внешность. Но потом он подумал о том, что такую приметную деталь, как велосипед, вполне можно где-нибудь оставить. Дэлзиел отправил запросы на все станции с просьбой проверить камеры хранения на предмет невостребованного велосипеда. Он попросил также проинформировать его, если вдруг в окрестностях Эра обнаружится какой-нибудь бесхозный велосипед. К своему запросу он приложил описания трех пропавших в Гейтхаусе велосипедов, отметив при этом, что не следует ограничиваться поиском машин только двух марок. Его интересовали все подозрительные велосипеды, найденные в обозначенный промежуток времени.

Таким образом, приведя в движение машину правосудия, сержант переключил свое внимание на фотографии. Ему не составило труда отыскать нужные в редакциях города. К вечеру у него в руках уже была отличная коллекция портретов шести художников. Однако со всеми этими заботами Дэлзиел опоздал на последний поезд до Ньютон-Стюарта, и теперь попасть домой можно было, лишь добравшись до Гервана или Локерби и пересев там на автомобиль.

Собственная машина сержанта находилась в Эре. Он устало подошел к телефону и набрал номер полицейского управления Эра, чтобы узнать, в городе ли еще констебль Росс. Но на сей раз удача отвернулась от него. Росс побывал в полицейском управлении и оставил сообщение, что отправляется по следу в Килмарнок, откуда будет рапортовать снова.

Проклиная судьбу, хотя и приободрившись от известия, что появилась какая-то зацепка, Дэлзиел позвонил в Керкубри. Трубку поднял инспектор Макферсон. Да, появились новые улики. Да, инспектор считает, что Дэлзиелу непременно нужно вернуться домой сегодня, если это возможно. Жаль, что он опоздал и на поезд до Гервана, отправляющийся в 18.20. От досады Дэлзиел заскрипел зубами, но ничего не поделаешь: придется ехать поездом в 19.30, который прибудет на место назначения в 21.51. А там уж за ним пришлют машину.

Сержант с мрачным удовлетворением ответил, что поезд прибывает в 21.51 только по субботам, в 21.56 – по вторникам, а поскольку сегодня четверг, машине придется ждать его в Эре в 20.55. Оставив надежды на то, чтобы вкусно поужинать и заночевать в одной из гостиниц Глазго, Дэлзиел нехотя направился в местный буфет, чтобы наскоро перекусить, перед тем как сесть в поезд, отправляющийся в 19.30.

А тем временем в деле наметился прогресс. Во всяком случае, как заметил Уимзи, оно наконец сдвинулось с мертвой точки. Первым поводом для радости стал визит молодого фермера, робко переступившего порог полицейского участка в Керкубри и попросившего о встрече с инспектором Макферсоном.

Выяснилось, что в понедельник около девяти часов вечера он выпивал в «Гербе Мюррея» в Гейтхаусе, когда внезапно в заведении появился мистер Фаррен, выглядевший разгневанным. Он громко и безапелляционно спросил: «Где этот… Кэмпбелл?» Узнав, что того нет поблизости, Фаррен немного успокоился и заказал две или три порции виски. Фермер попытался узнать, что произошло, но не услышал от Фаррена ничего, кроме угроз. Вскоре Фаррен вновь принялся выяснять местонахождение Кэмпбелла. Свидетель, недавно приехавший из Керкубри и знавший наверняка, что Кэмбелл находится в «Гербе Макклеллана», решил, что Фаррен слишком возбужден, и, желая предотвратить стычку, солгал, сообщив, что вроде видел, как Кэмпбелл на своем автомобиле выезжал на дорогу, ведущую в Критаун. Фаррен пробормотал, что еще доберется до него, сопровождая свои слова оскорбительными эпитетами. Из услышанного свидетель заключил, что состояние мистера Фаррена как-то связано с миссис Фаррен. После этого он, Фаррен, выскочил из бара, и свидетель увидел, как он сел в машину, но отправился вовсе не в Критаун, а в Керкубри. Молодому человеку это не понравилось, и он двинулся следом, однако, поравнявшись с военным мемориалом, Фаррен вдруг повернул налево, в сторону полей для гольфа. Тогда молодой фермер лишь пожал плечами и выбросил это происшествие из головы.

Однако во вторник, когда стало ясно, что полицейские считают несчастье с Кэмпбеллом убийством, произошедшее накануне вечером предстало в зловещем свете. Свидетель посоветовался с барменом и парочкой посетителей, находившихся в баре во время визита Фаррена, и они решили, что полиции следует знать об этом. Фермера делегировали в полицейский участок, и поэтому он здесь. Молодой человек совсем не желал мистеру Фаррену зла, но убийца есть убийца, и ничего с этим не поделаешь.

Макферсон поблагодарил фермера и сразу начал наводить справки в Критауне. Ему хотелось выяснить, действительно ли Фаррен поехал по ложному следу. Инспектора озадачило заявление, что он свернул к полям для гольфа. За три часа до этого Фаррен расстался с Кэмпбеллом в Керкубри и, вероятно, не обнаружив того в Гейтхаусе, стал бы поджидать его на дороге, ведущей в Керкубри. Тогда почему он выбрал своей целью поля для гольфа? Если только…

Если только он не поехал навестить Стрэчена. Всем было известно, что эти двое очень дружны. Были ли они соучастниками? Находился ли Стрэчен дома между девятью и десятью часами вечера в понедельник? Это нетрудно проверить. Инспектор сделал запрос в Гейтхаус и стал ждать.

Затем случилось еще одно волнующее событие, оказавшееся весьма обнадеживающим. Явилось оно в образе маленькой и невероятно застенчивой девочки лет десяти, которую тащила за руку решительно настроенная мамаша. Она постоянно встряхивала дочь, грозясь хорошенько отшлепать, если девочка не сделает так, как ей велят.

– Я точно знаю, что она способна на всяческие шалости. И не успокоюсь, пока не выбью дурь из ее головы. А ну-ка высморкайся и отвечай полицейскому как подобает, а не то он посадит тебя в тюрьму. Эта дрянная девчонка шатается по улицам с мальчишками, вместо того чтобы спать. Но вы же знаете этих современных детей. Совершенно не слушаются родителей. Никакого с ними сладу.

Инспектор выразил сочувствие и спросил имя дамы.

– Миссис Макгрегор, – ответила та. – У нас домик между Керкубри и Гейтхаусом. Да вы знаете: это место близ Оченхей. В понедельник вечером мы с мужем отправились в Керкубри, а Хелен оставили дома одну. Едва только мы за порог, она вон из дома. Даже дверь не заперла. Заходи кто хочешь…

– Минуточку! Эта крошка и есть Хелен?

– Да. Я подумала, что будет лучше привести ее к вам, после того как узнала, что с бедным мистером Кэмпбеллом случилось несчастье. Я так и сказала Джорджу: если мистер Кэмпбелл дрался с кем-то на дороге той ночью, то полиция должна об этом знать, – а Джордж ответил, что…

Инспектор вновь перебил не в меру болтливую посетительницу:

– Если ваша малышка Хелен знает что-либо о смерти мистера Кэмпбелла, то мы с удовольствием послушаем ее. А теперь, миссис Макгрегор, позвольте девочке рассказать все с самого начала. Ну же, Хелен, не бойся.

Приободренная, девочка начала свой рассказ, хотя понять ее было совсем непросто: малышка сильно волновалась, да и мать норовила ее перебить, – однако с помощью уговоров и кулька конфет, за которым послали констебля, инспектор смог наконец докопаться до сути дела.

В понедельник вечером мистер и миссис Макгрегор уехали в Керкубри на машине соседа навестить друзей, строго-настрого наказав Хелен запереть дверь и лечь в постель, но вместо этого предоставленная самой себе девочка ушла играть с мальчишками с соседней фермы. Дети свернули с дороги в поле, где мальчишки собирались ставить противозаконные капканы на кроликов.

Услышав это, инспектор неодобрительно покачал головой, хотя и пообещал, что маленькие живодеры не понесут сурового наказания. Обеспокоенная судьбой друзей больше, нежели угрозами матери, Хелен продолжила рассказ более связно.

Поле, где сорванцы намеревались охотиться на кроликов, располагалось между Керкубри и Гейтхаусом, в том самом месте, где дорога, окаймленная с обеих сторон высокой каменной насыпью, делает очень резкий и опасный S-образный поворот. Сумерки начали сгущаться, подножия холмов затянул туман. Мальчишки зашли довольно далеко и не хотели возвращаться, но примерно без четверти десять Хелен внезапно вспомнила, что вот-вот вернутся домой родители, оставила друзей в поле, а сама направилась в сторону дороги. Она точно знала время, поскольку у одного из мальчиков на руке красовались новенькие часы, подаренные дедом.

Хелен пересекла поле и уже собралась перебраться через насыпь, когда заметила стоявшую на обочине машину с водителем. Тот явно направлялся в Гейтхаус, но почему-то решил остановиться, хотя и не заглушил мотор. Потом автомобиль внезапно пришел в движение и выехал на дорогу, словно намеревался развернуться. В этот самый момент Хелен услышала гудение другой машины, встречной, со стороны Гейтхауса.

Девочка описала место весьма подробно. Это была не самая крутая и опасная часть известного в округе поворота с довольно высокой насыпью по бокам и располагалась ближе к Керкубри. Здесь дорога расширялась, а чуть просевшая насыпь начала зарастать кустиками утесника и ежевики. Вторая машина вылетела из-за поворота в тот самый момент, когда первая развернулась и преградила путь. Раздался громкий визг тормозов, и второй автомобиль резко вильнул вправо, чудом избежав столкновения. Водитель что-то выкрикнул, и мужчина в первой машине ответил. Тогда водитель второго автомобиля громко и зло воскликнул: «Кэмпбелл! Ну конечно! А кто же еще…»

Мужчины стали обмениваться оскорблениями, после чего Кэмпбелл заглушил мотор и вышел из машины. Хелен видела, как он вскочил на подножку другого автомобиля. Послышались звуки возни, а затем оба мужчины оказались на дороге и сцепились в драке. Они наносили друг другу удары и выкрикивали грязные ругательства. Девочка не видела, что там происходит, поскольку дерущихся закрывали автомобили. Они упали на землю и начали по ней кататься. Хелен не разглядела марок автомобилей. Заметила лишь, что Кэмпбелл приехал на четырехместном, а другой мужчина – на большом двухместном с очень яркими фарами.

Драчуны не унимались, и девочка натерпелась страха. Внезапно в воздух взлетел большой гаечный ключ, просвистел у Хелен над головой и упал рядом с ней. Девочка укрылась за насыпью, не в силах оставаться на своем месте и в то же время сгорая от желания посмотреть, что же происходит на дороге. До ее слуха доносились ужасные звуки, будто кого-то колотили и пытались задушить. Вскоре она решилась выглянуть из-за насыпи и напугалась еще больше. Один из мужчин шел со стороны обочины и тащил на плечах другого. Судя по тому, как безвольно обмяк тот, второй, Хелен догадалась, что он мертв. Девочка едва сдержалась, чтобы не закричать. Она очень боялась, что этот страшный мужчина заметит ее и тоже убьет. Он отнес тело к двухместному автомобилю и уложил на пассажирское сиденье. Эта машина стояла ближе к Гейтхаусу. Хелен не видела лица живого мужчины, поскольку он постоянно наклонял голову под тяжестью ноши, однако, когда проходил мимо четырехместного автомобиля, фары на мгновение осветили лицо мертвого человека, и оно показалось девочке страшным и неестественно белым. Описать его подробнее Хелен не сумела. Помнила только чисто выбритые щеки и закрытые глаза. Ужасный человек сел за руль и стал сдавать задом в сторону Гейтхауса. Хелен услышала шум мотора, потом свет фар метнулся сначала в одну, а затем в другую сторону, словно автомобиль разворачивался. Шум мотора стал громче, но вскоре затих вдали.

Когда все закончилось, девочка перелезла через насыпь и решила взглянуть на четырехместный автомобиль, который перекрывал часть дороги. Он был развернут в сторону Гейтхауса, и свет его фар освещал дорогу. Однако прежде, чем она успела приблизиться, со стороны Гейтхауса раздались шаги. Хелен надеялась, что прохожий поможет ей добраться домой, но внезапно поняла, что ужасный человек возвращается, чтобы расправиться и с ней. Охваченная ужасом, она бросилась бежать в сторону дома. Услышав, как взревел мотор, Хелен спряталась в кустах, решив, будто страшный человек собрался преследовать ее на машине. Однако ничего подобного не произошло, и через некоторое время она вновь отважилась выбраться на дорогу и припустила к дому. Едва только Хелен оказалась за калиткой, как мимо пронесся автомобиль, направлявшийся в Керкубри. Девочка вбежала в дом, когда часы в кухне пробили десять, бросилась в спальню, забралась в постель прямо в одежде и с головой укрылась одеялом.

Дальше продолжила миссис Макгрегор. Они с мужем вернулись домой в половине одиннадцатого и обнаружили дочь в кровати полностью одетой. Она дрожала всем телом, плакала навзрыд и была так напугана, что не могла вымолвить ни слова. Родителям ничего не оставалось, кроме как отругать дочь, снять с нее платье, напоить горячим чаем, уложить в постель и посидеть с ней до тех пор, пока не уснет. На следующий день Хелен отказалась что-либо рассказать, а ночью трижды будила родителей громкими криками: вроде кто-то хочет ее убить. В среду вечером отцу, любившему нянчиться с дочерью, удалось вытянуть из нее всю историю. Услышав про Кэмпбелла, родители решили, что все это следует обязательно сообщить полиции. На вопрос инспектора о кухонных часах миссис Макгрегор ответила, что они отстают минут на пять-шесть.

Макферсон горячо поблагодарил обеих, похвалил девочку, заметив, что она очень храбрая, и попросил миссис Макгрегор не наказывать дочь, поскольку та оказала неоценимую помощь следствию. В конце беседы он настоятельно порекомендовал женщине никому больше не рассказывать о том, что случилось в понедельник вечером.

Когда посетители ушли, инспектор откинулся на спинку стула и принялся размышлять. Время, фигурировавшее в рассказе девочки, соответствовало заключению доктора. Значит, смерть Кэмпбелла наступила гораздо раньше, чем они предполагали поначалу. Инспектор попытался восстановить цепь событий. Кэмпбелл и неизвестный встретились на дороге и поссорились. Завязалась драка, в которой Кэмпбелл получил смертельный удар. Неизвестный погрузил тело в двухместный автомобиль, чтобы спрятать где-нибудь у дороги, затем вернулся, сел в машину Кэмпбелла и отогнал ее в Гейтхаус, намереваясь впоследствии инсценировать несчастный случай. Вскоре убийца, вероятно, вернулся за собственным автомобилем и… Что же он сделал? Отправился в Гейтхаус?

Инспектор вздохнул. Кое-какие детали требовали объяснения. Почему преступник не погрузил тело Кэмпбелла в его же «моррис» и не отогнал машину с трупом в потайное место? Зачем оставлять тело в собственном автомобиле где-то у дороги? Пока он отгонял «моррис» в Гейтхаус и возвращался обратно на велосипеде, машину мог обнаружить случайный прохожий. Ведь, чтобы забрать свой автомобиль, преступник должен был приехать на велосипеде или прийти пешком. Да, похоже, он проделал обратный путь на велосипеде, который затем положил на дополнительное складное сиденье автомобиля. Но оставался вопрос: почему преступник не забрал тело с собой?

Наверное, подумал Макферсон, в тот момент он вовсе не думал о том, чтобы инсценировать несчастный случай и обеспечить себе алиби. Да, пожалуй, это все объясняет. Убийца мог уехать, словно ничего не произошло, и только потом придумать план и вернуться за трупом. Но нет! Не получается. Ведь он уехал на машине Кэмпбелла. Объяснить это можно лишь тем, что в его голове уже тогда зародилась идея инсценировки несчастного случая. Но это просто немыслимо. Если верить рассказу девочки – а он показался инспектору правдоподобным, – встреча Кэмпбелла с неизвестным мужчиной оказалась чисто случайной. И в те несколько мгновений после драки убийца вряд ли сумел бы придумать столь хитроумный план избавления от трупа.

Но была ли эта встреча незапланированной? Поведение Кэмпбелла свидетельствует об обратном. Он остановил машину в том месте дороги, где двум транспортным средствам сложно разъехаться. Когда же услышал шум мотора другого автомобиля, то развернул свой так, чтобы закрыть проезд. С его стороны это было настоящим сумасшествием, поскольку подобные действия могли спровоцировать страшную аварию. Впрочем, как известно, Кэмпбелл был пьян и скорее всего не задумывался о последствиях.

Но если доверять показаниям свидетельницы, то становится ясно: не ожидал встречи как раз убийца. А если он этого не предвидел, то и убийства не замышлял. И никакого предварительного плана не существовало.

– Да, – вздохнул инспектор, – но одно может быть никак не связано с другим. Не исключено, что преступник заранее подготовил себе алиби, намереваясь расправиться с Кэмпбеллом в ином месте и в другое время, но тут ему подвернулся удобный случай осуществить это гораздо раньше.

Однако ситуация с автомобилем оставалась непонятной. Были показания относительно того, что вскоре после драки в направлении Керкубри на полной скорости пронесся автомобиль. Был ли это убийца? Нет, поскольку он отгонял машину Кэмпбелла в Гейтхаус. Но если появился кто-то третий, то кто? Этот неизвестный наверняка встретился на дороге с убийцей. И его необходимо найти. Поразмышляв еще немного, инспектор решил временно записать эту проблему в список загадок и переключил внимание на другой аспект.

Каким образом данная история перекликается с информацией о Фаррене? Если здесь вообще существует какая-либо взаимосвязь. Макферсон изо всех сил ударил ладонью по столу. Ну конечно! Время совпадало идеально. К тому же стало ясно, почему Фаррен внезапно свернул с дороги к полям для гольфа. Он догадался, что молодой фермер солгал ему, пусть и из лучших побуждений. Фаррен попытался найти Кэмпбелла в Гейтхаусе, а когда поиски не увенчались успехом, решил, что его обидчик все еще находится в Керкубри. И вот тогда он поспешил к Стрэчену – наверное, для того чтобы позаимствовать автомобиль. Были ли они со Стрэченом в сговоре, пока неясно. Возможно, Стрэчен совершенно ни при чем. Нет! Инспектора озарила очередная догадка, и он снова ударил ладонью по столу. Это же все объясняет! И то, что убийца сел не в ту машину, и что бросил труп. Вообще все. Замысел Фаррена заключался в том, чтобы подозрения пали на Стрэчена. Тело должно было обнаружиться в его машине. И тогда полицейские решили бы, что Стрэчен под каким-то предлогом заманил Кэмпбелла в уединенное место и расправился с ним.

Не слишком удачный план: ведь Стрэчен сразу рассказал бы, что одолжил свой автомобиль Фаррену, и, вероятно, предоставил бы свидетеля. Да и вообще вся эта история выглядела нелепо и неправдоподобно. Кто окажется настолько глуп, чтобы бросить собственную машину с трупом в салоне? Мысль эта сразу пришла в голову инспектору, а значит, и Фаррен понял бы, насколько неразумно поступает. Однако у него было время все обдумать, пока он отгонял автомобиль Кэмпбелла в Гейтхаус. Ему могла прийти гораздо более удачная идея – инсценировать несчастный случай в Миннохе. А что потом? Как бы он поступил?

Прежде всего отогнал бы машину Кэмпбелла обратно и поставил в гараж. Затем ему пришлось бы забрать свой велосипед из дома Стрэчена. Ночью ему было бы легко остаться незамеченным, особенно если он оставил свой велосипед поблизости – например, у садовой калитки.

В сильном волнении инспектор положил перед собой блокнот и принялся поминутно отмечать время, озаглавив сей документ просто и ясно: «Дело против Хью Фаррена».

В то же утро четверга, когда сержант Дэлзиел с констеблем Россом отправились в Эр, а инспектор Макферсон занялся составлением схемы передвижений Фаррена, лорд Питер Уимзи появился на пороге дальнего из двух домов, расположенных на Стэндинг-Стоун-Пул.

Дверь ему отворил мистер Фергюсон с палитрой в руках. На нем были старые фланелевые брюки, расстегнутая рубаха и бесформенный мешковатый пиджак. Не ожидавший гостей в столь ранний час, он пребывал в замешательстве, и Уимзи поспешил объяснить цель своего визита.

– Не знаю, помните ли вы меня. Моя фамилия Уимзи. Полагаю, мы встречались у Боба Андерсона.

– Да, конечно, проходите. Услышав стук в дверь, я подумал, что принесли фунт колбасы или же прибыл посыльный из лавки зеленщика. Боюсь, у меня тут беспорядок. Я уезжал на пару дней, и миссис Грин воспользовалась моим отсутствием, чтобы навести порядок по своему разумению. В итоге мне пришлось потратить пару часов и все вернуть на свои места. – Он обвел рукой сваленные в кучу холсты, обрывки тряпок, ковшики, бутылки и прочие принадлежности для рисования. – Когда в студии порядок, я ничего не могу найти.

– А теперь пришел я и оторвал вас от работы.

– Вы не помешаете. Выпьете чего-нибудь?

– Благодарю, но я уже выпил. Продолжайте и не обращайте на меня внимания.

Уимзи сел на стул, предварительно убрав с него стопку книг и каких-то бумаг, а хозяин дома развернулся и принялся обозревать прикрепленный к мольберту холст. Изображенный на нем пейзаж напомнил Уимзи злую пародию Грэма на работы Фергюсона: дерево с кривыми корнями, его отражение в воде, гранитный валун и голубая даль. Все это выглядело декоративно и нереально.

– Ездили в Глазго?

– Да. На выставку.

– Понравилось?

– Недурно. – Фергюсон выдавил на палитру немного зеленой краски. – Крейг представил несколько интересных работ. И у Дональдсона мне запомнилась одна вещь. А в остальном ничего примечательного. Хотя, если честно, я поехал на выставку, чтобы посмотреть картины Фаркухарсонса.

Фергюсон добавил каплю алой киновари в полукруг красок на палитре и, решив, что этого достаточно, взял несколько кисточек и принялся смешивать оттенки. Уимзи задал еще несколько вопросов, касающихся выставки, а потом заметил:

– Значит, вы лишились соседа.

– Да. Но не слишком из-за этого переживаю. Мы с Кэмбеллом не очень хорошо ладили, но я бы никогда не пожелал ему такой участи.

– Все это весьма странно, – продолжил Уимзи. – Наверное, к вам уже приходили из полиции.

– Разумеется. Но они скоро поняли, что у меня есть алиби. Послушайте, Уимзи, я знаю, что вы хорошо разбираетесь в подобных делах. Скажите, уже точно установлено, что это был… не несчастный случай?

– Боюсь, это правда.

– А почему полицейские так считают?

– Я человек посторонний, и полицейские не слишком охотно делятся со мной информацией, но, полагаю, их выводы как-то связаны с тем, что Кэмпбелл умер до того, как оказался в реке. У них появились какие-то улики, или как там это называется.

– Я слышал, что его вроде ударили по голове. Как думаете, что случилось? Кто-то напал на него сзади, чтобы отобрать деньги?

– Что-то вроде того. Хотя обычно полиция не может точно определить, был ли человек ограблен, до тех пор пока не выяснится, сколько у него было при себе. Наверняка поинтересуются его счетом в банке.

– Странно, что в наших краях объявился грабитель, вы не находите?

– Ну, не знаю. Может, в холмах и обосновался какой-нибудь бродяга.

– А если Кэмпбелл просто упал и разбил голову о камни? Разве такого не могло произойти?

Уимзи мысленно застонал. Его начала утомлять необходимость уклоняться от прямых ответов на многочисленные вопросы художника: все вокруг желали знать одно и то же, – поэтому лорд Питер ответил весьма расплывчато:

– Все это выглядит именно так. На вашем месте я бы спросил у доктора, осматривавшего тело.

– Он ничего мне не скажет. Как и вы.

Несколько минут Фергюсон молча наносил на холст мазки. Уимзи показалось, будто он делает это как-то рассеянно и необдуманно, и поэтому его светлость совершенно не удивился, когда художник внезапно швырнул палитру на стол и, развернувшись, резко проговорил:

– Послушайте, Уимзи, не слишком хорошо с вашей стороны прикидываться, будто вы ничего не знаете, когда на самом деле вам все известно. Есть ли какие-то сомнения в том, что Кэмпбелл умер тем же утром, когда его нашли?

Уимзи почувствовал себя так, словно ему нанесли удар в солнечное сплетение. Что заставило Фергюсона задать этот вопрос? Неужели он выдал себя, мучимый угрызениями совести?

– Почему вы спросили? – поинтересовался Уимзи.

– А почему вы не можете дать мне хотя бы один прямой ответ?

– Ну… это такой странный вопрос. Я хочу сказать… Вам, наверное, не рассказали о картине?

– О какой картине?

– О той, что рисовал перед смертью Кэмпбелл. Краски на ней были еще сырые, когда его обнаружили. Значит, тем утром он был жив. А иначе, как он ее нарисовал?

– А! – Фергюсон шумно выдохнул и снова взял в руки палитру. – Нет, об этом мне ничего не говорили. Что ж, тогда все ясно.

Он сделал пару шагов назад, запрокинул голову и, прищуришись, принялся обозревать результат своей работы.

– И все же, почему вы спросили?

– Что ж… – Фергюсон взял мастихин и стал счищать с холста только что нанесенную на него краску. – В общем, полицейские задавали мне множество вопросов, вот я и подумал… Послушайте… Возможно, вы подскажете, как быть.

– Что вы имеете в виду?

– Полицейские сразу взялись проверять мои передвижения начиная с вечера понедельника. Это оказалось нетрудно, поскольку я сел в поезд до Глазго, отправлявшийся в девять ноль восемь и провел в городе целый день. Но я должен был признаться, что весь вечер понедельника находился здесь. И вот тут-то они в меня вцепились мертвой хваткой.

– Неужели? Вот это да!

– Вот почему я задал вам тот вопрос. Ужасно неприятно, если возникли какие-либо сомнения относительно того, что во вторник утром Кэмпбелл был еще жив.

– Насколько мне известно, хотя я знаю далеко не все, человек, у которого есть алиби на утро вторника, может ни о чем не беспокоиться.

– Рад это слышать. Я переживаю не только за себя. Никому не понравится быть под подозрением. Уимзи, проблема заключается в том, что я не знаю, что сказать этим людям.

– Да? – Взгляд Уимзи скользил по студии. – Мне нравится вон тот пейзаж с белым домиком и вересковым полем на переднем плане. Он так красиво расположился на склоне холма.

– Смотрится неплохо. Послушайте, Уимзи. После того, что вы сказали, я уже не уверен… В общем, когда полицейские были тут, я решил, что в их вопросах что-то кроется, и кое о чем умолчал. Но вам я сообщу все как на духу. А вы дадите совет, нужно ли мне упомянуть об этом в полиции. Мне совсем не хочется лишних проблем, но и быть обвиненным в соучастии я тоже не желаю.

– Если мое мнение сколько-нибудь вас волнует, – произнес лорд Питер, – выкладывайте. В конце концов, если беднягу действительно кто-то укокошил, то лучше как можно скорее выяснить, кто именно.

– Вы правы. Но, к сожалению, Кэмпбелла с того света уже не вернуть. Если бы можно было это сделать, я бы ни секунды не колебался. И все же…

– Кроме того, – перебил Уимзи, – никогда не знаешь, как повлияют на дело те или иные показания. Порой люди утаивают информацию, надеясь защитить своих мужей, сыновей или подруг. А когда правда все же выплывает наружу, то выясняется, что скрытая информация как раз и смогла бы спасти их от виселицы… Я говорю о мужьях, сыновьях или подругах…

На лице Фергюсона отразилась досада.

– Если бы я только знал, почему они так интересуются вечером понедельника, – вздохнул он.

– Хотят найти последнего человека, который видел Кэмпбелла живым, – объяснил Уимзи. – Так поступают всегда. Это стандартная процедура. Вы прочитаете об этом в любом детективном романе. И последний, кто видел жертву живой, как правило, не является убийцей. Это было бы слишком просто. Когда-нибудь я напишу книгу о том, как двух мужчин видели вместе в тупике. Потом раздался выстрел. Один из них упал замертво, а другой побежал прочь с пистолетом в руке. На протяжении двадцати глав ведется скрупулезное расследование, постоянно сворачивающее на ложный путь, но в конце концов выясняется, что убийца и есть тот самый мужчина с пистолетом.

– Так я бы сразу поставил на девять из десяти, что это сделал именно он. В реальной жизни так и бывает.

– Что вы сообщили полиции? – спросил, теряя терпение, Уимзи, вертя в руках тюбик с белой краской.

– Я сказал, что весь вечер находился дома, и они поинтересовались, не слышал ли я или не видел чего-нибудь подозрительного в соседнем доме. Я ответил, что ничего не слышал и не видел, и, собственно, не солгал. Они спросили, не видел ли я, как Кэмпбелл вернулся домой. Я сказал, что не видел, однако слышал шум подъезжавшей машины. Это случилось примерно в начале одиннадцатого. Часы пробили десять, и я подумал, что пора отправляться спать, поскольку утром мне нужно было успеть на поезд. Я пропустил стаканчик, прибрался, взял из шкафа книгу, чтобы почитать на ночь, и уже начал подниматься по лестнице, когда услышал шум мотора.

– Это было последнее, что вы слышали тем вечером?

– Да. Хотя мне показалось, будто вскоре я услышал, как открылась и захлопнулась дверь: вроде мой сосед снова вышел из дому, – но утверждать, что так и было, не берусь. Наверное, потом он вернулся, если действительно выходил, потому что утром я заметил, как он отъезжает от дома на машине.

– Любопытно. В котором часу это было?

– Между семью тридцатью и семью сорока пятью. Я как раз заканчивал одеваться. Мне нужно было позавтракать и успеть на автобус. Все-таки до этой проклятой станции шесть с половиной миль.

– Вы действительно видели в машине Кэмпбелла?

– Да, я видел его собственными глазами, однако если мне придется свидетельствовать под присягой, то поручусь только за одежду и общее впечатление. Лица я не видел. Хотя, конечно, это был Кэмпбелл, кто же еще?

– Ясно.

Сердце Уимзи, на мгновение замершее в груди, снова забилось спокойно и размеренно. Ведь он уже представил, как на запястьях Фергюсона защелкиваются наручники. Вот если бы он поклялся в том, что видел Кэмпбелла живым в тот момент, когда тот был мертв… Но в жизни все складывается не так просто, как в детективах.

– Во что он был одет?

– В отвратительный клетчатый плащ и свою знаменитую шляпу. Их ни с чем не спутаешь.

– Это точно. Так о чем же вы умолчали?

– О паре деталей. Хотя не знаю, имеют ли они какое-нибудь отношение к делу. Около восьми вечера в понедельник за окнами раздался шум.

– Вот как? Фергюсон, простите, но я выдавил из тюбика «Винзор энд Ньютон» приличную порцию краски. Что за дурная привычка теребить все, что попадает в руки!

– Ничего страшного. Просто закройте колпачок. Вот, возьмите тряпку. Надеюсь, вы не перепачкали одежду?

– Нет, благодарю. Все в порядке. Так что за шум, вы говорите?

– Какой-то мужчина колотил в дверь Кэмпбелла и ругался. Слава богу, его не было дома. Я сразу понял, что скандала не миновать.

– Что это был за мужчина?

– По-моему, Фаррен.

Уимзи присвистнул.

– Да. Я высунулся из окна и попросил его не сквернословить. А он лишь спросил, где этот чертов Кэмпбелл. Я сказал, что не видел его целый день, и предложил Фаррену убраться восвояси. Тогда он разразился тирадой, что такой-сякой Кэмпбелл постоянно отирается возле его дома, и он, Фаррен, намерен раз и навсегда решить этот вопрос. Еще добавил, что если только встретит негодяя, то сам не знает, что с ним сделает. Я не обратил на его слова никакого внимания. Фаррен постоянно возмущается, но, как и Дама Червей[11], никогда никого не казнит. Я посоветовал Фаррену все забыть, но он обругал меня, и мое терпение лопнуло. Я сказал, что он может пойти и повеситься с горя, а Фаррен ответил, что именно это и намеревается сделать, вот только сначала разыщет Кэмпбелла. Я крикнул, что пусть поступает как хочет, только не беспокоит людей своими криками. Фаррен послонялся около дома Кэмпбелла еще некоторое время, а потом ушел.

– На своих двоих?

– Нет, на велосипеде.

– Ах да, конечно. Вряд ли он пришел из Керкубри пешком. Как думаете, Фергюсон, миссис Фаррен имеет к этому какое-нибудь отношение?

– Именно из-за нее и разгорелся скандал. Думаю, она по-своему нравилась Кэмпбеллу. Только вот эта женщина слишком возвышенна, чтобы ввязаться в скверную историю. Она любит окружать всех материнской заботой, вдохновлять, знаете ли, и оказывать положительное влияние. Твори добро, и плевать на то, что говорят вокруг. Красота, милосердие и прочая чепуха. Черт! Куда я подевал кобальт? Не выношу женщин рядом. И никогда не выносил. А… сунул в карман, как обычно. Вам, наверное, известно, что мы с женой не живем вместе. Так вот, Гильда Фаррен считает своим долгом наставлять меня на путь истинный. Сейчас-то я от нее наконец отделался, но однажды она имела дерзость попытаться «свести нас вместе». Черт бы ее побрал! Она поставила всех в неловкое положение. Впрочем, теперь это не имеет значения. Но я терпеть не могу этих назойливых, исполненных добрых побуждений дамочек. Когда мы с ней встречаемся, она так скорбно и снисходительно заглядывает мне в лицо. Просто невыносимо!

– Ужасно, – кивнул Уимзи. – Как и то, когда кто-нибудь предлагает за вас помолиться. Фаррен ушел насовсем или же через некоторое время вернулся?

– Не знаю. Вот об этом-то я и хотел сказать. Позднее к Кэмпбеллу кто-то приходил.

– В котором часу?

– Примерно в полночь. Но я не стал подниматься с постели, чтобы посмотреть, кто это. Посетитель постучал в дверь и вошел внутрь.

– Вы не слышали, как таинственный гость выходил из дома?

– Нет. Понятия не имею, как долго он – или она – там пробыл.

– Она?

– Я говорю «он» или «она», поскольку не имею ни малейшего представления, кто это был, однако не думаю, что Фаррен. Мне почудилось, будто я слышал шум мотора. Можете отдать мне эту тряпку, если она вам больше не нужна? Если честно, то я решил, что Джок Грэм снова решил разыграть моего соседа.

– Это похоже на правду. На вашем месте, Фергюсон, я все же сообщил бы об этом полиции.

– О чем? О полуночном посетителе? Или о Фаррене тоже?

– И о том, и о другом. Но особенно о ночном визитере. Вероятно, он последний, кто видел Кэмпбелла живым.

– Что вы хотите этим сказать? Я видел его утром.

– Но не разговаривали, – заметил Уимзи. – А тот человек мог бы оказать полицейским неоценимую помощь, если бы с ним побеседовали.

– Так почему он сам не явился в полицейский участок?

– На то может быть сотня причин. Например, он торговал незаконно выловленным лососем. Или к Кэмбеллу действительно приходила женщина.

– Вы правы. И лучше сделать это как можно скорее, иначе они решат, будто я знаю больше, чем говорю.

– Да, – кивнул Уимзи. – Я бы не стал терять время.

После этого его светлость последовал своему же собственному совету и, не теряя времени даром, направился в Керкубри, где застал инспектора Макферсона, садившегося в машину.

– Привет-привет! – воскликнул Уимзи. – Куда собрались? У меня кое-что для вас есть.

Инспектор выбрался из машины и сердечно поприветствовал лорда Питера.

– Что ж, – произнес он, – раз уж вы здесь, у меня тоже есть что вам показать. Зайдете ненадолго в участок?

Макферсон похвастался составленной им таблицей, и Уимзи вознаградил его щедрыми аплодисментами.

– А знаете, я готов помочь вам восполнить пару пробелов.

Его светлость открыл свою сумку, и инспектор нетерпеливо облизал губы.

– Да, – кивнул он, – теперь все ясно. Бедняга Фаррен! Он, наверное, пребывал в ужасном отчаянии, коль решился на подобное. Жаль только, что мы впустую потратили столько времени. Ставлю сто к одному, что он уже за пределами страны.

– За пределами страны или за пределами нашего мира, – предположил Уимзи.

– И такое может быть. Он же заявил, что сначала разделается с Кэмпбеллом, а потом наложит на себя руки. Частенько это лишь слова, но порой они не расходятся с делом.

– Верно, – согласился Уимзи.

– Я вот что думаю, – продолжил Макферсон. – Хуже не будет, если я отдам распоряжение обыскать холмы за Критауном. Вы помните, что пару лет назад там случилось несчастье. Одна женщина бросилась на дно заброшенного свинцового рудника. Коль такое случилось однажды, где гарантия, что история не повторится? Ужасно, если бедняга валяется там внизу, а мы его даже не пытаемся искать. Знаете, милорд, по-моему, миссис Фаррен боялась именно этого, хотя и не пожелала признаться.

– Не исключено. Полагаю, она боится, что ее муж наложил на себя руки, но не решилась поведать нам о своих страхах, поскольку подозревает, что он совершил убийство. В общем, вам лучше как можно скорее пустить своих ищеек по следу, а мы пока устроим охоту на гаечный ключ.

– Сколько же всего нужно сделать, – покачал головой Макферсон. – Хватит ли нам людей?

– Выше нос! – подбодрил Уимзи. – Вы ведь значительно сузили круг поисков, не так ли?

– Верно. Однако я не слишком на это рассчитываю. Мы вполне могли допустить ошибку, поэтому я пока не хочу выпускать из поля зрения ни одного из подозреваемых.

Крошка Хелен так точно описала место драки Кэмпбелла с неизвестным мужчиной, что не было необходимости брать ее с собой.

– Будет удобнее, если мы отправимся на место одни, – заметил Макферсон, усаживаясь на переднее сиденье просторного «даймлера» его светлости.

