Звенигород. Само название этого старинного, тихого и уютного городка, застроенного в основном одноэтажными деревянными домишками с узорчатыми карнизами и ставнями, с широкими улицами, по сторонам которых растут густолистые липы и клены, привлекает своим благозвучием, манящей таинственностью, навевающей воспоминания о далекой старине, о романтической, полной приключений жизни русских князей, о которой мы знаем из прочитанных книг, из рассказов экскурсоводов, хорошо изучивших историю этого милого уютного уголка. А если вы посетите Савво-Сторожевский монастырь на горке, осмотрите его мрачноватые кельи с узкими оконцами, с монолитными, неподдающимися ни атмосферным явлениям, ни времени стенами, расписанными непревзойденными мастерами живописи, вы будто побываете в далеком прошлом, увидите иную жизнь, иных людей, иные нравы…

Не меньшее впечатление вызывает и сама поездка по дорогам и селам Подмосковья, окруженным лесами с вековыми березами и осинами, вечнозелеными елями и соснами, с пересекающей ваш путь у самого Звени Города Москвою-рекою, торопливо бегущей с запада на восток меж зеленых лугов и полей. И вряд ли кто не обратит внимания на такую красоту, удержится от восклицания: «Прекрасны вы, поля земли родной!» И грустно вздохнет…

Виктор Петрович Полуэктов не раз бывал в Звенигороде. Впервые — когда еще учился на юрфаке в университете и с того раза полюбил этот городок за его умиротворенную тишину, за неторопливый ритм жизни, за то, что здесь он встретил свою первую любовь Вареньку, тоже студентку университета, только другого факультета, приехавшую, как и он, на экскурсию в монастырь…

Двадцать лет прошло с тех пор, а он помнит ее, будто видел вчера: юной, голубоглазой, со вздернутым носиком, в голубеньком платьице, расклешенном книзу, подчеркивающим ее тонкую талию, точеные ножки, которые бывают только у балерин.

Он тогда так и подумал, что она из Большого театра, и шел за ней следом, не слушая экскурсовода, подыскивая повод заговорить и познакомиться.

На выходе из музея он приблизился к ней и сказал такую чушь, за которую и теперь было стыдно:

— Извините, девушка, я учусь на факультете журналистики. Нам дали задание написать репортаж из музея. Не могли бы вы поделиться своими впечатлениями? Что понравилось, что — нет.

Девушка окинула Виктора внимательным взглядом с ног до головы. В ее голубых глазах заиграли смешинки: она разгадала его намерение, но не возмутилась, сделала серьезное лицо и заговорила нравоучительно, словно опытная журналистка:

— Для репортажа, молодой человек, такие понятия, как «понравилось», «не понравилось», не подходят. На мой взгляд, вы должны обратить внимание на состояние музея, его экспонатов. Они, по-моему, желают много лучшего. Видели, как потрескалась штукатурка, какой затхлый воздух в кельях? А картины? Они давно нуждаются в реставрации. Вы согласны со мной?

Он согласился бы с любым ее мнением, даже если бы она не оставила от музея камня на камне, хотя, если быть откровенным, его мало волновало состояние музея и его экспонатов — до таких ли мелочей было ему?..

Знакомство состоялось, и он потом ни на шаг не отставал от Вареньки: в автобусе сели рядом, проводил ее до самой квартиры, назначил новую встречу. И завертелось все, закружилось в жизни Вити Полуэктова, как в захватывающем киноромане…

Говорят, первая любовь — самая сильная, самая памятная и самая трудная. Возможно. Для Виктора Петровича она была и самая последняя…

Около года встречались молодые пылковлюбленные. И, наверное, не было пары счастливее их. Учеба шла к концу. Виктор предложил Варе расписаться и уехать вместе на Дальний Восток, где больше возможностей проявить свои способности. Варя ехать не отказывалась, но с замужеством не торопилась. А потом… А потом как в песне: «Вот пришел другой, парень молодой. Разве можно спорить с богачами…» Правда, о богатстве соперника Виктор судить не мог, но что тот имел более популярную и престижную профессию — военный летчик — было очевидно…

Сколько потом у Виктора Петровича перебывало девиц и женщин! И симпатичные, и не очень, и вообще дурнушки, ни одна из них не заставила больше трепетно биться и страдать его сердце. Он брал от них только то, что ему было нужно: наслаждался их телом, а их чувства, пылкие объяснения или слеза его не тронули.

После окончания университета Полуэктов получил назначение в Хабаровск. Двадцать лет назад это был город невест. Виктору Петровичу дали квартиру, хотя и однокомнатную, но уютную, светлую и просторную. К одиночеству, уборкам, кухонным делам он был непривычен, понимал, что надо жениться, искал себе достойную партию, и бывали моменты, когда казалось, что вот она, та единственная, с которой можно делить радости и печали, но стоило переспать с ней ночь и надежда рушилась; исчезала не только симпатия к избраннице, но и обыкновенное чувство уважения; возникала неприязнь. Так и холостяковал он до тридцати четырех, пока не вернулся в Москву, в областное управление МВД на должность старшего следователя, где удачно провел несколько трудных дел, был замечен начальством и быстро пошел вверх по служебной лестнице.

Жил он у родителей. А два года назад мать нашла ему достойную партию с шикарной квартирой — дочку генерала, одного из начальников управления ВД. Не красавица и не дурнушка, не молодушка и не старушка — тридцать два, на шесть лет моложе Виктора Петровича. Побывала замужем за журналистом. Не прожили вместе и трех лет, как он полетел в командировку в Югославию и погиб там…

Жена, Татьяна, женщина как женщина, неглупая и характером терпимая, но не любил ее Виктор Петрович и всегда был рад командировкам, которые освобождали его от лицедейства, от неприятных объяснений и вообще от разговоров, вызывавших у него нервную аллергию.