Через шесть-семь минут они оказались на роковом повороте. Здесь Уимзи высадил инспектора, а сам припарковал автомобиль на обочине и присоединился к поискам.

Судя по словам Хелен, она спряталась за насыпью с левой стороны дороги, ведущей в Гейтхаус. Отсюда Макферсон с Уимзи и начали свои поиски. Разделившись, они двинулись вдоль насыпи навстречу друг другу. У обоих сразу заломило спину, поскольку трава была высокой. Ощупывая землю вокруг, лорд Уимзи внезапно поймал себя на том, что сочиняет стихи, словно они могли бы помочь ему в поисках.

Он остановился, чтобы распрямить спину.

– Не слишком складно, но для описания одной из иллюстраций Хита Робинсона[12] вполне подойдет.

– Для такой тяжелой работы мне следовало прихватить с собой Бантера. Нет, это определенно ниже достоинства любого человека, если только он не солдат армии Наполеона, которые, как известно, могли проползти изрядное расстояние на брюхе. Эй! Эй! Эй!

Трость Уимзи, которую он носил с собой везде и даже брал в машину из страха, что в случае аварии придется ковылять до ближайшего населенного пункта, ударилась обо что-то металлическое. Его светлость остановился, присмотрелся и издал громкий крик. Инспектор бросился к нему.

– Вот он! – с гордостью провозгласил Уимзи.

Большой и тяжелый гаечный ключ фирмы «Кинг Дик» лежал в паре футов от насыпи, уже слегка покрытый ржавчиной от росы.

– Вы его не трогали? – с беспокойством спросил инспектор.

– За кого вы меня принимаете? – оскорбился Уимзи.

Макферсон присел на корточки, достал рулетку и торжественно измерил расстояние от насыпи до гаечного ключа. Затем посмотрел поверх насыпи на дорогу, вытащил из кармана блокнот и тщательно зарисовал положение всех объектов. Инспектор воткнул между камнями насыпи большой складной нож, чтобы отметить место, где проводились замеры, и лишь после этого осторожно поднял с земли гаечный ключ, предварительно накрыв его белым носовым платком и бережно завернув.

– На нем могут обнаружиться отпечатки пальцев, – пояснил он.

– Да, не исключено, – согласился Уимзи.

– Нам останется лишь взять отпечатки Фаррена и сравнить с теми, что на ключе. Только вот где их раздобыть?

– На бритве, – подсказал Уимзи, – на мастихине, рамках от картин, чашках. В студии наверняка множество его отпечатков, ведь там никогда не убирают. Полагаю, основная часть действа развернулась на противоположной стороне дороги. Только, боюсь, никаких следов нет.

Инспектор покачал головой:

– Скорее всего. Здесь часто проезжают машины и проходит скот. Кровопролития не было. На сухой траве тоже никаких отметин. Жаль. И все же давайте осмотримся.

На покрытом щебенкой шоссе ничего нельзя было разглядеть, как и на жухлой траве, однако Уимзи, шаривший среди зарослей ежевики и папоротника-орляка, внезапно издал возглас изумления.

– Что такое? – вскинул голову Макферсон.

– И правда – что это такое? По-моему, у нас возникла проблема, инспектор. Вы когда-нибудь слышали историю о котах из Килкенни, дравшихся до тех пор, пока не остались одни хвосты? Так вот, тут дрались два джентльмена, которые затем исчезли, оставив после себя лишь клок волос, да еще такого странного цвета. Что вы на это скажете?

Уимзи показал инспектору черную прядь, наводившую на мысли об ассирийских фресках.

– Действительно странно.

– Прядь срезана, а не вырвана. – Уимзи достал из кармана лупу и внимательно осмотрел находку. – Волосы мягкие и шелковистые. Их кончики никогда не подстригали. Такие могли бы принадлежать одной из тех очаровательных старомодных девиц с длинными волосами. Несмотря на шелковистость, они немного грубоваты. Это работа для эксперта: только он может определить, что это за волосы.

Инспектор осторожно взял прядь и принялся рассматривать через лупу, придав своему лицу деловитости.

– А почему вы считаете, что их никогда не подстригали? – поинтересовался он.

– Видите, как они истончены на кончиках? Есть ли в окрестностях женщина с черными как смоль кудрявыми волосами, которая ни разу в жизни не посещала парикмахера? Неужели наши драчуны сражались здесь за этот символ любви, инспектор? Только кому принадлежит эта прядь? Точно не миссис Фаррен, если, конечно, она не превратилась за одну ночь из светловолосой красотки с полотна Бёрн-Джонса в темноволосую натурщицу Россетти. Но если драка случилась не из-за миссис Фаррен, то из-за кого? Каковы ваши соображения, инспектор?

– Может, эти волосы вообще не имеют отношения к делу.

– Как здраво вы мыслите, – произнес Уимзи. – И излучаете спокойствие. Кстати, как скоро откроются местные пабы? Ба! Да тут еще один локон – свидетельство любви и преданности. Говорю вам: едем обратно – расспросим Бантера. Уверен, наши находки его заинтересуют.

– Вы так считаете? – с сомнением спросил инспектор. – Впрочем, хуже не будет. Только для начала нам следует заехать в Ньютон-Стюарт: посетить доктора и попросить сотрудника похоронного бюро открыть гроб. Мне не терпится посмотреть, совпадают ли очертания ключа с раной на голове покойного.

– Хорошо, – кивнул Уимзи. – Мне тоже будет любопытно взглянуть на это. Но подождите немного. Давайте осмотримся и попробуем понять, что случилось с телом. Нам известно, что убийца погрузил его в машину и направился в сторону Гейтхауса. Он не мог отъехать слишком далеко, поскольку вскоре вернулся за «моррисом» Кэмпбелла. Где-то поблизости я видел шлагбаум.

Поиски не заняли много времени. Примерно в пятидесяти ярдах от поворота с правой стороны дороги действительно обнаружился ржавый шлагбаум. Он перекрывал поросшую травой тропу длиной около тридцати ярдов, которая затем резко сворачивала влево и терялась в густых кустах.

– Вот это место, – произнес Уимзи. – И сюда совсем недавно заезжала машина. Зацепилась крылом за столбик. Цепочка и крючок, на которые запирается шлагбаум, совсем не помеха. Вероятно, убийца сдавал задом до поворота. Выключив фары, он стал совершенно незаметен с дороги. Несложные выводы. К тому же я уверен, что в радиусе мили больше нет такого удобного места, как это. Я испытал необычайное удовлетворение. Торжествую, как Сталки[13]. А теперь идемте обратно к машине, инспектор. Поплюйте на ладони и держитесь крепче. Я чувствую небывалый прилив энергии и готов быстро доставить вас в Ньютон-Стюарт, побив все временные рекорды.

На следующий день разразилась страшная буря с проливным дождем и порывистым юго-западным ветром. В сложившихся обстоятельствах запланированный Уимзи выезд на этюды пришлось отложить. И все же день нельзя было назвать полностью лишенным каких бы то ни было событий.

Неожиданно из Эра вернулся констебль Росс с любопытной информацией. Накануне вечером он отправился в Килмарнок, чтобы отследить передвижения велосипедиста в непромокаемом плаще, которого видели покидавшим Эр после 13.48, однако данный след ни к чему не привел. Констебль без труда отыскал загадочного пассажира. Им оказался ни в чем не повинный и весьма уважаемый молодой фермер, заезжавший на станцию узнать о пропавшем во время транспортировки товаре.

Не желая возвращаться с пустыми руками, констебль Росс навел справки в городе и выяснил следующее. Продавец из книжного ларька видел, как пассажир в сером прошел мимо него к выходу в 13.49, однако не заметил, как тот покидал станцию, поскольку угол ларька закрывает обзор.

Водитель такси, припарковавшийся напротив выхода, видел, как из здания вышел молодой человек в непромокаемом плаще с велосипедом в руках (фермер, которого впоследствии допросил констебль). Таксист приметил моложавого мужчину в кепи и сером фланелевом костюме, выходившего из здания станции. В руках он нес небольшой чемоданчик. Велосипеда при нем не было. Затем к машине подошел клиент, и таксист уехал. Однако ему показалось, будто он видел, как человек в сером сворачивал в проулок. Это случилось через две минуты после того, как на станцию прибыл поезд из Странрара, то есть примерно в 13.50.

Около 14.20 носильщик, кативший тележку с багажом к поезду, отправлявшемуся в 14.25 в Карлайл, заметил велосипед, стоявший возле стенда с расписанием и железнодорожной рекламой, как раз напротив платформы с книжным ларьком. Носильщик осмотрел велосипед и обнаружил на нем бирку до Юстона. Носильщик ничего не знал об этом велосипеде, кроме того, что тот стоял здесь некоторое время. Предположив, что его поставил кто-либо из его коллег и он принадлежит пассажиру, по какой-то причине решившему прервать путешествие в Карлайле, носильщик оставил велосипед на том же месте. Однако в пять часов вечера он заметил, что велосипед так и находится возле стенда, и расспросил о нем других носильщиков. Однако никто из них не помнил, чтобы доставал его из багажного вагона или снабжал биркой. Поскольку с биркой было все в порядке, носильщик должным образом исполнил свои обязанности и погрузил велосипед в экспресс до Юстона, отправлявшийся в 17.20. Если его владелец ехал поездом в 14.25, то велосипед прибудет в Юстон одновременно с ним. Ведь поезд, отправляющийся от станции в 14.25, идет не прямо в Юстон, поэтому пассажиры, следующие до Лондона, делают пересадку в Карлайле и ждут два часа с четвертью, чтобы сесть на поезд в 17.20.

Носильщик, обративший внимание на велосипед, изучил его достаточно хорошо. Это был «рейли» – старый, в запущенном состоянии, зато с новыми шинами.

Услышав описание велосипеда, Росс едва не подпрыгнул от возбуждения и поспешил поговорить со всеми носильщиками, однако ему так и не удалось разыскать того, кто прикрепил бирку на бесхозный велосипед, как и получить хоть какую-то информацию о его владельце.

Кассир продал десять билетов на поезд до Карлайла, отправлявшийся в 14.25. Из них пять билетов в третий класс в один конец, три билета в третий класс туда и обратно, один билет первого класса в один конец, один билет первого класса туда и обратно и два билета третьего класса до Юстона. Никто из пассажиров данного поезда не приобретал багажного билета на велосипед. То же самое можно было сказать и о восьми пассажирах, прибывших из Эра в 17.20. Еще один носильщик, не тот, что отправил велосипед на поезде в 17.20, припомнил мужчину в сером костюме, направлявшегося в Карлайл на поезде в 14.25. Багажа при нем не было. Он ехал через Моклайн и задал носильщику несколько вопросов относительно продолжительности пути. На нем не было очков, и он ни словом не упомянул о велосипеде, как и пассажиры, садившиеся в поезд в 17.20.

Далее констебль Росс предпринял попытку пройти по следу мужчины в сером, свернувшего на боковую улочку. Безрезультатно. Это был скорее узкий переулок, куда выходили задние двери нескольких магазинов и где располагались общественные туалеты.

Вновь допрошенный продавец книжного киоска вспомнил, что мимо него проходил мужчина в мягкой фетровой шляпе и непромокаемом плаще. Он двигался со стороны касс и катил с собой велосипед. Это случилось примерно в 13.53. Однако продавец не обратил на него внимания. Этого мужчину не видел больше никто из сотрудников станции, поскольку поезд из Странрара почти сразу отправлялся дальше, в Глазго, и на него спешило множество пассажиров.

Два носильщика, загружавших багаж в поезд до Глазго в 13.54, поклялись, что ни в одном из багажных отделений никакого велосипеда не было.

Констебль Росс пребывал в растерянности и не понимал, что со всем этим делать. Описание велосипеда почти совпадало с описанием похищенного из гостиницы «Энвос», и чуть меньше – с описанием велосипеда Фаррена. Но как получилось, что на нем оказалась бирка до Юстона? На велосипед, помещенный в багажное отделение поезда в Герване, прикрепили бирку до Эра. Это подтвердили носильщик и проводник, достававший велосипед в Эре. Маловероятно, нет, даже невозможно, что бирку заменили за те шесть минут, что поезд стоял на станции, поскольку рядом с ящиком, в котором хранились багажные бирки, постоянно находился кто-то из носильщиков. И каждый из них готов был поклясться чем угодно, что велосипед через его руки не проходил.

Оставалось одно: бирку на велосипеде заменили после того, как поезд на Глазго ушел. Только сделал это не носильщик, ведь ни один из них в этом не признался. И что сталось с мужчиной в сером костюме? Если им был тот самый пассажир в непромокаемом плаще, что в 13.53 прошел мимо книжного киоска с велосипедом в руках, то он вполне мог снять плащ (в общественном туалете, например), а потом вернуться через кассы. Каковы его дальнейшие действия? Ждал на станции до 14.55? Но где именно? В буфет он не заходил – продавщица сказала, что не видела никого похожего. В зале ожидания или на платформе его тоже никто не видел. Можно предположить, что мужчина оставил велосипед у щита с расписанием и снова вышел на улицу или сел на другой поезд.

Только вот на какой?

Он не мог сесть на поезд до Глазго в 13.54, поскольку велосипед просто не успели бы переоформить.

Оставались поезда в 13.56 до Мьюркирка, в 14.23 до Глазго, в 14.30 до Далмеллингтона, в 14.35 до Килмарнока, в 14.45 до Странрара, ну и, собственно, поезд, отправляющийся в 14.25.

Из этих семи маршрутов Росс смог исключить три – в 13.56, в 14.30 и в 14.35. В них не сел ни один пассажир, сколько-нибудь подходящий под описание. Росс решил, что поезд до Странрара в 14.45 неизвестный тоже пропустил. С его помощью было легко напасть на след убийцы (если, конечно, это был убийца), а Росс хорошо помнил замечание Уимзи, что преступник захочет как можно скорее вернуться домой. Причем все это должно было выглядеть убедительно. Однако констебль представить не мог, что кто-то проделает неблизкий путь до Эра лишь для того, чтобы отделаться от велосипеда. Ведь гораздо проще и быстрее уладить проблему где-то рядом с домом.

Оставались два поезда до Глазго и поезд в 14.25. Тот, что отправлялся в 14.12, двигался очень медленно и прибывал в Глазго в 15.30. Поезд, отправлявшийся в 14.23, забирал пассажиров, высадившихся с парохода в Странраре, и прибывал в конечный пункт в 15.29. Предыдущий поезд отличался от этого лишь тем, что отходил от станции чуть раньше. Констебль навел справки об обоих поездах и получил весьма расплывчатые описания нескольких мужчин в серых костюмах и непромокаемых плащах. Почему все одеваются так одинаково? Констебль Росс ненадолго ухватился за версию, что нужный ему человек переоделся, перед тем как покинуть Эр, но затем отбросил ее как несостоятельную. Еще один костюм и плащ никак не могли бы уместиться в небольшом чемоданчике. К тому же вряд ли незнакомец отправился в город, чтобы купить смену одежды и переодеться. Нет, он, конечно, вполне мог это сделать. Только зачем напрасно рисковать? К тому же в этом случае ему пришлось бы сесть в более поздний поезд. Но если бы он потерял в Эре еще больше времени, его алиби стало бы совсем неубедительным. А если не собирался обеспечивать себе алиби, то к чему все эти сложности в Миннохе? Если же он отправился в Глазго, то прибыл туда самое раннее в 15.29.

Значит, оставался поезд в 14.25. Незнакомец вполне мог оказаться путешественником в сером костюме, направлявшимся в Юстон. Но если так, зачем брать с собой велосипед, который можно было оставить в Эре?

Хотя нет! Взять велосипед с собой было бы лучше всего. Ведь преступник наверняка предполагал, что велосипед станут искать, пусть и не как улику в деле об убийстве, а просто как краденый. Юстон находится от места преступления дальше, чем Эр. Велосипед легко затеряется в Лондоне. Если велосипед не заметят у злоумышленника в руках, то можно отрицать причастность к нему.

Однако ни одно из данных объяснений не удовлетворило констебля Росса. Не исключено, что неизвестный не сел ни в один из поездов. Может, он до сих пор находится в Эре. Либо взял такси, либо воспользовался автобусом. Констебль почувствовал, что дело становится слишком запутанным и справиться с ним в одиночку сложно, поэтому решил вернуться в Ньютон-Стюарт, предоставить начальству отчет о проделанной работе и получить дальнейшие указания.

Было очевидно, что прежде всего необходимо выяснить, что случилось с велосипедом, если он прибыл в Лондон. Дэлзиел отправил запрос в Юстон. Ответ пришел уже через час. В нем сообщалось, что подходящий под описание велосипед марки «Рейли» прибыл в Лондон согласно расписанию поезда в пять часов утра среды. Поскольку никто из пассажиров не предъявил на него свои права, велосипед отправили на склад забытых вещей.

В полиции почесали голову над очередной загадкой и дали указание начальству приглядывать за велосипедом до тех пор, пока его не опознают. А если вдруг объявится владелец, его следует задержать. В полицию Лондона был сделан звонок с просьбой помочь железнодорожному начальству, хотя все прекрасно понимали, что только полный болван явился бы за краденым велосипедом.

– Он не сможет забрать его, даже если и придет, – заметил констебль Росс. – Велосипед не отдадут без билета.

– Неужели? – удивился сержант Дэлзиел. – А если пассажир сошел с поезда и купил билет на другой станции – например, в Карлайле, Крю или Регби?

– Ваша правда, – согласился констебль. – Но если так, то он уже забрал бы велосипед. Чем дольше он будет тянуть, тем выше риск.

– Нам повезло, что он еще этого не сделал, – заметил Дэлзиел.

Инспектор Макферсон тоже испытывал удовлетворение. Он выехал в Ньютон-Стюарт рано утром, чтобы положить перед сержантом Дэлзиелом свою таблицу, и теперь его распирало от гордости.

– Моя версия подтверждается, – заявил он. – Готов съесть собственную фуражку, если это не велосипед Фаррена.

Потрясение было необычайным и не утратило своей силы, даже будучи преподнесенным в форме укора. Уимзи встретил бурю со склоненной головой и настолько пал духом, что смиренно позволил снять с себя серый фланелевый костюм и отправился на похороны Кэмпбелла в черном сюртуке, цилиндре и черных лайковых перчатках, к ужасу своих друзей и восхищению мистера Макуэна.

Проблема заключалась в следующем. В четверг утром Бантер попросил выходной, чтобы сходить в кино, и, естественно, получил его. Поскольку Уимзи обедал с инспектором Макферсоном в Ньютон-Стюарте, а затем сразу отправился к Бобу Андерсону, Бантера он увидел снова лишь после полуночи, когда вернулся домой после визита в полицейский участок.

Его первыми словами были:

– Бантер! В доме Гоуэна что-то происходит.

На что камердинер ответил:

– Я тоже хотел поговорить с вами об этом, милорд.

– Кто-то только что спешно покинул дом, – продолжил Уимзи. – Я сообщил об этом полиции. – Вообще-то на улице непроглядная тьма, и я споткнулся о какую-то ступеньку и сильно ударился. Но суть дела от этого не меняется. Кстати, нет ли у вас настойки арники?

– Милорд, в отсутствие вашей светлости я взял на себя смелость ознакомить сэра Максвелла Джеймисона с планом побега мистера Гоуэна. У меня есть основания предвкушать, что его задержат в Дамфрисе или Карлайле. Если вы, ваша светлость, будете так любезны и снимете с себя костюм, я нанесу лекарство на раны.

– Ради всего святого, Бантер, – простонал лорд Питер, падая на стул, – объяснитесь немедленно.

– Когда вы, ваша светлость, проявили любезность и ознакомили меня с результатами расследования инспектора Макферсона в доме мистера Гоуэна, мне пришло в голову, что у слуг в доме мистера Гоуэна можно выведать много полезной информации. Причем они охотнее доверятся не представителю власти, а такому же слуге, как и они сами. Помня об этом, я испросил у вашей светлости позволения посетить кинематографический сеанс. У мистера Гоуэна, – Бантер тихо откашлялся, – работает молодая особа по имени Элизабет, от которой в легкой и непринужденной беседе я узнал, что она освобождена от работы на целый вечер. Я пригласил ее посетить киносеанс. Сам я уже видел этот фильм в Лондоне, но для нее он был в новинку и она с радостью приняла мое приглашение.

– Не сомневаюсь.

– Во время сеанса мне удалось перевести наши отношения на более доверительный уровень.

– Бантер, Бантер!

– Вашей светлости совершенно не о чем беспокоиться. Если в двух словах, то дело обстоит следующим образом. Юная Элизабет призналась, что не совсем довольна своим нынешним положением. Миссис Гоуэн всегда была к ней добра, как и супруги Элкок, однако в последние несколько дней возникли кое-какие обстоятельства, пробудившие в ее душе беспокойство. Я поинтересовался, что это за обстоятельства. Элизабет намекнула, что ее беспокойство связано с пребыванием в доме таинственного незнакомца.

– Просто нет слов!

– Благодарю вас, милорд. Я немного надавил, но юная Элизабет опасалась, что кто-то может услышать ее рассказ в людном месте. Я смиренно дождался окончания фильма (а закончился он в десять часов) и пригласил девушку прогуляться по городу. Дабы не утомлять вас слишком длинным рассказом, милорд, скажу, что вытянул-таки из нее подробности. Таинственные события, причиняющие ей беспокойство, начали разворачиваться в прошлый понедельник, когда Элизабет получила разрешение навестить вечером больную родственницу. Вернувшись домой в половине одиннадцатого, она узнала, что мистера Гоуэна внезапно вызвали в Лондон и он уехал поездом в двадцать сорок пять в Карлайл. Элизабет утверждала, что не придала бы значения данному обстоятельству, если бы дворецкий и экономка не говорили о нем многозначительно. На следующий день она удивилась тому, что миссис Элкок запретила ей подниматься на верхний этаж дома. Там располагается несколько нежилых комнат, и при обычных обстоятельствах Элизабет и в голову бы не пришло туда заходить. Наша служанка ничем не отличается от остальных женщин, и поэтому запрет пробудил в ней жгучее любопытство. При первой удобной возможности, когда остальные слуги были заняты на нижнем этаже, она поднялась в запретный коридор и прислушалась. Ничего интересного Элизабет не услышала, однако ее весьма чувствительный нос уловил слабый запах бактерицидного средства, и она почему-то сразу подумала о смерти. Кстати, милорд, это напомнило мне, что ваши раны…

– Забудьте о моих ранах и продолжайте!

– Элизабет, и без того пребывавшая в смятении, перепугалась еще больше, услышав на лестнице чьи-то шаги. Не желая быть уличенной в непослушании, она поспешила спрятаться в крошечной кладовой для хранения метел, расположенной на лестничной клетке, и, выглянув в щель, увидела, как Элкок с кувшином горячей воды и безопасной бритвой миновал коридор и вошел в самую дальнюю комнату. Убежденная, что в доме находится труп, который Элкок собирался обмыть и побрить перед похоронами, Элизабет бросилась вниз и, забившись в кладовую, дала волю слезам. К счастью, миссис Элкок поблизости не оказалось. Вскоре Элизабет успокоилась и вернулась к своим обязанностям.

Сразу после ланча ее послали с поручением в город, но она побоялась поделиться с кем-либо своими подозрениями. Вернувшись, Элизабет была постоянно занята разными делами и до вечера находилась на виду у других слуг. Всю ночь она провела в раздумьях, тщетно пытаясь найти в себе силы вернуться в таинственный коридор. Рано утром Элизабет решила, что даже самая нелицеприятная правда предпочтительнее сжигающих душу подозрений. Она поднялась с постели, осторожно прошла мимо спальни Элкоков, поднялась на верхний этаж и сделала несколько шагов по коридору, но ее остановили звуки, похожие на глухие стоны.

– Бантер, – воскликнул Уимзи, – ваш стиль изложения мог бы соперничать со стилем автора «Замка Отранто»![15]

– Благодарю вас, милорд. Я не слишком хорошо знаком с этим произведением, но слышал, что в свое время оно снискало популярность. Элизабет размышляла, закричать или убежать, но подняла шум, неожиданно споткнувшись о приподнявшуюся половицу. Подумав, что шум непременно разбудит Элкоков, она снова приготовилась спрятаться в кладовой, когда дверь комнаты в дальнем конце коридора бесшумно распахнулась и из-за нее выглянуло ужасное лицо.

Бантер явно наслаждался произведенным впечатлением, поэтому ненадолго прервал рассказ.

– Ужасное лицо, – повторил Уимзи. – Продолжайте, прошу вас!

– Насколько я понял, это лицо было замотано. Крепко перетянутая бинтами челюсть, омерзительные черты, вывернутые над выступающими вперед зубами губы… Существо напоминало призрак и было бледно как смерть.

– Послушайте, Бантер, не могли бы вы опустить хотя бы некоторые из этих эпитетов и просто объяснить, что это за лицо?

– У меня не было возможности самолично лицезреть его, – с укором произнес слуга, – но, судя по рассказу Элизабет, это было лицо темноволосого, чисто выбритого мужчины с выступающими вперед зубами, страдающего от физической боли.

– Итак, это мужчина?

– Такое впечатление сложилось у Элизабет. Из-под бинтов выглядывала темная прядь. Глаза незнакомца были закрыты. Несмотря на то что девушка стояла посреди коридора, он негромко спросил: «Это ты, Элкок?» Элизабет промолчала, и вскоре призрак скрылся в комнате и прикрыл за собой дверь. Затем она услышала, что в комнате оглушительно зазвенел колокольчик. Насмерть перепуганная, Элизабет бросилась вниз и столкнулась с выходившим из своей спальни Элкоком. Охваченная ужасом и не соображающая, что делает, она лишь выдохнула: «О, что это? Что это?» А Элкок спокойно ответил: «Наверное, проклятая мышь грызет провод от звонка. Ступай в постель, Бетти». Подумав, что ей непременно влетит за то, что поднималась наверх, Элизабет поспешила в свою комнату, забралась в постель и укрылась одеялом.

– Самое правильное, что она могла сделать в данной ситуации, – промолвил Уимзи.

– Совершенно верно, милорд. Тщательно обдумав случившееся, Элизабет пришла к разумному выводу, что существо, виденное ею ночью, вовсе не привидение, а больной человек, однако абсолютно уверена, что прежде не видела этого лица. К тому же она заметила, что за завтраком, обедом и ужином пропадает некоторое количество еды. Это обстоятельство обнадежило еще больше, поскольку мертвецы не едят.

– Да, – кивнул Уимзи. – Как сказал Гилберт Кит Честертон, «я предпочитаю быть живым, а не наоборот».

– Согласен, милорд. Я старался поощрять рассказ девушки и даже предложил проводить ее до дома мистера Гоуэна, но Элизабет сообщила, что ей позволено переночевать в доме матери.

– Вот как? – поднял брови Уимзи.

– Именно. Я сопроводил девушку домой, а сам вернулся на Хай-стрит, где увидел стоявший перед домом седан мистера Гоуэна. Было без пяти одиннадцать. И тогда, милорд, я сообразил, что кто-то собирается тайно покинуть жилище мистера Гоуэна. Элизабет отпустили на всю ночь, чтобы она не стала свидетельницей происходящего в доме.

– Ваша догадка верна, Бантер.

– Да, милорд. Я свернул за угол, на улицу, смежную с домом Гоуэна, где к реке спускается ряд ступеней, и притаился. Вскоре в дверях появился высокий человек, плотно укутанный в шарф и пальто. Низко надвинутая на лоб шляпа полностью скрывала его черты. Конечно, я не мог разглядеть лица, но, судя по фигуре, это был мужчина. Он тихо сказал что-то водителю, и у меня сложилось впечатление, что это сам мистер Гоуэн.

– Гоуэн? А кто же тогда таинственный незнакомец?

– Неизвестно, милорд. Машина тронулась с места, а я сверился с часами. Стрелки показывали три минуты двенадцатого.

– Ясно.

– Позвольте, я озвучу вам свое предположение, милорд. По-моему, мистер Гоуэн вовсе не уезжал из Керкубри в понедельник вечером, как сказал Элкок, а прятался у себя в доме, чтобы ухаживать за больным человеком, которого видела Элизабет.

– Все чудесатее и чудесатее, – повторил Уимзи слова Алисы из сказки Льюиса Кэрролла.

– Я вернулся домой, – продолжил Бантер, – и сверился с расписанием поездов. В две минуты первого из Дамфриса отправлялся поезд на Карлайл. Я подумал, что мистер Гоуэн решил сесть в него либо в самом Дамфрисе, либо в Касл-Дугласе.

– Вы не видели какого-нибудь багажа в руках у мужчины?

– Нет, милорд. Но ведь его вполне могли положить в багажник заранее.

– Естественно. Вы сообщили полиции?

– Я счел, что ввиду столь деликатных обстоятельств, милорд, будет лучше поговорить сразу с сэром Максвеллом Джеймисоном. Я поспешил в ближайшую гостиницу и оттуда позвонил в полицию.

– Вероятно, мы с вами разминулись. Я как раз заезжал в полицейский участок, но инспектора Макферсона там не было.

– Весьма сожалею, что разминулся с вашей светлостью. Я проинформировал сэра Масксвелла обо всех обстоятельствах, и он ответил, что немедленно позвонит в Касл-Дуглас и Дамфрис с приказом перехватить мистера Гоуэна, если он объявится на одной из этих станций. Ему также необходимо было сообщить своим коллегам описание автомобиля и водителя.

– В таком тихом городке, как Керкубри, на удивление много жителей. Они появляются и исчезают подобно Чеширскому коту. Я сдаюсь. Принесите мне настойку арники, виски с содовой, и давайте ложиться спать. Одно я знаю наверняка: бесполезно пытаться что-либо расследовать. Вы всегда на шаг впереди меня.

Однако история эта получила неожиданное развитие. На следующий день, после ланча, инспектор Макферсон пребывал в мрачном расположении духа. Во-первых, его разбудили посреди ночи сообщением о том, что в дом на окраине города вломились грабители, которое впоследствии оказалось ложным. Во-вторых, он пропустил сенсационные новости по поводу Гоуэна. В-третьих, начальник полиции сразу позвонил в Касл-Дуглас, Дамфрис, Карлайл и на промежуточные станции по ходу следования поезда до Юстона, чтобы сообщить описание автомобиля и его пассажиров, но результата это не принесло: вышеозначенного автомобиля нигде не видели. Поиски в направлении Странрара также оказались безрезультатными.

– Это нелепо, – возмущался инспектор. – Вполне вероятно, что автомобиль остановился где-нибудь на окраине Касл-Дугласа или Дамфриса, и дальше Гоуэн пошел пешком. Однако невозможно, чтобы его никто не заметил на станции. Ведь его окладистая черная борода бросается в глаза.

Внезапно Уимзи издал громкий вопль:

– Ох, инспектор, инспектор! Он нас обманул! Какие же мы тупицы! Полагаю, эту проклятую фотографию видели уже во всей округе. Покажите Бантеру образец, инспектор. Говорю вам, это следовало сделать в самую первую очередь, до того, как предпринимать какие-либо действия. Нет, это смерти подобно. Мы больше никогда не сможем смотреть людям в глаза. Образец, инспектор, образец!

– Господи! – воскликнул Макферсон. – Ваша светлость, вы правы. Я ведь был уверен, что это Фаррен!

Он достал блокнот и протянул хранившуюся между страницами прядь Бантеру.

– Милорд, – укоризненно произнес тот, – жаль, что я не видел этого раньше. Я никоим образом не претендую на роль эксперта, но несколько раз имел возможность лицезреть бороды людей, принадлежащих к магометанской секте. Вам наверняка известно, милорд, что последователи этого течения считают незаконным обрезание растительности на лице. И как результат их бороды шелковисты на ощупь, а каждый волосок сохраняет свой естественный утонченный кончик.

Уимзи молча протянул Бантеру свою лупу.

– Вы, милорд, наверняка заметили, что данный образец в полной мере соответствует моему описанию. Я видел бороду мистера Гоуэна и считаю – а эксперты наверняка внесут поправки, – что сейчас мистер Гоуэн полностью или частично лишился данного украшения своего лица.

– Вы правы, Бантер, – печально произнес Уимзи. – Теперь мы знаем, кто этот загадочный незнакомец и отчего страдает. Вы должны пересмотреть свою схему, инспектор, и поместить мистера Гоуна на первую строчку в списке подозреваемых.

– Я немедленно разошлю новые ориентировки, – сказал инспектор.

– И это правильно, – кивнул Уимзи. – Но вы хотя бы представляете, как Гоуэн выглядит без бороды? Инспектор, должен вас предупредить, что вы испытаете потрясение. Когда человек отпускает такую бороду, которая закрывает добрую половину лица и спускается на грудь, ему есть что под ней прятать. Я помню случай… Вы осознаете, что никогда, в сущности, не видели лица Гоуэна, кроме глаз и выдающегося носа?

– За этот нос мы его и поймаем, – заявил инспектор, поспешно выходя из кабинета.

– Бантер, – обратился к слуге Уимзи, – это напоминает мне сюжет романа Уилки Коллинза, в котором все происходит слишком поздно, чтобы история завершилась счастливо.

– Да, милорд.

– Проблема в том, что все эти факты не оставляют от нашей версии камня на камне и исключают Фаррена из списка подозреваемых.

– Совершенно верно, милорд.

– И если ваша Элизабет не лжет, Гоуэна тоже можно исключить.

– Вероятно, милорд.

– Ведь если он прятался целый вечер понедельника и все утро вторника, переживая последствия какого-то неизвестного нам происшествия, то не мог рисовать картину близ Ньютон-Стюарта.

– Разумеется, милорд.

– А Элизабет говорила правду?

– Она произвела на меня впечатление честной девушки, милорд. Но вы, наверное, помните, что Элизабет увидела, как Элкок заходит в комнату Синей Бороды – если можно употребить такой красочный эпитет, – лишь после ланча во вторник, а самого загадочного больного заметила и вовсе в среду утром.

– Да. У нас нет никаких доказательств, что он находился в комнате во вторник. Элкока необходимо допросить. По моему мнению, этот Элкок весьма изобретателен и смышлен.

– Совершенно верно, милорд. Вот только Элкок тоже пропал.

Таинственная история с машиной имела простое объяснение. Информация поступила из небольшой гостиницы в Бриг-оф-Ди – деревеньке, расположенной в нескольких милях от Керкубри со стороны Касл-Дугласа. Приехавшие полицейские обнаружили мирно обедающих Элкока и Хаммонда. Они рассказали все честно. Мистер Гоуэн написал из Лондона. В письме сообщалось, что на время его отсутствия они могут взять выходные и пользоваться автомобилем. Слуги решили немного порыбачить и, таким образом, оказались в деревне. Они поздно выехали из дома, поскольку Хаммонду нужно было починить мотор. Укутанным в шарф человеком был сам Элкок. Да, конечно, инспектор может взглянуть на письмо мистера Гоуэна. Оно написано в клубе «Муштабель», членом которого является мистер Гоуэн, на бумаге с клеймом клуба. На конверте стоит лондонская печать, и отправлено оно в среду.

Что же касается рассказа Бантера, то Элкок все отрицал. Элизабет – глупая истеричная девица, имеющая обыкновение выдумывать всякие небылицы. Миссис Элкок действительно запретила ей подниматься в пустующие комнаты. Элизабет любит бездельничать. А наверху хранится множество старых журналов, и девица частенько отлынивает от работы и читает, вместо того чтобы выполнять свои обязанности. Миссис Элкок уже не раз бранила ее за это. Во вторник Элкок поднимался наверх, и да, с горячей водой: одна из собак поранилась, попав в кроличий силок, и дворецкий устроил несчастное животное в пустой комнате, куда и шел, чтобы промыть раны обеззараживающим средством. Миссис Элкок покажет собаку полицейским, если они захотят на нее взглянуть. Что же касается призрака, то девушке просто приснился кошмар, навеянный ее нелепыми фантазиями о мертвецах. Наверху не было никакого больного человека и быть не могло. Как и говорилось ранее, мистер Гоуэн уехал из Керкубри в автомобиле в понедельник вечером, чтобы попасть на поезд в 20.45. Человек, которого Бантер видел садившимся в машину в четверг вечером, был Элкок. Хаммонд и миссис Элкок все подтвердят.

И они действительно все подтвердили. Раненую собаку предъявили полицейским, и те убедились, что животное страдает от раны на лапе. Допрошенная полицейскими Элизабет призналась, что попадала в неприятности из-за чтения журналов на верхнем этаже дома.

В противовес этому имелось свидетельство владельца гаража в Касл-Дугласе. Он пояснил, что некий джентльмен, назвавшийся Роджерсом, позвонил накануне вечером и заказал автомобиль, который доставил бы его к экспрессу, отходившему из Дамфриса в две минуты первого ночи. Хозяин подготовил новый скоростной «талбот», и примерно в двадцать минут двенадцатого в гараж пришел заказчик. Это оказался высокий мужчина с темными глазами и каким-то кроличьим видом. Хозяин гаража самолично отвез Роджерса в Дамфрис и высадил на станции без четырех минут двенадцать.

Кассир в Дамфрисе подтвердил слова хозяина гаража и вспомнил, что продал билет первого класса до Юстона джентльмену, появившемуся на станции около полуночи. Кассир не очень хорошо разглядел его, поскольку тот мало чем отличался от остальных пассажиров, однако заметил длинный нос и торчавшие вперед зубы.

Проводник тоже ничем не сумел помочь. Ночные пассажиры, как правило, заспанные и закутываются в шарфы. В 00.02 на поезд в Дамфрисе сели несколько пассажиров первого класса. Проводник не помнит никого сколько-нибудь похожего на фотографию Гоуэна. А был ли кто-то похожий на Гоуэна без бороды? А представляет ли инспектор, как выглядит еж без иголок? Если он не представляет, то и никто другой не сможет. Дело проводника собирать билеты, а не шарады разгадывать. Кассир в Дамфрисе высказал примерно такое же мнение, только более энергично.