И вот это первое задание в должности следователя по особо важным делам. Задание сложное и трудное, можно сказать аттестационное: о том, как он выполнит его, будут судить, заслуженно ли он получил это место. И все равно он был рад и доволен, что придется расследовать настоящее дело. И, похоже, не одно: последнее ограбление инкассатора, по всей вероятности, связано с предшествующими убийствами председателя акционерного общества Гогенадзе и владельца продовольственных магазинов Аламазова. Хотя убили их из разного оружия: Гогенадзе — из пистолета Макарова, а Аламазова — из малокалиберки, и при разных обстоятельствах, почерк все-таки схож: у обоих забрали деньги и документы, нападение было совершено поздно вечером, когда людей на улицах почти не было.

Миновали Успенское — утопающий в зелени дачный городок с прямыми, ухоженными улицами, с аккуратными домиками, огороженными крашенными заборами из штакетника, меж которых появились и двух — трехэтажные дворцы, никак не вписывающиеся в давно сложившийся простенький архитектурный стиль сельской местности. А за Москвою-рекою, прямо на лесных опушках, где Виктор Петрович совсем недавно собирал грибы, выросли высоченные сказочные терема из бруса и красного кирпича с островерхими куполами и просторными балконами, огороженные железобетонными заборами с натянутой поверх колючей проволокой — такие терема и самым знатным князьям ранее не снились. Новые русские, как называют современных бизнесменов, прочно врастают в российскую землю, хотя, если заглянуть в их родословную, они такие же русские, как Виктор Петрович инопланетянин… Еще на Дальнем Востоке Полуэктов познакомился с ними. Тогда предпринимательство только начиналось, и оборотистые люди сразу кинулись в дело, где можно было отхватить солидный куш. Некто Семенов — истинно русская фамилия, — работник местного издательства, выбил себе право на издание художественной литературы, стал так называемым председателем малого предприятия. Залежи сахалинской бумаги, стоившей тогда копейки, позволили ему издавать более десятка переводных книг мастеров детективного жанра, пользующихся спросом. За два года Семенов стал одним из богатейших людей Дальневосточного края. Он вел уже переговоры с местным начальством об открытии своего издательства, о закупке в Японии типографских машин. И вдруг его предпринимательскую карьеру оборвала пуля.

Расследование убийства поручили Полуэктову. Виктор Петрович вычислил убийцу довольно быстро, им оказался его же партнер, чуть ли не лучший друг; а вот выяснить, кто такой сам Семенов, откуда он родом, кто его родители и какова его настоящая фамилия, оказалось делом безнадежным — следы терялись на Кавказе…

Теперь, чтобы получить патент на право торговать или открывать свое малое предприятие, не надо менять национальность и фамилию, были бы деньги, а откуда они, мало кого интересует, кроме разве что органов правопорядка. Да и им частенько высшее начальство грозит пальчиком: без явных доказательств преступного обогащения не имеете права «шить дело». А какие еще нужны явные доказательства, когда человеку тридцать, нигде еще толком не работал, а уже скупает магазины, офисы, вкладывает в дело миллионы. Богатого наследства не получал, родственников за границей не имеет, клада не находил…

Да, тяжелые времена для органов правопорядка настали. Да и не только для них…

— Красиво у нас, — прервал думы Полуэктова водитель — сержант Петропавловский из Звенигородского районного отдела милиции, посланный специально в Москву за следователем по особо важным делам.

— Красиво, — согласился Полуэктов и глубоко вздохнул. — Только что ж вы так хреново работаете, что людей, как мух, убивать стали?

— Так разве это ж люди? — озорно усмехнулся сержант. — Нувориши. Никак наворованное между собой не поделят.

— Ты так думаешь?

— А как же еще?.. Тут телеграфному столбу ясно. Посмотрите кого убили: председателя акционерного общества, владельца трех магазинов, председателя рыболовецкого кооператива — самых богатых людей нашего города. Кому они мешали? Только своим конкурентам.

— Если так считает и твое начальство, что ж они так долго преступников найти не могут?

— Это вы у них спросите, — откровенно насмешливо бросил Петропавловский и глянул на следователя по особо важным делам независимо, с вызовом: посмотрим, мол, как вы быстро справитесь с делом.

Сержанту чуть более тридцати. Чернобровый, черноглазый и чуб, как у истинного украинского казака — волнистый, густой, локоном спадающий из-под фуражки к левой брови. Красавец, хоть портрет пиши. И выправка гусарская, лихая посадка головы, широкие плечи, тонкая талия… По брошенным фразам, чувствуется, не глуп. Держится как с равным. Начальник горотдела милиции, разговаривая с Полуэктовым по телефону, охарактеризовал водителя коротко: «С ним можешь никаких бандитов не бояться — владеет в совершенстве самбо, карате, тренирует наших оперативников».

Захвалили, наверное, сержанта, никакого почтения к старшим по возрасту и по положению… Хотя сами во всем виноваты, нетребовательно относились к воспитанию молодежи… Но чем-то сержант нравился Полуэктову, неплохо бы себе иметь такого водителя, способного в трудной ситуации защитить своего начальника. А обстановка ныне такая, что без телохранителя на мало-мальски ответственной должности стало небезопасно. И ведет машину играючи, стремительно обгоняя попутные, ловко маневрируя меж выбоин на асфальте.