Инспектор Макферсон, которого это нудное расследование занесло аж в Юстон, переключил свое внимание на клуб, откуда Гоуэн предположительно отправил письмо. Полученная здесь информация обнадеживала. Мистер Гоуэн в клубе не объявлялся. На его имя было получено одно или два письма, которые забрал джентльмен, предъявивший визитную карточку мистера Гоуэна. Этот же джентльмен расписался в получении. Может ли инспектор взглянуть на подпись? Вне всякого сомнения. Итак, подпись: «Дж. Браун». Интересно, сколько Дж. Браунов найдется среди четырех миллионов жителей Лондона? Размышляя подобным образом, инспектор Макферсон направился в Скотленд-Ярд, спросил старшего инспектора Паркера, и тот принял его очень радушно. Друзьям Уимзи Паркер уделял особое внимание, и поэтому выслушал запутанную историю о Гоуэне, гаечном ключе, Фаррене, Стрэчене и двух велосипедах.

– Мы непременно отыщем вашего Гоуэна, – воодушевленно пообещал Паркер. – Вы снабдили нас таким подробным описанием, что, уверен, это не займет много времени. Что собираетесь с ним делать, когда задержите?

– Мистер Паркер, – почтительно начал Макферсон, – как думаете, у нас уже достаточно улик, чтобы арестовать его?

Однако Паркер был осторожен в суждениях:

– Насколько я понял, вы полагаете, что этот самый Гоуэн встретил Кэмпбелла на дороге между Гейтхаусом и Керкубри, убил в драке, и, перепугавшись, решил инсценировать несчастный случай. Он избавился от своей весьма примечательной бороды в надежде проскользнуть через Гейтхаус незамеченным. Вероятно, процедура была не из легких. Хотя ему все же удалось добиться эффекта двухнедельной небритости. Затем Гоуэн проделал все то, что вы изначально приписывали Фаррену: спрятал труп в стороне от главной дороги и отогнал машину Кэмпбелла в Гейтхаус, – но зачем ему это было нужно?

– Вот! – воскликнул Макферсон. – В этом-то и загвоздка. Почему он не забрал тело с собой? Это было вполне объяснимо, когда мы считали убийцей Фаррена, позаимствовавшего автомобиль Стрэчена. Мы ведь решили, будто он хочет подставить его. Но для чего такую глупость совершать Гоуэну?

– Так… Дайте-ка подумать, – протянул Паркер. – Ему необходимо было каким-то образом вернуть машину Кэмпбелла на место. Фергюсон непременно заметил бы посторонний автомобиль. Тело же он не забрал с собой потому, что опять-таки Фергюсон или кто-нибудь другой мог его заметить. У Гоуэна автомобиль двухместный. Наверное, его сиденье оказалось слишком маленьким, чтобы спрятать труп должным образом. Убийца решил, что лучше рискнуть и оставить тело и собственную машину у дороги, нежели открыто ехать в Гейтхаус с мертвым человеком на пассажирском месте. Что ж, хорошо. Но потом ему надо было вернуться на место преступления. Как? Пешком? Нет. Вот тут-то и понадобился велосипед, который он забрал от гостиницы, не помню ее названия.

– Не исключено, – кивнул Макферсон.

– Может статься, что вам придется немного изменить время в вашей таблице. Вы обозначили, что машина Кэмпбелла прибыла в Стэндинг-Стоун-Пул в двадцать два двадцать, но посмотрите. Вашему подозреваемому еще предстояло проделать путь обратно на велосипеде. Он не мог терять время, добираясь пешком до дома Стрэчена. Вполне вероятно, что он вернулся на место преступления немного раньше, чем мы предполагали. Он сел в собственную машину, положил велосипед на сиденье – нам придется принять данный факт. Впрочем, к тому времени уже сгустились сумерки, и его вряд ли кто-нибудь заметил. Кстати тут показания Фергюсона, который сообщил, что машина Кэмпбелла подъехала к дому в начале одиннадцатого. Это как раз вписывается в вашу первую схему. Показания соседа означают, что подозреваемый вернул машину убитого на место сразу после совершения преступления. Но я вижу, вы внесли изменения.

– Да, – кивнул Макферсон. – Мы подумали, что он спрятал автомобиль где-то возле дороги и перевез на ней тело Кэмпбелла в свою вторую поездку. Было бы странно, если бы к дому Кэмпбелла подъехали одна за другой две машины.

– Верно. Но если Фергюсон правильно запомнил время, то ваши выводы ошибочны. Фергюсон точный человек?

– Да, говорят, у него просто дар запоминать детали.

– Значит, убийца должен был приехать вторично с телом в своем собственном автомобиле. А Фергюсон не слышал шума мотора второй машины.

– Да, это факт.

– Когда подъехала вторая машина? Чтобы преодолеть на велосипеде пять-шесть миль, требуется примерно полчаса. Стало быть, мы получаем двадцать два пятьдесят. На то, чтобы уложить велосипед на сиденье и преодолеть пять-шесть миль на спортивном автомобиле, уйдет минут пятнадцать. Итак, во второй раз машина оказалась возле дома Кэмпбелла в двадцать три ноль пять. Фергюсон утверждает, что отправился в постель в начале одиннадцатого, заснул и ничего не слышал. Фергюсон так же крепко спал, когда автомобиль отъехал снова. Я имею в виду машину убийцы. Хотя нет, не получается. Как и когда Гоуэн – если, конечно, убийца действительно он – переправил свой автомобиль обратно в Керкубри? Ему необходимо было находиться в Гейтхаусе, присматривать за телом и готовить инсценировку несчастного случая. Полагаю, что он мог вернуть машину в Керкубри на рассвете, а потом вернуться в Гейтхаус пешком или на велосипеде.

– Я не сомневаюсь, что он поступил именно так. Только в этом не было необходимости. Его мог подвезти водитель Хаммонд.

– Да. И тогда он становится соучастником. Собственно, почему мы должны это исключить? Если Гоуэн совершил убийство, то все его слуги, за исключением разве что Бетти, лгут, точно библейский Анания[16]. Не имеет значения, насколько сильно они виноваты. Нам остается лишь предположить, что далее Гоуэн действовал согласно разработанному им плану. Переоделся, чтобы сесть в Эре на поезд до Лондона, и теперь будет прятаться в столице до тех пор, пока не отрастет борода. Кстати, это объясняет то странное обстоятельство, что, сфабриковав несчастный случай, он не снял с себя подозрений, открыто появившись в Керкубри.

– Да, – взволнованно произнес Макферсон, – но разве вы не видите, что это совсем ничего не объясняет? Описание Гоуэна никак не совпадает с описанием мужчины в сером костюме, отправившегося в Эр вместе с велосипедом. Это не объясняет ни историю Бетти, рассказанную Бантеру, ни побег из дома Гоуэна закутанного в шарф незнакомца, ни человека с кроличьим видом в поезде, направлявшемся из Касл-Дугласа в Юстон. А как насчет человека, постучавшегося в дверь Кэмпбелла в полночь с понедельника на вторник?

Паркер почесал подбородок.

– Да, история с описанием довольно странная, – протянул он. – Может, Гоуэну удалось каким-то образом изменить внешность: с помощью фальшивых усов например, – а история служанки, как и утверждает Элкок, отчасти является плодом ее воображения? Во вторник вечером Гоуэн мог вернуться в Керкубри, вместо того чтобы ехать в Лондон. Хотя неясно, зачем ему это. Да и письмо, отправленное из клуба «Муштабель», свидетельствует о том, что в среду он находился в Лондоне. Что же касается человека с кроличьим видом, то он вообще может быть ни при чем. Я склонен думать, что человек, стучавшийся ночью в дом Кэмпбелла, не имеет никакого отношения к преступлению.

– Но, – возразил Макферсон, – если этот человек вошел в дом и обнаружил там мертвого Кэмпбелла и Гоуэна, почему не заявил об этом?

– Вероятно, он явился с дурными намерениями. Или же, как вы заметили ранее, это вообще была дама. В общем, я должен признать, что во всей этой истории множество серьезных пробелов. Нам лучше не отождествлять человека с кроличьим видом с Гоуэном и искать их по отдельности. А еще нам надо попытаться понять, куда же отправился Гоуэн. А когда мы Гоуэна поймаем, то лучше его не арестовывать, а просто задержать, на том основании, что он может располагать какой-то информацией. В конце концов, инспектор, мы даже не знаем наверняка, что Кэмпбелл встретился на дороге именно с ним. Ведь не у одного Гоуэна черная борода.

– Другого художника с черной бородой нет, во всяком случае у нас в округе.

– Черт! Точно! Он же должен быть художником. В любом случае Гоуэна мы задержим.

Инспектор Макферсон поблагодарил коллегу.

– У нас еще остается Фаррен, – продолжил Паркер. – Вы хотите разыскать и его? Если, конечно, он не на дне рудника.

– Найти Фаррена необходимо. Все слышали, как он угрожал покойному. А теперь, когда он исчез, его семья и друзья сильно о нем беспокоятся.

– Что ж, объявим Фаррена в розыск как пропавшего без вести. Хуже от этого не будет. А уж сбежал ли он или был похищен, выясним позднее. Только мне кажется, что он отыщется где-то в ваших местах. Так, кто еще? Этот англичанин… как его зовут? Уотерс? Что насчет него?

– Про Уотерса-то я и забыл, – признался Макферсон. – Вообще не понимаю, каким боком он относится к этому делу.

– Я тоже. Ладно. Пока не будем тратить на него время. И конечно, мы присматриваем за велосипедом в Юстоне. Может, кто-то сглупит и явится за ним лично. Вам лучше прислать кого-нибудь из своих сотрудников для опознания. Вдруг это вовсе не тот велосипед, что вам нужен. Это все? Если так, то, может, пропустим по стаканчику? Да, кстати, вы не подскажете, какую школу окончил Гоуэн? Нет? Ладно. Не исключено, что его имя обнаружится в справочнике.

Однако выражение лица Макферсона оставалось несчастным.

– Что такое? – поинтересовался Паркер.

– Вы не… Если мы ничего не выясним в ближайшее время, то вам придет официальная бумага, подписанная моим начальником.

– Не вижу в этом необходимости. Вы времени даром не теряли и, по-моему, отлично справляетесь. Мы поможем вам на своей территории, как вы помогли бы мне, если бы один из моих подопечных сбежал в Шотландию. Но, уверен, вы и сами распутаете это дело. К тому же в данном расследовании преимущество у местной полиции.

– Верно, – кивнул Макферсон, – но дело оказалось далеко не из легких.

И он тяжело вздохнул.

– Стрэчен! – воскликнул лорд Питер Уимзи.

Мистер Стрэчен так сильно вздрогнул, что едва не свалился вместе со своим холстом в озеро. Неловко примостившись на гранитном валуне на берегу озера Каррик, он старательно прорисовывал островки на Флите. Дул порывистый ветер, предвещавший бурю, отчего бегущие по небу облака отбрасывали на поверхность моря причудливые тени.

– Привет, Уимзи! – ответил художник. – Как вы здесь оказались?

– Приехал на машине. Свежий воздух и все такое. – Он уселся на удобный плоский камень, поплотнее надвинул на голову шляпу и вытащил из кармана трубку с видом человека, наконец-то отыскавшего спокойное место.

Стрэчен нахмурился, хотя обычно не обращал внимания на сторонних наблюдателей.

– Сегодня ветрено, правда? – произнес он, когда молчание затянулось.

– Да, – кивнул Уимзи.

– Но дождя нет.

– Пока нет.

– Сегодня погода лучше, чем вчера, – продолжил Стрэчен и сразу сообразил, что сморозил глупость.

Уимзи тотчас повернулся к нему и радостно заметил:

– Намного лучше. Вчера у меня сложилось впечатление, будто в небе кто-то специально открыл водопроводный кран, чтобы сорвать мне выезд на природу.

– А, ну да.

– Мысль сумасбродная, но почему-то показалась мне привлекательной. Как давно вы работаете над этой картиной?

– Около часа, – ответил Стрэчен.

– У вас длинные мазки. Широкий, размашистый стиль, насколько я в этом понимаю. А Кэмпбелл часто использовал мастихин, верно?

– Да.

– Им работать быстрее?

– Ну, в общем…

– Вы работаете так же быстро, как Кэмпбелл?

– Мастихином я орудую не так ловко, как он, если вы об этом. Нужно практиковаться, иначе ничего не получится. Но, используя свои собственные методы, я мог бы нарисовать полноценную картину почти так же быстро, как он.

– А сколько, по-вашему, требуется времени на создание законченного наброска?

– В зависимости от того, какого размера будет картина.

– Примерно такого, как стоит сейчас на вашем мольберте.

– Чтобы завершить задуманное, мне потребуется полчаса. Может, чуть дольше. Если, конечно, не разразится буря, – добавил художник, когда с моря налетел очередной порыв ветра, от которого мольберт задрожал и покачнулся, несмотря на то что Стрэчен закрепил его тяжелыми камнями.

– Хорошо, что вы подложили камень. Но почему в такую погоду вы не взяли с собой планшет вместо мольберта?

– Не знаю. Хотя прежде я не пользовался планшетом, так что работать на нем довольно непривычно. Привычка – вторая натура.

– Точно.

– Я люблю порядок и систематичность. Могу в темноте найти любую кисть или краску. А вот многим художникам по душе хаос. Кидают инструменты в сумку как попало. Я же перед работой все аккуратно раскладываю. Тюбики с краской лежат в определенном порядке. Сосуд для грунтовки здесь. Чистые кисточки – вон там. Даже краски на палитре располагаются по порядку, хотя оттенки меняются. Одним словом – в соответствии со спектром.

– Ясно. Я далеко не такой педант, но всегда восхищался аккуратностью других. Мой камердинер Бантер в этом отношении просто находка. Он почти физически страдает, оттого что ему приходится выгребать из моих карманов всякий хлам и наводить чистоту в платяных шкафах.

– О, дела в моих шкафах тоже обстоят не лучше, – усмехнулся Стрэчен. – Аккуратность распространяется только на художественные принадлежности. Но, как я уже говорил, это просто привычка. В остальном я совсем не так педантичен.

– А как у вас дела с цифрами, датами, расписаниями и подобным?

– Никак. Я ненаблюдателен. У меня отвратительная зрительная память. Некоторым людям достаточно одного взгляда, чтобы запомнить расположение предметов. Приезжают потом и точно воспроизводят на холсте каждый дом и каждое деревце. А мне необходимо постоянно видеть то, что я рисую. Это своего рода недостаток.

– Я смог бы изобразить то, что видел, – сказал Уимзи, – если умел бы рисовать. Взять, например, дорогу, соединяющую Гейтхаус и Керкубри. Я хоть сейчас составлю план со всеми подробностями – с каждым поворотом, домом, деревом, шлагбаумом и дорожным знаком. Если же вы провезете меня по ней с завязанными глазами, я сообщу вам, где именно мы проезжаем.

– Я бы так не сумел, – покачал головой Стрэчен. – Разумеется, я проезжал по этой дороге сотни раз, и каждый раз замечаю что-нибудь такое, чего не видел раньше. Но зато можно радоваться всяким неожиданностям.

– Да уж, скука вам точно не грозит. Порой внимание к деталям просто необходимо. Например, если вам нужно придумать какую-нибудь правдоподобную ложь.

– Ну-у… – протянул Стрэчен, – в этом случае – пожалуй.

– Взять хотя бы ваш рассказ о мяче для гольфа, которым вам подбили глаз. Он звучал бы более правдоподобно, если бы вы снабдили его убедительными деталями. А так получилось недостоверно – слишком много неучтенного времени. Но раз уж вы взялись что-либо утверждать, то неплохо бы подкрепить это доказательствами.

– Не знаю, что вы имеет в виду, однако если сомневаетесь в моих словах…

– Да, сомневаюсь. Я вам не верю, и прежде всего потому, что своей жене вы изложили иную версию событий. Опрометчиво с вашей стороны. Если вы лжете, то всем говорите одно и то же. Вы забыли упомянуть, у какой именно лунки играли, когда это произошло. Ни разу не встречал человека, который рассказывал бы о происшествии во время игры в гольф, опустив при этом географические и прочие детали. Большое упущение с точки зрения психологии. Вы сообщили мне, что целое утро провели на гольф-полях, совершенно забыв о том, что может найтись множество свидетелей, которые подтвердят, что на поле вас не видели. Кстати, именно в то утро вы приказали Тому Кларку прикатать траву. Он был на девятой лунке между десятью и одиннадцатью часами утра и клянется, что вас не видел. А если вы пришли на поле позднее, то не стали бы говорить, что дело было после завтрака. Кроме того…

– Послушайте, – прервал его светлость Стрэчен, хмуря брови. – На что, черт возьми, вы намекаете, разговаривая со мной таким тоном?

– Мне интересно, дадите ли вы другое объяснение синяку у вас под глазом. Если бы вы захотели прямо сейчас признаться мне в том, что синяк возник в результате домашней ссоры, то отпала бы необходимость предавать данный факт огласке.

– Ничего не понимаю! С вашей стороны это просто наглость.

– Неужели? Дружище, мне нет никакого дела до ваших ночных прогулок. Если вы где-то дебоширили или…

– Если не уйметесь, я сверну вам шею!

– Ради всего святого, не надо больше угрожать! – воскликнул Уимзи.

Стрэчен взглянул на него и залился краской от шеи до лба.

– Вы меня обвиняете, – хрипло произнес он, – в том, что я имею какое-то отношение к убийству Кэмпбелла?

– Я никого не обвиняю в убийстве, – возразил Уимзи. – Пока. – Он внезапно поднялся с камня и, балансируя на самом краю скалы, посмотрел мимо Стрэчена на расстилающуюся впереди водную гладь. Облака сгрудились в одну устрашающую массу, а желтые холодные волны яростно бились о берег, огрызаясь и шипя белой пеной. – Но я обвиняю вас, – произнес Уимзи, резко разворачиваясь, чтобы порывы ветра не сбили его с ног. – Обвиняю в том, что вы знаете гораздо больше об этом деле, чем рассказали полиции. Не надо агрессии! Какой же вы глупец! Это опасно!

Он перехватил запястье художника, когда кулак просвистел в дюйме от его уха.

– Послушайте, Стрэчен. Послушайте, дружище. Я искушаю вас, стоя вот так на краю скалы. Черт возьми, я сделал это специально. Я ниже вас ростом, однако с легкостью отправлю вас в пучину одним движением руки. Так что стойте смирно. Вы когда-нибудь просчитываете свои действия на пару шагов вперед? Неужели вы действительно считаете, что сможете все уладить с помощью грубой силы? Допустим, вы столкнули бы меня вниз. Допустим, я разбил бы голову, как Кэмпбелл. Что бы вы стали делать дальше? Усугубили бы свое положение или нет? Как бы поступили с телом, Стрэчен?

Художник взглянул на его светлость и в порыве отчаяния прижал ко лбу ладонь.

– Господи, Уимзи, – промолвил он, – да вы сущий дьявол! – Стрэчен шагнул назад и, дрожа всем телом, опустился на свой раскладной стул. – Я мог бы вас убить. Всем известно, какой у меня горячий нрав. Что заставило вас поступить таким образом?

– Я хотел понять, насколько вы вспыльчивы, – холодно ответил Уимзи. – Кстати, если бы вы действительно меня убили, вам бы ничто не угрожало. Вам нужно было бы просто уйти, оставив меня умирать, верно? Моя машина здесь. Все подумали бы, что порывом ветра меня сбило с ног, я упал вниз и разбил голову о камни. Как Кэмпбелл. Какие улики против вас?

– Полагаю, никаких, – ответил Стрэчен.

– Вы так думаете? А знаете, я почти хотел, чтобы вы меня столкнули. Просто для того, чтобы посмотреть, как вы поступите дальше. Ладно, забудьте. Дождь начинается. Нам пора отправляться по домам.

– Да, – кивнул художник и принялся собирать свои рисовальные принадлежности, хотя лицо его по-прежнему покрывала мертвенная бледность.

Уимзи заметил, что, несмотря на крайнее возбуждение, он действовал быстро и аккуратно, следуя давней привычке. Стрэчен положил влажный холст в чехол, машинально отсоединив зажимы и туго затянув лямки чехла, спрятал кисти в жестяной футляр, сунул палитру в коробку, а затем собрал с прикрепленной к мольберту полочки тюбики с краской.

– Эй! – неожиданно крикнул он.

– Что такое? – спросил Уимзи.

– Кобальт пропал. Наверное, упал вниз.

Уимзи наклонился.

– Вот он, – произнес его светлость, вытаскивая из пучка вереска тюбик с краской. – Остальное на месте?

– Да, – ответил Стрэчен, убрал тюбики в специальный ящичек, сложил мольберт, затянув его ремешком, и застыл, словно ожидая дальнейших указаний.

– Однако нам лучше поторопиться, – проговорил Уимзи, поднимая воротник пальто, поскольку дождь усиливался с каждой секундой.

– Послушайте, – сказал Стрэчен, стоя под проливным дождем, – что вы собираетесь делать?

– Ехать домой. Если только… – Уимзи сурово посмотрел на художника. – Если только вы не хотите мне что-нибудь сообщить.

– Однажды вы зайдете слишком далеко, и кто-нибудь убьет вас.

– Почему-то ваши слова меня не удивили, – усмехнулся лорд Питер.

Во всей этой истории присутствовал один джентльмен, чувствовавший себя уязвленным и всеми покинутым. Речь идет о молодом констебле, опозорившемся при допросе мистера Джока Грэма. Этот молодой человек по фамилии Дункан был весьма увлечен своей профессией и прекрасно осознавал, что у него просто не было возможности проявить себя. Грэм над ним лишь посмеялся, а сержант Дэлзиел, с важным видом занимавшийся поисками велосипедистов и изучением железнодорожных билетов, упорно игнорировал мнение молодого коллеги, отправляя его разбираться с пьяницами и нарушителями правил дорожного движения. Никто не посвящал констебля Дункана в дела. Но это не важно. Он будет вести расследование в соответствии с собственным планом. Ведь если из этого выйдет что-нибудь стоящее, возможно, тогда всем станет стыдно.

Констебль Дункан не сомневался, что передвижения Джока Грэма требуют более тщательного анализа. По городу поползли слухи. В беседах завсегдатаев баров слышались намеки и недомолвки. Рыбаки незаметно толкали друг друга локтями и замолкали, едва только кто-то произносил имя Грэма. К сожалению, полицейскому местного участка трудно остаться незамеченным и вытянуть из свидетелей информацию с помощью метода Шерлока Холмса. Все знают его в лицо. Дункан даже подумывал о том, чтобы в свободное от работы время переодеться престарелым священником или торговцем лука, однако одного взгляда в зеркало на собственную крепкую фигуру и румяные круглые щеки хватило, чтобы отказаться от этой идеи как от несостоятельной. Констебль завидовал детективам из Скотленд-Ярда, способным легко затеряться среди многочисленных горожан и, ощущая себя под защитой силы закона, везде и всюду проникать незамеченными и неузнанными, сводить дружбу с мошенниками Ист-Энда или герцогами и миллионерами в ночных клубах Мейфэра[17]. Увы! В Критауне и Ньютон-Стюарте Дункана сразу узнавали и всячески избегали.

Констебль пытался разговорить парочку людей, которые, как ему казалось, знали больше, чем должны. Он их умасливал и даже угрожал им, однако шотландские крестьяне обладали удивительным даром держать язык за зубами. К тому же Джок Грэм был человеком весьма популярным и многими уважаемым. И все же после нескольких дней бесплодных попыток разузнать что-либо Дункану удалось раздобыть кое-какую информацию. Фермер, проезжавший на повозке в сторону Багреннана в половине двенадцатого во вторник, видел мужчину, шагавшего по берегу Кри как раз от того места, где случилось несчастье. Мужчина тотчас пригнулся, будто хотел остаться незамеченным. Фермер успел разглядеть Грэма, но дальше этого дело не продвинулось. Дункану пришлось в очередной раз выслушивать сплетни и нелепые предположения. Журналист из «Глазго кларион», которому он опрометчиво сболтнул лишнего, накропал статью неприятного содержания, и констебль Дункан получил строгий выговор от раздосадованного начальства.

«Если Грэм виновен как сам грех, – гневно говорил сержант Дэлзиел – это произошло в тот день, когда носильщика из Гервана увезли в больницу с приступом аппендицита и сержанту ужасно хотелось выместить на ком-нибудь свое раздражение, – зачем намекать ему, что он под подозрением, и тем самым предоставлять возможность придумать алиби? Уже видели это? – Он потряс выпуском «Глазго кларион» перед лицом несчастного Дункана. – «Причина подозревать, что убийство было совершено художником». Не это ли обстоятельство мы так старательно пытаемся скрыть от подозреваемых? «Наш корреспондент побеседовал с известным живописцем». Какого черта вы назвали этому парню имя Грэма? Если не можете хранить тайну следствия, Чарли Дункан, то лучше поискать себе другую работу».

Неосмотрительность молодого констебля повлекла за собой неожиданные последствия. В субботу утром сержант Дэлзиел сидел в своем кабинете, когда туда ворвалась дама в строгом черном костюме и шляпке. Она нервно улыбнулась сержанту и пробормотала, что желает сделать заявление в связи с убийством мистера Кэмпбелла.

Дэлзиел эту даму знал. Миссис Смит-Лемезурье, обосновавшаяся в Ньютон-Стюарте три года назад, выдавала себя за вдову африканского государственного чиновника. Жила скромно и непритязательно в маленьком отреставрированном коттедже вдвоем со служанкой-француженкой. Она обладала безыскусными манерами, выглядела моложе своих лет и казалась молодым неискушенным джентльменам свежим воплощением старомодной женственности. Для всех оставалось загадкой, почему дама решила поселиться в этом богом забытом уголке. Однако сама миссис Смит-Лемезурье обычно объясняла это тем, что арендная плата в Шотландии невысока, и это как раз то, что нужно ей с ее весьма скудным доходом. С печалью в голосе она добавляла, что ей безразлично, где жить. Ведь после смерти мужа она осталась совсем одна. Лорду Питеру Уимзи ее представили в прошлом году на местной ярмарке, организованной епископальной церковью. После этого его светлость довольно нелестно отозвался о вышеозначенной леди, заявив, что она «жаждет крови». С его стороны это было проявлением сущей неблагодарности, поскольку миссис Смит-Лемезурье мило опекала его на протяжении всего довольно утомительного дня, а потом продала ему зеленый шелковый мешочек с собственноручно вышитым на нем словом «пижама».

«Я не в состоянии пожертвовать денег, – произнесла эта деликатная особа, робко улыбаясь. – Зато могу поделиться результатами своего труда. Ведь ценны именно благие намерения, не так ли?»

Сержант Дэлзиел предложил посетительнице стул и, немного смягчившись, поинтересовался, чем может быть ей полезен.

Миссис Смит-Лемезурье принялась рыться в своей сумочке и вскоре выудила из нее вырезку из номера «Глазго кларион», принесшего констеблю Дункану столько проблем и выговоров от начальства.

– Я только хотела спросить, – произнесла дама, поднимая на полицейского свои исполненные мольбы голубые глаза, – есть ли у вас какие-нибудь основания для столь ужасных инсинуаций?

Сержант внимательно прочитал вырезку, словно видел ее впервые, и осторожно промолвил:

– Ну, я бы сказал… не исключено.

– Видите ли, – продолжила миссис Смит-Лемезурье, – здесь говорится, что убийство могло быть совершено художником. Что заставляет вас так считать?

– Ну-у… – протянул сержант. – Я вам так скажу: есть кое-какие улики.

– О! А я-то надеялась… полагала… хотела верить, что репортер все это выдумал. Вы же знаете, какие они безответственные люди. Но он действительно получил сведения от… полиции?

– Репортер мог добыть информацию у какого-то частного лица.

– Так полагает полиция?

– Не скажу наверняка, но поскольку погибший сам был художником, у него было множество друзей-художников. Данную возможность исключать нельзя.

Миссис Смит-Лемезурье принялась нервно теребить застежку своей сумочки.

– Но ведь в статье упоминается имя мистера Грэма!

– Да, – кивнул сержант.

– Но я не верю, не верю, – взгляд голубых глаз женщины вновь умоляюще заскользил по лицу сержанта, – что вы действительно… подозреваете мистера Грэма в таких ужасных вещах.

Сержант Дэлзиел откашлялся:

– Ну, знаете ли, основания для подозрений возникают, когда совершено преступление, а опрашиваемый нами человек не желает говорить, где он находился в момент совершения этого самого преступления. Я бы не стал утверждать, что в данном случае имеет место безоговорочная презумпция вины, однако имеются причины для того, что мы называем общим подозрением.

– Понимаю. Скажите, офицер, если предположить, что некто освободит вас от этого… общего подозрения в отношении мистера Грэма… будет ли необходимо сделать это обстоятельство достоянием общественности?

– Это будет зависеть от характера полученной информации, – ответил Дэлзиел, внимательно посмотрев на посетительницу. – Если непричастность вышеозначенного джентльмена к преступлению будет подкреплена доказательствами и если дело не дойдет до суда, то не будет никакой необходимости предавать информацию огласке.

– А! В таком случае… о, мистер Дэлзиел, могу я рассчитывать на вашу деликатность? Мне нужно сообщить вам одну ужасную вещь… Но я уверена, что вы поймете, ведь я нахожусь в безрадостном положении, так одинока… Я… Даже не знаю, с чего начать.

Миссис Смит-Лемезурье достала из сумочки прозрачный кружевной платок и приложила к своим ясным голубым глазам.

– Ну же, – мягко произнес сержант, – не надо так терзаться. По роду своей профессии мы слышим столько ужасных вещей, что стали очень осмотрительными. К тому же, – добавил он доверительно, – я женатый человек.

– Господи, от этого я буду чувствовать себя еще хуже, – вздохнула миссис Смит-Лемезурье. – Но я уверена, что вы добрый и понимающий человек и постараетесь мне помочь.

– Не мучайте себя, миссис Смит-Лемезурье! Просто расскажите мне все по порядку, как рассказали бы своему отцу.

– Благодарю. Я все расскажу. Мистер Грэм, разумеется, ничего вам не сообщит, поскольку слишком добр и благороден. Мистер Дэлзиел, он не мог объяснить вам, где провел ночь с понедельника на вторник, потому что… он находился у меня.

Миссис Смит-Лемезурье охнула и замолчала. Сержант Дэлзиел, которого ее признание совершенно не удивило, кивнул.

– Ах вот как? Что ж, это действительно веская причина для того, чтобы хранить молчание. И уважительная. Миссис Смит-Лемезурье, не могли бы вы рассказать мне, в котором часу мистер Грэм пришел в ваш дом и в котором часу его покинул?

Она крепко сжала носовой платок в своих маленьких пухлых ручках.

– Он пришел к ужину, в восемь часов вечера, а ушел после завтрака, примерно в начале десятого.

Сержант сделал пометку на листке бумаги.

– И никто не видел, как он приходил и уходил?

– Нет. Мы были… очень осторожны.

– Хорошо. Как мистер Грэм до вас добрался?

– Какой-то приятель подвез его до Ньютон-Стюарта.

– Что за приятель?

– Джок не говорил. Мистер Дэлзиел, вы будете вынуждены это выяснить? Моя служанка может подтвердить, в котором часу он приехал. Неужели так необходимо посвящать в это кого-то еще?

– Может, и нет, – ответил сержант. – Вы утверждаете, что мистер Грэм ушел от вас в начале десятого? Надеюсь, ваша служанка может подтвердить и это.

– Да, разумеется.

– И все это время он находился у вас дома?

– Да. Постоянно находился у меня на глазах, – простонала миссис Смит-Лемезурье, явно испытывая от этого признания почти физическую боль.

Сержант взглянул на ее трясущиеся плечи и приказал себе на время забыть о сострадании.

– Вы считаете, мадам, что эта история обеспечит мистеру Грэму алиби? Ведь Кэмпбелла с проломленной головой обнаружили в два часа дня во вторник.

Миссис Смит-Лемезурье тихо вскрикнула:

– Я не знала! Я думала… Нет, вы только взгляните на эту отвратительную газету. В ней утверждается, что мистер Грэм отказался сообщать, где он находился накануне ночью. Я не понимаю. Мне казалось… О нет! Прошу вас, только не говорите, что мой рассказ ничем ему не помог!

– Ну, я бы не стал этого утверждать, – произнес сержант. – Но вы же сами видите, что речь идет о довольно длительном промежутке времени. Мистер Грэм отсутствовал два дня. Вы не знаете, куда он отправился после того, как ушел от вас?

– Нет. О господи! Зачем я только сюда пришла? Ведь я была уверена, что Джоку требуется алиби на ночь понедельника.

– И все же хорошо, что вы поступили именно так. Возможно, теперь, когда поймет, что нам все известно о ночи понедельника, мистер Грэм станет более разговорчив и расскажет остальное. А сейчас я отвезу вас домой и побеседую с вашей служанкой, чтобы она подтвердила ваши слова. Вытрите слезы, мэм. Вы поступили смело, решившись поведать мне эту историю, и можете рассчитывать на мою деликатность.

Служанка подтвердила рассказ своей хозяйки. Впрочем, иного Дэлзиел и не ожидал. Ему не было никакого дела до чувств этой хитрой иностранки, однако смущать ее еще сильнее, выпытывая подробности, он тоже не хотел.

Произошедшее лишило сержанта покоя. Он размышлял об алиби Грэма с того самого момента, как появилась эта отвратительная статейка. Дэлзиел так и заявил несчастному Дункану. Но такое алиби? Услышанная сержантом история звучала вполне правдоподобно, если знать, что собой представляют Джок Грэм и его подруга. Но почему миссис Смит-Лемезурье обеспечила Грэму алиби только на одну ночь? Сержант перечитал статью. «На вопрос, где он провел время с вечера понедельника до утра среды, известный художник Дж. Грэм лишь отшучивался». Нет, по этому отрывку никто не пришел бы к заключению, что преступление было совершено именно в ночь с понедельника на вторник. Наверняка Уимзи где-то проболтался. Одному богу известно, что он мог наговорить в процессе собственного неофициального расследования. Но если Уимзи ни при чем…

Если Уимзи ни при чем, то проблема в преступной осведомленности Грэма. Иначе откуда взяться алиби, приходящемуся на момент гибели Кэмпбелла? Но если Джок Грэм действительно виноват, как поступить с красивой версией, касающейся причастности Фаррена, и путаницей с велосипедами?

Сержант застонал. И он застонал бы еще громче, если бы знал, что в этот самый момент инспектор Макферсон и главный инспектор Паркер из Скотленд-Ярда отвергают его стройную версию о виновности Фаррена в пользу версии о причастности Гоуэна.

Взгляд сержанта упал на лежавший на столе предмет: серую фетровую шляпу – единственный драгоценный трофей, который группа полицейских привезла из Фолбе. Шляпа не принадлежала Фаррену. Об этом в один голос заявили его жена и Дженни. Имени на шляпе тоже не было. В общем, сержант столкнулся с еще одной загадкой. Дэлзиел принялся с недовольным видом крутить шляпу в руках.

Зазвонил телефон, и он поднял трубку. Звонил полицейский из Глазго.

– У нас в участке мужчина, называющий себя мистером Уотерсом из Керкубри. Он еще вам нужен? Он только что пытался сесть в поезд до Дамфриса.

– Как он объяснил свое пребывание в Глазго?

– Мол, путешествовал на яхте. Скрыть свое имя не пытался. Как нам с ним поступить?

– Задержите его! – воскликнул Дэлзиел. – Я приеду следующим поездом.

– Ну уж нет. Больше я рисковать не стану, – бормотал он себе под нос, торопливо собираясь в путь. – Арестую всю их чертову компанию.

К удивлению сержанта, Уимзи появился в полицейском участке Глазго гораздо раньше. Он спокойно ждал в кабинете старшего офицера, сложив руки на набалдашнике своей трости. Однако при виде Дэлзиела заметно оживился.

– Привет, привет! – воскликнул Уимзи. – А вот и вы!

– Как вы здесь оказались? – не слишком приветливо произнес сержант.

– Вообще-то неудобными окольными путями. Но если говорить проще, приехал поездом. Прошлую ночь я провел в доме Кэмпбелла. В четырнадцать шестнадцать прибыл в Глазго и успел посетить выставку. В Керкубри мне телеграфировал один ужасно расстроенный соотечественник. Он жаловался на то, что попал в руки сынов Амалека[18], и просил помощи. Мой преданный камердинер переслал телеграмму на выставку, а смышленый служитель выставки узнал меня в лицо и передал телеграмму лично в руки. Точно мать-орлица я полетел туда, где, выражаясь языком метафор, истекал кровью мой раненый орленок. Вы знакомы с моим другом, старший офицер Робертсон?

– Да, – ответил тот. – Сержант Дэлзиел уже приезжал сюда по одному делу. Полагаю, сержант, вы хотите увидеть Уотерса? Он поведал нам свою историю, но вам лучше услышать ее из его уст. Форбс, приведите сюда Уотерса.

Через несколько минут дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник изрядно потрепанный и чрезвычайно разгневанный Уотерс в грязном непромокаемом плаще, не менее грязном свитере и фланелевых брюках. Нечесаные волосы топорщились, как петушиный гребень, под льняной повязкой, прикрывавшей один глаз и придававшей ему сходство с пиратом.

– Святые угодники! – воскликнул Уимзи. – Приятель, что вы с собой сотворили?

– Я сотворил? – усмехнулся Уотерс. – Лучше спросите, что сотворили со мной эти люди. Что тут вообще, черт возьми, происходит? К чему все эти разговоры о Кэмпбелле? И чем, черт возьми, руководствовались эти идиоты, сажая меня за решетку?

– Мой дорогой друг, – продолжил Уимзи, прежде чем сержант успел вставить хоть слово, – ваше красноречие впечатляет. Но не так сильно, как ваша внешность – в высшей степени живописная. Ваше внезапное исчезновение из привычных мест обитания взволновало ваших друзей. И то, каким образом вы вернулись, вряд ли умерит их беспокойство. Однако до того, как мы начнем обсуждать гибель Кэмпбелла или какую-либо другую проблему, не могли бы облегчить душевные терзания вашего сострадательного соотечественника и объяснить, где вы пропадали, почему никому ничего не сообщили и отчего выглядите так, словно участвовали в массовой драке, изрядно подпортившей ваш красивый фасад?