— Давно служишь в милиции? — поинтересовался Полуэктов.

— В декабре буду юбилей отмечать — десять лет, — с гордостью ответил Петропавловский.

— А что ж в сержантах застрял? Можно было в академию, в высшую следовательскую школу поступить.

— Не получилось. Я семь лет на Дальнем Востоке кантовал, там не до этого было.

— Выходит, земляки. Я тоже после университета там работал. В Хабаровске. А ты где?

— В Уссурийске. Замечательный городок. Тоже зеленый, тихий, а девчата там!.. — сержант даже глаза закрыл.

— Еще холостякуешь?

— Какое там, — вздохнул сержант. — Старший сын в третий класс перешел. И младшему скоро три исполнится. Так что учиться некогда. Да и водительская профессия вполне устраивает меня. Люблю машины, погони, стрельбу. Романтика! — рассмеялся он.

— А пулю поймать не боишься?

— А я об этом не думаю. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. И пусть лучше враги наши погибают, а не мы.

— Ты, говорят, восточными видами борьбы владеешь?

— Есть маленько. В Уссурийске один кореец меня научил. Вот то мастер был! Руки и ноги, когда работал, невидимыми становились, и отразить удары было невозможно.

— У тебя так не получается?

— Не всегда. Надо каждый день тренироваться, а тут то дежурство, то другие дела, вот дом решил себе построить — казенную квартиру не дождешься.

— Строиться ныне нелегко, — посочувствовал Полуэктов.

— Да уж, — согласился Петропавловский. — Спасибо родители помогают, жена подрабатывает. Да и наше начальство не обижает: за тренерскую работу подбрасывает, техникой выручает, — сержант словно что-то вспомнил, замолчал и нахмурился.

Дорога пошла круто вправо, и внезапно из-за леса показались деревянные домишки.

— Вот и наш славный Звени Город! — снова повеселел Петропавловский. — Вы сразу к нам или в гостиницу?

— Вези в милицию.

Обстановку докладывал начальник уголовного розыска капитан Тобратов, тридцатипятилетний мужчина, не проработавший в этой должности еще и года, но самоуверенный, нагловатый, принявший Полуэктова, как показалось следователю по особо важным делам, не совсем учтиво и не очень-то искренне желавший помочь московскому Шерлок Холмсу в расследовании преступлений. Он не анализировал обстановку, а, скорее, констатировал факты: 7 июля вечером в подъезде своего дома был убит председатель акционерного общества Гогенадзе. Убит двумя выстрелами из пистолета Макарова в сердце и голову. Из соседей никто выстрела не слышал, видимо, пистолет был с глушителем. Преступника никто не видел. По всей вероятности, он поднялся по лестнице на чердак и вышел через другой подъезд. Следов никаких не оставил, кроме гильз. Труп обнаружил студент Калабушкин, возвращавшийся около одиннадцати часов домой. Он сразу же сообщил о случившемся в милицию… 10 июля, тоже вечером и тоже в подъезде своего дома, застрелян из малокалиберного пистолета или ружья Аламазов Вениамин Борисович, владелец продовольственного магазина. Нет сомнения, что оба убиты с целью ограбления — у них похищены дипломаты с деньгами и документами, кошельки. А 4 июля, за три дня до убийства Гогенадзе, на шоссе Звенигород — Андреевское, в районе Иваново-Константиново, было совершено нападение на инкассатора Туманову, везущую деньги строительной бригаде, нанятой Гогенадзе. Суть дела. Получив в банке в 11.30 триста миллионов рублей, Туманова в сопровождении охранника Рыбочкина выехала на «Волге» к месту работы строительной бригады. Недоезжая до Иваново-Константиново, на перекрестке дорог, вдруг из-за поворота выскочила грузовая машина ЗиЛ. Водитель «Волги» нажал на тормоз и попытался увернуться от столкновения, но ЗиЛ ударил «Волгу» в переднее правое крыло, колесо заклинило, мотор инкассаторской машины заглох. Охранник, к сожалению, так растерялся, что даже не попытался достать пистолет. Тут же к «Волге» подкатили красные «Жигули», из машины выскочили двое мужчин в масках.

За рулем сидела женщина в темных очках, то ли блондинка, то ли светло-рыжая. Волосы прямые, длинные, одета в джинсовый костюм. Один мужчина наставил на охранника автомат, другой, с пистолетом, схватил мешок с деньгами и рванул к «Жигулям». Подождал, пока напарник сядет в машину. В это время в сторону Звенигорода проезжала «Нива». Шофер, увидев аварию, притормозил было. Но мужчина с автоматом открыл дверцу «Жигулей» и дал вверх очередь. «Нива», газанув, помчалась своей дорогой.

Все это Полуэктов знал уже из телефонных разговоров. А что удалось установить следствию, Тобратов не очень-то откровенничал.

— Мы, собственно, только начали раскручивать дело. Нашли свидетелей: водителя «Нивы», проезжавшего мимо, троих грибников, видевших красные «Жигули» на опушке, невдалеке от места преступления. Но показания их довольно путаные, нуждаются в уточнении и проверке. Все в деле есть.

— У вас, насколько мне помнится, в этом году были еще убийства? — спросил Полуэктов.