– Никогда не видел, чтобы так суетились из-за сущей ерунды, – недовольно проворчал Уотерс. – Я находился в море, на яхте, с приятелем, только и всего. Со стариной Томом Друитом из Тринити-колледжа, если вам интересно. Мы направлялись к западному побережью, и он собирался высадить меня в Гуроке в четверг. Однако непогода спутала наши планы и нам пришлось дрейфовать у побережья Ирландии, пока не стихнет буря. Не знаю, представляете ли вы, что это такое – болтаться возле скалистого берега с подветренной стороны. Могу сказать одно: мы подобного не представляли. Я выгляжу неряшливо. Но я посмотрел бы на вас, если бы вы провели целых пять дней на крошечной, да к тому же грязной, посудине Тома. У меня на руках почти не осталось кожи. Однако в том, что я остался жив, заслуги этого болвана Тома нет. Он струсил, вместо того чтобы удерживать румпель. Мачта накренилась и едва не раскроила мне череп. Том хотел, чтобы я добрался вместе с ним до Ская, но мне подобная перспектива не понравилась. Я велел ему высадить меня на берег в Гуроке. Ноги моей не будет на его яхте! Не хватало еще пойти на дно вместе с этим щенком.

– Послушайте, – наконец-то встрял в разговор сержант Дэлзиел. – Давайте проясним ситуацию. Вы сказали, что провели время на яхте вашего приятеля Друита. Когда именно вы поднялись на борт, сэр?

– К чему эти вопросы? – обратился Уотерс к Уимзи.

– Лучше расскажите ему все, что он хочет знать, – ответил тот. – Я вам позднее все объясню.

– Ладно, я в подробностях расскажу вам, что произошло. В прошлый понедельник вечером я лег в постель и сразу заснул, однако вскоре проснулся, оттого, что какой-то идиот кидал камешки в мое окно. Я спустился вниз и увидел перед своей дверью Друита. Вы помните моего приятеля Тома, Уимзи? Или вы учились в другое время?

– Никогда не общался ни с кем из Тринити-колледжа. У иудеев нет ничего общего с самаритянами.

– А, ну конечно, вы учились в Бейллиоле. Впрочем, это не имеет значения. По-моему, это случилось часов в одиннадцать вечера, и я ужасно разозлился, что меня разбудили. Ведь я собирался ехать в Глазго утренним поездом в восемь сорок пять и хотел выспаться. К тому же у меня до сих пор внутри все кипело. Вы же помните, Уимзи, как я сцепился с Кэмпбеллом в «Гербе Мак-клеллана». Кстати, что это за история с Кэмпбеллом?

– Расскажу позднее, приятель. Продолжайте.

– В общем, я сказал Друиту, что собираюсь в Глазго, но он возразил, что у него есть идея получше. Почему бы мне не поехать с ним? Друит направлялся в ту же сторону, и если я не спешу, то могу присоединиться к нему и немного порыбачить и подышать морским воздухом. Погода прекрасная, так что можно провести в море на его яхте «Сюзанна» дня два или три. Если захотим, то задержимся еще немного. А на случай штиля у яхты имеется мотор. Предложение мне понравилось. К тому же мне было безразлично, когда я попаду в Глазго, поэтому я ответил своему приятелю, что подумаю. Тогда он предложил пойти с ним и хотя бы взглянуть на «Сюзанну», стоявшую на якоре на реке Дун.

– Все верно, – пояснил Уимзи Дэлзиелу. – В понедельник ночью на реке действительно находилась яхта, которая подняла якорь во вторник утром.

– Похоже, вы все знаете, – заметил Уотерс. – Я подумал, что мне не помешает прогуляться. К тому же я не видел иного способа увести Друита от своего дома. Я надел пальто и пошел вместе с ним. Как выяснилось, мой приятель приехал на арендованной машине, так что и пешком-то идти не пришлось. Том хотел, чтобы я поднялся на борт и рассмотрел его красавицу как следует, но я отказался. Тогда я еще не решил, принимать его предложение или нет. Том отвез меня обратно и высадил у поворота на Борг. Он мог бы подбросить меня до самой калитки, но я не позволил. Понимал, что его придется приглашать в дом, предлагать выпивку, а я и так уже выпил больше, чем нужно. В общем, я пошел в Керкубри пешком, предварительно пообещав Тому, что подумаю над его предложением. Мы условились, что если я не появлюсь в половине десятого, то он не станет меня ждать, иначе пропустит прилив.

Честно говоря, я не собирался никуда ехать, но за ночь так хорошо выспался, что, когда миссис Маклеод разбудила меня утром, подумал: а почему бы и нет? Да и погода была замечательная. Я позавтракал, сел на велосипед и поехал на пирс.

– Вы не сказали миссис Маклеод, куда собираетесь?

– Не было необходимости. Она знала, что я еду в Глазго и буду отсутствовать несколько дней. А уж как я туда попаду, не ее дело. Вообще-то она чем-то занималась во дворе, и я ее не видел. Я доехал на велосипеде до пристани, свистнул Друиту, и вскоре мы отправились в путь.

– Куда вы дели велосипед? – поинтересовался Уимзи.

– Поставил под навес, устроенный между деревьями. Я не раз оставлял там велосипед, когда приезжал на этюды или купался. И никогда с ним ничего не случалось. Вот, собственно, и все. Но, как я уже сказал, нам не повезло с погодой, поэтому мы добрались до Гурока только сегодня утром.

– Вы где-нибудь останавливались?

– Да. Я изложу вам весь маршрут, если хотите. Мы подняли якорь с утренним приливом и около десяти часов поравнялись с маяком Росс. Затем пересекли залив Уигтаун и прошли вплотную к Барроу-Хед. Здесь мы поймали отличный юго-восточный ветер и к пяти часам достигли острова Малл. Потом двинулись на север вдоль береговой линии, в семь часов вечера миновали ПортПатрик, а на ночь бросили якорь в Леди-Бей близ залива Лох-Райан. Более подробно сообщить не могу, поскольку я не яхтсмен. Это был вторник. Всю среду с утра мы бездельничали, немного порыбачили, а в обед с юго-запада подул сильный ветер, и Друит сказал, что нам лучше направиться в Ларн вместо Гурока. В Ларне мы остановились на ночь и принесли с берега пиво и закуски. В четверг было довольно ясно, хотя ветер не утихал, и мы поплыли в Балликасл. Ужасное место. Мне уже казалось, будто я зря теряю время. К тому же у меня началась морская болезнь. В пятницу разразилась буря. Лило как из ведра, а ветер сбивал с ног. Но Том Друит решил, что как раз в такой день следует выйти в море. Мол, ему плевать на ветер, коль скоро у яхты появится пространство для маневрирования. Мы с трудом плыли в сторону острова Арран, а меня постоянно мутило. В тот день я и получил удар по голове, черт бы побрал эту проклятую мачту. Я заставил Тома причалить к берегу, и к ночи ветер стих, благодарение богу! Сегодня утром мы наконец добрались до Гурока, и я стряхнул пыль этой проклятой яхты со своих ног. Никогда больше не поднимусь на борт «Сюзанны». Благодарю покорно. Более ужасных ощущений, чем на борту этого парусника, раскачивавшегося из стороны в сторону от порывов ветра, мне еще не доводилось переживать. Вы когда-нибудь пытались поджарить рыбу на маленьком грязном примусе, когда ваши колени задраны выше головы? О, возможно, подобное времяпрепровождение доставляет вам удовольствие, но только не мне. Все четыре дня я не ел ничего, кроме рыбы и вареной солонины. Не такой, скажу я вам, представлялась мне развлекательная морская прогулка. Я велел Тому немедленно править к берегу и бежал с проклятого корыта, только пятки сверкали. Я добрался поездом до Глазго и наконец-то очутился в горячей ванне и смог побриться. Видит бог, мне этого ужасно не хватало! Я как раз собирался сесть в поезд до Дамфриса в пятнадцать двадцать, когда появились эти идиоты в полицейских мундирах и за шкирку отволокли меня в участок. А теперь не будете ли вы так любезны объяснить мне, что же здесь все-таки происходит?

– За эти четыре дня вы не держали в руках ни одной газеты?

– В четверг в Ларне нам попалась на глаза «Дейли мейл», а сегодня днем в Глазго я купил «Экспресс». Впрочем, не могу сказать, что я прочитал их от корки до корки. А почему вы спрашиваете?

– История весьма правдоподобная, а? – обратился к сержанту Уимзи.

– Так-то оно так. Не хватает лишь показаний этого Тома Друита.

– Его непременно нужно разыскать, – сказал старший офицер из Глазго. – Где он сейчас, мистер Уотерс?

– Одному богу известно. Где-то рядом с Кинтайром, полагаю. Вы не верите тому, что я вам рассказал?

– Разумеется, верим, – ответил старший офицер. – Но мы должны получить подтверждение ваших слов, если это возможно. На яхте мистера Друита установлен радиоприемник?

– Радиоприемник? Да на этой отвратительной посудине нет даже лишней сковородки! – раздраженно бросил Уотерс. – Так в чем же меня обвиняют?

– Вас ни в чем не обвиняют. Если бы я предъявил вам обвинение, то непременно предупредил бы вас, что вы не обязаны отвечать на мои вопросы и все сказанное вами может быть использовано против вас.

– Уимзи, что, черт возьми, за таинственность?

– Ладно, – произнес тот, бросив взгляд на старшего офицера и получив разрешение говорить, – я расскажу, в чем дело. В прошлый вторник в Миннохе было обнаружено тело Кэмпбелла с проломленной головой. Рана была нанесена каким-то тупым предметом. А поскольку в последний раз вас видели сжимавшим горло Кэмпбелла и угрожавшим покончить с ним раз и навсегда, мы заинтересовались, что же случилось дальше.

– Господи! – воскликнул Уотерс.

Гильда Фаррен с прямой, точно стебель лилии, спиной сидела на стуле с высокой спинкой и пряла. На ней было платье с облегающим лифом и пышной длинной юбкой, приподнимавшейся над полом в такт ноге, безмятежно нажимавшей на педаль прялки. В этом платье, сшитом из тончайшей кремовой саржи, с квадратным вырезом и длинными, плотно облегающими руки рукавами, миссис Фаррен была образчиком величавой чистоты и непорочности. К тому же на ткани не был заметен шерстяной пух, как правило, оседающий на одежде прядильщиц, отчего казалось, будто они спят прямо в одежде. Эта деталь вызвала одобрение лорда Питера Уимзи, сидевшего близко от хозяйки дома, чтобы не быть задетым вращающимся колесом.

– Ну что ж, миссис Фаррен, – произнес он весело. – Скоро вернется ваш блудный супруг.

Веретено на мгновение дрогнуло в изящных длинных пальцах, а потом нить снова сделалась тонкой и ровной.

– Что заставляет вас так думать? – спросила хозяйка, не поворачивая золотисто-медной головы.

– Звонки во все полицейские участки, – ответил Уимзи, закуривая. – Его друзья и знакомые волнуются.

– Какая дерзость!

– Должен заметить, вы совсем не обеспокоены. Наверное, мой вопрос покажется вам грубым, но не могли бы вы ответить, почему?

– Да, ваш вопрос действительно бестактен.

– Прошу прощения, – сказал Уимзи, – но он остается в силе. Почему вы не беспокоитесь? Брошенный велосипед, таящие опасность старые рудники, неутомимые полицейские с веревками и баграми, незанятое кресло, опустевший дом – и женщина, спокойно прядущая пряжу. Все это весьма странно.

– Я уже вам говорила, что пересуды о руднике и самоубийстве несостоятельны. И мне нет дела до глупости местных полицейских. Кроме того, я считаю столь пристальный интерес к моей личной жизни чрезмерным. Однако полицейских я могу простить, лорд Питер. А какое дело до этого лично вам?

– Вообще-то никакого. Но если бы вы изъявили желание поделиться со мной фактами, я бы сумел унять шумиху вокруг вашего имени.

– Какими фактами?

– Ну, например, вы могли бы мне рассказать, откуда пришло письмо.

Правая рука женщины замерла. Нитка выскользнула из большого и указательного пальцев левой руки и запуталась. Издав возглас раздражения, миссис Фаррен остановила колесо и принялась распутывать узелки.

– Прошу прощения, – промолвила она, присоединяя нить к шерсти и легким движением руки приводя в действие колесо. – Что вы сказали?

– Вы могли бы поведать мне, откуда пришло письмо.

– Какое письмо?

– Письмо, которое супруг написал вам в четверг.

– Если полицейские следят за моей корреспонденцией, то, вероятно, ответят на все ваши вопросы. Если, конечно, их не раздражает ваше вмешательство в их дела.

– Признаюсь, что полицейские упустили данный момент. Но коль скоро вы признае́те существование письма…

– Ничего такого я не признавала.

– Да будет вам! Вы не умеете лгать, миссис Фаррен. Вплоть до четверга вы были напуганы и обеспокоены судьбой своего мужа. В пятницу делали вид, будто обеспокоены, хотя в действительности это было совсем не так. Сегодня я предположил, что в пятницу утром вы получили письмо от мужа, а вы заявили, что полиция следит за вашей корреспонденцией. Значит, вы получили письмо. Зачем это скрывать?

– Почему это я должна вам что-то рассказывать?

– И правда – почему? Мне нужно подождать день-два, чтобы получить ответ из Скотленд-Ярда.

– А какое отношения к этому имеет Скотленд-Ярд?

– Миссис Фаррен, вы же наверняка подозреваете, что ваш муж является ценным свидетелем в деле об убийстве Кэмпбелла?

– Почему я должна это подозревать?

– Ну, вы же знаете, что он ушел из дому, чтобы разыскать Кэмпбелла. Есть свидетели, которые слышали, как мистер Фаррен справлялся о местонахождении Кэмпбелла в Гейтхаусе. Было бы интересно выяснить, нашел он его или нет.

– Лорд Питер Уимзи! – Миссис Фаррен остановила колесо и с негодованием взглянула на гостя. – Вы когда-нибудь задумывались, сколь презренно себя ведете? Мы приняли вас здесь, в Керкубри, как друга. Все вокруг относились к вам по-доброму. А вы отплачиваете тем, что приходите в дома своих друзей в качестве полицейского шпиона? Если и есть на свете что-либо более отвратительное, нежели мужчина, пытающийся принудить женщину предать своего мужа, то только женщина, которая поддается на его уговоры!

– Миссис Фаррен, – Уимзи поднялся со своего места, побелев как полотно, – если вы считаете, что речь идет о предательстве, то прошу прощения. Я ничего не скажу полиции ни о письме, ни о ваших словах. Но могу повторить – и на сей раз это прозвучит как предостережение, – что полицейские действительно разослали описание вашего мужа во все участки, и с этого самого дня ваша корреспонденция будет просматриваться. Сообщая вам эту информацию, я, возможно, раскрыл тайну следствия и сделался вашим пособником, однако…

– Как вы смеете?

– Буду с вами откровенен. Я не очень рискую. В противном случае я вел бы себя более осмотрительно.

– Вы осмеливаетесь предполагать, будто я считаю своего мужа виновным в убийстве?

– Если вы действительно ждете от меня ответа, я скажу. Да, я считаю, вы так думали. И не уверен, что сейчас вы переменили свое мнение. Однако я полагаю, что вы верите в его невиновность, и в этом случае, чем скорее он объявится и объяснит свое отсутствие, тем лучше для него и для всех.

Уимзи взял шляпу и собрался уходить, когда хозяйка дома окликнула его:

– Лорд Питер!

– Только хорошенько подумайте, прежде чем заговорите!

– Вы ошибаетесь. Я абсолютно уверена, что мой муж невиновен. Есть еще одна причина…

– А! – протянул Уимзи. – Какой же я глупец. Сейчас вы пытаетесь защитить свою гордость. – Он снова вернулся в комнату и положил шляпу на стол. – Уважаемая миссис Фаррен, поверите ли вы, если я скажу, что все мужчины – как самые хорошие, так и дурные – порой испытывают отвращение и желание взбунтоваться? И в этом нет ничего ужасного. Нужно просто попытаться понять их и правильно отреагировать.

– Я готова простить…

– Никогда так не поступайте! Может, лучше устроить сцену, хотя многое зависит от темперамента мужчины.

– Мне не следует устраивать сцен.

– Вы правы.

– Я вообще не буду ничего делать. Хватит того, что меня оскорбили. И оставили… – Во взгляде миссис Фаррен мелькнула злость. – Если он решит вернуться, я приму его. Но мне безразлично, как он решит поступить с собой. Страданиям женщин нет конца. Мне не стоило говорить вам всего этого, только вот…

– Только вот я уже все знал!

– Я старалась делать вид, будто это не имеет значения, – продолжила она, – и сохраняла лицо. Мне не хотелось выставлять мужа в неприглядном свете перед друзьями.

– Вы правильно поступили, – кивнул Уимзи. – Кроме того, это выглядело бы так, словно вы сами в чем-то виноваты.

– Я всегда честно исполняла долг жены.

– Абсолютная правда, – согласился Уимзи. – Он возвел вас на пьедестал, где вы пребываете до сих пор. Что еще вы могли сделать?

– Я хранила верность, старалась поддерживать дома уют, чтобы он стал для мужа источником покоя и вдохновения. Я делала все, что в моих силах, чтобы удовлетворить его амбиции. Вносила свою часть денежных средств… Вы сможете подумать, что это ерунда. Однако все это ежедневные жертвы и тяжелый труд.

– Да.

– Наш дом всегда был прекрасным и спокойным местом. Неужели я виновата в том, что несчастный мужчина пришел сюда, чтобы поведать мне о своих горестях? И надо ли мне негодовать в ответ на отвратительные подозрения? Вот вы верите в то, что в моем отношении к Сэнди Кэмпбеллу присутствовало нечто большее, чем простое сострадание?

– Не поверил ни на секунду.

– Тогда почему в это поверил мой муж?

– Потому что он вас любит.

– Не такой должна быть истинная любовь. Если муж любит меня, то должен доверять мне.

– Я с вами полностью согласен. Но у всех свои представления о любви, и Хью Фаррен порядочный человек.

– Разве порядочно думать плохо о других людях?

– Боюсь, эти два качества идут рука об руку. Я хочу сказать, добродетельные люди зачастую весьма простодушны. Вот почему у дурных мужчин, как правило, преданные жены. Они не глупы и не простодушны. Так же обстоит дело и с плохими женщинами. Обычно они держат своих мужей на коротком поводке. Так не должно быть, но, увы, подобное сплошь и рядом.

– Вы считаете себя приличным человеком, говоря такое?

– Господи! – воскликнул Уимзи. – Я отнюдь не глуп. Моей жене жаловаться не придется.

– Вы считаете, что измена пустяк по сравнению с…

– С глупостью. И то и другое может привести к не очень приятным последствиям. И, к сожалению, это неискоренимо. Так что приходится мириться. Нет, я вовсе не собираюсь изменять своей жене, но я хочу знать об изменах достаточно, чтобы распознать ее и не спутать с чем-либо другим, если вдруг столкнусь с подобным явлением. Например, будь я женат на вас, я бы ни при каких обстоятельствах не поверил в то, что вы можете быть мне неверны. Во-первых, у вас совсем не тот темперамент. Во-вторых, вы не стали бы принижать собственное достоинство. В-третьих, измена оскорбила бы ваши эстетические чувства. И в-четвертых, факт измены дал бы людям в руки мощное оружие против вас.

– Ваши слова еще более оскорбительны, чем недоверие моего мужа.

– Да.

– Если бы Хью был здесь, он бы вышвырнул вас в окно!

– Не исключено! Но теперь, когда я разъяснил вам положение вещей, вы должны понять, что его отношение к вам следует расценивать как комплимент, а не что-либо иное.

– Тогда отправляйтесь к нему, – гневно воскликнула миссис Фаррен, – и скажите то же, что сказали сейчас мне, если осмелитесь! Интересно, что он вам ответит.

– С удовольствием, – усмехнулся Уимзи, – если дадите адрес.

– Я его не знаю. Но на конверте стоял штемпель Броу, Уэстморленд.

– Благодарю вас. Я непременно поеду его повидать. И, имейте в виду, полиции я ничего не скажу.

– Велосипеды? – воскликнул инспектор Макферсон. – Не говорите мне больше о велосипедах. Хватит с меня. Кто бы мог подумать, что из-за двух-трех велосипедов заварится такая каша? Один в Юстоне, другой в Критауне. Так пропал еще и велосипед Уотерса, и никто не знает, должны ли мы арестовать его за убийство или же нам нужно броситься на поиски велосипедного вора.

– Да, все это досадно, – произнес Уимзи. – Насколько я понял, никто не видел, как Уотерс поднимался на борт яхты на Дуне?

– Если бы кто-нибудь его видел, – гневно вскричал инспектор, – разве бы я сейчас так мучился? Один человек видел, как другой бредет по песку на расстоянии полумили. Но кто подтвердит, что это был Уотерс?

– Должен заметить, что никогда в жизни не слышал о таком количестве неубедительных алиби. Кстати, инспектор, вы проверили рассказ Фергюсона?

– Фергюсона? – переспросил Макферсон с обиженным видом ученика, на плечи которого обрушилось слишком много уроков. – Про него мы не забыли. Я съездил в «Спаркс энд Крисп» и поговорил с сотрудниками. Двое из них прекрасно его помнят. Парень, что работает в нижнем зале, не смог назвать точного времени, но узнал Фергюсона по фотографии, подтвердив, что именно этот человек принес в ремонт индуктор во второй половине дня во вторник. Еще добавил, что индуктором занимался мистер Сондерс, и сразу позвонил по внутреннему телефону мистеру Спарксу, чтобы тот прислал парня вниз. Сондерс оказался довольно смышленым. Из предъявленных ему шести фотографий он выбрал фото Фергюсона и показал запись в журнале учета.

– Он подтвердит под присягой время визита Фергюсона?

– С точностью до минуты – нет, но Фергюсон уже ждал его, когда парень вернулся с обеда. Обед длится с половины второго до половины третьего, но в тот день Сондерс немного задержался и Фергюсону пришлось его подождать. Парень говорит, что вернулся к себе в мастерскую примерно без десяти три.

– То же самое сказал и Фергюсон.

– Да.

– Пока все сходится. Сондерс рассказал что-нибудь еще?

– Да. Посетовал, что никак не мог сообразить, что случилось с индуктором. По его словам, деталь выглядела так, словно кто-то приложил к ней недюжинную силу.

– А вот это интересно. Нужно непременно получить заключение механика. Вы с ним беседовали?

Инспектор признался, что пока нет, поскольку не понял, какое отношение к расследованию имеет сломанная деталь.

– А вам не приходило в голову, – произнес он, – что какому-то злоумышленнику было на руку, чтобы утром Фергюсон не сумел воспользоваться своей машиной?

– Инспектор, – воскликнул Уимзи, – вы просто читаете мои мысли! Как раз об этом я и подумал.

Фаррен вернулся в Керкубри, утратив всяческую надежду на побег. Жена его простила, объяснив этот проступок эксцентричностью творческой натуры.

Гильда Фаррен, молчаливая и безмятежная, пряла, превращая пучок белой шерсти в крепкую нить, ровными слоями ложившуюся на мерно вращающееся веретено. История ее мужа была изложена полиции, но сэр Максвелл Джеймисон только покачал головой. Фаррена не арестовали. Начальнику полиции пришлось принять его историю на веру, поскольку опровергнуть ее пока не удалось. Арестовать Фаррена не смогли по той причине, что рассказы Уотерса, Гоуэна, Грэма и даже Стрэчена звучали не менее подозрительно. Арест пятерых человек, подозреваемых в одном и том же преступлении, выглядел бы по меньше мере нелепо.

Носильщик из Гервана еще оставался в больнице. У него все-таки развился перитонит. Находившийся в Юстоне велосипед был признан собственностью юного Эндрю из «Энвоса», однако улик, связывающих велосипед с Кэмпбеллом, так и не обнаружилось. Если убийцей являлся Фаррен, то очевидная связь с велосипедом отсутствовала, ведь Фаррен не садился в поезд до Эра в Герване. В три часа дня он находился в Нью-Галловее. Во всяком случае, этот пункт рассказа Фаррена оказался правдивым, и полиция его проверила. Нет, его, как и остальных, нужно было оставить на свободе. И вот теперь он угрюмо сидел в своей студии, а миссис Фаррен пряла в гостиной с очаровательными голубыми занавесками.

Начальник полиции взял на себя задачу допросить Стрэчена, который принял его вежливо, но без особого энтузиазма.

– У нас есть заявление мистера Фаррена, – начал сэр Максвелл, – касающееся его передвижений в понедельник вечером и во вторник утром, в котором фигурирует ваше имя.

– Да? – вскинул брови Стрэчен. – И в связи с чем?

– Да будет вам, – усмехнулся начальник полиции, – вам прекрасно это известно. Из рассказа мистера Фаррена мы знаем, что вы не все сообщили нам о вечере понедельника. Поскольку мистер Фаррен все нам объяснил, больше нет причин хранить молчание.

– Но я все равно ничего не понимаю, – пожал плечами Стрэчен. – По-моему, мистер Фаррен ездил на выходные в Англию и теперь вернулся. Так почему я должен отвечать на вопросы о его личных делах? К чему вы клоните?

– Мистер Стрэчен, – продолжил начальник полиции, – я бы просил вас переменить свое отношение к нашему разговору. Ваше отпирательство ни к чему хорошему не приведет и породит проблемы и, если можно так сказать, подозрения. Вы прекрасно понимаете, что мы задаем вопросы в связи с убийством мистера Кэмпбелла, и нам необходимо получить информацию от тех, кто видел его незадолго до смерти. Фаррен встречался с ним в шесть часов вечера понедельника, далее он подробно рассказал нам обо всех своих передвижениях. Но кое-какие пункты вы должны подтвердить. Если вы можете это сделать, то почему отказываетесь?

– Да потому, – ответил Стрэчен, – что мистер Фаррен на свободе, а это означает, что у вас против него ничего нет. И в этом случае я имею полное право не отвечать на всякие неуместные вопросы о его поведении и личных проблемах. Но если вы собираетесь обвинить меня или его в чем-либо противозаконном, то должны предупредить нас о том, что мы не обязаны свидетельствовать против себя.

– Конечно, вы можете не отвечать на вопросы, если считаете, что они могут вас скомпрометировать, однако ваш отказ вынуждает нас сделать определенные выводы.

– Вы мне угрожаете?

– Просто предупреждаю.

– А если я поблагодарю вас за предупреждение и все равно не стану отвечать на вопросы?

– В этом случае… ну…

– В этом случае вам остается лишь арестовать меня и обвинить в убийстве или пособничестве преступлению. Вы готовы зайти так далеко?

Начальник полиции не был к этому готов, но тем не менее произнес:

– А вы рискните.

Художник принялся барабанить пальцами по столу. На каминной полке громко тикали часы, из сада доносились возгласы Миры, игравшей в салочки с матерью и няней.

– Хорошо, – кивнул Стрэчен. – Что именно в рассказе Фаррена требует моего подтверждения?

Сэр Максвелл Джеймисон вновь испытал раздражение, поскольку вовсе не собирался заглатывать брошенную Стрэченом наживку.

– Так дело не пойдет, мистер Стрэчен, – язвительно произнес он. – Будет лучше, если вы изложите мне свою версию произошедшего. Начните с рассказа о том, где вы находились в понедельник днем.

– На этюдах. Рисовал.

– Где именно?

– В Балме. Вам нужны доказательства? Могу показать картину, хотя на ней нет никаких признаков того, что она была написана в понедельник. Но наверняка кто-нибудь видел мою машину. Я оставил ее в поле, а сам спустился на край утеса. Я рисовал остров Росс. Цена за готовую картину – пятьдесят гиней.

– В котором часу вы оттуда уехали?

– Примерно в половине восьмого.

– И освещение было достаточное?

– Господи! – воскликнул Стрэчен. – Хотите блеснуть своими знаниями в области живописи? Нет, света было маловато. Но я прихватил с собой обед, состоявший из холодного мяса, сэндвичей, булочек, темного хлеба, сыра и помидоров. Все это я запил бутылкой «Уортингтона». Чтобы как-то развлечься во время поедания всей этой снеди, я прихватил с собой книгу. Интересную. Про убийство, совершенное в этих краях. «Последнее путешествие сэра Джона Мэджилла» мистера Крофтса. Вам надо непременно прочитать ее. Полицейские в этой книге позвали на помощь детективов из Скотленд-Ярда.

При упоминании об этом сэру Максвеллу удалось сохранить непроницаемое лицо.

– Во сколько вы вернулись в Гейтхаус?

– Я туда не возвращался. Двинулся в Тонгланд.

– И проезжали через Керкубри?

– Я ведь не на аэроплане летел. Разумеется, проезжал через Керкубри.

– В котором часу?

– Около восьми.

– Вас кто-нибудь видел?

– Вне всяких сомнений. По собственному опыту знаю, что по Керкубри невозможно проехать, не будучи замеченным по меньшей мере полудюжиной человек.

– Вы не останавливались?

– Нет.

– Итак, вы отправились в Тонгланд. Чем там занимались?

– Рыбачил. Набил полную сумку. Мне попались две крупные форели: одна весом три четверти фунта, а другая – семь унций, – и еще три мелкие, но я тоже прихватил их с собой.

– Вы кого-нибудь там видели?

– Не припоминаю. Я знаком со смотрителем, однако его на месте не было. Но наверняка кто-то заметил меня.

– Когда вы уехали из Тонгланда?

– Около одиннадцати часов. Рыба утратила свой энтузиазм, и я тоже.

– А потом?

– Я направился домой, как примерный семьянин. Был на месте примерно в полночь.

– Вы можете назвать свидетелей?

– Естественно. Моя жена и наша служанка. Но они готовы поклясться в чем угодно, если я их попрошу.

– Не сомневаюсь, – произнес сэр Максвелл, которого нисколько не задел сарказм собеседника. – Что случилось позднее?

– Я снова уехал на машине.

– Зачем?

– На поиски Фаррена.

– Что заставило вас так поступить?

– Я получил от него записку.

– Она сохранилась?

– Нет, я ее сжег.

– Что именно в ней говорилось?

– Фаррен писал, что собирается покончить с собой. Я решил, что мне нужно остановить его.

– Он сообщил, где его искать?

– Нет, но я предположил, что Фаррен направился в холмы близ Критауна. Мы иногда обсуждали с ним самоубийство, и старый рудник в этом смысле привлекал его.

– Вы поехали прямо в Критаун?

– Да.

– Вы абсолютно в этом уверены, мистер Стрэчен?

– Да, конечно.

Максвелл слыл осторожным человеком, и что-то в голосе Стрэчена навело его на мысль, что художник лжет. Внезапное озарение заставило Максвелла блефовать.

– В таком случае вы удивитесь, если я скажу, что ваш автомобиль видели на дороге между гостиницей «Энвос» и Стэндинг-Стоун-Пулом между полуночью и половиной первого.

Стрэчен был явно не готов к подобному.

– Да, – кивнул он. – Пожалуй, удивлюсь.

– Всегда найдется какой-нибудь не в меру любопытный прохожий. А теперь, раз уж мы об этом заговорили, поясните, почему вы оказались на этой дороге.

– Я поехал… потому что…

– Вы направились к дому Кэмпбелла, мистер Стрэчен. Не отрицайте, вас там видели. Зачем вы туда поехали?

– Я подумал, что, возможно, найду Фаррена там. Он недолюбливал Кэмпбелла, и я решил, что он захотел потребовать от того какого-то объяснения.

– Разве не странно, что вам пришла в голову такая мысль?

– Нет. Что толку прикидываться, будто Фаррен с покойным были на дружеской ноге? К тому же в тот вечер они повздорили…

– Однако в тот момент вы не могли этого знать, мистер Стрэчен. Вы сказали, что из Балма поехали прямо в Тонгланд, не останавливаясь и не разговаривая с кем-либо в Керкубри.

– Верно. Но коль уж Фаррен собрался свести счеты с жизнью, случилось что-то серьезное. Я прикинул и сделал выводы.

– Понимаю. Просто хотел уточнить. Ничто в записке Фаррена не указывало на то, что он собирался навестить мистера Кэмпбелла?

– Нет.

– Мистер Стрэчен, я должен еще раз вас предупредить о том, что если вы будете и дальше продолжать скрывать от нас правду, то навлечете на себя серьезные неприятности. Нам известно содержание записки.

– Неужели? – Стрэчен пожал плечами. – Но если вы все знаете, то зачем спрашиваете у меня?

– Хотим выслушать ваше мнение о случившемся, мистер Стрэчен. Но должен заметить, что своим отношением вы лишь осложняете положение мистера Фаррена и вводите в заблуждение следствие.

– Ну, если вы знаете все от Фаррена… Хорошо, в записке упоминалось имя Кэмпбелла, и я действительно поехал к нему в надежде застать Фаррена, а если его там не окажется, предостеречь Кэмпбелла.

– Предостеречь? Значит, вы приняли угрозы Фаррена всерьез?

– Ну нет, не так уж всерьез. Но они оба вспыльчивые, и я подумал, что из их встречи не получится ничего хорошего. А уж если оба в дурном расположении духа, то драки не миновать.

– Вы предостерегли Кэмпбелла?

– Его не было дома. Я постучал раза два-три, однако окна были темными, и я зашел внутрь.

– Дверь была не заперта?

– Заперта. Но я знал, где взять ключ.

– Это известно всем?

– Просто я не раз видел, как Кэмпбелл вешал ключ на гвоздь за водосточной трубой.

– Значит, вы вошли?

– Да. Внутри было чисто, все вещи на своих местах. Судя по всему, Кэмпбелла действительно не было дома. Я не заметил тарелок на столе. В спальне его тоже не оказалось – я поднялся наверх и посмотрел. Я оставил записку на столе, а потом вышел на улицу, запер дверь и вернул ключ на прежнее место.

Лишь усилием воли начальник полиции сдержался, чтобы не показать, какой эффект произвели на него эти слова, и бесстрастно спросил:

– Что было в этой записке?

Когда же Стрэчен замялся, сэр Максвелл добавил с уверенностью, которой вовсе не ощущал:

– Постарайтесь на сей раз припомнить содержание как можно точнее, мистер Стрэчен. Как видите, иногда мы способны проверить информацию.

– Да, – холодно промолвил Стрэчен. – Вообще-то странно, что я еще не услышал об этой записке от вас.

– Вы же наверняка подумали, будто Кэмпбелл прочитал ее, а потом сжег.

– Именно поэтому я и решил, что вся эта суматоха насчет вечера понедельника совершенно неоправданна. Если Кэмпбелл пришел домой после меня, значит, был жив после того, как я его видел. Ведь он съел свой завтрак, верно? А еще я понял, что Кэмпбелл прочитал записку и избавился от нее.

– Но теперь вы так не считаете?

– Ну, если записка у вас, то Кэмпбелл ее не читал. А если бы вы нашли ее на его мертвом теле, то упомянули бы о ней раньше.

– Я не сказал, когда именно записка попала к нам в руки.

По какой-то причине эти слова заставили Стрэчена занервничать, и он замолчал.

– Так что же, – продолжил сэр Максвелл, – не могли бы вы рассказать мне, что именно написали в записке? У вас было время все обдумать.

– Состряпать удобоваримую ложь. Это вы хотели сказать? Я не собираюсь ничего выдумывать, но не помню содержание дословно. По-моему, я написал что-то вроде этого: «Дорогой Кэмпбелл, я беспокоюсь из-за Ф. Он очень взвинчен и угрожает с тобой расправиться. Возможно, у него имеются основания на тебя злиться, но я должен тебя предупредить». Под этими словами я поставил свою подпись.

– Вы решили написать такое о вашем друге человеку, которого недолюбливали, и до сих пор не считаете угрозы Фаррена серьезными?

– Никогда не знаешь, кто на что способен. Я беспокоился больше о Фаррене, чем о Кэмпбелле. Не хотел, чтобы мой друг попал в беду.

– А мне кажется, что вы предприняли этот шаг не просто так. У вас имелись веские причины. Как часто Фаррен угрожал покалечить Кэмпбелла?

– Порой он открыто высказывался о своих намерениях.

– Фаррен когда-нибудь нападал на Кэмпбелла?

– Нет, они только поругались однажды…

– Я слышал о какой-то стычке, которая имела место полгода назад.

– Ах, вы об этом. Но там дело ничем не закончилось.

– Однако вы сочли ситуацию серьезной, раз решили написать записку человеку, скандально известному своим взрывным характером. Это говорит само за себя. Что случилось дальше?

– Я доехал на машине до Критауна и свернул к холмам. Оставил автомобиль возле Фолбе – там заканчивается ровная дорога – и дальше пошел пешком, время от времени выкрикивая имя Фаррена. Ночь выдалась безлунная, но землю немного освещали звезды. К тому же я прихватил с собой фонарь. Я хорошо знал дорогу. Хотя дорогой это не назвать. Скорее широкая тропа. Поравнявшись с рудником, я начал обыскивать окрестности. Вскоре мне показалось, будто я заметил какое-то движение, и я снова закричал. Я увидел, что невдалеке действительно сидел человек. Он побежал прочь, но я его догнал. «Господи, Фаррен, это ты?» – спросил я. А он ответил: «Какого черта тебе от меня нужно?»

– Это был Фаррен?

– Да. Мы спорили с ним некоторое время. Я уговаривал его вернуться домой. Фаррен категорически отказывался, вновь попытался убежать. Я схватил его за руку, но он принялся вырываться и случайно ударил меня по лицу, сбив с ног. Когда же я поднялся, Фаррен был уже далеко. Я лишь услышал, как он пробирается по камням в отдалении. Я побежал за ним. Было темно, но небо расчистилось и движущиеся объекты можно было различить. Время от времени я замечал фигуру Фаррена. Если вы бывали в тех местах, то помните, что это сплошные кочки да ухабы. Я запыхался и так боялся потерять Фаррена из виду, что совершенно не смотрел под ноги. Зацепился за что-то и рухнул головой вниз. Как мне показалось, в преисподнюю. Падая, я несколько раз обо что-то ударился. Наверное, о какие-то балки. Я на время потерял сознание, а когда очнулся, сообразил, что лежу на дне глубокой ямы. Вокруг меня возвышались черные стены, и только где-то вверху виднелся небольшой клочок звездного неба. Я осторожно ощупал стены и попытался подняться, однако, едва встал, у меня закружилась голова, и я опять лишился сознания. Не знаю, сколько я там пролежал: похоже, несколько часов, – а когда снова пришел в себя, наступил день, и можно было как следует осмотреться.

– Наверное, вы провалились в одну из шахт.

– Да! Господи! Так оно и было. Глубина ее не превышала сорока футов, но и этого мне показалось достаточно. Яма напоминала по форме дымоход и заканчивалась квадратным отверстием. К счастью, шахта была узкая. Упершись в стены руками и ногами, можно было понемногу продвигаться вверх. Голова у меня по-прежнему кружилась, а ноги так ослабли, что после первых двух-трех попыток я падал назад. Я кричал, отчаянно надеясь на то, что меня кто-нибудь услышит, но вокруг царила гробовая тишина. Мне повезло, что я не сломал руку или ногу. Если бы подобное случилось, я и сейчас сидел бы в этой проклятой яме.

– Нет, – возразил начальник полиции, – мы бы вытащили вас в пятницу или в субботу.

– А! Только вот к этому времени я уже вряд ли соображал бы, как мне повезло. В общем, я отдыхал некоторое время, а потом, почувствовав, что более-менее пришел в себя, вновь начал мучительное восхождение. Это давалось сложно, поскольку стены шахты были почти гладкими, и, не в силах уцепиться хоть за что-нибудь, я несколько раз соскальзывал вниз на несколько футов. Кое-где попадались горизонтальные балки. За них можно было ухватиться, чтобы дать себе небольшой отдых. Я надеялся, что жители с соседней фермы заметят мою машину и отправятся на поиски. Но, с другой стороны, они могли подумать, будто я ушел порыбачить или расположился на пикник. Я старательно прокладывал себе путь наверх – к счастью, природа наделила меня силой и ростом, – и наконец – о господи, какое это было облегчение! – моя голова показалась над поверхностью. Я ухватился руками за траву. Последние несколько футов дались мне с большим трудом, и я уже думал, что никогда не сумею вылезти наверх, но как-то справился. Я подтянул ноги, будто бы налившиеся свинцом, затем перекатился на спину и начал жадно ловить ртом воздух. Уф!

Стрэчен замолчал, и сэр Максвелл поздравил его с победой.

– Так я лежал некоторое время. День выдался превосходный, солнечный. Мое лицо овевал легкий ветерок. Мир тогда казался мне прекрасным. Я дрожал как осиновый лист, а еще меня мучили голод и жажда. О господи!

– Сколько было времени?

– Неизвестно, поскольку мои часы остановились: вероятно, ударились обо что-то. Я еще немного отдохнул, примерно полчаса, а потом собрался с силами, приподнялся и постарался понять, где нахожусь. Вокруг расстилались рудники, и определить местонахождение было непросто. Но вскоре я набрел на ручей, вдоволь напился и опустил голову в холодную воду. После этого почувствовал себя немного лучше и обнаружил, что под глазом у меня красуется здоровенный синяк – след кулака Фаррена. Но и помимо этого все мое тело покрывали ссадины и ушибы. На затылке до сих пор осталась шишка размером с яйцо. Наверное, из-за этого удара я и потерял сознание. Передо мной стояла задача отыскать автомобиль. Я прикинул, что нахожусь примерно в двух милях от Фолбе, и решил, что если пойду вдоль русла ручья, то непременно выберусь в нужное место. Было ужасно жарко, а я потерял свою шляпу. Кстати, вы ее не нашли?

– Нашли, но не знали, что с ней делать. Полагаю, она слетела с вашей головы во время драки с Фарреном, и сначала мы решили, что шляпа принадлежит ему. Однако миссис Фаррен ее не опознала.

– То обстоятельство, что вы нашли в рудниках мою шляпу, подтверждает мой рассказ, верно?

Начальник полиции именно так и думал, однако в голосе Стрэчена звучало такое неприкрытое торжество, что он снова усомнился. Чего проще оставить шляпу в удобном месте, в любое время между вторником и пятницей, как доказательство своей драматической истории?

– Мистер Стрэчен, – произнес сэр Максвелл, – продолжайте. Как вы поступили дальше?

– Я так и шел вдоль ручья и вскоре увидел дорогу и свою машину. Она стояла там же, где я ее оставил, а часы на приборной панели показывали четверть первого.

– Вы встретили кого-нибудь по пути домой?

– Да. Мужчину. Но я лежал притаившись, пока он не пройдет мимо.

– Почему?

Стрэчен замялся:

– Потому что… был не готов отвечать на вопросы. Я не знал, что сталось с Фарреном. Неожиданно понял, что выгляжу так, будто вернулся с поля боя. И если тело Фаррена найдут в одной из шахт…

– Да, однако…

– Я знаю, что вы собираетесь сказать. Что если я предполагал такое, то должен был сообщить кому-нибудь и организовать поисковый отряд. Но как вы не понимаете? Фаррен вполне мог образумиться и спокойно вернуться домой. Было бы глупо с моей стороны поднимать шум и устраивать скандал на ровном месте. Я счел, что будет лучше тихо вернуться домой и выяснить, что же случилось в действительности. Правда, машину мне удалось завести не сразу. Накануне вечером я оставил фары включенными, чтобы не потерять автомобиль в темноте, и аккумулятор разрядился. Пришлось заводить мотор вручную, и после всех испытаний далось это непросто. У моего «крайслера» мощный мотор, и через четверть часа, благодарение богу, он ожил…

– Вы могли позвать помощь с фермы.

– Я уже сказал, что не хотел привлекать к себе внимания. На самом деле я ужасно боялся, что кто-нибудь услышит шум и явится выяснить, что случилось, но никто не пришел. Наверное, все обедали. В машине я нашел старую шляпу и куртку и привел себя в порядок. Затем вырулил на объездную дорогу. Ту, что тянется через Нокинс. Она пересекает речку Скайр сразу за Гленом и выходит к старой церкви. Я вернулся домой в половине второго.

Начальник полиции кивнул.

– Семью обеспокоило ваше отсутствие?

– Нет. Получив записку Фаррена, я сразу позвонил жене: сказал, что должен отъехать по срочному делу, и предупредил, что об этом никто не должен знать.

– Понятно. Что вы сделали, когда вернулись домой?

– Позвонил в «Герб Макклеллана» в Керкубри и попросил хозяина связаться с Фарренами, чтобы мистер Фаррен сообщил мне о своем решении относительно рыбалки. Мне позвонили примерно через полчаса. К тому времени я уже успел принять ванну и почувствовал себя гораздо лучше. Я разговаривал с миссис Фаррен, поскольку Хью не было дома. Попросил ее пока никому ничего не говорить и обещал зайти к ней после обеда, поскольку намеревался сообщить ей кое-что важное. Она испуганно охнула, а я поинтересовался, вернулся ли Хью домой прошлой ночью. Гильда ответила, что нет. Я спросил, не было ли каких-нибудь проблем с Кэмпбеллом. И она ответила, что были. Я велел ей молчать и об этом тоже.

– Что вы поведали собственной жене?

– Лишь то, что Фаррен совсем спятил и ушел из дома. Жена пообещала, что никому ничего не расскажет ни о Фаррене, ни о моем позднем возвращении домой в весьма потрепанном виде. Приведя себя в порядок, я сел обедать. В тот момент это было необходимо.

– Естественно. Так вы поехали в Керкубри?

– Нет.

– Почему?

Было в этом коротком вопросе начальника полиции нечто такое, от чего Стрэчена охватило раздражение, смешанное с беспокойством. Он неловко заерзал на стуле.

– Я передумал.

– Почему?

– Конечно, я собирался поехать. – Стрэчен помолчал, словно утратив нить повествования, а потом продолжил: – Мы обедаем в середине дня из-за нашей маленькой дочери. В тот день у нас была баранья нога. Она приготовилась лишь в начале третьего. То есть обед начался позднее обычного. Я очень проголодался, однако не хотел, чтобы слуги заметили что-либо необычное. Ели мы неспешно, и, таким образом, обед закончился почти в три часа. Часы показывали четверть четвертого, когда я собрался отправиться в Керкубри и даже открыл ворота. В тот момент я и заметил Тома Кларка, который шел со стороны полей для гольфа, а напротив моего дома встретился с полицейским из Гейтхауса. Они меня не видели из-за живой изгороди.

Начальник полиции не проронил ни слова, и Стрэчен, судорожно сглотнув, произнес:

– Констебль спросил, на поле ли мэр. Кларк ответил «да». И тогда констебль сказал: «Он мне очень нужен. Мистера Кэмпбелла обнаружили мертвым в Ньютон-Стюарте». После этого они пошли по дороге, и я уже ничего не мог расслышать. В общем, я вернулся домой, чтобы поразмыслить над ситуацией.

– К каким же выводам пришли?

– Я не знал, как эти события отразятся на мне, но сообразил, что сейчас нельзя тревожить Фарренов. Это могло вызвать подозрение. В любом случае мне требовалось время, чтобы все хорошенько обдумать.

– Тогда вы впервые услышали о Кэмпбелле?

– Да. Это была совсем свежая новость.

– Она вас удивила?

– Естественно.

– Но вы не побежали к соседям выяснять подробности, как это сделал бы на вашем месте любой другой человек.

– Нет.

– Почему?

– Да на что, черт возьми, вы намекаете? Не побежал, и все.

– Когда Питер Уимзи зашел к вам позднее в тот же день, вы так и не побывали в Керкубри?

– Нет.

– Его светлость сообщил новость о смерти Кэмпбелла вашей жене. Она уже слышала об этом?

– Нет. Я не знал подробностей, и посчитал, что лучше ей ни о чем не говорить.

– Вы признались лорду Питеру, что вам известно о смерти Кэмпбелла?

– Нет.

– Почему?

– Жене показалось бы странным, что я не поделился с ней.

– Его светлость спрашивал о синяке под глазом?

– Да. Я солгал относительно его происхождения.

– Зачем?

– Это не его дело.

– А как отреагировала на это объяснение ваша жена?

– А вот это уже не ваше дело.

– Вам тогда не пришла в голову мысль, что убийство совершил Фаррен?

– Об убийстве речи пока не шло.

– Верно, мистер Стрэчен. Именно поэтому ваше поведение кажется таким странным. Вы повидались в тот день с миссис Фаррен?

– Да.

– Что вы ей сказали?

– Сообщил о событиях предыдущей ночи.

– И все? А вы не говорили, например, что ожидаете обвинения Фаррена в убийстве и чтобы она следила за тем, какие дает показания полиции?

Стрэчен усмехнулся:

– А разве это не один из тех вопросов, которых вы не должны задавать и на которые я не должен отвечать?

– Поступайте как хотите, мистер Стрэчен. – Начальник полиции поднялся со своего места. – Похоже, вы неплохо знаете законы. И вам наверняка известно, например, что пособник убийцы тоже несет соответствующее наказание?

– Разумеется, сэр Максвелл. А еще мне известно, что во время допроса свидетеля нельзя угрожать – ни открыто, ни завуалированно. Я могу еще чем-нибудь быть вам полезен?

– Нет, благодарю, – вежливо ответил начальник полиции.

– Послушайте, Уимзи, – раздраженно произнес Уотерс, – мне бы хотелось, чтобы вы нашли себе какое-то занятие по душе. Ступайте на берег реки с удочкой или покатайтесь по окрестностям на автомобиле. Я не могу нормально работать, когда вы ходите вокруг и что-то вынюхиваете. Меня это выбивает из колеи.

– Прошу прощения, но мне это нравится. По-моему, самое радостное времяпрепровождение – праздно стоять и наблюдать, как трудятся другие. Посмотрите, как популярны рабочие, орудующие на улицах Лондона электрическими бурами. Сын герцога, сын кухарки, сын сотни королей… Независимо от статуса люди могут стоять часами и слушать, пока не лопнут барабанные перепонки. А все почему? Они получают удовольствие от собственного безделья, в то время как другие работают.

– Наверное, – кивнул Уотерс. – Только вот шум не позволяет зевакам услышать комментарии рабочих относительно их поведения. Вам бы понравилось, если бы я мешался под ногами, наблюдая, как вы расследуете дела?

– Это совсем другое, – возразил Уимзи. – В основе расследования лежит секретность. И результаты никоим образом не должны стать достоянием общественности. Но вы можете понаблюдать за мной, если желаете.

– Отлично! Тогда бегите и начинайте что-нибудь расследовать, а я приду и понаблюдаю, когда завершу свою работу.

– Не утруждайтесь, – усмехнулся Уимзи. – Вы можете наблюдать за мной прямо сейчас. Причем совершенно бесплатно.

– Сейчас вы занимаетесь расследованием?

– Совершенно верно. Если бы вы могли приподнять верхнюю часть моей черепной коробки, то увидели бы, как там вращаются колесики и шестеренки.

– Надеюсь, это расследование ведется не в отношении меня?

– Все на это надеются.

Уотерс бросил на его светлость тревожный взгляд и отложил палитру.

– Послушайте, Уимзи, я не понимаю, к чему вы клоните. Я же все вам рассказал, и вы мне вроде поверили. Полицейским можно простить то, что они замечают лишь очевидное, но я всегда думал, что вы не лишены здравого смысла. Если бы Кэмпбелла убил я, то мне пришлось бы позаботиться о более убедительном алиби.

– Это зависит от того, насколько вы умны, – холодно промолвил Уимзи. – Помните «Похищенное письмо» Эдгара Аллана По? Глупый преступник вообще не думает об алиби. Тот, кто немного поумнее, говорит себе: «Если я не хочу навлечь на себя подозрения, нужно обзавестись хорошим алиби». Но самый умный убийца рассуждает следующим образом: «Все ожидают, что преступник обеспечит себя первоклассным алиби. Но на самом деле наоборот. Чем прочнее у меня будет алиби, тем сильнее меня станут подозревать. Я поступлю иначе. Придумаю не совсем идеальное алиби. И тогда люди решат, что если убийство совершил я, то придумал бы себе более убедительное оправдание». Да, именно так я поступил бы на месте преступника.

– Тогда вы бы плохо кончили.

– Не исключено. Хотя порой полицейские бывают настолько глупы, что не желают копнуть чуть глубже. Жаль, что так получилось с вашим велосипедом, да? – Уотерс вновь взял в руки палитру. – Не хочу даже обсуждать эти глупости.

– Я тоже. Продолжайте рисовать. Сколько у вас кистей! Вы пользуетесь всеми?

– Нет! – с сарказмом воскликнул Уотерс. – Держу их здесь для хвастовства.

– Вы всегда носите принадлежности в этой сумке? У вас тут как в дамской косметичке: все вперемешку.

– Я легко нахожу то, что мне нужно.

– Кэмпбелл тоже ходил с сумкой.

– И это нас объединяет, верно?

Уотерс выхватил из рук его светлости свою сумку, выудил оттуда тюбик с бледно-розовой краской, выдавил небольшое количество на палитру, завернул крышку и бросил тюбик назад в сумку.

– Вы используете бледно-розовый оттенок? – поинтересовался Уимзи. – Некоторые художники считают, что выглядит он довольно грубо.

– Иногда получается удачно, если уметь им пользоваться.

– Говорят, этот цвет нестойкий.

– Верно. Но я пользуюсь им не слишком часто. Вы что – заканчивали курсы живописи?

– Вроде того. Изучаю разные методы и все такое. Жаль, что я не видел Кэмпбелла за работой. Он…

– Ради всего святого, прекратите твердить о Кэмпбелле!

– Почему? Я хорошо запомнил, как вы сказали, что можете в совершенстве передать его манеру, если захотите. Это было незадолго до того, как Кэмпбелла ударили по голове.

– Не помню ничего подобного.

– Тогда вы были немного навеселе и скорее всего просто прихвастнули. На этой неделе в «Санди кроникл» поместили заметку о нем. Где-то у меня завалялась эта газета. А, вот она. В заметке говорится, что смерть Кэмпбелла – огромная потеря для мира живописи. И упоминается о его «неповторимом стиле». Впрочем, нужно же было что-то написать. Или вот еще фразы. Очень мне понравились: «в высшей степени уникальная техника»; «выдающееся творческое видение и потрясающее чувство цвета ставят его на одну ступень с лучшими художниками нашего времени». Я уже заметил, что после смерти люди в одночасье становятся чуть ли не гениями.

Уотерс лишь усмехнулся:

– Знаю я этого парня, что пишет для «Санди кроникл». Приспешник Хамблдона. Но Хамблдон действительно художник. Кэмпбелл взял самые худшие его приемы и превратил их в собственный стиль. Говорю вам…

Внезапно дверь студии распахнулась и в помещение ввалился запыхавшийся Джок Грэм.

– Мне сказали, Уимзи здесь. Прости, Уотерс, но я должен поговорить с Уимзи. Нет, все в порядке. Я не собираюсь похищать его. Ох, ну и влип же я. Это ужасно! Вы уже слышали? До меня только дошло.

– Так-так, – произнес Уимзи. – Вы услышали то, что вам не полагалось бы слышать. Наденьте халат и не будьте так бледны. Повторяю: Кэмпбелл похоронен, ему не встать из могилы[20].

– Очень жаль.

– О! Если б стук мог пробудить Дункана.

– Прекратите нести чушь, Уимзи. Это отвратительно.

– О, ужас, ужас, ужас, – продолжил тот, – ни языком не высказать такое, ни сердцем не постигнуть. Гусиная душа, с чего ты стал белей сметаны?

– Да уж. Неплохо сказано, – произнес Грэм. – Именно так я сейчас и выгляжу.

– Гусей ощипывают, – выдал Уимзи еще одну цитату, многозначительно взглянув на Грэма. – Ощиплют и тебя.

– Что такое вы говорите?

– А вы?

– Ладно, я вам расскажу. Скоро об этом станет известно во всем графстве, если не принять меры. О господи! – Он вытер лоб и сел на стул.

– Так-так, – протянул Уимзи.

– Послушайте! Вокруг только и говорят, что о Кэмпбелле. И этот констебль… Дункан…

– Я вам говорил, что Дункан не останется в стороне.

– Да замолчите! Этот болван принялся расспрашивать, где я находился во вторник, ну и тому подобное. Но я не принял его вопросы всерьез, поэтому послал констебля куда подальше. А потом какая-то информация просочилась в газеты…

– Знаю, знаю, – оборвал его Уимзи. – Эту часть рассказа можно опустить.

– Хорошо. Вы ведь знаете эту женщину из Ньютон-Стюарта – Смит-Лемезурье?

– Да, я с ней знаком.

– Вот и я тоже. Она поймала меня сегодня утром: «Джок! Джок!» – Сначала я никак не мог взять в толк, о чем она говорит. Она сыпала намеками, улыбалась, бросала на меня томные взгляды, а потом заявила, что никакие мои деяния не повлияют на нашу дружбу. Твердила что-то о чести, жертвенности… Мне даже захотелось встряхнуть ее, чтобы она наконец все объяснила. Вы знаете, что она сделала?

– Да, – улыбнулся Уимзи. – Все уже известно. Честь этой женщины была принесена в жертву на алтарь обожания. Но, старина, мы вас не осуждаем. Вы скорее взойдете на эшафот с губами, сомкнутыми обетом молчания, нежели скомпрометируете благородную женщину. Я даже не знаю, кто благороднее – та леди, что забыла о себе… По-моему, я заговорил белыми стихами.

– Мой дорогой Уимзи, только не говорите, что вы хотя бы на мгновение поверили во всю эту чушь.

– Если честно, не поверил. Вы славитесь своим безрассудством, но чтобы попасть в силки, расставленные миссис Смит-Лемезурье… Нет, на вас это не похоже.

– Надеюсь. Ну и что, скажите на милость, мне теперь делать?

– Да, ситуация щекотливая, – протянул Уимзи. – Весьма щекотливая. Поскольку вы отказались рассказать, где провели ночь понедельника, вам не остается ничего иного, кроме как принять жертву, а вместе с ней и даму. Боюсь, что ей ужасно хочется выйти замуж. Впрочем, сия участь постигает большинство из нас. И большинство из нас выживают.

– Это же шантаж, – простонал Грэм. – Чем я это заслужил? Говорю вам, что я никогда не заходил дальше банального комплимента, черт возьми!

– И даже не пожимали руку?

– Ну, может, и пожимал. Я только хочу сказать, что нужно оставаться цивилизованными людьми.

– А один поцелуй? Что в этом такого?

– Нет-нет, Уимзи, так далеко я не заходил! Наверное, я нахал, но еще не забыл, что такое инстинкт самосохранения.

– Да не переживайте вы так, – усмехнулся Уимзи. – А если любовь появится после свадьбы? Вот посмотрите однажды на ее отражение в кофейнике и скажете себе: «Любви этой благородной женщины я обязан своей жизнью и свободой». А потом сердце укорит вас за холодность.

– К черту жизнь и свободу! Только представьте, как отвратительно это выглядело. Мне пришлось нагрубить, чтобы от нее отвязаться.

– Вы отвергли милую бедняжку?

– Да. Я велел ей перестать валять дурака, а она разрыдалась. Это просто ужасно. Что подумали те люди…

– Какие люди? Где?

– В гостинице. Она туда пришла и спросила меня. В итоге мне пришлось оставить ее рыдающей на диване в гостиной. Одному богу известно, что она всем рассказывает! Мне нужно было сразу прогнать ее, но я… Господи, Уимзи, она ужасно меня напугала. Людей надо привлекать к суду за то, что устраивают сцены в публичных местах. Да еще этот пожилой святой отец, остановившийся в той же гостинице! Он появился в тот момент, когда дама рыдала в три ручья. Мне придется уехать отсюда!

– По-моему, вы не слишком хорошо разыграли карты.

– Конечно, я должен пойти в полицию и все рассказать. Только какой от этого толк? Никто уже не поверит, что на самом деле ничего не было.

– Что вы намереваетесь сообщить полиции?

– Объясню им, где находился: тут никаких проблем не возникнет, – но разве вы не видите? Уже тот факт, что эта женщина болтает повсюду о своей выдуманной истории, может служить подтверждением того, что я дал ей повод думать так, а не иначе. Она загнала меня в угол, старина. В Шотландии нам двоим слишком тесно. Придется переехать в Италию или еще куда-нибудь. Чем более рьяно я буду доказывать, что ее слова ложь, тем более очевидным станет факт, что женщина не солгала бы, если б мы с ней не состояли в самых, черт возьми, близких отношениях.

– Ну и кто после этого скажет, что жизнь простая штука? – произнес Уимзи. – Все это еще раз напоминает о том, насколько осторожным нужно быть в беседе с полицией. Будь вы чуть откровеннее с тем молодым констеблем, неприятной ситуации можно было бы избежать.

– Знаю, но мне никого не хотелось втягивать в неприятности. Видите ли, Уимзи, правда состоит в том, что я браконьерствовал с Джимми Флемингом в Багреннане. Мы раскинули сеть в пруду под водопадом.

– Ах вот оно что! Это же владения графа Галловея.

– Да. На пруду мы провели всю ночь понедельника. Только вот я переборщил с виски. У пруда есть небольшая хижина. Она принадлежит одному служащему из поместья графа. Вот в ней мы и расположились. Во вторник утром я чувствовал себя неважно, поэтому решил остаться на природе еще немного, и во вторник вечером мы вновь отправились на рыбалку, поскольку накануне не столько рыбачили, сколько пили. На сей раз мы порыбачили на славу. Порой среди простых людей попадаются отличные парни. Вот и с Джимми Флемингом я провел время гораздо приятнее, чем с иными представителями собственного класса. Он просто кладезь забавных историй, в том числе о жизни респектабельных граждан. Кроме того, подобные ему парни в некоторых вещах разбираются лучше, чем наши образованные приятели. А уж если они и не понимают в тонкостях охоты и рыбалки, значит, им это не нужно. И все они мои хорошие друзья. Мне становится дурно при мысли, что придется выдать их полиции.

– Вы осел, Грэм! – воскликнул Уимзи. – Какого черта вы не пришли и не рассказали об этом сразу?

– Но вам бы пришлось донести эту информацию до сведения полиции.

– Да. Но все можно было бы уладить. Скажите, эти парни готовы дать показания?

– Я ничего им не говорил. Как я мог? Не совсем же я свинья, чтобы просить их о таких вещах. Я не сомневаюсь, что они меня поддержат, но просить их не могу. Это исключено.

– Лучшее, что вы можете сейчас сделать, это отправиться к мистеру Максвеллу Джеймисону и все ему выложить. Он порядочный человек, и я готов поклясться, что он проследит, чтобы ваши приятели не пострадали. Кстати, вы уверены, что они сумеют подтвердить ваше нахождение на пруду не только в понедельник, но и во вторник?

– Джимми и еще один парень были рядом со мной весь вторник. Но это неважно. Ведь, насколько я понял, полицейским нужно установить мое местонахождение в ночь с понедельника на вторник.

– Но их может заинтересовать и утро вторника.

– Господи, Уимзи, неужели вся эта суета вокруг смерти Кэмпбелла настолько серьезна?

– Естественно, – мрачно изрек Уотерс. – Судя по всему, мы с тобой в одной лодке, Грэм. Меня ведь тоже подозревают в том, что я придумал себе алиби, подкупил друзей и запутал полицию. Насколько я понимаю, Уимзи, Грэм столь же умный убийца, как и я. Однако не сомневаюсь, что такой первоклассный детектив, как вы, видит нас обоих насквозь. Хотя не можем же мы оба быть виноватыми одновременно.

– А почему нет? – усмехнулся Уимзи. – Вы можете состоять в сговоре. Это свидетельствует о том, что в действительности вы не так уж умны, поскольку опытные преступники предпочитают работать в одиночку. Но никто и не ждет от вас совершенства.

– Признайтесь честно, какие имеются улики против убийцы, если, конечно, таковые есть? Все вокруг делают таинственные намеки, однако никто не заявил открыто, почему смерть Кэмпбелла считают убийством и когда оно произошло. Никто не сообщает, как его убили и по какой причине. Неизвестно вообще ничего, кроме того, что убийцей считают художника. Об этом вскользь написали в газетах. Кстати, как это установили? Он что – оставил отпечатки пальцев, перепачканных краской? Или есть еще какие-то улики?

– Не могу раскрывать тайн следствия, – ответил Уимзи. – Но скажу, что все вращается вокруг одного важного вопроса: как быстро Кэмпбеллу удалось нарисовать картину? Если бы все-таки состоялся запланированный мною выезд на природу…

– Точно, черт возьми! Мы ведь так и не провернули это дело! – воскликнул Грэм.

– А давайте сделаем это сейчас? – предложил Уимзи. – Вы с Уотерсом заявили, что можете скопировать манеру Кэмпбелла. Начинайте, а я засеку время. Хотя нет, подождите. Я сбегаю в полицейский участок и позаимствую образец, который вы должны будете скопировать. Условия для эксперимента не идеальные, но, возможно, это все же даст какую-то зацепку.

– Вам звонят из Лондона, сэр, – сказал констебль.

Инспектор Макферсон поднял трубку.

– Это инспектор Макферсон из Керкубри? – раздался женский голос.

– Да.

– Минуточку, пожалуйста. Вас соединяют.

– Это полицейский участок Керкубри? – зазвучал мужской голос. – Я говорю с инспектором Макферсоном? Это Скотленд-Ярд. Минуту, пожалуйста.

Снова пауза, а затем:

– Это инспектор Макферсон? Доброе утро. Это старший инспектор Паркер из Скотленд-Ярда. Как дела?

– Все хорошо, благодарю вас, сэр. А как вы?

– Прекрасно, спасибо. А знаете, инспектор, мы ведь разыскали вашего человека. Он явился к нам с весьма занимательным рассказом. Правда, не совсем таким, какого ожидали вы. Однако полученная о него информация очень важна. Вы приедете взглянуть на него или отправить его к вам? А может, лучше прислать вам копию допроса, пока он находится у нас?

– Что же он рассказал?

– Признался в том, что встретился с Кэмпбеллом на дороге той злополучной ночью. Как и в том, что подрался с ним. Однако он утверждает, что не убивал его.

– Ну, это вполне ожидаемо. Какова же его версия событий?

На другом конце провода длиной в четыре сотни миль раздался смех.

– Он говорит, что не причинил Кэмпбеллу никакого вреда. Мол, вы все неверно истолковали. А еще утверждает, что трупом в машине был он сам.

– Что?

– Говорит, что трупом был он сам. То есть Гоуэн.

– Вот черт! – громко воскликнул инспектор, забыв о приличиях, и Паркер снова рассмеялся.

– Гоуэн уверяет, что Кэмпбелл избил его и оставил на дороге.

– Неужели, сэр? Да, мне лучше приехать. Задержите его до моего приезда?

– Сделаем все, что в наших силах. Вы же не собираетесь предъявить ему обвинение?

– Нет. Лучше пока с этим подождать. Наш начальник разрабатывает новую версию. А я приеду следующим поездом.

– Хорошо. Думаю, он не станет возражать, чтобы вас дождаться. Насколько я понял, он боится только одного: возвращения в Керкубри. В общем, договорились. Ждем вас. Как там лорд Питер Уимзи?

– Постоянно чем-то занят. Очень умный человек.

– Не следует пренебрегать его мнением, – заметил Паркер.

– Да, сэр. Прихватить его с собой?

– Мы всегда рады его видеть, – ответил Паркер. – Он словно лучик света в нашем захолустье. Обязательно возьмите Уимзи с собой. Ему будет интересно повидать Гоуэна.

Прокурор созвал совещание, на которое сэр Максвелл Джеймисон привез лорда Питера Уимзи. По долгу службы здесь также находились инспектор Макферсон и сержант Дэлзиел. Доктор Кэмерон тоже присутствовал, чтобы ни одно утверждение не шло вразрез с медицинским заключением. Пригласили констебля Росса и молодого констебля Дункана. Весьма великодушный жест, учитывая, что последний доставил начальству немало проблем. Однако складывалось впечатление, что в этом запутанном и сложном деле может быть полезным даже мнение подчиненных.

Прокурор открыл совещание, предложив начальнику полиции высказать свою версию развития событий, однако тот сомневался. Он счел, что присутствующие сумеют изложить свои версии более свободно, если не будут опираться на его мнение. В результате высказаться пожелали сразу двое – Макферсон и Дэлзиел. Однако схватку выиграл последний, поскольку труп был обнаружен в Ньютон-Стюарте, подведомственном ему районе.

Дэлзиел нервно откашлялся.

– Итак, милорд, господин прокурор, сэр Джеймисон и джентльмены, – начал он тоном, в котором внезапно прозвучали нотки торжественных речей на обедах футбольного клуба, – неопровержимо доказано, что несчастный джентльмен принял свою смерть в ночь с понедельника на вторник от удара тупым предметом, и его тело было перевезено на то место, где впоследствии его и обнаружили. К тому же мы согласились с тем, что предполагаемый убийца является художником. Лорд Питер Уимзи указал на то, что красивый пейзаж, найденный на месте гибели мистера Кэмпбелла, скорее всего нарисовал преступник. Благодаря тщательному расследованию инспектора Макферсона мы можем утверждать, что на момент убийства в нашем районе находилось пять или шесть художников, на которых и пало подозрение. Это мистер Фаррен, мистер Гоуэн, мистер Уотерс из Керкубри, мистер Стрэчен, мистер Грэм и, возможно, мистер Фергюсон из Гейтхауса. У всех шестерых был мотив для убийства, каждый так или иначе, угрожал покойному, и по стечению обстоятельств ни у одного из них нет твердого алиби на рассматриваемый нами период времени.

Все шестеро заявили, что не имеют никакого отношения к убийству, но если вина действительно лежит на ком-либо из них, то один или два человека точно лгут. Принимая во внимание вышесказанное, я считаю, что дальнейшее расследование должно сосредоточиться на передвижениях мистера Фаррена, и я объясню вам почему. У этого человека был самый веский мотив для убийства. Судя по всему, он решил, что Кэмпбелл уделял слишком много внимания его супруге миссис Фаррен. У нас нет никаких доказательств неверности вышеозначенной леди, однако ее муж искренне уверовал в это. Вряд ли один джентльмен мог убить другого из-за двух-трех нелестных слов о картине, разницы взглядов на стиль игры в гольф, пары лососей или ссоры, касающейся национального вопроса. Но если на карту поставлено личное счастье и семейное благополучие, то тут, по моему мнению, кто угодно может решиться на убийство.

– Мы знаем, что в ночь преступления мистер Фаррен отправился в Керкубри с явным намерением расправиться с мистером Кэмпбеллом. Он подходил к дому убитого, где его видел мистер Фергюсон, а потом нанес визит мистеру Стрэчену, для которого, по его собственному признанию, оставил письмо, в котором рассказал о своем желании поквитаться с Кэмпбеллом. После этого он пропал, и нашли мы его лишь в три часа дня во вторник на дороге в Нью-Галловей.

Сначала мы с инспектором решили, что Фаррен убил Кэмпбелла на дороге между Гейтхаусом и Керкубри, однако никак не могли понять, как он туда добрался и почему проделывал непонятные вещи с машиной Кэмпбелла. Мы даже предполагали, что в деле замешан мистер Стрэчен, но потом отказались от данной версии. Зато теперь мы точно знаем, что на дороге Кэмпбелл встретил мистера Гоуэна и напал на него, после чего скорее всего уехал с места драки на собственном автомобиле. Обдумав показания мистера Фергюсона и мистера Стрэчена, мы решили, что или Кэмпбелл был еще жив после полуночи, или же в его дом заходил какой-то другой человек. Я полагаю, что этим человеком был мистер Фаррен, который поджидал Кэмпбелла возле его дома.

– Минуточку, – произнес сэр Максвелл. – Насколько я понял, вы не сомневаетесь в показаниях Стрэчена относительно письма и его последующего визита в дом.

– Нет, сэр, не сомневаюсь. Будучи другом мистера Фаррена, он бы не стал придумывать подобное. К тому же его слова подтверждают показания Фаррена. Свои соображения относительно хронологии событий я изложил на бумаге.

Сержант достал из кармана пухлую записную книжку, из которой затем извлек грязный листок бумаги, сложенный в несколько раз. Он разложил его на столе, разгладил широкой ладонью и, приведя в порядок, передал прокурору. Тот водрузил на нос очки и громко зачитал.

Понедельник

18.00. Фаррен в Керкубри. Обнаруживает Кэмпбелла у себя дома. Ссорится с миссис Фаррен.

19.00. Фаррен едет на велосипеде в Гейтхаус.

20.00. Фаррен приезжает в Стэндинг-Стоун в дом Кэмпбелла. Там его видит мистер Фергюсон.

20.00–21.15. Фаррен заходит в различные заведения и угрожает Кэмпбеллу расправой.

21.15. Фаррен приезжает на велосипеде к дому Стрэчена и оставляет ему записку.

21.25 – до сумерек. Фаррен прячется. Возможно, где-то на Лористон или Кастрамонт-роуд.

21.45. На обратном пути из Гейтхауса Кэмпбелл встречает Гоуэна.

22.20. Кэмпбелл возвращается к себе домой в Стэндинг-Стоун на собственной машине. Звук мотора слышит Фергюсон.

22.20 – полночь. В этот период времени Фаррен подъезжает к дому Кэмпбелла на велосипеде. Заходит в дом и убивает Кэмпбелла. Прячет тело. (Замечание: Фергюсон предположительно спит). Фаррен выходит из дома, запирает дверь и прячется (предположительно в гараже).

Полночь. приезжает Стрэчен на автомобиле (это слышал Фергюсон). Входит, открыв дверь ключом. Оставляет записку и уезжает.

Полночь понедельника – 7.30 вторника. Фаррен снова заходит в дом, уничтожает записку Стрэчена, кладет тело в машину, продумывает план побега, грузит велосипед и рисовальные принадлежности в салон, ест завтрак Кэмпбелла.

7.30. Фаррен, переодетый Кэмпбеллом, выезжает из Гейтхауса на автомобиле Кэмпбелла. Это видел Фергюсон.

9.35. Фаррена на машине Кэмпбелла замечает рабочий на повороте на Нью-Галловей между Критауном и Ньютон-Стюартом.

10.00. Фаррен привозит труп в Миннох.

10.00–11.30. Фаррен рисует картину.

11.30. Фаррен бросает тело в Миннох и уезжает на велосипеде по окольной дороге, соединяющей Багреннан с Миннигафом (Заметка: предположительно. Ни одного свидетеля пока не найдено). Расстояние составляет восемь-девять миль.

12.30. Фаррен прибывает в Фолбе. Оставляет велосипед рядом с заброшенным рудником.

12.30–15.00. Фаррен идет пешком по дороге до Нью-Галловея в сторону Нью-Бриг-оф-Ди. Примерно одиннадцать миль. Хотя он мог доехать на попутной машине. Остальные передвижения Фаррена мы знаем из его показаний.

– Обе эти версии весьма убедительны, – начал констебль Дункан, – однако очень запутанны и сложны. У меня даже голова закружилась. Неужели сэр Максвелл Джеймисон действительно считает, что столь хитроумный план можно придумать за три четверти часа?

– Да, но это приблизительное время, – возразил тот. – Если учесть, что Стрэчен попал в Фолбе еще затемно – иначе не свалился бы в шахту, – то уже не так важно, в котором часу он туда отправился.

– Ничего, ничего, – произнес прокурор, видя, что констебль Дункан смутился, – если у вас есть более простая и более правдоподобная версия, мы с удовольствием выслушаем ее. Пожалуйста, говорите.

– Мне вот что пришло в голову… Прошу прощения, доктор Кэмерон. А если Кэмпбелла убили не в тот день, когда его обнаружили? Возможно ли вообще такое? Вы не обиделись, доктор?

– Ничуть, – ответил Кэмерон. – Прошу вас, выскажите свои сомнения, молодой человек. Определить точное время смерти не так просто, как может показаться при чтении детективных романов. По опыту я знаю, что чем дольше работает медик, тем менее охотно делает официальные заявления. У природы существуют способы опровергать прописные истины.