— Были, — глубоко вздохнул Тобратов. — Сторожа, охранявшего озеро, взятое кооператорами в аренду для выращивания карпа. Причем тоже из малокалиберки. Таксиста, из «Макарова», около кинотеатра, где стояло немало людей. Убийство особенно наглое, по сценарию итальянского кинобоевика: двое подкатили на мотоцикле к такси, на котором привез в кино молодую пару шофер Ревякин, и почти в упор всадили в шофера несколько пуль. Тут же скрылись.

— Выходит, у вас тут целая банда орудует?

— Выходит. У озера, где был убит сторож, обнаружено две пары следов. На опушке стояла машина. Отпечатки протектора удалось снять. Ищем. Но могли и заезжие здесь покуражиться…

— Заезжие? А нападение на инкассатора? Думаете, случайно напали на «Волгу», в которой везли деньги?

— Не случайно. Но мог быть наводчик и в самом банке, и среди строителей коттеджей. Там тоже та еще братия подобралась: трое судимых, еще четверо — тоже неизвестно чем ранее занимались.

— Проверили их алиби?

— Алиби нынче можно купить, как стакан семечек, — усмехнулся Тобратов. — Бригада Ух — один за всех, все за одного. И возглавляет бывший зек, трижды судимый, Грушецкий. Правда, подрядчик характеризует его как толкового руководителя, знающего строительное дело. Жена у него в Ивантеевке, дочка. Беседовал я с ним. Вроде бы осознал прежние ошибки… А в помощники выбрал себе тоже бывшего зека, Татарникова, этакого амбала, килограммов под сто, с ручищами-кувалдами, которого в бригаде все как огня боятся. Правда, судили его за мелочевку — свинью у соседа по-пьяному делу спер, два года отсидел. Подрядчик от него в восторге: порядок в бригаде, не пьянствуют, на совесть работают. Вот и разберись в такой ситуации…

— Разберемся, — твердо заверил Полуэктов. — Кстати, завтра ко мне должен помощник приехать, Скородумов. Ты его знаешь. Надо за ним машину послать.

— Извините, Виктор Петрович, с машиной не получится — одна у нас осталась. Вторая в ремонте, третья вообще на приколе — двигатель надо менять. Сегодня утром из Введенского позвонили: мужчину там ножом пырнули, срочно надо было к месту происшествия выехать, а машина за вами ушла. Пришлось участковому на попутных добираться.

Полуэктов пытливо глянул в глаза капитану: отговорка, неприязненное отношение к столичным чиновникам? По всему видно было, что Тобратов недоволен приездом следователя по особо важным делам. В какой-то мере понять его можно: значит, в верхах не доверяют местным сыскникам, а отсюда и соответствующие выводы. Но кто же виноват, что они топчутся на месте.

— Сколько вы занимаетесь этим делом? — решил Полуэктов напомнить начальнику уголовного розыска, почему его прислали сюда из Москвы.

— Видите ли, по-настоящему к расследованию действий банды мы приступили лишь после ограбления инкассатора. До этого убийствами занимались следователи из Москвы.

— Ну да, «наша хата с краю». Пока у вас под носом банда не стала орудовать, вы на дядю надеялись. Плохо работаем, Геннадий Михайлович. Очень плохо… Ладно, обойдемся без вашей машины, на электричке доберется Скородумов. Обеспечьте явку на завтра на 12.00 пострадавших — инкассатора и всю эту гоп-компанию…

Расстались Полуэктов и Тобратов холодно. Доклад начальника уголовного розыска не понравился следователю по особо важным делам не только своей краткостью, но и утаиванием некоторых фактов: Тобратов словом не обмолвился о том, что за три месяца до ограбления инкассатора из отделения милиции были похищены две «Мотороллы» — переносные портативные радиостанции, которые, судя по сценарию ограбления, имеют непосредственное отношение к делу. Вряд ли случайно упустил такую деталь из виду начальник уголовного розыска. Обошел он вниманием и бросающуюся в глаза версию — причастность одного из работников звенигородской милиции к банде: информировать о получении денег инкассатором Тумановой мог, вероятнее всего, тот, кто знал об этом. А знающих — раз два и обчелся: сама инкассатор, работники банка и работники милиции. Туманова отпадает, работники банка тоже: вряд ли кто-то из них стал бы рисковать из-за трехсот миллионов, да и времени связаться с налетчиками у них не имелось. Остается милиция, точнее, кто-то из ее сотрудников. И Тобратов, опытный начальник уголовного розыска, не мог сбросить со счетов такую трудноопровержимую улику. Почему?..

Полуэктов еще в Москве, когда получил задание и узнал суть дела, сразу подумал о милиции. Столько ныне проходимцев затесалось в ее ряды, такие творят беззакония, а у Тобратова будто глаза затмило…

Подполковник Скородумов явился к Полуэктову в номер около десяти, когда тот только проснулся: до двух ночи он просидел за изучением дела об ограблении инкассатора, толстенной папки, исписанной разными почерками и с разным толкованием происшествия…

4 июля день выдался погожий, и в лесу много было грибников. Более десятка свидетелей удалось найти Тобратову и допросить, но ни одного толкового показания: старики Мясоедовы, муж с женой, видели на опушке леса, в районе нападения на инкассатора, красные «Жигули» и в них женщину с длинными рыжими волосами, с сигаретой в зубах, в темных очках. Больше никого. На номер машины не обратили внимания. Пенсионеры, жители Звенигорода, Кочан и Сыромятин наткнулись в лесу на ЗиЛ, будто прятавшийся за деревьями недалеко от перекрестка грунтовки с шоссе Звенигород — Андреевское. Около машины никого не было. Кочан еще посмеялся над «хитрованом»- водилой:

— Спрятал, называется. В самый раз и колеса поснимать, и в кабине пошарить — никто не увидит. Жаль, что не легковушка…

На номер тоже внимания не обратили.

Полуэктова больше всего интересовала женщина с рыжими длинными волосами. Ее видели еще две женщины, тоже звенигородские. Одной, живущей недалеко от Петропавловских, даже показалось, что это — жена сержанта. Но вторая возразила: «Ерунду ты говоришь: Лариса брюнетка, а та рыжая. И Лариса темных очков не носит».

«Может, и не она, — согласилась первая. — До машины было метров сто… Да и не приглядывалась я…»

Тобратов тоже обратил внимание на рыжую в машине, побывал у Петропавловского, поговорил с Ларисой. Записал в деле: «Зная, что сержант Петропавловский уехал в Москву (у него был отгул), заехал к нему под предлогом согласования графика тренировок по восточному единоборству. Во дворе встретил плотников Парамонова из Введенского и Кочеткова из Хлюпина, заканчивавших строительство дома. Похвалил их за хорошую работу, спросил, дома ли хозяин. „Хозяина нет, а хозяйка дома“, — ответил Парамонов.

Лариса, услышав разговор, вышла из дома. Поздоровались. Я высказал и ей свое восхищение домом. „А чем мы хуже других, — с гордостью заявила Лариса. — Зря, что ли, мы на Дальнем Востоке семь лет кантовались. Кое-что накопили“.

„Я с Михаилом хотел поговорить“, — перевел я разговор на другую тему.

„Он в Москву укатил, — сказала Лариса. — Краски кое-какой купить. Осталось полы да ставни докрасить“, — кивнула она на дом.

„Здорово получается, — похвалил я еще раз. — И моя Валентина в восторге. Позавчера заходила к тебе, хотела посмотреть, как кухню ты оборудовала, да не застала“.

„Пусть сегодня заходит. — Лариса о чем-то подумала, переспросила: — Позавчера? Я весь день дома была. — И обратилась к плотникам: — Мы позавчера мансарду закончили обшивать?“

„Позавчера“, — подтвердили плотники.

Лариса с улыбкой развела руками.

„Зря она не подождала. Наверное, в магазин за бутылкой бегала: надо ж было стены спрыснуть, чтоб грибок не завелся…“»

Алиби стопроцентное. Парамонов и Кочетков — серьезные, работящие мужчины, не стали бы укрывать Ларису…

В показаниях других свидетелей Полуэктов тоже ничего заслуживающего внимания не нашел и раздосадованный лег спать…

Скородумов выглядел превосходно: в светлом штатском костюме, в белой сорочке с ярким галстуком, веселый, энергичный, будто на бал собрался, а не на розыск преступников. Правда, и роль ему определена такая — под видом отдыхающего поискать грабителей в санаториях, они могли там обосноваться. Скородумов — опытный оперативник, сумеет отличить налетчиков от курортников.

— Извиняюсь, Виктор Петрович, не учел, что после московских треволнений вам захочется расслабиться, хоть денек отдохнуть по-человечески, — начал он оправдываться с порога.

— Какой там отдых, — недовольно махнул рукой Полуэктов. — Тут такие работнички: допросить по-людски, не говоря уже о профессионализме, не могут. Так что придется нам с тобой тут повозиться, поломать головы.

Взял полотенце и пошел к умывальнику. Переключил кран на душ и открыл холодную воду, чтоб сошла из труб теплая. По утрам он всегда минут по пять принимал холодный душ и чувствовал себя после этого взбодренным, более решительным и уверенным.

На этот раз плескался под ледяными струями еще дольше, но тяжесть в голове не проходила и настроение не улучшалось. Что-то угнетало, тревожило, и он никак не мог сосредоточиться, как бывало ранее, настроиться на деловой лад.

Скородумов просматривал свежие газеты, привезенные с собой из Москвы, оторвался на секунду, окидывая одобрительным взглядом худощавую, мускулистую фигуру начальника, подмигнул многозначительно:

— Весь секрет продления молодости состоит в том, чтобы не стареть.

— Мудро. Сам придумал или вычитал из модных ныне сочинений бывших диссидентов? — шутка подполковника не подняла настроение у Полуэктова.

— Вычитал, — признался Скородумов, — только что, — хлопнул он по газете. — Интересной нынче пресса стала. Чего только не пишут. И нет такой газеты, в которой о преступности не смаковали бы. Нас по чем зря кроют.

— А за что нас хвалить? Ты много в этом году обезвредил преступников?

Скородумов посмотрел на него удивленно. Догадался: не в духе ныне следователь по особо важным делам. Но это его не обескуражило, ответил с прежним юморком:

— Ну, я человек скромный, о себе лично не буду распространяться, но коллектив наш в том году одну крупную банду обезвредил и всякой шушеры человек двадцать взяли.

— А скольких осудили? — Полуэктов со злостью бросил полотенце на кровать, начал одеваться.

— А это уже не наша ипостась.

— То-то и оно, — вздохнул Полуэктов. — А для журналистов без разницы, кто ты — сыщик, судья или прокурор. Ладно, о деле потом. Ты позавтракал?

— Перехватил бутербродик с чашечкой кофе — какой спросонья завтрак. Надеюсь, здесь найдем какую-нибудь забегаловку, где можно перекусить. А хотите, поедем в профсоюзный санаторий, там нас накормят. Я оттуда начну работу, вернее отдых.

— Туда успеешь. Не торопись. На двенадцать я назначил встречу с потерпевшими: с инкассатором, охранником и водителем. Тебе тоже не мешает их послушать.