– Да, – кивнул Дункан. – Я как раз читаю сейчас книжечку по этой теме. Ее подарил мне отец на прошлый день рождения. Для своего положения в обществе он довольно неплохо образован и всегда повторял мне, что ученье – путь к успеху.

Констебль положил на стол большой квадратный сверток и медленно развязал стягивавшую его бечевку.

– Вот, – произнес он, распутав последний узел и сняв оберточную бумагу с «книжечки», которая оказалась внушительным томом размером девять на шесть дюймов. – Это «Судебная медицина и токсикология» Диксона Манна. Здесь содержится множество полезной информации для представителей нашей профессии. В этой книге я вычитал кое-что, и теперь хочу узнать ваше мнение, доктор. Я даже заложил это место бумажкой. Вот тут, на странице тридцать семь. Речь в этой главе идет о том, что происходит с телом через некоторое время после смерти.

– То есть о трупном окоченении.

– Да, именно о нем. Только в книге это называется очень мудрено. Не выговорить. Однако ученый – авторитетный человек, и мой бедный отец отдал за его книгу огромную сумму денег. Вот что он пишет: «В обычных условиях скелетные мышцы начинают коченеть в течение четырех – десяти часов после смерти». От четырех до десяти часов. Это приводит нас к шестичасовой погрешности в определении времени смерти. Не так ли, доктор?

– Ну, в целом да.

– А вот еще: «Оно полностью развивается – окоченение то есть – за два – три часа». Еще один разброс во времени.

– Э… да.

– «Это состояние сохраняется от нескольких часов до шести – восьми дней». А вот это уже огромная погрешность, доктор!

– Вы совершенно правы, – еле заметно улыбнувшись, произнес Кэмерон. – Но кроме трупного окоченения, нужно принимать во внимание и другие обстоятельства. Вы же не хотите сказать, что возраст нашего трупа был шесть – восемь дней?

– Нет-нет, доктор. Но в книге говорится: «Средняя длительность окоченения составляет от двадцати четырех до сорока восьми часов». То есть речь в работе этого ученого идет вовсе не о двух-трех часах. А теперь, доктор, ответьте, когда вы обнаружили труп в три часа дня, насколько сильно развилось трупное окоченение?

– Достаточно, – произнес Кэмерон. – То есть, выражаясь языком вашего авторитетного ученого, трупное окоченение полностью развилось. Отсюда можно сделать вывод, что человек был мертв не менее шести часов. А принимая во внимание появление трупных пятен и еще кое-какие признаки – значительно дольше. Если взять за основу для диагностики утверждение мистера Диксона Манна, то можно допустить, что смерть наступила тринадцатью часами ранее. Десять часов с начала процесса трупного окоченения плюс три часа на то, чтобы оно развилось полностью. Иными словами, если смерть наступила в промежутке времени между полуночью и девятью часами утра, то к трем часам дня труп уже полностью окоченел. Если, конечно, на процесс окоченения не повлияли какие-то не учтенные нами аномальные факторы.

– Да, но… – поспешил вставить Макферсон.

– Да, это как раз то, о чем я хотел… – пробормотал Дункан.

– Минуту! – прервал обоих доктор. – Сейчас я не оговорил возможность того, что трупное окоченение полностью развилось еще до того, как я осмотрел тело. Допустим, оно развивалось медленно и полностью развилось, например, к часу дня. Таким образом, можно допустить, что смерть наступила в двадцать два часа предыдущего дня. Собственно, я уже упомянул о том, что подобное не исключено.

Макферсон кивнул.

– Кэмпбелл обладал завидным здоровьем, – продолжил Кэмерон, – и умер от внезапного удара. Если вы обратитесь к работе вашего авторитетного ученого, Дункан, то прочитаете его суждение о том, что при таких обстоятельствах трупное окоченение скорее всего будет развиваться медленнее, чем обычно.

– Да, доктор, но вы также можете там прочитать и то, что если человек изнурен и подавлен, то окоченение наступает очень быстро. У Кэмпбелла явно выдалась тяжелая ночь. Он подрался с мистером Уотерсом около девяти часов вечера, а позднее – с мистером Гоуэном. К тому же Кэмпбелл изрядно накачался виски, что уже само по себе оказывает на человека расслабляющий эффект. Впрочем, – поспешно добавил констебль, заметив слабую улыбку на лице Уимзи, – его действие могло и ослабеть. Утром он ушел из дому голодным – вскрытие ведь показало, что Кэмпбелл не завтракал, – а потом ехал за рулем двадцать семь миль. Разве он не был достаточно измотан на момент убийства?

– Судя по всему, вы детально все продумали, Дункан, – заметил доктор. – Вижу, с вами нужно держать ухо востро, а не то попадешь впросак. Средняя продолжительность трупного окоченения варьируется от двадцати четырех до сорока восьми часов. Тело Кэмпбелла полностью окоченело, когда я увидел его во вторник в три часа дня. Окоченение также наблюдалось и в среду вечером, когда его клали в гроб. В четверг вечером, когда я вскрывал тело в присутствии некоторых из вас, джентльмены, окоченение полностью прошло, что вполне соответствует его средней продолжительности. Обычно быстрое развитие окоченения сопровождается его более коротким течением. И наоборот, медленное развитие – более длительным. В нашем случае очень похоже, что окоченение развивалось медленно. Именно поэтому я пришел к заключению, что смерть потерпевшего наступила около полуночи. Это подтверждает внешний вид тела и кровоподтеков.

– А как насчет содержимого желудка? – спросил сэр Максвелл.

– Желудок потерпевшего содержал виски, – сухо промолвил доктор. – Однако я не скажу, в котором часу вечера понедельника покойный его употреблял.

– Но, – произнес Дункан, – если предположить, что смерть Кэмпбелла наступила не раньше девяти часов утра вторника, то продолжительность окоченения сокращается.

– Естественно. Если до утра вторника он был жив, то продолжительность окоченения ограничивается примерно тридцатью шестью часами. И все же я могу с уверенностью говорить лишь о периоде времени между тремя часами дня вторника и семью часами вечера среды, когда я передал тело похоронному агенту.

– Что же получается? – сказал прокурор. – Все указывает на то, что смерть наступила около полуночи. И все же, несмотря на это, существует погрешность в час или два в ту или иную сторону.

– Именно так.

– А может эта погрешность увеличиться до восьми-девяти часов?

– Мне бы не хотелось так думать. Однако я не стану утверждать, что это исключено. В природе вообще почти нет ничего невозможного, так что ошибки в диагнозе вполне вероятны.

– Так-так… – протянул сержант Дэлзиел, с неприязнью взирая на констебля. – Вы же слышали, что сказал доктор. Он признал, что ошибки вполне возможны, а вы продолжаете ставить под сомнение его опыт со своим трупным окоченением, стариком отцом и своей книжонкой. Остается лишь надеяться, что для подобной дерзости имеется веская причина. Простите великодушно моего подчиненного, доктор. Дункан – хороший парень, но чересчур уж усердный.

Решив, что ему разрешено продолжить, и вспыхнув до корней волос, констебль снова заговорил:

– Я начал свои рассуждения с того, что фактически только мистер Грэм находился рядом с тем местом, где обнаружили труп. Местонахождение остальных подозреваемых так и не было установлено точно, однако у нас есть показания, что во вторник утром мистера Грэма видели в Багреннане. И он сам это подтверждает.

– Это факт, – кивнул прокурор. – В отчете написано, что некий Браун видел Грэма, бредущего по берегу Кри недалеко от Багреннана в половине двенадцатого утра вторника. Свидетель утверждает, что Грэм шел вверх по течению реки, а когда заметил его, поспешно спустился с берега вниз, словно не желал быть узнанным. Данное обстоятельство выглядит довольно подозрительно.

– Именно! – взволнованно воскликнул Дункан. – Что пояснил Грэм на допросе? Сначала он вообще отказывался признаваться, где провел ночь понедельника. И это еще до того, как смерть Кэмпбелла была признана убийством. А когда в газетах сообщили об убийстве, у него сразу возникло фальшивое алиби. Да и то только на ночь понедельника.

– Подождите, Дункан, – перебил молодого человека сэр Максвелл. – Если, как вы предполагаете, Грэм не совершал убийство до утра вторника, зачем ему было предоставлять алиби на ночь понедельника? Он же понимал, что оно ему никак не поможет.

– Собственно, так и есть, – ответил констебль. – Алиби ему составила дама, но почему? Стало известно, что преступление было совершено в понедельник ночью. Далее эта самая дама, знающая, что Грэм виновен в преступлении, но не посвященная в подробности, попала в расставленные для нее силки. Она произнесла такую фразу: «Он не мог этого сделать, потому что находился со мной». Тогда сержант Дэлзиел неожиданно спросил: «Как долго Грэм пробыл у вас в доме?» И она ответила: «До девяти часов», – прекрасно понимая, что если она ответит «до двенадцати», то следующий вопрос будет, не видел ли кто-нибудь, как мистер Грэм уходил от нее. В это время дня народу на улице немало, так что остаться незамеченным не представляется возможным. Узнав о ее визите в полицию, Грэм сказал себе: «Нужно придумать что-нибудь получше. Меня наверняка узнал тот парень на берегу. Поэтому скажу-ка я, что два дня и две ночи рыбачил в Багреннане с Джимми Флемингом. И Джимми, конечно, подтвердит мои слова». После этого мистер Грэм пришел в полицию и озвучил еще одно алиби.

– Насколько я могу судить из отчета, Джимми Флеминг полностью подтвердил показания мистера Грэма, – заметил прокурор, перебирая лежавшие на столе бумаги.

– Разумеется, – кивнул Дункан. – Ведь Джимми Флеминг – самый отъявленный лжец в нашей округе. Кроме того, эта шайка браконьеров Грэма просто обожает. Каждый из них поклянется в чем угодно, лишь бы защитить его.

– Это верно, – сказал Макферсон. – К тому же им, наверное, и не потребовалось лгать. Они полночи удили рыбу, а потом полдня отсыпались. Что могло помешать Грэму потихоньку улизнуть от них, совершить убийство и нарисовать картину? Они бы даже не заметили его отсутствия. А если бы и заметили, он объяснил бы, что пошел прогуляться.

– Итак, Дункан, в котором часу, по вашему мнению, Кэмпбелл приехал в Миннох?

– Ну, это ясно, – вступил в разговор Уимзи. – Нужно воспользоваться хронологической таблицей Фергюсона, поскольку нет причины сомневаться в ней. Если Кэмпбелл выехал из дома в половине восьмого и двигался с привычной скоростью, то преодолел двадцать семь миль примерно за час и, скажем, прибыл на место в половине девятого, установил мольберт и разложил рисовальные принадлежности. Без четверти девять в Миннохе появляется вышедший на прогулку Грэм. Они ссорятся. Кэмпбелл падает с обрыва и разбивается. Сейчас лето, солнце встает рано. Грэм начал рисовать картину в девять часов. На это у него ушло полтора часа. Мы знаем это, поскольку я лично засекал время на эксперименте. Следовательно, закончил он в половине одиннадцатого. Однако нам известно, что в начале двенадцатого Грэм все еще находился в Миннохе. Скорее всего написание картины заняло у него больше времени. Когда я проводил эксперимент, он справился с задачей чуть быстрее, чем когда рисовал оригинал. Продолжаю свои рассуждения. После того как картина была завершена и дорога очистилась от нежелательных свидетелей, Грэм вернулся к своим спящим друзьям, которые впоследствии поклялись, что двое суток не спускали с него глаз. Такую версию вы собирались изложить, Дункан?

– Да.

– Что ж, версия весьма недурна. В известной степени, – продолжил его светлость с видом человека, смакующего выдержанный портвейн. – Меня в ней смутили три детали, но, вероятно, эти мои сомнения можно развеять. Доктор мог ошибиться в расчетах. Если он сам это признает, то мы и подавно. Далее. Кто съел завтрак Кэмпбелла? Можно предположить, что, изрядно набравшись накануне вечером, он все же самоотверженно пожарил яичницу с беконом. Но ему почему-то не понравился вид приготовленного блюда, и он его выбросил в мусорное ведро. Или же завтрак съела миссис Грин и постеснялась в этом признаться. Есть еще вариант. Завтрак съел сам Кэмпбелл, но его стошнило, и он решил залить пустоту очередной порцией виски. Какие-нибудь из моих предположений противоречат состоянию тела на момент его обнаружения, а, доктор? И потом, эти масляные пятна в «моррисе» Кэмпбелла. Мы предположили, что их оставили велосипедные шины. Но ведь они могли появиться по какой-то другой причине. Я сам первым делом обратил на них внимание, но не стал бы фанатично отстаивать первоначальное объяснение их возникновения. Эти пятна не настолько важны, чтобы рушить из-за них всю версию.

Но более всего в тщательно продуманной версии Дункана меня смущает свидетель, видевший, как в девять тридцать пять машина проезжала поворот на Нью-Галловей. Однако опять можно предположить, что он обознался. Если мог ошибиться доктор, то и этот честный рабочий тоже. Он же не видел номера автомобиля. Так что по дороге вполне мог проехать какой-то другой «моррис».

– А как быть с кучей каких-то вещей, прикрытой ковриком на заднем сиденье, – напомнил начальник полиции, – и бросавшимся в глаза плащом водителя? Это факты. И никуда вы от них не денетесь.

– Неужели? – вскинул брови Уимзи. – Вы меня плохо знаете. Я легко могу выбраться из несущейся во весь опор пожарной машины. Вы дали объявление об автомобиле с багажом на заднем сиденье, управляемым человеком в ярком плаще, не так ли? Знаете, что происходит, когда появляются подобные объявления? Человек видит какую-то деталь, подходящую под описание, и сразу домысливает остальное. Вероятно, в то утро по дороге из Касл-Дугласа в Странрар проехало двадцать «моррисов», и в половине из них лежал на заднем сиденье какой-то багаж. За рулем нескольких из них сидели водители в бросавшейся в глаза одежде. У вашего свидетеля в тот момент не было причины обращать особое внимание на эту машину, разве что она выскочила неожиданно из-за угла и едва его не сбила. Не исключено, что он сам ехал неосторожно. А тут на пути возник автомобиль, вызвав его раздражение. Но даже если бы он убедил себя, что встретился с мошенником, убегавшим от правосудия, то и тогда не придумал бы деталей, которых не было и в помине. Просто есть люди, всегда готовые припомнить то, чего вовсе не видели.

– Что верно, то верно, как это ни прискорбно, – вздохнул Макферсон.

– А я скажу, что мне понравилось в вашей версии, Дункан, – подбодрил констебля прокурор. – Убийство выглядит непреднамеренным. Грэм встретился с Кэмпбеллом случайно. Поссорился с ним и столкнул его с берега. Эта история мне представляется более правдоподобной, чем сложный и запутанный план по перемещению мертвого тела Кэмпбелла в совершенно неудобное место.

– Место, где обнаружили труп, было, по сути, навязано преступнику. Ведь многие слышали, как Кэмпбелл рассказывал о своем намерении отправиться туда на этюды.

– Но он мог изменить свое решение, сэр Максвелл!

– Для невиновного человека, – резко возразил Макферсон, – это не представляло бы проблемы. А вот преступник должен действовать скрупулезно, даже если излишняя правдоподобность грозит разрушить его планы.

– Итак, инспектор, – решил подвести итог начальник полиции, – я вижу, вас не удовлетворяет ни одна из вышеизложенных версий. Что ж, в таком случае давайте выслушаем вашу собственную.

Лицо Макферсона просветело. Вот он – час триумфа. Он был твердо убежден, что никто, кроме него, не сумел вычислить истинного убийцу, и был благодарен Дэлзиелу, сэру Максвеллу и Дункану за то, что их версии оказались совсем никудышными.

– Сержант недавно упомянул, – начал Макферсон, – что Джимми Флеминг считается в округе самым отъявленным лжецом. Но я знаю трех еще более изворотливых лжецов. Это Гоуэн и его английские слуги. Они же подтвердили это собственными поступками, если не принимать в расчет Стрэчена с его нелепой историей про мяч для игры в гольф. Я считаю, что Гоуэн прикончил Кэмпбелла во время встречи на дороге, и не верю ни единому слову в его рассказе про бороду. Я записал хронологию событий такой, какой она представляется мне, и сейчас прошу вас, господин прокурор, зачитать данный документ, поскольку, в отличие от меня, у вас есть опыт публичных выступлений.

Инспектор передал прокурору исписанный аккуратным почерком листок бумаги, который достал из нагрудного кармана, а затем откинулся на стуле с робкой улыбкой поэта, приготовившегося слушать собственное произведение.

Прокурор поправил очки на носу, откашлялся и начал читать.

Из показаний девочки Хелен Макгрегор следует, что в понедельник вечером, в двадцать один сорок пять, Кэмпбелл встретился на дороге, соединяющей Керкубри с Гейтхаусом, с другим водителем. Теперь уже установлено, что этим водителем был Гоуэн. Между ними возникла ссора, после которой один из участников драки положил безжизненное тело соперника в двухместный автомобиль и уехал на нем в сторону Гейтхауса. После этих событий перепуганная девочка убежала домой. Эту историю впоследствии «подтвердил» найденный поблизости гаечный ключ с отпечатками пальцев Кэмпбелла и следы автомобильных шин, свидетельствующие о том, что машину отогнали на заросшую травой проселочную дорогу, расположенную в пятидесяти ярдах от места драки и перегороженную шлагбаумом.

По моему мнению, события разворачивались следующим образом.

Убив Кэмпбелла в драке, Гоуэн решил отвезти тело туда, где его не заметят пассажиры проезжающих мимо автомобилей. Он положил тело в свою машину и отогнал ее к шлагбауму. Он выбрал для этой цели собственный автомобиль, поскольку тот стоял ближе к Гейтхаусу и тронуться с места на нем получалось быстрее. Если бы Гоуэн положил труп Кэмпбелла в «моррис», то, чтобы убраться с места преступления, ему нужно было бы сначала отогнать с дороги собственную машину, а пока бы он это проделывал, мимо мог проехать нежелательный свидетель. Если бы водитель захотел выяснить, почему «моррис» Кэмпбелла перегородил дорогу, и, заглянув в салон, обнаружил мертвое тело, ситуация вышла бы из-под контроля.

После этого убийца сел в машину Кэмпбелла, пригнал ее к шлагбауму, переложил в нее тело и отъехал чуть дальше. Затем он пешком вернулся к собственному автомобилю и на нем вернулся в Керкубри. Вероятно, он несся как сумасшедший (последние два слова были аккуратно зачеркнуты), не разбирая дороги, и оказался на месте, скажем, в двадцать два десять. Хелен видела, как машина пролетела мимо ее дома.

Застав Хаммонда дома, Гоуэн попросил его поехать вместе с ним обратно. Добравшись до места преступления в двадцать два двадцать, он отправился пешком к «моррису» и отогнал его с проселочной дороги, в то время как Хаммонд вернулся на автомобиле хозяина в Керкубри.

Гоуэн мог оказаться возле дома Кэмпбелла в Стэндинг-Стоун примерно в двадцать два тридцать. (Фергюсон пояснил, что машина прибыла в двадцать два пятнадцать, но оговорился при этом, что время приблизительное.) После этого Гоуэн решает инсценировать несчастный случай. Поскольку окладистая черная борода не позволила бы ему сыграть роль Кэмпбелла, он сбрил ее бритвой покойного, которую потом тщательно промыл, а все волосы, кроме одной пряди (ее Гоуэн приберег для другой цели) сжег.

Когда приехал Стрэчен, Гоуэн прятался (предположительно в гараже). После отъезда Стрэчена он тайком проник в дом, уничтожил записку и начал приготовления к утреннему действу.

В половине восьмого утра Гоуэн отъехал от дома на машине в одежде Кэмпбелла и с телом Кэмпбелла на заднем сиденье, прихватив с собой рисовальные принадлежности и велосипед, который стащил в гостинице «Энвос». Теперь становится понятно, почему дорога до поворота на Нью-Галловей, где Гоуэна заметил рабочий, заняла у него столько времени. По моему мнению, он заехал по пути в какую-то деревеньку, еще нами не установленную, где дал указания Хаммонду, чтобы тот ждал его на спортивном автомобиле в условленном месте. Думаю, что это было в окрестностях Пинвери. Я уже послал людей, чтобы отследить телефонные звонки, сделанные примерно в это время в радиусе тридцати миль вокруг Гейтхауса.

– Вот он, – произнес лорд Питер Уимзи, – самый прекрасный момент моей жизни, которым я буду гордиться до конца своих дней. Я чувствую себя настоящим Шерлоком Холмсом. Начальник полиции, инспектор, сержант и два констебля обратились ко мне с просьбой выбрать одну из представленнных ими версий. Однако я, выпятив грудь, подобно горделивому голубю, могу теперь откинуться на спинку стула и заявить: «Джентльмены, все вы ошибаетесь».

– Черт возьми! – воскликнул начальник полиции. – Не можем же мы все быть не правы.

– Вы напоминаете мне, – продолжил Уимзи, – стюарда на попавшем в качку корабле, который убеждает пассажира: «Сэр, вам не должно быть плохо». Вы можете ошибаться и ошибаетесь.

– Но мы подозревали всех. Послушайте, Уимзи, вы же не собираетесь сейчас пойти на попятную и заявить, что убийство совершила миссис Грин, или молочник, или кто-то, о ком мы даже не слышали. Это будет в худших традициях дешевых бульварных детективов. Кроме того, вы же уверяли, будто убийца – художник, и назвали шесть имен. Вы берете свои слова обратно?

– Нет. Подобной низости я не совершу. Я лишь хочу уточнить кое-что из сказанного ранее. Вы все ошибаетесь, но один из вас – в меньшей степени, чем остальные. Однако никто из вас не назвал имени истинного убийцы, и никто не озвучил правильную версию, хотя некоторые перечислили необходимые для доказательства вины факты.

– Прекратите это высокопарное занудство, Уимзи! Все-таки мы говорим о серьезных проблемах. Если у вас есть информация, какой не располагаем мы, вы обязаны ее предоставить. Я бы даже сказал, вы должны были выложить все немедленно, а не позволять нам тратить время на пустые разговоры.

– Я так и сделал, – заявил Уимзи. – Причем в день убийства. Только вы запамятовали. Я от вас ничего не утаивал. Просто ждал, когда из тени выйдут все подозреваемые, чтобы я укрепился в своих подозрениях. Ведь выстроенную мною версию в любой момент могло разрушить какое-нибудь непредвиденное обстоятельство. Честно говоря, я еще ничего не доказал, но сделаю это в любое время.

– Хорошо, – кивнул прокурор, – прошу вас, расскажите нам, что именно собираетесь доказать, а уж мы предоставим вам такую возможность.

– Отлично! Давайте вернемся к моменту обнаружения трупа. Тогда я обратил ваше внимание на один ключевой момент, Дэлзиел, благодаря которому мы с самого начал выяснили, что причиной смерти Кэмпбелла было убийство, а не случайность. Вы помните, как мы нашли тело? Оно лежало в воде, холодное и окоченевшее, а на берегу стоял мольберт с недописанной картиной, лежали палитра, сумка и мастихин. Мы осмотрели все вещи покойного, и я сказал вам: «Кое-чего не хватает, и если мы отыщем этот предмет, то узнаем имя убийцы». Вы помните эти мои слова, Дэлзиел?

– Очень хорошо помню, лорд Питер.

– В сумке Кэмпбелла мы обнаружили девять тюбиков с масляной краской – искусственную киноварь, ультрамарин, два желтых крона, голубовато-зеленую, кобальт, малиновую, бледно-розовую и лимонную. Однако среди них не было тюбика со свинцовыми белилами. А ведь это основа, с помощью которой художник смешивает краски, чтобы получить различные оттенки. Даже такой человек, как Кэмпбелл, предпочитавший чистые цвета, не мог создать качественного произведения без белой краски, как рыбак не сумеет выловить форель без удочки. Доказательством, что в то утро Кэмпбелл пользовался белой краской, служит сама картина с изображенными на ней белоснежными облаками, только что законченная и не успевшая высохнуть.

Это подтверждает и палитра. Художник выдавил на нее несколько красок в следующем порядке: белую, кобальт, голубовато-зеленую, искусственную киноварь, ультрамарин, желтый крон и бледно-розовую.

Все вы знаете, как долго мы искали пропавший тюбик. Вывернули карманы Кэмпбелла, обшарили землю дюйм за дюймом, подняли – вернее, вы подняли, поскольку я, как благоразумный человек, от этого отказался – каждый камень в этой треклятой речушке до самого моста. Я сказал вам, что тюбик довольно большой, но если полупустой, то легкий. Полагаю, вы непременно нашли бы его, если бы он валялся где-то поблизости.

– Да, – ответил Дэлзиел. – Можете быть в этом уверены, милорд.

– Что ж, хорошо. Существует мизерная возможность, что после смерти Кэмпбелла кто-то пришел и забрал тюбик с белой краской, но эта версия слишком неправдоподобна, чтобы принимать ее во внимание. С чего бы кому-то брать только одну вещь, оставив на месте все остальное? К тому же нельзя сбрасывать со счетов состояние тела, свидетельствующее о том, что художник умер гораздо раньше, чем нам подсказывала стоявшая на мольберте картина. Кстати, доктор, могу развеять ваши сомнения и заметить, что, несмотря на весьма профессиональное и находчивое предположение Дункана, вы точно определили время смерти.

– Рад это слышать.

– Итак, вопрос: что сталось с тюбиком белил? Приняв во внимание все имеющиеся у следствия улики, я пришел к выводу, что, во-первых, Кэмпбелла убили, во-вторых, картину нарисовал убийца, и в-третьих, у него была какая-то причина забрать с собой тюбик с белой краской.

Но давайте-ка поразмыслим, почему преступнику потребовалось забирать тюбик с собой. Ведь ничего глупее не придумаешь, поскольку отсутствие белой краски сразу вызовет подозрения. Наверное, он забрал его по ошибке, машинально положив туда, куда привык класть собственные тюбики с краской. Он не положил его в какое-то обычное место – на землю, в коробку, в сумку или на полочку рядом с мольбертом. Я предположил, что скорее всего он сунул тюбик в карман. С этого момента я понял, что нужно искать художника, который имеет обыкновение класть краски в карман.

– Вы нам об этом не говорили, – укоризненно заметил Дэлзиел.

– Я просто опасался, что вы начнете наводить справки, и убийца постарается отделаться от своей весьма примечательной привычки. Кроме того, подобная привычка могла быть у нескольких художников, или я ошибался и преувеличивал значение столь мелкой детали. Я решил, что надо прогуляться по студиям, понаблюдать за работой художников и попытаться выяснить их привычки. Мне, как частному лицу, это не составило бы труда. Но я дал вам подсказку, Дэлзиел, и вы включили ее в свой отчет. Любой мог прийти к такому же умозаключению, что и я. Так почему никто не обратил внимания на эту деталь?

– Теперь уже неважно, почему мы этого не сделали, Уимзи, – произнес сэр Максвелл. – Прошу вас, продолжайте.

– Следующий вопрос, который у меня возник: к чему вся эта возня с поддельной картиной? Зачем убийце задерживаться на месте преступления, чтобы нарисовать картину? Очевидно, для того, чтобы скрыть время смерти Кэмпбелла, например накануне вечером. Это означало, что у преступника не было подходящего алиби на то время суток, когда произошло убийство. Но если он хотел, чтобы все выглядело так, будто Кэмпбелл умер именно утром, ему необходимо было подготовить для себя убедительное алиби именно на это утро. Итак, я решил, что уже знаю про убийцу четыре факта. Первый: он художник, иначе не сумел бы нарисовать картину. Второй: он привык класть тюбики с краской в карман. Третий: у него нет алиби на фактическое время смерти, и четвертый: у него достаточно крепкое алиби на утро вторника.

Затем я обратил внимание на грязные пятна в машине. Они натолкнули меня на мысль, что преступник намеревался обеспечить себе алиби с помощью велосипеда. Но дальше предположения я не продвинулся, не зная, когда именно убили Кэмпбелла, в какое время он должен был отправиться в Миннох, сколько часов или минут требуется на то, чтобы нарисовать картину, ну и так далее. Но одно я знал наверняка: у Кэмпбелла склочный характер, и по меньшей мере шестеро художников из нашей округи жаждут его крови.

Меня сбило с толку обстоятельство, что пятеро из этих шестерых исчезли. Разумеется, нет ничего необычного в том, что пять человек одновременно приняли решение уехать. В Глазго открылась художественная выставка, которую многие желали посетить, в том числе и Фергюсон. Существует также рыбалка, куда тоже обычно отправляются по ночам. Да и вообще сотня других дел, которыми могут заниматься люди. Этих пятерых нельзя было допросить. Как увидеть человека за работой, если не знаешь, где он? Единственным, с кем удалось поговорить сразу, был Стрэчен. Но он предоставил неудовлетворительное алиби не только на вечер понедельника, но и на утро вторника. Я уж не говорю о синяке под глазом и его довольно потрепанном виде.

Вот как обстояло дело на тот момент. Грэм исчез, Фаррен исчез, Уотерс исчез, Гоуэн уехал в Лондон, Фергюсон – в Глазго, Стрэчен находился дома, но лгал.

Должен заметить, что Стрэчена я исключил из списка подозреваемых почти сразу, хотя считал, что он что-то скрывает. Я ведь искал человека с крепким алиби, а алиби Стрэчена не внушало доверия с самого начала. С допросом Грэма, Фаррена и Уотерса пришлось подождать. К тому же они вполне могли предоставить достоверные алиби. Я ничего не знал наверняка, однако ждал, что всплывет какая-нибудь очевидная деталь. Наиболее подозрительными личностями мне представлялись Фергюсон и Гоуэн, поскольку их алиби подтвердили совершенно посторонние люди. Но алиби Гоуэна выглядело правдоподобным и охватывало не только ночь понедельника, но и утро вторника. Под подозрением оставался один Фергюсон. Он предоставил как раз такое алиби, которого я ожидал. Оно покрывало утро вторника и казалось неопровержимым по всем пунктам. К тому же его обеспечивали люди, у которых не было причин лгать: начальники железнодорожных станций и автобусные кондукторы. Если Фергюсон действительно уехал из Гейтхауса в Дамфрис поездом в девять ноль восемь, то нарисовать картину никак не мог.

Затем начали появляться остальные подозреваемые. Грэм никак не объяснял своего отстутствия, и тут меня как громом поразило. Ведь Грэм был единственным из шести подозреваемых, кто не только обладал развитым воображением, но и думал так же, как я сам. Я отчетливо представил ход его мыслей. Он решил, что в сложившихся обстоятельствах любое алиби будет поставлено под сомнение. И наилучший способ доказать свою невиновность – вообще не предоставить никакого алиби. В тот момент я подозревал Грэма больше остальных. Он сам признался, что сумеет легко сымитировать стиль Кэмпбелла, и продемонстрировал это. У меня возникло ощущение, что нам никогда не удастся прижать Грэма. Он избрал безупречную манеру поведения. И в высшей степени правильную. Говорил или делал что-либо лишь в том случае, когда знал наверняка, что за этим последует.

Вскоре вернулся Фергюсон, его видели в Глазго множество свидетелей. Он-то и очертил кое-какие временные рамки, на которые мы могли ориентироваться. Я уверен, что указанное им время точное. Он ничего не проспал и не пропустил. Я стал путаться у него под ногами, изучил его манеру письма и привычки.

В тот день мы начали выяснять судьбу велосипеда, попавшегося нам на глаза в Эре. Не хочу никого обидеть, но считаю, что данный велосипед нельзя было сбрасывать со счетов ни в одной из версий, поскольку связанная с ним история была настолько странной, что случайное стечение обстоятельств исключается. Разумеется, это не проливало света на личность убийцы, и то, что велосипед из Гейтхауса, свидетельствовало лишь о непосредственном отношении преступления к этому месту. Жаль, что несчастный носильщик попал в больницу в самый неподходящий момент. Если бы он взглянул на шесть фотографий и кого-нибудь опознал, то избавил бы нас от лишних хлопот.

Наступил четверг. Чем же я занимался в тот день? Ах да… Мы слушали историю о драке на дороге между Керкубри и Гейтхаусом, обнаружили гаечный ключ и клок черных волос. Вот тут мы замешкались, Макферсон. Будь мы порасторопнее, поймали бы Гоуэна до того, как он успел улизнуть, тем самым сэкономив деньги, потраченные на билеты до Лондона. Это полностью моя вина. В тот момент мои мысли занимала картина, найденная в Миннохе, и я отправился к Бобу Андерсону, чтобы предложить эксперимент по реконструкции событий в Миннохе. Я намеревался вывезти художников на природу, попросить сделать копии картины Кэмпбелла и посмотреть, сколько времени на это потребуется каждому. Грэм, Стрэчен и Фергюсон присутствовали при этом разговоре. Все согласились, хотя Фергюсону идея пришлась не по душе, но погода спутала мои планы.

Что же случилось потом? Я поехал на побережье Каррика, чтобы понаблюдать за работой Стрэчена. Это закончилось тем, что он едва не столкнул меня в море, но, к счастью, передумал. К тому времени мне стало ясно, что Стрэчен либо что-то утаивает, либо кого-то покрывает. Тогда-то у меня и зародились подозрения относительно того, что он каким-то образом причастен к исчезновению Фаррена. Кстати, я видел, как Стрэчен заходил к миссис Фаррен. Это случилось во вторник вечером, когда я заглянул в студию Уотерса и заметил, что там, в переулке, удобно спрятать автомобиль.

В субботу я не слишком продвинулся в своем расследовании, но в тот день вернулся Уотерс. К тому же мы выслушали занимательную историю, рассказанную миссис Смит-Лемезурье. Я все еще не испытывал уверенности в отношении Грэма. С его стороны было бы верхом глупости выдвигать подобное алиби. Хотя Дункан предположил, что дама потеряла голову и просто все выдумала.

В воскресенье я пытался выпытать у миссис Фаррен информацию о местонахождении ее мужа, в понедельник его отыскал и понаблюдал, как он работает. Сразу после этого Фаррена забрали в полицию. Таким образом, мне оставалось изучить методы работы еще трех художников. После этого Стрэчен предоставил свои объяснения начальнику полиции. Только я уже знал все, что нужно, об этом человеке.

Последним этапом моего расследования являлась беседа с Грэмом и Уотерсом. Я уговорил их скопировать картину Кэмпбелла и таким образом убил не двух, а сразу нескольких зайцев. Эксперимент показал, как они пользуются красками и сколько времени тратят на работу. К тому же, сами того не желая, Грэм и Уотерс кое-что рассказали о Гоуэне. Именно поэтому, инспектор, я не поехал с вами в Лондон, чтобы повидать его.

Теперь, насколько я понимаю, вы сгораете от желания узнать, как же обращаются с красками эти шестеро. Гоуэн оказался очень аккуратным и не мог начать работу до тех пор, пока все не будет лежать на привычных местах. Каждому предмету отводится свое определенное место. Этот человек не положил бы тюбик с краской в карман. Скажу вам правду: я был уверен, что Гоуэн не сумел бы повторить стиль Кэмпбелла. Просто не способен изменить себе. К тому же ему не хватило бы ума состряпать столь изощренный план убийства и претворить в жизнь. Ведь даже хитроумный трюк с его исчезновением продуман и исполнен Элкоком, который оказался тем еще интриганом.

Уотерс по привычке убирает краски в сумку. Так что, имея под рукой сумку Кэмпбелла, наверняка сунул бы тюбик в нее. Он хвалился, что легко подделает манеру Кэмпбелла, однако копировал картину довольно медленно, да и результат получился, на мой взгляд, неудовлетворительным. Но, с другой стороны, копия оказалась недостаточно плоха, чтобы заподозрить Уотерса в попытке намеренно испортить ее. В общем, ни у него, ни у Грэма картина Кэмпбелла не вызвала неприятных ассоциаций.

Грэм… Он очень умен. Грэм сразу понял, что картину нарисовал не Кэмпбелл. Он не сказал этого прямо, но заметил несоответствия со стилем покойного и указал мне на них. Это могло стать кульминацией его замысла обвести меня вокруг пальца, но я был уверен, что это не так. Грэм выглядел озадаченным и недоверчивым. Он объяснил, что, рисуя на природе, всегда складывает тюбики на землю рядом с мольбертом или в собственную шляпу, и Уотерс подтвердил это. Ни Грэм, ни Уотерс не попытались ненароком сунуть тюбик в карман. Я наблюдал за ними полтора часа, но не заметил ни одного неосознанного движения в сторону кармана.

Фаррен пользуется ящиком для хранения красок и каждый тюбик кладет строго на место. Неизвестно, как он поступит, не окажись у него под рукой ящика, однако, навещая миссис Фаррен, я обследовал карманы его старой рабочей блузы и не нашел в них ни тюбиков, ни следов красок. К тому же я исключил Фаррена из списка подозреваемых сразу после того, как выяснил, что у него нет алиби на утро вторника. А ведь суть инсценировки как раз в том, чтобы подтвердить алиби, иначе все это теряет смысл.

Стрэчен раскладывает тюбики на полке мольберта в определенном порядке. На палитру он тоже выдавливает их не просто так, а в соответствии с оттенками спектра. Палитра Кэмпбелла выглядела, как вы помните, по-иному, да и тюбики лежали не на полке, а в сумке, за исключением белой, естественно. Наблюдая за работой Стрэчена, я попытался стянуть у него тюбик с кобальтом, однако он сразу хватился его, когда начал собирать рисовальные принадлежности. И это при том, что после нашей с ним перебранки пребывал в крайнем возбуждении. В общем, Стрэчен не из тех, кто уйдет с уличающим его тюбиком краски в кармане.

Итак, настала очередь Фергюсона. Этот художник всегда кладет краски в карман. Я видел это собственными глазами. Обычно Фергюсон покупает краски у Робертсона, однако на его столе лежал фунтовый тюбик фирмы «Винзор энд Ньютон». Я даже подержал его в руках. У Фергюсона есть страсть к теням определенного оттенка голубого цвета, озадачившим Джока Грэма на картине якобы Кэмпбелла. Фергюсон, и никто другой, нарисовал эту картину и сфабриковал алиби.