— А я-то думал… — безнадежно развел руками Скородумов. — Осмотримся, отдохнем, за рюмкой чая посидим. Я и бутылочку с собой прихватил. Может, не будем горячку пороть?

— Вольготно вам, оперативникам, живется, — помотал головой Полуэктов. — Горячку пороть не будем, дорогой Антон Иванович, а резину тянуть я тоже не позволю.

По тому как виновато и трусливо вошел в кабинет следователя охранник инкассатора Рыбочкин, долговязый, неухоженный мужичонка лет пятидесяти, Полуэктов понял, что добиться от него чего-то стоящего не удастся: очень уж он был запуганным, затравленным, словно только что спасли его из-под дула пистолета налетчиков.

И таких посылают охранять инкассаторов, со злостью подумал следователь по особо важным делам. С трудом сдерживая раздражение, предложил вошедшему сесть.

— Итак, Борис Иванович, четвертого июля вы сопровождали вашего бухгалтера Туманову Ольгу Васильевну с деньгами, полученными в банке для строительной бригады. Вы раньше выполняли такие поручения?

Рыбочкин поерзал на стуле, ответил неуверенно:

— Вроде было как-то разок. С год или полгода назад.

— Так было или «вроде»? Вы точно помните?

— Было, кажись. Помню. Но тогда все нормально обошлось.

— А в этот раз кто вас и когда назначил охранником?

Рыбочкин пожал плечами.

— Я собирался за материалом ехать, за брусом. Накануне бригадир назначил. В конторе машину ждал. А тут выходит Ольга Васильевна, спрашивает, чего я тут ошиваюсь. Я объяснил. А она: «Без тебя управятся, поедешь со мной за деньгами». Ну мне какая разница. Взял пистолет, обойму, зарядил и поехал. Получили деньги. Все тихо, спокойно. А на дороге и вовсе… почти никого.

— Где вы сидели? Где был пистолет?

— Где? — Рыбочкин подумал. — Сзади, понятно. Ольга Васильевна — рядом, слева… Мешки вначале на коленях, потом сбоку притулила, чтоб не мешали. Пистолет в кобуре под курткой. Так вот и ехали… Вдруг бац — в ЗиЛ врезались.

— Вы в ЗиЛ врезались или ЗиЛ в вас?

Рыбочкин почесал затылок.

— А черт их знает! — показал руками: — Они вот так, нос к носу. Мы, значит, по шоссе, а он из леса по грунтовке и прямо нам в передок. Я не успел опомниться, как дверца отворилась и мне в лоб — автомат. «Ни с места! — командует мужчина в маске. — И тихо, если жить хотите». А с другой стороны — с пистолетом. Хвать мешок с деньгами — и в машину…

— Стоп, — остановил преодолевшего робость охранника Полуэктов. — Что за мужчина? В чем одет, рост его, голос, может, еще какие-то запомнили приметы?

— Ни хрена я не запомнил, — окончательно осмелел Рыбочкин. — Я уже объяснял вашему товарищу: кроме дула автомата, я ничего и не разглядел… — тяжело вздохнул. — Будто оглоблей по голове. Или как во сне: все вижу, а ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. И язык будто к небу прирос… Только когда красные «Жигули» умчались, начал осознавать, что произошло. Ольга Васильевна заплакала…

— Мужчина был высокий, худой, полный? — снова перебил следователь.

— Кажись, высокий.

— Ему со страха и карлик великаном показался бы, — вставил Скородумов, сидевший рядом с Полуэктовым.

Рыбочкин нахмурился: обиделся, оказывается; недобро глянул на оперативника.

— А вы под дулом автомата были? — спросил с издевочкой.

— Представьте себе, был, и не раз, — весело ответил тот. — И представьте себе, поджилки у меня не дрожали, я первый сумел влепить пулю бандиту… Надо было не мух ловить… Или вы, может, на ножки Ольги Васильевны загляделись, что прохлопали ответственный момент?

— Вон вы как, — Рыбочкин, похоже, рассердился основательно. — Не надо всех на свой аршин мерить.

— Ишь ты, как заговорил, — взорвался и Скородумов. — А если мы предъявим тебе обвинение как соучастнику: ты и не собирался защищать инкассатора, заодно был с налетчиками?

— Чего? — не понял Рыбочкин. — Выходит, я подговорил, чтоб на меня автомат наставили? — и повернулся к Полуэктову: — Он в своем уме, товарищ начальник? Разве я собирался… по своей воле?!

— Но только вы можете помочь нам поймать преступников, — встал на защиту Скородумова Полуэктов. — Вы их видели вот как нас, с вами они разговаривали, вас ограбили. А вы то ли не можете вспомнить, то ли не хотите. Напрягите память, восстановите, как все было: откуда человек в маске подбежал к вам, что вам бросилось в глаза?

— Подбежал он сзади — спереди ЗиЛ в нашу машину вмазал. Рванул на себя дверцу. А дальше… Дальше — маска, дуло автомата.

— А глаза его? — подсказал Полуэктов. — Вы же видели их.

Рыбочкин напряженно думал, обрадованно закивал.

— Видел глаза: черные, злые. Может, кавказец?..

— Уже кое-что, — одобрительно кивнул Полуэктов. — Теперь об одежде. В чем он был одет, обут? Когда побежал от машины, вы должны были обратить внимание.

— Одет по-военному, в камуфляже. А вот обут, кажется, не в форменные ботинки.

— А во что?

— В светлые какие-то. То ли кроссовки, то ли кеды.