Нет-нет, подождите. Есть еще пара деталей, и на них я хочу заострить ваше внимание. Только у Фергюсона имеется алиби, которого убийца хотел добиться путем подделки картины. Всем известна его поразительная зрительная память и внимание к мелочам. Фергюсон возражал против экспедиции в Миннох. И я снимаю шляпу перед сэром Максвеллом Джеймисоном, утверждавшим, что Фергюсон, изучивший привычки соседа, мог устроить в доме Кэмпбелла все таким образом, что даже миссис Грин ничего не заподозрила.

Когда Уимзи закончил свою длинную речь, произнесенную с непривычной серьезностью и рассудительностью, в комнате воцарилась тишина, а потом сэр Максвелл сказал:

– Все это очень хорошо, Уимзи, и звучит вполне убедительно, однако ваши рассуждения ни к чему не приведут до тех пор, пока вы не опровергнете алиби Фергюсона. Мы знаем, что он сам или некто сел в Гейтхаусе в поезд до Дамфриса в девять ноль восемь и далее отправился в Глазго. Билет, который за путешествие пробили трижды, был сдан в Глазго. Кроме того, Фергюсона видели там рабочие мастерской, куда он сдал индуктор, а также мисс Селби и мисс Кохран. Уж не хотите ли вы сказать, что у него был сообщник, выдавшиий себя за Фергюсона?

– Нет, сообщника у него не было. Но, по-моему, в молодости он зачитывался детективными романами. А теперь я хочу кое-что вам предложить, если вы, конечно, согласитесь. Завтра вторник, и мы должны вычислить все поезда, следующие по такому же расписанию, что и в утро, на которое предоставлено алиби. Сегодня вечером мы отправимся к дому Кэмпбелла и попытаемся восстановить события того злосчастного понедельника. Я беру на себя смелость объяснить вам, как все произошло. Если на каком-то этапе я ошибусь, следовательно, моя версия неверна, но если у меня все получится, значит, я прав, и в действительности все происходило так.

– Что ж, лучше не придумаешь, – заметил инспектор Макферсон.

– Но нам надо каким-то образом на время устранить Фергюсона, – сказал Уимзи. – Если он увидит, чем мы занимаемся, то сразу даст деру.

– Да пускай бежит! – воскликнул Макферсон. – Тем самым он лишь подтвердит свою вину.

– Неплохая идея, – кивнул Уимзи. – А теперь слушайте меня внимательно. Нам нужен не очень высокий, но довольно тяжелый человек, который будет изображать Кэмпбелла. Все полицейские слишком крупные. Так что, боюсь, эту роль придется исполнить вам, сэр Максвелл.

– Не возражаю. Если только не станете швырять меня в реку.

– Этого мы делать не будем, но вот прокатиться в не совсем удобной позе вам придется. Еще нам понадобятся два наблюдателя. Один останется с «телом», а второй будет надзирать за мной. Работы им предстоит много. Как насчет вас, господин прокурор?

– Нет-нет, – замахал руками тот, – я уже не в том возрасте, чтобы бегать по горам.

– Тогда пусть это будут инспектор Макферсон и сержант. А вы исполните роль пассажира, если хотите, господин прокурор. Кроме того, нам понадобится велосипед. Любой велосипед, поскольку участник событий все еще терпеливо ждет в Юстоне глупца, который отважится за ним явиться. Яйца и бекон на всех и одна машина, на которой поедут наблюдатели.

Инспектор пообещал обеспечить Уимзи всем необходимым.

– Росс и Дункан, – добавил он, – могут вести наблюдение за Фергюсоном. Ну, вы понимаете. Следуйте за ним тенью, куда бы он ни пошел. А если вздумает скрыться, арестуйте.

– Вот это правильно, – одобрил Уимзи. – Сэр Максвелл, вы поедете из Керкубри, как только закроется паб, и будете ждать на S-образном повороте в девять сорок пять. Макферсон, вы возьмете другой автомобиль и будете исполнять роль Гоуэна, однако, вместо того чтобы вернуться в Керкубри, вы последуете за начальником полиции в Гейтхаус, чтобы сыграть роль Стрэчена, когда настанет время. Вы, Дэлзиел, будете постоянно находиться рядом со мной. Наблюдайте за происходящим внимательно, словно кот за мышиной норой. Вы, господин прокурор, можете делать что хотите. А начнем мы с того, что все вместе плотно поужинаем, поскольку нам предстоит изрядно потрудиться.

– Привет! – сказал Фергюсон.

– Привет! – ответил Уимзи. – Это прокурор, а это сержант Дэлзиел из Ньютон-Стюарта, которого вы уже знаете. Мы собираемся провести небольшой эксперимент, касающийся гибели Кэмпбелла, и хотим воспользоваться вашим жилищем, если позволите. Отсюда удобно наблюдать за домом Кэмпбелла, вы не находите?

– Надеюсь, мы вам не помешали, мистер Фергюсон, – любезно произнес прокурор.

– Нисколько. Проходите. Что именно вы собираетесь сделать?

– Воспроизвести события рокового понедельника, – объяснил Уимзи. – Подскажите нам, если мы что-то сделаем неправильно.

– Разумеется. Когда же начнется представление?

Уимзи взглянул на часы:

– В восемь часов. То есть прямо сейчас. Фаррена изобразите вы, Дэлзиел, или я? Нет, лучше вы, а я останусь под присмотром господина прокурора.

– Хорошо, – отозвался Дэлзиел, выходя на улицу.

– Где вы сидели, Фергюсон, когда приехал Фаррен?

– Здесь. – Он указал на стоявшее возле камина кресло.

– Тогда усаживайтесь туда и делайте то, что делали в тот понедельник. Господин прокурор сядет в противоположный угол, а я – между вами.

– А кем будете вы? – поинтересовался Фергюсон.

– Пока никем. А позднее – убийцей. Всегда хотел примерить на себя эту роль. Ага! Слышите шум? Представление начинается.

Несколько тяжелых ударов возвестили о нападении сержанта Дэлзиела на дверь Кэмпбелла.

– Прошу вас, Фергюсон, – произнес Уимзи.

Хозяин, застывшее лицо которого было бледно как полотно в свете масляной лампы, приблизился к окну и отдернул занавеску.

– Кто там? – крикнул он. – Ради бога, прекратите этот ужасный шум! А, это вы, Фаррен. Что случилось?

– Где этот… Кэмпбелл? – ревел сержант во всю мощь своих легких. – Прошу прощения, сэр, но мне приказано точно воспроизвести разговор. Куда делся этот чертов Кэмпбелл?

– Кэмпбелл? Я не видел его целый день. И не имею ни малейшего понятия, где он находится. Что вам от него нужно?

– Выпустить ему кишки! – смачно выкрикнул сержант. – Я не позволю, чтобы этот ублюдок увивался возле моей жены. Только скажите, где найти этого подлого негодяя, и я вышибу ему мозги.

– Вы пьяны, – промолвил Фергюсон.

– Может, пьян, а может, и нет, – с чувством возразил Дэлзиел. – Не вашего ума дело. Не настолько я пьян, чтобы не разобрать, что к чему, когда застал его со своей женой. Где этот мерзавец?

– Не глупите, Фаррен. Вам прекрасно известно, что у Кэмпбелла и в мыслях не было ничего подобного. Возьмите себя в руки и забудьте весь этот вздор. Лучше ступайте проспитесь.

– Да идите вы сами к черту! – горланил сержант. – Больше мне нечего вам сказать. Парочке, как вас там звать, проходимцев!

– Идите теперь и повесьтесь! – крикнул Фергюсон.

– Непременно повешусь. Только сначала разделаюсь с Кэмпбеллом.

– Да ради бога! Вешайтесь сколь угодно. Только не устраивайте скандал у меня под окнами. Идите найдите себе другое место.

Повисла пауза. Фергюсон продолжал стоять у окна. А потом снизу раздался печальный голос:

– Что мне делать теперь, сэр? Мне велено оставаться тут еще некоторое время.

– Злобно пните дверь, – подсказал Фергюсон. – А затем ступайте к задней двери и начните скандалить там. Затем вернитесь обратно, грязно выругайтесь и уезжайте на велосипеде прочь.

Дэлзиел выполнил указания.

– Все так, сэр?

– Совершенно верно, – одобрил Фергюсон. – Отличное представление. Поздравляю.

– А теперь мне уезжать?

– Верните велосипед на место, – произнес Уимзи, подходя к окну, – и возвращайтесь сюда.

– Хорошо, сэр, – откликнулся Дэлзиел.

Красный фонарь велосипеда мелькнул возле ворот и исчез за оградой.

– Судя по всему, сержант веселится от души, – усмехнулся Фергюсон. – Но ругается он не так грязно, как Фаррен.

– Вероятно, его немного смутило наше присутствие, – предположил Уимзи. – Восемь пятнадцать. Дальше события начинают разворачиваться не раньше десяти часов. Чем займемся, господин прокурор? Поиграем в карты или будем рассказывать истории из жизни? А может, желаете, чтобы я почитал вам вслух? У Фергюсона отличная коллекция детективов. – Он подошел к книжному шкафу. – Послушайте, Фергюсон, где тут у вас «Загадка двух билетов» Коннигтона? Хотел порекомендовать эту книгу господину прокурору. Уверен, ему понравится.

– Я дал ее почитать священнику, остановившемуся в «Энвосе», – объяснил Фергюсон.

– Жаль! Ну да ладно. Зато есть Остин Фриман. У него качественные произведения. Или почитайте вот это – «Глаз Осириса». Отличная книга. Про мумию. Или «Труп на циновке» Кеннеди. Легкий веселый роман. Вполне соответствует названию. Но если вы по горло сыты убийствами, почитайте новую вещь Коула «Взломщики в Баксе».

– Благодарю вас, – сурово произнес прокурор, в глазах которого, спрятанных за стеклами очков, блеснули искорки. – Я прихватил с собой последний номер «Блэквуда», чтобы скоротать время.

– Снова стучат! – воскликнул Уимзи. – А! Это Дэлзиел. Заходите, сержант. Предлагаю партию в домино. Ставка – полпенни. Но берегитесь, в этом я профессионал.

Фергюсон взял из шкафа книгу и сел к огню. Уимзи достал из кармана коробку с домино и разложил игру на столе. Сержант придвинул стул. А прокурор принялся листать журнал.

В гнетущей тишине шелест страниц, стук костяшек по столу и тиканье часов казались неестественно громкими. Часы пробили девять. Уимзи проиграл сержанту четыре пенса, но не отступался.

Часы пробили десять.

– В это время вы готовились отойти ко сну, не так ли, Фергюсон? – спросил Уимзи.

– Да. – Хозяин отодвинул кресло и принялся ходить по комнате, перекладывая с места на место газеты и книги. Пару раз ронял их на пол и наклонялся, чтобы поднять. Фергюсон подошел к шкафу и выбрал книгу. Затем наполнил стакан виски с содовой и медленно выпил, стоя возле камина.

– Мне погасить свет? – спросил он, покончив с напитком.

– А вы его гасили в тот вечер?

– Естественно.

– Тогда погасите.

Фергюсон прикрутил фитиль масляной лампы. Огонек слабо мигнул и погас. Металлический ободок еще несколько секунд тускло алел в темноте, а затем померк и он.

– Мне пойти в постель? – раздался голос из темноты.

– В тот вечер вы пошли?

– Да.

– Тогда отправляйтесь в постель.

Фергюсон проследовал к двери, и его шаги зашуршали по ступеням.

– О господи, – тихо сказал Уимзи. – Я держу наготове ревельвер. Слушайте!

Из переулка донесся шум мотора. Он приближался и становился громче, машина свернула к воротам. Свет фар полоснул по окнам и погас. Уимзи поднялся со своего места.

– Вы слышите, Фергюсон? – крикнул он.

– Да.

– Что это?

– Машина Кэмпбелла.

– Вы ее видите?

– Я на нее не смотрю, но узнаю звук мотора.

Уимзи вышел на улицу. Мотор громко урчал, а водитель никак не мог сдать задом, чтобы заехать в гараж.

– Какого черта вы делаете, Кэмпбелл? – крикнул Уимзи. – Пьяный осел! Вы снова врежетесь в стену.

Ответом послужил поток грубой брани. Уимзи в долгу не остался, что положило начало восхитительной, богатой на нецензурные эпитеты перебранке. Сержант Дэлзиел снял ботинки и бесшумно поднялся на второй этаж, где застал хозяина, по пояс высунувшегося из окна спальни.

Снизу доносились громкие голоса. Послышались звуки борьбы. Две темные фигуры, сцепившись, кружили по двору. Последовал удар, а за ним – падение тяжелого тела, сопровождаемое весьма реалистичным стоном.

– Так все происходило, мистер Фергюсон?

Хозяин дома обернулся столь резко, что ударился головой об оконную раму, и воскликнул:

– Как вы меня напугали! Нет, не так. Я не слышал ничего подобного. Этого не было.

– Что ж, ладно, – протянул Дэлзиел. – Наверное, мы ошиблись. Кстати, мистер Фергюсон, меня попросили вам передать, чтобы вы пока не ложились спать. Ваша спальня понадобится нам в качестве наблюдательного пункта.

– А что мне делать?

– Спуститесь вниз и составьте компанию прокурору.

– Не знаю, к чему вы клоните, – произнес Фергюсон, когда сержант взял его за локоть, – но вы все неверно поняли. И если уж мне не дадут сегодня спокойно отдохнуть, то я, пожалуй, попрошусь на ночлег в «Энвос».

– Неплохая идея, – кивнул сержант, – однако мы просим вас подождать здесь до полуночи. А я пока сбегаю в гостиницу и скажу, чтобы вам приготовили комнату.

– Я и сам мог бы это сделать.

– Не хочу обременять вас, сэр.

Освещая лестницу карманным фонариком, Дэлзиел помог хозяину спуститься вниз, где прокурор безмятежно читал журнал при свечах, и любезно предложил:

– Присаживайтесь, сэр, а я вернусь через несколько минут. А вот и инспектор Макферсон со второй машиной. Он составит вам компанию.

Через несколько минут в дом вошел Макферсон.

– Что случилось? – с любопытством спросил Дэлзиел.

– Его светлость возится с «трупом», – улыбнулся инспектор. – Пытается оживить его с помощью виски.

– Вы не задержитесь здесь ненадолго, инспектор, пока я сбегаю в «Энвос» и договорюсь насчет номера для мистера Фергюсона?

Макферсон перевел взгляд с тщедушной фигуры прокурора на хозяина дома, комкавшего носовой платок в потных ладонях, и кивнул. Когда сержант вышел, в студии воцарилась тишина.

Однако сержант Дэлзиел удалился не дальше ворот, где снова включил фонарик. Из-за ограды появилась мощная фигура констебля Росса. Отослав его в гостиницу, Дэлзиел отправился взглянуть на происходящее во дворе. Там он обнаружил распростертого на земле начальника полиции и Уимзи, отчаянно пытавшегося оказать ему первую помощь.

– Уже умер? – сочувственно поинтересовался сержант.

– Мертв, как туша на бойне, – ответил «убийца». – Должен сказать, что нам следовало драться чуть дольше, но он уже умер. Который час? Половина одиннадцатого. Это хорошо. Несколько минут его дыхание было затруднено, а потом он вдруг совсем перестал дышать и умер. Как это воспринял Фергюсон?

– Не слишком хорошо, однако все отрицает.

– Ну, это естественно.

– Хочет отправиться ночевать в «Энвос».

– Что ж, надеюсь, ничто не помешает ему заснуть, но до полуночи он должен оставаться здесь.

– Да. Я уже ему сообщил.

– Продолжайте игру, а я должен продумать план побега.

Сержант Дэлзиел дождался констебля Росса, а затем вернулся в дом и сообщил Фергюсону, что вопрос с номером улажен.

– Как проходит эксперимент, сэр? – обратился он к инспектору.

– Отлично. По времени все совпадает. Мы отвели пять минут на драку и пять – на так называемую «стрижку».

– Кто-нибудь проезжал?

– Ни единой души.

– Вам повезло. Что ж, пойду к его светлости.

– Хорошо.

– Но все было совсем не так, инспектор, – возразил Фергюсон. – Если бы подобное случилось, я бы наверняка что-нибудь услышал.

– Вероятно, все произошло на дороге, – дипломатично заметил инспектор. – Такое лучше проворачивать без свидетелей.

– А, понимаю.

Во дворе сержант застал его светлость, с трудом пытавшегося взвались себе на спину начальника полиции. Наконец справившись, лорд Питер отволок бездыханное тело в гараж и тяжело уронил его на пол.

– Ой! – вдруг произнес «труп».

– Замолчите, – бросил Уимзи, – вы же мертвы, сэр! Волочить вас по земле я не мог, иначе остались бы следы. – Он уставился на «тело». – Крови нет. Слава богу, нет крови. Я должен сделать это. Все обдумать. И обдумать как следует. Можно сказать, что я находился на рыбалке. Нет. Необходимо, чтобы кто-нибудь меня видел. А если оставить тело здесь и все свалить на Фаррена? Но Фаррен мог отправиться домой. И тогда он сумеет доказать, что его здесь не было. К тому же мне не хочется втягивать Фаррена. А нельзя ли представить ситуацию как несчастный случай?

Уимзи вышел из гаража и направился к автомобилю, пробормотав:

– Лучше положить тело в машину. Фаррен может вернуться. И тогда я его подловлю. Или он меня. Одно из двух. Нет, нельзя полагаться на удачу. Несчастный случай – вот что мне нужно. И алиби. А ну-ка!

Уимзи загнал автомобиль в гараж и выключил фары.

– Думаю, что следующим шагом будет виски, – сказал он, забирая бутылку там, где ее оставил. – Возможно, Дэлзиел, я обдумывал свой план в доме, но сейчас сделаю это в гараже. Схожу за стаканами и содовой.

Сдавленный возглас, послышавшийся из гаража, свидетельствовал о том, что «трупу» надоело лежать там, где его оставили.

– Все хорошо, «труп»! – весело крикнул Уимзи. – Я за напитками.

Он принес стаканы и содовую, а Дэлзиел позаботился о бутылке.

– Сейчас мы все вместе выпьем, – проговорил Уимзи. – Покойник, вы можете сесть. А теперь послушайте. Мне сложно рассуждать вслух, поскольку я уже знаю, что произойдет дальше. Но когда я занимался расследованием, мне потребовалось около часа на анализ основной части плана и еще немного, чтобы дополнить его недостающими деталями. Оставим это время Фергюсону на размышления. Но в половине двенадцатого мне нужно приниматься за работу. А пока следует составить список того, что предстоит сделать.

Уимзи включил фары, а потом снова выключил их.

– Лучше не включать, а не то сядет аккумулятор. Одолжите мне ваш фонарик, Дэлзиел. Не хочу делать этого в доме под носом у Фергюсона. Конечно, он может чем-то выдать себя и во всем признаться, но на это рассчитывать не приходится. Если честно, мне хотелось бы, чтобы Фергюсон молчал до последнего. Ведь я вложил в это представление свою душу.

Уимзи достал из кармана блокнот и принялся писать. Начальник полиции и сержант передавали друг другу бутылку виски, переговариваясь вполголоса. Часы в церкви пробили одиннадцать. Уимзи продолжал писать. В четверть двенадцатого он внимательно прочитал собственные записи и убрал записную книжку в карман, а еще через десять минут поднялся.

– Предположительно в это время я закончил обдумывать свой план, – сказал он. – Плюс-минус. А теперь пора действовать. Сегодня мне придется сыграть две роли сразу. Начну с роли Фергюсона. Дэлзиел, будьте готовы изобразить Стрэчена.

Сержант кивнул.

– А трупу лучше побыть здесь. Пока, друзья. Оставьте мне выпить.

«Мертвец» и сержант минуту стояли в дверях, глядя вслед темной фигуре Уимзи, пересекавшей двор. Ночь выдалась темной, но не слишком, поэтому они видели, как он проскользнул в дом. Вскоре в окне спальни мигнул огонек свечи. Дэлзиел сел в машину наблюдателей и завел мотор.

– Фергюсон!

Голос Уимзи звучал немного хрипло. Хозяин поднялся со своего места и подошел к лестнице.

– Поднимайтесь сюда.

Фергюсон исполнил просьбу и обнаружил его светлость в собственной спальне без ботинок и в одной рубашке.

– Я собираюсь прилечь и отдохнуть и хочу, чтобы вы оставались со мной до тех пор, пока что-нибудь не произойдет.

– Вы затеяли какую-то глупую игру!

– Да. Но скоро вы из нее выйдете.

Уимзи улегся в постель и укрылся одеялом. Фергюсон опустился на стул возле окна. Вскоре послышался шум подъезжающего автомобиля. Он остановился у ворот, и во дворе раздались шаги. Уимзи сверился с часами: десять минут первого, – выбрался из постели и встал рядом с Фергюсоном, едва не касаясь его плечом.

– Выгляните в окно, пожалуйста.

Фергюсон подчинился. На пороге дома Кэмпбелла виднелась темная фигура. Незнакомец снова постучал в дверь, затем поднял голову, посмотрел на окна и, обогнув дом, снова остановился на крыльце. Через минуту он отошел в сторону и пошарил за ставнями. Послышался скрежет ключа, вставляемого в замочную скважину. Дверь отворилась, и назнакомец шагнул в дом.

– Все верно?

– Да.

Они продолжали наблюдать. В окне комнаты первого этажа вспыхнул свет, затем погас, а потом появился в спальне, как раз напротив окна Фаррена. Луч света скользнул по комнате и пропал, но вскоре возник в нижнем окне и больше уже не гас.

– Все так и было?

– Не совсем. Комнату освещали спичками, а не фонарем.

– Ясно. А кстати, откуда вы это узнали? Я думал, вы лишь слышали, как в дом вошел человек, но ничего не видели.

Фергюсон шумно выдохнул и произнес:

– Я так сказал? Не думал, что у вас сложится такое впечатление. Я слышал, как открылась дверь, и заметил свет в окне первого этажа. Но вошедшего я не видел.

– И не заметили, как он выходил из дома?

– Нет.

– И понятия не имеете, кто это был?

– Нет.

– А кого-нибудь еще видели в ту ночь?

– Никого.

– Но вы видели, как в семь тридцать утра Кэмпбелл вышел из дома и уехал на машине?

– Да.

– Хорошо. Теперь можете быть свободны.

– Знаете, я думаю, что… Я хочу вам кое-что сказать, Уимзи!

– Да?

– Впрочем, ничего особенного. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи.

– Он едва не признался в содеянном, – пробормотал себе под нос Уимзи. – Бедняга.

А Фергюсон тем временем вышел за ворота. Две смутные тени отделились от ограды и последовали за ним.

Уимзи ждал у окна до тех пор, пока не отворилась дверь соседнего дома. Дэлзиел вышел на крыльцо и запер дверь на ключ, потом спрятал его в потайное место. Когда шум машины затих, его светлость, поспешно сбежав по лестнице, бросился к гаражу и позвал:

– Покойник!

– Да, сэр! – бодро отозвался тот.

– Пока этот похожий на привидение человек шастал по двору, мне, как убийце, пришла в голову ужасная идея. Все это время вы коченеете. И если я оставлю вас лежать на полу гаража, то не сумею запихнуть в машину. Выходите из гаража, сэр, и устраивайтесь поудобнее, свернувшись калачиком.

– А вы не запихнули меня в автомобиль раньше?

– Нет, иначе вы выглядели бы неестественно. Сначала я положил вас на пол. Где этот негодник Дэлзиел? Надеюсь, не рванул в Фолбе в порыве исполнительности? Нет. Вот он идет. Дэлзиел, помогите придать телу положение, в котором его обнаружили. Руки сложены на груди, насколько я помню, голова – на них. Нет! Не так. Мы не должны закрывать рану на виске. Теперь правильно. Ноги скрещены и повернуты в сторону. Верно. Подержите-ка. Прекрасно.

– Мне оставаться в таком положении всю ночь? – вздохнул сэр Максвелл.

– Нет, конечно. Но позу запомните. Завтра мне это понадобится. Так, будем считать, что это сделали. А теперь давайте запрем гараж, заберем ключ с собой, чтобы сюда не забрели нежелательные посетители, и отправимся к дому Кэмпбелла. Ну что, господин прокурор, готовы повеселиться? А вы, Макферсон? Предьявите билеты. Теперь разыщем ключ, откроем дверь и запрем за собой. Закроем ставни и выключим свет. О господи! Что это? Записка. «Остерегайся Ф.» Великий Иосафат! Нет-нет, имеется в виду, что нужно остерегаться не меня, а Фаррена. И что теперь? Воспользоваться этой запиской или уничтожить? Лучше уничтожить. Мы же изображаем несчастный случай, а не убийство. Нам не нужно ни малейшего намека на насилие. К тому же необходимо поступить честно по отношению к Фаррену. Кэмпбелл жив до половины восьмого завтрашнего утра, так что он обнаружил записку и прочитал. А когда же Кэмпбелл вернулся домой? После полуночи, разумеется, поскольку Стрэчен заявил, что не застал его раньше. Да, но откуда мне известно, сколько людей видели его заходившим в дом в десять пятнадцать? Лучше предположить, что он вошел в дом, а потом вышел снова, когда я спал. Скорее всего пешком, ведь я не слышал шума мотора. Черт бы побрал этого Стрэчена! Зачем ему понадобилось совать свой нос куда не следует?

Так, теперь займемся кроватью и пижамой Кэмпбелла. Пижаму надевать я не стану, ведь ее уже носили целую неделю, просто встряхну и разложу на полу, чтобы она смотрелась естественно. Нужно вымыть руки, чтобы было понятно: тазом с водой пользовались. Полотенце тоже выглядит так, словно им вытирались. Теперь постель. Необходимо в нее лечь. Ужасно лежать в удобной постели, когда не можешь и не должен спать. К тому же в постели можно поразмышлять.

Или почитать. Для этого у меня все под рукой. Прихватил из дома Фергюсона. Расписание поездов – отличное чтиво. Стиль, конечно, телеграфный, зато составлено с умом. Вот еще карта дорог. Тоже из соседнего дома. Теперь постель выглядит достаточно помятой? Нет, потрачу еще полчаса. Причем весьма беспокойных.

Беспокойные полчаса миновали, и «убийца» выбрался из кровати, волоча за собой одеяло.

По-моему, все убедительно. Так. Надо вылить грязную воду в помойное ведро, налить в таз свежей и испачкать ее тоже. Что еще? Кисточка для бритья и зубная щетка. Черт, нет. Намочу их позднее, иначе высохнут. Однако я могу спуститься вниз, собрать рисовальные принадлежности и приготовить две порции завтрака. И мне нужно продумать план отступления. В данный момент в нем присутствует один существенный пробел. И вот тут мне придется положиться на удачу. Кстати, должен вам сказать, что я намерен сесть в Бархилле на поезд в двенадцать тридцать пять. Но это зависит от того, успею ли я вовремя убраться из Минноха. Буду молиться, чтобы поблизости не было людей.

– Но в Бархилл вы не поехали.

– Нет. Вероятно, случилось нечто такое, из-за чего я передумал. – По ходу дела Уимзи доставал посуду. – Вы не должны забывать о том, что мне необходимо оказаться в Глазго. Ведь я во всеуслышание заявил о своем намерении, и теперь любые изменения в первоначальном плане нервируют меня. Если бы вы знали, какая работа мозга происходит сейчас у меня в голове. Вот и завтрак Кэмпбелла! Все готово: чайник, чашка с блюдцем, две тарелки, нож, вилка, хлеб, масло, сахар. И молоко! Не забыть забрать утром молоко Кэмпбелла. Хорошо, что я знаю, когда его доставляют. Яйца, бекон и сковорода находятся в кухне. А теперь надо вернуться к себе домой. Там тоже есть дела. На завтрак у меня копченая рыба, но это неважно: для удобства лучше сварить яйцо.

Накрывая на стол, Уимзи болтал без умолку. Но затем, словно внезапно пораженный какой-то мыслью, выронил из рук кастрюлю.

– Проклятье! Чуть не забыл. Мое алиби зависит от того, уеду ли я поездом из Гейтхауса. Но целой толпе народа я вчера объявил, что доберусь до Дамфриса, а оттуда отправлюсь поездом в семь тридцать пять. Почему я передумал? Что-то случилось с моей машиной. Причем поломка такова, что быстро ее не исправить, – например вышел из строя индуктор. Да. И это я тоже включу в свой план. Спокойно, старина. У тебя еще полно времени. Сначала выполни одно дело, прежде чем приниматься за другое. Отлично. Завтрак готов. Что теперь? Я решил вопрос с постелью, но забыл о бритвенных принадлежностях. Надо все подготовить. Пижама здесь. Грязная вода. Кстати, нужно взять чистые носки, рубашку и приличный костюм для поездки в Глазго. Я упаковываю эти вещи. Необходим серый фланелевый костюм, похожий на брюки Кэмпбелла. А вот он – висит в шкафу. Надевать на себя я его не стану, но в карманы загляну. А вот и оно, Макферсон! Видите пятно от белой краски на подкладке левого кармана? Какая беспечность. Но немного бензина – и мы избавимся от этой неприятности.

Уимзи быстро описал процесс переодевания, в то время как полицейские с удовлетворением рассматривали серый фланелевый костюм. Представление, конечно, вещь замечательная, но это уже улика. И очень важная.

Скоро Уимзи объявил о том, что переоделся.

– Я собираюсь провести ночь в Глазго, поэтому мне следует взять с собой чемоданчик с вещами, – продолжил он. – Чистая пижама, бритвенные принадлежности, зубная щетка. Но лучше побриться сейчас, чтобы сэкономить время. Пять минут, и готово. Что еще? Плащ, мягкая фетровая шляпа и чистый воротничок. Еще надо прихватить с собой индуктор. Все это уместилось в чемодан. А теперь следуйте за мной.

Уимзи повел полицейских в дом Кэмпбелла, где, надев тонкие перчатки, осторожно проверил содержимое сумки художника с рисовальными принадлежностями, которую принес из участка сержант Дэлзиел.

– Кэмпбелл наверняка прихватил бы с собой какую-нибудь еду, – произнес «убийца». – В шкафу есть ветчина. Возьму еще масло, хлеб и горчицу. И небольшую фляжку с виски, раз уж она стоит на виду. Отлично. Теперь нужно выйти на улицу и вытащить индуктор. Так, осторожно… Надо как-то вывести его из строя. Не стану портить хорошую вещь. Просто представим, что я это сделал. Так… Теперь заворачиваем в коричневую бумагу. Фергюсон – человек предусмотрительный. Всегда держит под рукой бумагу и бечевку. А теперь положим сверток в чемоданчик, чтобы не забыть о нем. Мне потребуется кепка на случай, когда я перестану изображать Кэмпбелла. Положу ее в карман его плаща. Ах да. И очки. Они помогут мне сохранить инкогнито. Они принадлежат Кэмпбеллу. Это солнцезащитные очки с простыми, без диоптрий, стеклами. Их тоже положу в карман. Все. Я полностью экипирован.

А теперь настал момент, когда мне должна улыбнуться удача. Нужно выйти из дома и раздобыть велосипед. На это потребуется время. Но он все равно найдется. Не в одном переулке, так в другом. Выключаю свет. Запираю обе двери и забираю ключи с собой. Рисковать нельзя. Я не могу допустить, чтобы в мое отсутствие сюда надумал заглянуть еще какой-нибудь Стрэчен.

Заперев дом, Уимзи быстро зашагал по дороге, сопровождаемый наблюдателями.

– Я вас предупреждал, что придется пройтись пешком, – произнес он. – Но потом вам лучше воспользоваться автомобилем, потому что я поеду на велосипеде.

Когда процессия поравнялась с гостиницей «Энвос», из тени возникла крупная фигура.

– Он здесь, все в порядке, – отрапортовал констебль Росс. – Дункан следит за входом, а полицейский из Гейтхауса расположился в саду, чтобы он не улизнул через окно. Вот ваш велосипед, милорд.

– Чудесно! – воскликнул Уимзи. – Можно подумать, его оставили тут специально. Нет-нет, – возразил он, когда полицейский чиркнул спичкой. – Никакого света. Предполагается, что я его украду. Спокойной ночи… или, вернее, доброго утра. Пожелайте нам удачи.

Уимзи вернулся на велосипеде к дому в начале третьего ночи.

– А теперь, – промолвил он, – заводя велосипед в гараж, – давайте отдохнем. До пяти часов утра больше не произойдет ничего важного.

Заговорщики укутались в одеяла и плащи и устроились на стульях и на коврике перед камином. Диван предоставили прокурору. Начальник полиции, этот старый закаленный солдат, заснул быстро и крепко. И лишь около пяти часов утра его разбудил звон кастрюль и сковородок.

– Завтрак для наблюдателей накрыт в кухне, – сообщил ему на ухо Уимзи. – А я пока наведу порядок в спальне.

В четверть шестого все было готово. Зубная щетка и помазок для бритья, принадлежавшие Кэмпбеллу, оба мыла и оба полотенца были влажными и выглядели так, словно ими пользовались. Вскоре Уимзи вошел в дом Кэмпбелла, приготовил и съел яичницу с беконом. Чайник он оставил на плите, чтобы тот не остыл.

– Не знаю, – сказал его светлость, – оставлял он свет включенным или нет. Впрочем, это не имеет значения. А теперь, покойник, настало время запихнуть вас в машину. Возможно, я, то есть убийца, сделал это раньше. Но вам было бы неудобно лежать в салоне. Примите ту позу, в какой лежали раньше. Но помните, что теперь ваше тело полностью окоченело.

– Наверное, вам весело, – проворчал сэр Максвелл, – но для меня это смерти подобно.

– Так и есть. Но ничего не поделаешь. Готовы? Начинаем.

– Ух ты! – выдохнул Макферсон, когда Уимзи подхватил скрюченного, неподатливого начальника полиции и запихнул на заднее сиденье «морриса». – А вы обладаете недюжинной силой. Никогда бы не подумал, ваша светлость.

– Я просто ловкий, – улыбнулся Уимзи, безжалостно втискивая свою жертву между задним сиденьем и спинкой переднего. – Надеюсь, я не причинил вам вреда, сэр? Сможете пролежать так некоторое время?

– Продолжайте, – раздался сдавленный голос «покойника».

Уимзи погрузил в машину рисовальные принадлежности – стул, сумку и мольберт, а также шляпу и плащ Кэмпбелла, сверху уложил велосипед и закрепил конструкцию прочной бечевкой, которую отыскал в гараже. Всю эту кучу вещей Уимзи прикрыл сверху старым ковриком, который затем подоткнул со всех сторон.

– Пусть мольберт немного выглядывает, – объяснил он. – Со стороны это смотрится вполне невинно, да и остальная поклажа не возбуждает подозрений. Который час?

– Без четверти шесть, милорд.

– Хорошо. Можно начинать.

– Но вы не съели завтрак Фергюсона!

– Я сделаю это позднее. Подождите немного. А пока давайте запрем дверь – и в путь.

Уимзи натянул на лоб матерчатую кепку, закутался в плащ и теплое кашне и, никем не узнанный, сел за руль.

– Готовы? Отправляемся.

Нагруженный автомобиль медленно отъехал от дома в бледном свете раннего утра. В конце улицы он свернул направо, в сторону железнодорожной станции Гейтхаус. Машина с наблюдателями двинулась следом.

Дорога тянулась в гору, возвышаясь над лесными красотами Кастрамонта и поражающей воображение долиной реки Флит. Справа от нее над стволами деревьев холмы поднимали свои подернутые туманом вершины. Машина катила мимо старой каменоломни к обширным вересковым лугам и пастбищам. Овцы глядели на странную процессию и испуганно перебегали ей дорогу. Серые куропатки, наслаждавшиеся последними днями покоя и безопасного существования, с треском вылетали из зарослей вереска. На северо-востоке белели в неясном утреннем свете грациозные арки возвышающегося над Флитом виадука. А впереди, мрачные и хмурые, устремлялись ввысь скалистые утесы Дромора, напоминающие изрезанные непогодой гранитные ворота в мир дикой природы и символизирующие границу Флита.

Хозяева небольшого домика у пересечения шоссе с железнодорожными путями все еще спали, а шлагбаум был поднят. Машины беспрепятственно миновали его и, не заезжая на станцию, резко свернули влево, на старую дорогу до Критауна. Здесь по обе стороны дороги тянулась каменная стена, которая обрывалась через несколько сотен ярдов. Уимзи предупреждающе поднял руку, развернул автомобиль и съехал на обочину под прикрытие стены. Полицейская машина остановилась посреди дороги.

– Что теперь? – спросил Макферсон.

Уимзи вышел из салона и осторожно заглянул под коврик:

– Вы еще живы, сэр Максвелл?

– Едва-едва.

– Теперь вы можете выйти и размяться. Вы мне не понадобитесь до девяти часов. Располагайтесь поудобнее вместе с господином прокурором и покурите.

– А что будут делать остальные?

– Прогуляются со мной обратно до Гейтхауса, – с мрачной улыбкой ответил Уимзи.

– Мы не возьмем машину? – уныло поинтересовался Макферсон.

– Можете, если хотите. Но с вашей стороны было бы очень великодушно подбодрить меня приятной беседой. Черт возьми! Мне необходимо вернуться в Гейтхаус пешком.

Наконец решили, что Макферсон пойдет с лордом Уимзи, а Дэлзиел поедет следом на автомобиле на случай, если автобус на станции будет переполнен. Поручив прокурору присматривать за «трупом», Уимзи весело помахал рукой и отправился вместе с Макферсоном в путешествие до Гейтхауса длиной в шесть с половиной миль.

Последняя миля оказалась самой сложной, поскольку дорога постепенно заполнялась людьми и машинами. Лорду Уимзи и его попутчику приходилось прятаться за стеной и изгородями, чтобы остаться незамеченными. В последний момент они едва не столкнулись с мальчишкой, разносчиком газет. Насвистывая себе под нос, он прошел всего в футе от конспираторов, согнувшихся в три погибели за весьма удачно попавшимся на пути кустом боярышника.