— Совсем хорошо. Именно такие следы были обнаружены на земле. Теперь давайте рост восстановим. Представьте себя снова в машине. Намного он возвышался над ней, когда подходил к вам и когда уходил?

Рыбочкин снова напряг память.

— Не очень. Но мужик крупный. Плечи — во, — он расставил широко руки. — Поджарый и юркий, как сам бес.

— Ну вот, кое-что вспомнили. А на руки не обратили внимание?

— Руки, руки, — повторил Рыбочкин и снова задумался. — Во, вспомнил: в перчатках. Тряпичных. Черных.

— Теперь о машине, «Жигулях». Номер не вспоминайте, он был украден с другой машины, как и на ЗиЛе… Хотя и «Жигули», скорее всего, ворованные, те, что сожгли в лесу… Еще ничего не вспомнили?

Рыбочкин помотал головой.

— Все как на духу.

— Хорошо. Подождите в коридоре. Мы поговорим еще с вашей бухгалтершей и с водителем, потом поедем на то место, где вас ограбили…

Показания инкассатора, грузной, дебелой женщины лет сорока пяти, и водителя, низкорослого худенького мужичишки, мало что дополнили к делу об ограблении, даже внесли некоторое сомнение в отношении третьего участника — рыжей женщины: водитель обратил внимание, что у нее «ни спереди, ни сзади», да и накрашена очень уж броско: губищи кроваво-красные, щеки белые, наштукатуренные, глаза закрыты громадными черными очками; волосы длинные, рыжие, прямые.

— Может, это мужчина? — спросил Полуэктов.

— Похоже, — согласился водитель.

Но бухгалтерша запротестовала:

— Не-е, баба. Ручки маленькие, пальцы тонкие, длинные. И голос не мужской, писклявый.

— Что она говорила?

— Кричала, чтоб шофер «Нивы» убирался к чертовой бабушке.

По голосу определить, мужчина то или женщина — неубедительно, и одежда на Рыжухе была универсальная: джинсовый костюм, на ногах, судя по отпечаткам, кроссовки…

К месту происшествия пришлось взять только охранника и водителя — инкассаторша своим толстым задом не умещалась на сиденье.

Повез их все тот же сержант Петропавловский на видавшей виды «Волге», и обида Полуэктова на Тобратова приутихла: действительно, нелегко им тут приходится, даже необходимой техникой не обеспечат; на этой колымаге не за преступниками гоняться, а в будний день с огорода картошку возить — чтоб меньше людей видело. Но «Волга» бежала резво, мотор работал тихо и ровно — хозяин стоящий, хорошо следит и ухаживает.

День был солнечный, жаркий. На берегу Москвы-реки много загорающих и купающихся: под грибками, и просто на траве, пестрят яркие купальники, на воде — детвора, мужчины и женщины. Плавают на надувных кругах, играют в мяч, веселятся. Жизнь бурлит, несмотря ни на какие катаклизмы. Неплохо бы подъехать к берегу, раздеться да хотя бы окунуться, мелькнула заманчивая мысль у Полуэктова. Но он даже плавок не взял. Придется отложить до следующего раза.

Сержант словно прочитал его мысли.

— Может, подвернем? Водичка здесь! — он в восхищении приподнял голову. — Бальзам лечебный. Не случайно в нашем городе столько здравниц. И земля под дачи здесь самая дорогая.

— Да уж, — отозвался с заднего сиденья Скородумов. — Видал я ваши дворцы… Где только люди деньги берут. И не боятся, что завтра снова могут красные прийти. А предложение дельное, я обеими руками «за».

— Ты что, отдыхать сюда приехал? — съязвил Полуэктов.

— Командировка, как считалось при развитом социализме, — это маленький отдых, — уточнил Скородумов. — А вы сразу, без рекогносцировки — в бой.

— А вот мы и едем на рекогносцировку. Так и быть, на обратном пути искупаемся.

Едва свернули с основной трассы, как по обочинам стали встречаться машины грибников, по три, по четыре в одном месте, и около них обязательно либо мужчина, либо женщина — какая-никакая охрана от мелких воришек. А матерые бандиты и в Москве средь бела дня отнимают приглянувшиеся авто…

Полуэктов с вожделением смотрел на лес, на заманчивые опушки, где, несомненно, в траве прятались боровики, подосиновики, сыроежки, которые он умел находить даже там, где проходили сотни грибников и не видели их, а они будто сами высовывали ему свои темно-коричневые и оранжевые головки, звали его и с радостью давались в руки. Ходить по грибы было с детства одним из страстных его увлечений, и летние каникулы он всегда проводил у бабушки под Рузой. Бабушка знала в грибах толк и умела, как никто, готовить их — мариновать, жарить, солить; на всю зиму заготавливала вкуснейший продукт, хотя Витя к грибной еде был равнодушен. Ему нравилось их собирать, точнее искать: опята восторга не вызывали — наткнулся на сухое опеночное дерево, режь сколько тебе надо. А вот боровичок, подосиновик, подберезовик — похитрее, под деревьями, в траве прячутся, и отыскать их — это все равно, что игра в жмурки, в соловьи-разбойники: кто первый увидел, тот и победил…

Пришло же ему в голову такое сравнение. Может, потому он и в сыщики пошел? Возможно. Найти преступника, правда, посложнее, чем гриб в лесу, и не так безопасно, зато и удовлетворение получаешь наивысшее…

Вспомнилось первое дело.