– Черт бы побрал этого сорванца, – пробормотал Уимзи. – Наверняка Фергюсон ожидал встречи с ним. Он вполне мог предпринять эту прогулку в Гейтхаус раньше нас, но мне не хотелось лишать свой «труп» сна. Без четверти восемь. Мы отлично укладываемся во времени. Ладно, продолжаем.

Остаток пути они проделали бегом. Отперли дом Кэмпбелла, спрятали ключ, забрали молоко, часть которого вылили в раковину, вскрыли письма и развернули газеты, а затем бросились к дому Фергюсона. Тут Уимзи забрал молоко Фергюсона, сварил яйца, вскипятил чай и сел завтракать с видом полного удовлетворения на лице.

В восемь часов утра в переулке показалась дородная фигура миссис Грин. Уимзи выглянул в окно и приветственно помахал ей рукой.

– Лучше ее предупредить, Макферсон, – пояснил он. – Ведь если она войдет в дом Кэмпбелла, ее хватит удар.

Макферсон поспешил на улицу, через мгновение скрылся за дверью соседнего дома вместе с миссис Грин, но вскоре он вернулся улыбаясь и сообщил:

– Все просто отлично, милорд! Миссис Грин сказала, что все выглядит именно так, как в утро исчезновения Кэмпбелла.

– Хорошо, – кивнул Уимзи.

Покончив с завтраком, свернул плащ и убрал его в чемоданчик, а затем еще раз обошел дом – проверить, нет ли чего-нибудь подозрительного. За исключением четырех загадочных тарелок с остатками завтрака в кухне все выглядело как обычно. На улице лорд Уимзи столкнулся с миссис Грин и перекинулся с ней парой слов, упомянув, что собирается сесть на автобус до станции, и зашагал вниз по улице.

Примерно в половине девятого раздалось пыхтение автобуса, куда и сел Уимзи. Полицейская машина двинулась следом, вызвав у пассажиров автобуса неподдельный интерес.

В девять часов автобус и автомобиль остановились на площади перед станцией. Выйдя из автобуса, Уимзи приблизился к полицейской машине.

– Я хочу, чтобы вы, инспектор, прошли со мной к поезду. Когда он тронется, вернитесь сюда, к Дэлзиелу. Затем выезжайте на дорогу и заберите другой автомобиль.

Офицеры кивнули, а Уимзи направился в здание станции, сопровождаемый инспектором. Там он поговорил с начальником и кассиром, купил билет до Глазго и обратно. Через несколько минут поезд дал гудок, и на противоположной платформе началась посадка. Начальник станции вышел на платформу с жезлом под мышкой. Стрелочник спустился со своей смотровой площадки, чтобы помочь пассажирам с багажом. Сошедшие с автобуса пассажиры потянулись к вагонам, сопровождаемые кондуктором, ожидавшим новоприбывших. Билетный кассир сел в свою каморку и открыл окошко. Уимзи и инспектор двинулись за остальными людьми.

К платформе приблизился поезд. Уимзи пожал инспектору руку с таким чувством, словно расставался с ним на целый месяц, и вошел в вагон первого класса через дверь, услужливо распахнутую носильщиком. Начальник станции с охранником обменялись сигнальными жезлами и перекинулись парой слов. В багажный вагон завезли клетку с птицей. Внезапно Макферсон понял, что совершил ошибку: ему нужно было поехать вместе с Уимзи, – подбежал к вагону и заглянул в окно. В купе никого не было. Поезд дал гудок. Стрелочник взмахнул флажком. Носильщик подошел к Макферсону и попросил его отойти. Поезд тронулся с места. Инспектор оглядел опустевшую платформу.

– Господи! – воскликнул он, хлопнув себя по бокам. – Войти с одной стороны и выйти с другой. Известный и распространенный трюк. Макферсон быстро пересек платформу и присоединился к Дэлзиелу, воскликнув:

– Вот чертов хитрец! Он провел нас! Видели, как он выходил со станции?

Дэлзиел покачал головой.

– Говорите, обвел нас вокруг пальца? Нас разделяет здание станции. Через сад начальника станции тянется тропинка. Он наверняка улизнул по ней. Идемте быстрее.

Они прошли сквозь здание и выбрались на дорогу. Впереди них быстро шагал человек в сером костюме. Инспектор взглянул на часы. Они показывали десять минут десятого.

«Покойника» снова запихнули в машину. Уимзи надел плащ и шляпу Кэмпбелла, снова обмотал шею шарфом, натянув его до подбородка, так что лица стало совсем не видно. Он сдал задом, выехал на дорогу и мягко тронулся в сторону Критауна. Дорогу покрывали большие камни и выбоины, а шины автомобиля были изрядно истерты. Уимзи знал об этом и ехал очень осторожно. Ведь прокол мог оказаться фатальным. Его светлость держал скорость на уровне двадцати миль в час. Крутя руль, он размышлял о том, как, наверное, эта необходимость ехать медленно сводила с ума Фергюсона, для которого время было на вес золота. С настоящим трупом на заднем сиденье он испытывал непреодолимое желание рискнуть и нажать на педаль газа.

Дорога была совершенно пустынной, если не считать небольшой речушки, мирно журчавшей поблизости. Один раз Уимзи пришлось выйти из машины, чтобы поднять шлагбаум. Речушка исчезла из вида справа, пробежала под небольшим мостом и вновь вынырнула слева, перекатываясь через камни и извиваясь между деревьями. Солнце припекало все сильнее.

Примерно в двадцать минут десятого автомобиль оказался на вершине крутого спуска к Критауну, расположенного напротив башни с часами. Уимзи свернул направо, выехал на главную дорогу и поймал на себе изумленный взгляд владельца гостиницы «Эллангоуэн», беседовавшего с водителем у заправочной колонки. Мгновение он смотрел на его светлость так, словно внезапно увидел привидение, но потом заметил Макферсона и Дэлзиела, которые ехали следом, помахал им рукой и понимающе улыбнулся.

– Первое незапланированное происшествие, – пробормотал Уимзи. – Странно, что в этом месте Фергюсона никто не опознал, а ведь он хотел этого. Но такова жизнь. Никогда не получаешь то, что хочешь.

Он нажал на педаль газа и увеличил скорость до тридцати пяти миль в час. Через пять миль его светлость миновал поворот на дорогу, ведущую в Нью-Галловей. Часы показывали половину девятого.

– Практически уложились, – произнес он.

Уимзи продолжал давить на педаль газа и теперь несся по совершенно новой и нескользкой дороге, проложенной совсем недавно и сразу сделавшей путь из Критауна в Ньютон-Стюарт одним из самых безопасных в трех королевствах. Выбравшись за пределы Ньютон-Стюарта, он снова был вынужден притормозить, чтобы проехать мимо техники и рабочих, укладывавших покрытие. Вскоре Уимзи прибавил скорость, однако, вместо того чтобы следовать по главной дороге, свернул перед мостом на проселочную, тянувшуюся параллельно главной по левому берегу Кри через Миннигаф. Уимзи проехал через лес, мимо приютившихся на берегу Кри хижин, через Лонгбайс и Борган и оказался в долине, раскинувшейся между холмами, напоминавшими изумрудно-зеленые башни замка короля страны Эльфов. Затем он резко свернул направо и увидел перед собой цель: мост, ржавый шлагбаум и нависшую над Миннохом отвесную гранитную скалу.

Уимзи остановил автомобиль на поросшей травой лужайке и вышел. Полицейские припарковались в тени небольшой каменоломни на противоположной стороне дороги. Когда наблюдатели приблизились, он уже доставал из машины велосипед.

– Мы отлично уложились во времени, – заметил инспектор. – Сейчас ровно десять.

Кивнув, Уимзи взбежал на возвышенность и огляделся по сторонам. Вокруг не было ни души. Даже коровы с овцами не бродили по холмам. Несмотря на то что Уимзи и его товарищи находились в нескольких сотнях ярдов от фермы и совсем рядом с дорогой, возникало ощущение, будто они попали в самое сердце пустыни. Уимзи снова бросился к машине, положил на траву принадлежности для рисования, открыл заднюю дверцу и безжалостно вцепился в скрючившегося начальника полиции, чувствовавшего себя скорее мертвым, чем живым. Ему даже не нужно было изображать трупное окоченение, поскольку все его конечности и без того свело судорогой. Уимзи взвалил бедолагу на плечи, и тот, покачиваясь, отправился в свой «последний путь» и был с глухим стуком свален на жесткую гранитную поверхность на самом краю обрыва.

– Ждите здесь, – угрожающе произнес Уимзи, – и не двигайтесь, иначе свалитесь в реку.

Вцепившись пальцами в пучки вереска, начальник полиции принялся тихо молиться. Он открыл глаза, но, увидев под собой резко уходящий вниз склон, зажмурился. Через несколько минут сэр Максвелл почувствовал, что его заворачивают в пропахший плесенью, вызывающий удушье коврик. Наступила тишина, а вскоре в отдалении послышались голоса и смех. После этого беднягу опять оставили в одиночестве. Он попытался представить, что же сейчас происходит на берегу, и догадался, что Уимзи прячет велосипед. Снова раздались голоса, а сдавленные ругательства свидетельствовали о том, что кто-то пытается установить мольберт. Наконец край коврика приподнялся, и Уимзи объявил:

– Теперь можете встать.

Сэр Максвелл на четвереньках осторожно отполз от края обрыва, необъективно показавшегося ему невероятно глубоким, и только после этого перекатился на спину и сел.

– О господи! – простонал он, потирая ноги. – Чем я заслужил такое наказание?

– Прошу прощения, сэр, – промолвил Уимзи. – Будь вы действительно бездыханным трупом, вы бы этого даже не заметили. Но мне не хотелось бы заходить так далеко. Итак, у нас в запасе полтора часа, в течение которых необходимо нарисовать картину. Но поскольку в этом роде деятельности я не силен, предлагаю организовать небольшой пикник. В другой машине есть еда. Сейчас принесут.

– Я бы не прочь выпить, – сказал сэр Максвелл.

– Непременно. Глядите! Кто-то идет. Давайте напугаем их. Спрячьтесь под коврик, сэр.

В отдалении раздался шум грузовика. Начальник полиции поспешно нырнул под коврик и замер. Уимзи же сел перед мольбертом и взял в руки кисть и палитру.

Вскоре на мосту появился грузовик. Водитель, взгляд которого, естественно, устремился на место недавних трагических событий, внезапно увидел мольберт и человека в черной шляпе и клетчатом плаще. Издав исполненный ужаса крик, он нажал на педаль газа. Грузовик, подпрыгивая и натужно пыхтя, рванулся вперед, и из-под его колес во все стороны полетели камни. Уимзи рассмеялся. Начальник полиции выскочил из своего убежища, чтобы взглянуть на происходящее, и тоже расхохотался. Через мгновение к ним присоединились остальные. Всех охватило веселье.

– Ну и дела! – воскликнул Дэлзиел. – Потеха! Это же молодой Джок. Вы слышали, как он завопил? Теперь расскажет всем в округе, что призрак старины Кэмпбелла рисует на скале в Миннохе.

– Надеюсь, с бедным парнем и его грузовиком не случится ничего дурного, – озабоченно произнес прокурор. – Он так несся.

– За него не беспокойтесь, – усмехнулся начальник полиции. – У таких сорванцов по девять жизней. Не знаю, как вы, а я умираю от голода и жажды. Завтракали-то мы в половине пятого.

Пикник прошел оживленно, хотя ему слегка помешало возвращение Джока, которого сопровождали приятели, жаждавшие взглянуть на призрака при свете дня.

– По-моему, тут становится слишком людно, – заметил Уимзи.

Что-то проворчав себе под нос, сержант Дэлзиел поднялся со своего места и направился к зевакам, чтобы разогнать их. При этом его крепкие челюсти продолжали пережевывать телятину и пирог с ветчиной. Над холмами воцарилась тишина.

В одиннадцать двадцать пять Уимзи с сожалением поднялся и пояснил:

– Настало время разобраться с трупом. Сэр Максвелл, пора столкнуть вас в реку с обрыва.

– Неужели? – воскликнул тот. – Но я бы предпочел на данном акте спектакля ретироваться.

– Ну и зануда же вы. Испортили нам веселье, – улыбнулся Уимзи. – Ладно, будем считать, что это сделано. – А теперь прошу вас, скучных аристократов, вернуться в свои «роллс-ройсы», в то время как мне придется потеть и выбиваться из сил на этом треклятом велосипеде. Лучше убрать отсюда вещи и отогнать «моррис». Не надо оставлять их без присмотра.

Он снял шляпу и плащ Кэмпбелла, надел на голову собственную кепку, достал из потайного места велосипед и привязал к его багажнику чемоданчик. С недовольным возгласом Уимзи водрузил на нос солнцезащитные очки, перекинул ногу через раму и рванул с места. Остальные неторопливо расселись по машинам и двинулись в сторону Багреннана.

Им пришлось тащиться за велосипедом все девять с половиной миль, что отделяли Миннох от Бархилла. Перед деревней Уимзи подал знак остановиться.

– С этого момента мои дальнейшие действия основываются на догадках, – заявил он. – Я сообразил, что Фергюсон собирался сесть здесь в поезд отправлением в двенадцать тридцать пять, однако что-то пошло не так. Сейчас двенадцать тридцать три, и я все еще могу успеть на поезд. До станции рукой подать. Но, вероятно, Фергюсон выехал позднее и потому опоздал.

Вдалеке показался дымок. Поезд приблизился к станции, ненадолго остановился и снова тронулся в путь, тяжело пыхтя.

– Точно по расписанию, – заметил Уимзи. – Но в любом случае этот поезд мы пропустили. До Гервана он идет со всеми остановками, а потом как экспресс, который делает остановку лишь в Мейболе, прежде чем прибыть в Эр. В Эре он становится выше классом, когда к нему прицепляют пульмановский вагон-ресторан. И тогда, презрительно взирая на собратьев, поезд мчит в Пейсли и Глазго. Как видите, мы в безвыходном положении. Нам надо лишь заехать в деревню и ждать чуда.

Уимзи снова уселся на велосипед и поехал вперед, оглядываясь через плечо. Вскоре послышался шум мотора. Старый «даймлер», груженный картонными коробками, протарахтел мимо со скоростью не более двадцати трех миль в час. Уимзи пропустил его, а затем, подавшись вперед и отчаянно крутя педалями, рванул следом. Уже через несколько минут он ухватился рукой за выступ на задней дверце и покатил дальше, оставив в покое многострадальные педали. Водитель при этом даже не повернул головы.

– Глядите! – воскликнул Макферсон. – Это же наш старый знакомый Кларенс Гордон! Он говорил, что обогнал на дороге велосипедиста. Теперь ясно, что не солгал. Только бы его светлость не разбился.

– Ничего с ним не случится, – сказал начальник полиции. – Если, конечно, шины выдержат. Уимзи много болтает, но в проницательности ему не откажешь. При такой скорости он вполне догонит поезд. Сколько миль до Гервана?

– Около двенадцати. Мы встретим поезд в Пинморе. Туда он прибывает в двенадцать пятьдесят три.

– Будем надеяться, что Кларенс Гордон не сбавит скорость. Не давите на газ, Макферсон. Мы ведь не собираемся обгонять его.

Кларенс Гордон был аккуратным водителем и ожиданий не обманул. Он прибавил скорость после Пинвери, и когда машина наблюдателей взбиралась по крутому склону на подъезде к Пинмору, вдали показался черный хвост поезда. Когда автомобиль преодолел подъем, оставив поезд позади, Уимзи приветственно помахал шляпой. Полицейская машина катила следом, держась левой стороны. В начале второго вдоль дороги начали появляться первые жилые дома Гервана. Сердца преследователей отчаянно забились в груди, когда поезд снова нагнал их, внезапно возникнув с правой стороны, и помчался к железнодорожной станции. На окраине города Уимзи отпустил дверцу автомобиля и двинулся в направлении станции. Через восемь минут он уже стоял на платформе, имея в запасе целых три минуты. Полицейские едва сдерживали радость. Оставив Дэлзиела позаботиться о машинах, Макферсон поспешил к кассе и купил три билета первого класса до Глазго. На ходу он заметил Уимзи, отвязывавшего чемодан от багажника. Его светлость крикнул с ярко-выраженным оксфордским акцентом:

– Эй, носильщик! Прикрепите на этот велосипед бирку до Эра!

Отойдя от кассы, инспектор услышал оглушительный вопль носильщика:

– Один билет первого класса до Эра и билет на провоз велосипеда! Да пошевеливайся, джентльмен ждет!

Уимзи и инспектор поспешили на платформу. Велосипед погрузили в багажный вагон. Не успели путешественники занять свои места, как поезд свистнул и тронулся с места.

– Ну и ну! – протянул Уимзи, вытирая лицо. – Проклятье! Я липкий, точно ловушка для мух.

В левой руке, прикрытой кепкой, которую он снял, чтобы немного охладиться, его светлость держал какой-то предмет. Широко улыбнувшись, Уимзи предъявил его своим попутчикам. Этим предметом была багажная бирка до Юстона.

– Проще простого! – воскликнул он. – Я стащил ее, когда носильщик катил велосипед в багажный вагон. Уже смазана клеем. Эти парни на железной дороге отлично работают. К счастью, мне не пришлось долго искать свое купе. Ну вот. Теперь можно и дух перевести. До Эра никаких событий не ожидается.

После остановки в Мейболе, где контролер собрал билеты, поезд покатил дальше. Не успел он остановиться, как Уимзи спрыгнул на платформу и побежал к багажному вагону. Макферсон неотступно следовал за ним.

– Отдайте мне велосипед, да побыстрее, – сказал Уимзи проводнику. – На нем бирка до Эра. Вот мой билет.

Проводник, тот же самый, которого совсем недавно опрашивал констебль Росс, взглянул на Уимзи и засомневался.

– Все в порядке, – обратился к проводнику Макферсон. – Я офицер полиции. Отдайте этому джентльмену то, что он просит.

Проводник озадаченно передал велосипед лорду Уимзи, забрав у него билет. Вложив в руку проводника шиллинг, Уимзи быстро покатил велосипед по платформе к выходу из здания станции, где угол газетного киоска закрывал его от проводника и кассира. Дэлзиел, видя, что Макферсон замешкался, объясняясь с проводником, последовал за Уимзи. Он успел заметить, как его светлость лизнул багажную бирку до Юстона и приклеил ее на раму велосипеда поверх бирки до Эра. Проделав это, Уимзи зашагал прочь с чемоданом в руке, а затем свернул в переулок и зашел в общественный туалет. Через минуту он уже появился на улице, только без очков. Уимзи накинул на плечи клетчатый плащ, а кепку заменил мягкой фетровой шляпой. Пассажиры спешили мимо билетных касс, чтобы не опоздать на поезд до Глазго. Уимзи смешался с толпой, предварительно купив билет третьего класса. С трудом поспевавший за ним Дэлзиел купил четыре билета, однако, когда за них расплатился, Уимзи и след простыл. Заметив у щита с расписанием начальника полиции и прокурора, Уимзи весело подмигнул и оставил велосипед у расписания. Наверняка эти двое были единственными, кто оценил его маневр, поскольку в этот самый момент к поезду начали прицеплять пульмановский вагон и платформа была заполнена пассажирами, носильщиками и багажом. Чиркнув спичками и закурив, Уимзи направился к началу состава. Двери с шумом закрылись. Дэлзиел и Макферсон заняли свое купе. Вскоре к ним присоединились Уимзи, начальник полиции и прокурор. Проводник громко крикнул: «Отправляемся!» – и поезд тронулся в путь. Вся процедура с переодеванием и пересадкой заняла шесть минут.

– Вот и еще один хороший велосипед уехал в неизвестном направлении, – с сожалением покачал головой Уимзи.

– Нет, – возразил Макферсон. – Я понял, что вы задумали, и предупредил носильщика, чтобы тот отправил велосипед в Гейтхаус. Он принадлежит констеблю, так что нельзя его терять.

– Отлично… Вернее, я хотел сказать, что у нас получается весьма неплохо. Как вы считаете?

– Да, – кивнул прокурор. – Но вы не забыли, лорд Питер, что поезд прибудет в Сент-Инок только в четырнадцать пятьдесят пять. А по словам механиков из мастерской «Спаркс энд Крисп», Фергюсон явился без десяти три.

– Это они так пояснили, – улыбнулся Уимзи. – Но не Фергюсон. Он якобы прибыл в мастерскую «около трех». Если нам повезет, мы поймем, в чем тут подвох.

– А что насчет другого билета? – спросил сэр Максвелл. – Из Гейтхауса в Глазго? Мысль о нем не дает мне покоя.

– Зато я совершенно о нем не беспокоюсь.

– Что ж, ладно, – вздохнул начальник полиции. – Если вас все устраивает, то меня и подавно.

– Давно я так не развлекался, – заметил прокурор, не в силах справиться с охватившей его радостью. – По логике вещей, я должен сожалеть, что петля все туже затягивается на шее мистера Фергюсона, но, должен признаться, меня это не беспокоит.

– Да, мне тоже жаль Фергюсона, – произнес Уимзи. – Я бы предпочел, чтобы вы не напоминали мне о его судьбе, сэр. Однако ничего не поделаешь. Было бы еще обиднее, если бы на его месте оказался Фаррен, например. Бедняга! Боюсь, это дело навсегда изменит его жизнь. Но единственное, что меня сейчас волнует, – это возможное опоздание поезда.

Однако поезд прибыл на станцию Сент-Инок согласно расписанию в четырнадцать пятьдесят пять. Уимзи тотчас выскочил из купе и зашагал по платформе, ведя за собой попутчиков. Когда они проходили мимо привокзальной гостиницы, его светлость повернулся к сэру Максвеллу.

– Я полагаю, – произнес он, – что именно здесь Фергюсон заметил мисс Кохран, мисс Селби и их друзей. Они наверняка вышли с ланча, и Фергюсон догадался, что друзья явились встретить дам с поезда, прибывшего в Глазго.

Уимзи замолчал и отчаянно замахал руками, останавливая такси. Все пятеро забрались в автомобиль, и Уимзи попросил отвезти его на улицу, где располагаются мастерские «Спаркс энд Крисп».

– Летите как молния, – добавил он.

В пять минут четвертого Уимзи постучал в стекло водителя. Такси остановилось, и пассажиры выбрались из машины. Расплатившись с шофером, Уимзи быстрым шагом направился к мастерской, расположенной неподалеку.

– Не нужно заявляться к ним всей компанией, – сказал он. – Идемте со мной, сэр Максвелл, а остальные присоединятся позднее.

Мастерская «Спаркс энд Крисп» представляла собой просторное здание, заполненное внутри высокими шкафами, в которых хранились образцы различных деталей. Справа от входа располагалась стойка, где приемщик обсуждал с посетителем достоинства и недостатки двух различных марок амортизаторов. Чуть дальше виднелись сверкающие ряды мотоциклов и колясок к ним. Дверь из матового стекла вела, судя по всему, в контору.

Уимзи, сопровождаемый сэром Максвеллом, проскользнул внутрь и скрылся за витриной. Ничего не заметившие приемщик с посетителем продолжали беседу. Через минуту Уимзи появился снова и с разгневанным видом направился к стойке.

– Послушайте, молодой человек! – воскликнул он. – Вы сегодня будете работать или нет? У меня встреча, и я не могу ждать тут целый день. – Он взглянул на часы. – Торчу здесь уже десять минут.

– Прошу прощения, сэр. Чем могу вам помочь?

Уимзи достал из чемодана сверток в коричневой бумаге.

– Вы ремонтируете индукторы?

– Да, сэр. С этим вопросом к нашему мистеру Сондерсу. Одну минуту, сэр. Я его позову.

Молодой человек бросился к стеклянной двери и исчез за ней, а Уимзи пришлось выдержать на себе гневный взгляд специалиста по амортизаторам.

– Пройдите, пожалуйста, сюда, сэр!

Приглашая своих спутников следовать за ним, Уимзи прошел в стеклянную дверь и оказался в небольшом кабинете, где за столом восседал в компании машинистки мистер Сондерс.

Мистер Сондерс был молодым человеком с манерами студента Оксфорда или Итона. Он поприветствовал Уимзи с такой теплотой, словно встретил старого приятеля, которого не видел много лет. Затем посмотрел на стоявшего за спиной Уимзи Дэлзиела, и отражавшееся на лице довольство тотчас исчезло.

– Послушайте, приятель, – произнес его светлость. – По-моему, этот индуктор вы уже видели.

Мистер Сондерс покосился на индуктор и его серийный номер.

– Да-да. Номер ХХ/47302. Он самый. Когда номер ХХ/47302 прошел через наши руки, мисс Мэдден?

Мисс Мэдден сверилась с картотекой:

– Индуктор поступил к нам в ремонт две недели назад, мистер Сондерс. Он принадлежит мистеру Фергюсону из Гейтхауса. Он привез его лично. Дефект в обмотке. Деталь возвращена владельцу позавчера.

– Да, наши сотрудники из мастерской так и сказали. Надеюсь, теперь с ним все в порядке, мистер…

– Вы наверняка помните и визит моего друга сержанта Дэлзиела, – продолжил Уимзи.

– Разумеется, помню, – закивал мистер Сондерс. У вас все в порядке, сержант?

– Тогда вы сказали ему, что мистер Фергюсон зашел в вашу мастерскую примерно без десяти три.

– Да, припоминаю. Мне позвонил мистер Крисп. Помните, мисс Мэдден? Но про время сообщил сержанту не я, а Биркетт, молодой человек из приемной. Мол, посетитель ждет уже десять минут. Да. Сам я не видел, как он вошел. Когда я вернулся с обеденного перерыва, он уже находился в мастерской. В тот день я немного припозднился. Да… Обедал с клиентом. Бизнес, сами понимаете. Мистер Крисп утроил мне нагоняй. Ха-ха!

– В котором часу вы вернулись в мастерскую, мистер Сондерс? – строго спросил Дэлзиел.

– Около трех часов. Задержался на целых полчаса. Вернее, дела задержали. Мистер Крисп…

– Вы будете говорить правду или нет? – раздраженно рявкнул сержант.

– Ну, в общем… Может, чуть позднее. Я не смотрел на часы. Во сколько я пришел, мисс Мэдден?

– В четверть четвертого, мистер Сондерс. Я прекрасно помню тот день.

– Господи… Неужели? По-моему, я вернулся около трех или чуть позднее. Ну и память у вас, мисс Мэдден.

Она еле заметно улыбнулась.

– Ну вот, Дэлзиел, – произнес Уимзи. – Видите разницу между пятью минутами до и пятью минутами после?

– Вы можете присягнуть перед судом, что дело обстояло именно так, мистер Сондерс? – сурово проговорил тот. – В общем, постарайтесь снова ничего не перепутать.

– Мне действительно нужно будет выступать в суде? – заволновался мистер Сондерс. – Послушайте, мне обязательно нужно будет сказать, с кем именно я обедал? Потому что, если уж говорить начистоту, встреча была не совсем деловая, а скорее… частная.

– Ваши личные проблемы нас не касаются, мистер Сондерс. Наверное, вам это неизвестно, но мы расследуем убийство.

– Разумеется, я не знал. Мистер Крисп просто спросил у меня, во сколько я вернулся. Я ответил, что около трех. Плюс-минус… Конечно, если бы я знал, то непременно справился бы у мисс Мэдден. У нее прекрасная память на детали.

– Это верно, – кивнул Дэлзиел, – рекомендую вам тренировать свою собственную. Хорошего вам дня.

Мистер Сондерс лично проводил посетителей до дверей, бормоча что-то себе под нос.

– Полагаю, расспрашивать Биркетта не надо, – произнес сэр Максвелл. – Скорее всего он пребывает в полной уверенности, что заставил вас сегодня ждать, лорд Уимзи.

– Не исключено. А теперь нам необходимо оказаться на выставке ровно в четыре. Времени у нас не так много. Кстати, тут недалеко я заметил типографию. Уверен, мы найдем там все, что нужно.

Уимзи быстро повел своих попутчиков по улице и порывисто распахнул дверь типографии.

– Я хотел бы купить несколько металлических литер, – пояснил он, – похожих на эти. Примерно такого же размера и вида. Если у вас такие имеются. – Уимзи достал газету.

Хозяин типографии поскреб затылок.

– Размер – пять пунктов[26], – определил он. – Самый похожий шрифт полужирный. Да, такие буквы у меня есть. Только вот если вам надо много, то ищите где-нибудь в другом месте.

– Нет. Мне нужно всего пять букв: S, M, L, A, D, – и полный набор цифр.

– Собираетесь заняться печатью?

– Хочу сделать оттиск на кожаной вещи.

– Хорошо. – Хозяин типографии подошел к ящику со шрифтом, отыскал в нем необходимые буквы и цифры, а затем завернул их в лист бумаги. Сумму он попросил совсем небольшую.

Расплатившись, Уимзи убрал сверток в карман.

– Кстати, не заходил ли сюда пару недель назад джентльмен с аналогичной просьбой?

– Нет, сэр. Я бы непременно запомнил. Ведь просьба-то не совсем обычная. Меня не спрашивали ни о чем подобном с тех самых пор, как я открыл свое дело. В январе моей типографии исполнится два года.

– Ладно. Это неважно. Огромное вам спасибо и удачного дня. Раздобудьте справочник фирм, сержант, и выпишите из него адреса всех типографий. Да, и тех, кто торгует переплетными материалами. Должен же был Фергюсон где-то раздобыть эти буквы, если не привез с собой, в чем я сомневаюсь.

Дэлзиел отправился выполнять задание, а остальные сели в такси и поспешили на выставку, куда прибыли около четырех часов. Здесь они находились до половины пятого, быстро пройдясь по залам и отметив пару интересных полотен.

Когда процессия миновала турникет, Уимзи проговорил:

– А теперь, если вдруг мы столкнемся в дверях с не в меру любопытными знакомыми, нужно убедить их, что мы внимательно рассмотрели все без исключения картины. Сейчас нам лучше отправиться в какое-нибудь тихое место. Предлагаю снять номер в гостинице.

В спальне одного из самых известных отелей Глазго Уимзи распаковал сверток с буквами, достал из чемоданчика бритву Фергюсона и небольшой молоточек, купленный по дороге.

После этого он собрал вокруг себя зрителей и достал из кармана половинку билета первого класса из Гейтхауса в Глазго.

– Итак, джентльмены, – торжественно произнес он, – мы приблизились к ключевому моменту нашего расследования. Если вы читали произведение мистера Коннигтона, на которое я уже обращал ваше внимание, то наверняка ознакомились с его отчетом о том, как джентльмен подделал оттиск компостера на железнодорожном билете с помощью маникюрных ножниц.

Это произошло в Англии, поэтому руководство железной дороги здесь, в Шотландии, приняло правильное решение усложнить жизнь таких вот ловкачей. Теперь дело простым треугольным оттиском не ограничивается.

Недавно я предпринял путешествие из Гейтхауса в Глазго на весьма неудобном для меня поезде в девять ноль восемь утра. Я заметил, что бесчеловечные контролеры беспощадно изуродовали мой несчастный билет, проставив на нем целых три оттиска. Первая отметка была сделана в Максвеллтауне и состояла из целой коллекции угловатых букв и цифр – LMS/42D. В Герлфорде от билета оторвали целый кусок. И не просто пробили треугольную зазубрину, а проделали отвратительное отверстие, напоминающее расплывшуюся букву I. Фергюсон наверняка видел эти отметины и, обладая наметанным глазом художника и феноменальной зрительной памятью, с легкостью смог бы их воспроизвести. Я же не стал полагаться на память и зарисовал отметину, оставленную компостером. Вот она: I. В Моклайне контролеры опять проявили чрезмерную осторожность и обезобразили билет очередной порцией букв и цифр: LMS/23A. А теперь, джентльмены, с вашего разрешения и с помощью этих инструментов я постараюсь подделать отметки компостера на своем билете.

Уимзи взял в руки бритву, вытащил лезвие и, положив билет на мраморную поверхность умывальника, принялся вырезать отметину компостера, сделанную в Герлфорде.

Когда это было сделано, Уимзи положил билет на промокательную бумагу, любезно предоставленную гостиницей, затем осторожно разместил металлическую цифру 2 у самого края билета и легонько стукнул по ней молоточком. Когда он поднял цифру, ее контуры четко отпечатались на лицевой стороне билета.

– Вот это да! – воскликнул Макферсон. – Слишком уж вы умны для честного человека.

Уимзи добавил цифру 3 и букву А, стараясь разместить их на одном уровне. Затем над ними легли буквы LMS. При этом его светлость уделил особое внимание расстоянию между строчками. Таким образом на билете появился оттиск контролера из Моклайна. Вскоре на билете возникла и третья отметка – из Максвеллтауна, и лорд Питер со вздохом удовлетворения отложил инструменты.

– Вот здесь и здесь оттиски получились слабыми, – пояснил он. – Но при беглом взгляде на билет этого можно не заметить. Осталось последнее: сделать так, чтобы этот билет оказался в конторе железнодорожной компании. Пожалуй, я возьму с собой туда только одного свидетеля. Не надо поднимать лишнего шума.

В качестве наблюдателя был выбран инспектор, и, взяв такси, заговорщики отправились на станцию Сент-Инок. Здесь Уимзи начал весьма беспокойно разыскивать котролера, обслуживавшего поезд, прибывший из Дамфриса в четырнадцать шестнадцать. Ему тотчас же указали на нужного человека. Кривя рот в капризной полуулыбке, лорд Уимзи взволнованно произнес:

– Добрый вечер! Думаю, что именно вас я видел тут, когда прибыл в Глазго в четырнадцать шестнадцать. Вы знаете, что пропустили меня, не забрав билет? Да-да, хе-хе! Я ведь мог бы обмануть железнодорожную компанию. А вам следует быть более внимательным. Я держатель акций этой компании, которую возглавляет мой кузен. И я полагаю, что вы поступили безответственно. Ведь моего билета наверняка недосчитаются, возникнут вопросы. Только меня бы уже и след простыл. Да уж, неудивительно, что дивиденды падают. Однако мне не хочется доставлять вам неприятности, и поэтому я принес вам свой билет. На вашем месте я просто положил бы его вместе с другими и не сказал никому об этом инциденте. Но впредь будьте внимательнее, ладно?

Во время этой тирады, которую Уимзи выпалил на одном дыхании, чтобы не дать своему собеседнику вставить ни слова, выражение лица контролера постоянно менялось. Сначала на нем отразилась обходительность, но быстро сменилась изумлением и гневом.

– Послушайте, сэр, – произнес он, когда ему наконец представилась возможность заговорить. – Не знаю, что вы задумали, но это уже второй случай за последние две недели. И я больше не намерен терпеть подобное обращение.

В беседу вмешался инспектор Макферсон:

– Добрый день. Я офицер полиции и хотел бы с вами поговорить. Значит, такое уже случалось?

Окончательно перепугавшийся контролер извинился и, заикаясь, выложил все как на духу.

Две недели назад он находился на службе в это же самое время. К нему подошел джентльмен и, протягивая билет, объяснил, что миновал турникет, так и не отдав его контролеру. Контролер, внимательно изучив билет, увидел, что тот должным образом прокомпостирован в Максвеллтауне, Герлфорде и Моклайне. Так что у него не было причин сомневаться в рассказе странного пассажира. Не желая получить выговор за невнимательность, он поблагодарил незнакомца, забрал у него билет и отнес служащему, готовившему билеты к отправке в Управление железной дороги. Служащий аккуратно положил билет в соответствующую стопку и больше о нем не вспоминал. Нет, контролер переживал из-за собственной невнимательности, но поскольку билет к нему все же вернулся, счел, что ничего ужасного не произошло. Когда же ему показали фотографию Фергюсона, он опознал в нем пассажира, принесшего билет.

Служащий станции подтвердил слова контролера, и теперь оставалось лишь съездить в Управление железной дороги и взглянуть на сам билет. Поскольку полицейские уже наводили справки о билетах, нужный был под рукой. Тщательное изучение выявило незначительное различие в форме букв на настоящих и поддельном билете. К тому же на поддельном билете значилась отметка LMS/23А, в то время как на остальных билетах, прокомпостированных в Моклайне, отметка выглядела несколько иначе – LMS/23В. А объяснялось это тем, что за цифрами следовала буква, обозначающая того или иного котролера. Ведь каждому выдавался свой индивидуальный компостер. Номера, проставляемые в Моклайне, варьировались от 23А до 23G. Сама по себе отметка LMS/23А была правильной. Подозрения вызывало обстоятельство, что контролер А прокомпостировал только один-единственный билет из всех имеющихся. Во время предыдущего допроса полицейские спрашивали, доехал ли нужный билет до Глазго. Отметки на нем тогда никого не заинтересовали. Однако теперь стало очевидно, что отметки на этом самом билете являются подделкой, причем весьма качественной.

Вернувшись в гостиницу, Уимзи и инспектор встретились с Дэлзиелом, и тот подтвердил догадку его светлости. Человек, по описанию очень похожий на Фергюсона, действительно посещал фирму, занимающуюся продажей переплетного оборудования, где приобрел металлические буквы, сходные по размеру и стилю с теми, что можно обнаружить на железнодорожных билетах. Он объяснил, что хочет самостоятельно переплести несколько книг и сделать на их корешках оттиск SAMDL 1, 2, 3 и 4. Все эти буквы и цифры применяются в оттисках на билетах. Что и требовалось доказать. Дело Фергюсона можно считать законченным.

Люди часто жалуются на шум, издаваемый церковными колоколами. Странно, что поколение, готовое терпеть рев двигателей внутреннего сгорания и завывание джаз-бандов, столь чувствительно к громким звукам, прославляющим Господа. Англия – единственная в мире страна, которая довела до совершенства искусство звона в колокола при помощи веревки и колеса и ни за что не откажется от своего уникального наследия.

Должна попросить прощения у всех звонарей Англии за допущенные ошибки в рассказе об их древнем мастерстве. Фамилии людей, используемые в этом произведении, действительно популярны в Восточной Англии, однако все герои, места и организации, описанные в романе, вымышлены.

Отдельно хочу поблагодарить мистера В. Дж. Редхеда, любезно согласившегося нарисовать для меня величественную приходскую церковь Святого Павла с ее украшенным херувимами куполом.