В Хабаровске ограбили квартиру подполковника Шапина, известного в крае журналиста. Жена у него отдыхала в Крыму, а сам он был на работе, в редакции газеты. Взяли, правда, немного: драгоценности жены и мутоновую шубу; все уместилось в командировочный чемодан журналиста. Дело поручили тогда еще молодому следователю Полуэктову.

Шапин — мужчина солидный, за сорок, с вырисовывающимся брюшком, по отзывам товарищей — простак, любитель выпить, поволочиться за женщинами. Ключ, по его словам, был только у него и у жены. А вор открыл квартиру именно ключом: никаких взломов, царапин, и, уходя, также закрыл ее.

— Кому вы давали ключ? — спросил Полуэктов.

— Никому, — ответил Шапин. — Жена — тем более, она в Крыму.

— А кто мог снять оттиск, не исключая женщин? Только откровенно.

— Да приводил я недавно одну. Точнее, она сама приехала. Вначале позвонила, представилась журналисткой, недавно окончившей университет. Читала мои выступления, в восторге от них и хотела бы познакомиться, кое-какие советы попросить. Я сказал: «Приезжайте», назвал адрес. Это было около четырех часов. Через пятнадцать минут она была у меня. Молодая, симпатичная, лет двадцать пять. Зовут Ритой. Она, показалось мне, была выпивши. Потом уточнила: «Да, была у подруги на дне рождения, там, соответственно, выпила шампанского. Вот и осмелела, решила позвонить». Я спросил, кто подруга. Ответила, что я ее не знаю. В общем, мы поговорили с ней до вечера. Я предложил вместе поужинать. В холодильнике у меня были и сосиски, и яйца, и бутылка коньяка. Она не отказалась. Короче, я с ней переспал, и она ушла от меня только утром. Обещала позвонить: своего телефона она не имела. Но не позвонила, и больше я ее нигде не видел.

— Когда она приезжала к вам?

— Неделю назад.

— Кто из ваших знакомых мог рассказать ей о вас?..

Знакомых у Шапина оказалось довольно много. Полуэктов потратил два дня, пока нашел ту, которая рассказала о приятельнице, прилетевшей из Южно-Сахалинска. Хорошо, что накануне погода была нелетная, не успела улететь Рита (Маша, Катя, Даша), промышлявшая квартирными кражами…

— Посмотрите направо, — прервал воспоминания Полуэктова сержант. — Бывшее село Иглово. Лет двадцать назад здесь стояло более двух сотен дворов колхозников. Прекрасное место: слева и справа поля, а вон в низине — озеро; за ним лес, грибной, ягодный. А после гениальной идеи Заславской, пообещавшей всем крестьянам жить в благоустроенных домах с горячей водой, ваннами и теплым санузлом, вот что осталось.

Взору пассажиров представилась возвышенность, на которой сиротливо жались друг к другу два домика, а по сторонам — кучи хлама, битого кирпича, шифера, штукатурки — остатки от бывших построек. Зато за ними, за высоким забором из железобетонных плит с железными воротами, увенчанными замысловатым кружевом из металлических стержней и проволоки, возвышался трехэтажный особняк из красного кирпича с балконом, огражденным тем же металлическим кружевом, что и ворота, окнами, зарешеченными веерообразными стрелами и с резными наличниками.

— Видите, — продолжил Петропавловский, преднамеренно притормозив у особняка. — Заславская оказалась права: в этом доме есть все удобства — и паровое отопление, и ванна, и теплый сортир. И живет в нем, точнее приезжает отдыхать, — простой российский гражданин, всего-навсего ассенизатор, точнее владелец московских сортиров, Семен Семенович Нужный; видимо, от слова «нужник».

— Ты так подробно о нем рассказываешь, будто расследование по его делу вел, — сказал с усмешкой Скородумов.

— На таких дело не заводят, — возразил сержант. — Но чисто из профессионального любопытства я интересовался, кто здесь отхватил жирный кусочек, сколько и за сколько. Я ведь еще год назад был бездомный, хотел нечто подобное себе соорудить, да нет у меня аппаратуры, которая кал в золото превращает.

— И почему ты не генеральный прокурор? — продолжал откровенно насмехаться Скородумов. — Ты бы навел в стране порядок.

— Будь я и простым следователем, наделал бы здесь шороху, — ответил в пику сержант. — Как чирьи, на здоровом теле раздуваются. Где ваши скальпели, господа хирурги-законники? За всякой мелкой шантрапой гоняетесь, а настоящие воры шкуру с народа дерут, и никому до них нет дела.

— Подожди, сержант, доберемся и до них, — вмешался в разговор Полуэктов. — А пока надо банду обезвредить. Что ты о ней знаешь?

— Банда! — с издевкой повторил Петропавловский. — Конечно, предпочтительнее выдать тройку каких-то дилетантов за матерых преступников, которых наши знаменитые сыскники не могли поймать…

— Ты считаешь, что никакой банды у вас и не существует? — удивился Полуэктов. — А убийство Гогенадзе, Аламазова, нападение на инкассатора, рэкет? Разве этого не было?

— Было, — досадливо махнул рукой Петропавловский. — Но, подумайте сами, при чем здесь ограбление инкассатора и убийство Гогенадзе? Если бы это были одни и те же люди, вряд ли бы они оставили в живых свидетелей: бухгалтершу, охранника, водителя. А их пальцем не тронули. Теперь Гогенадзе и Аламазов. Первый — бизнесмен, второй — спекулянт. Один шел с работы домой — какие у него могли при себе быть деньги, так, мелочевка; значит, убит не из-за денег. Другой — пьяный, из ресторана. И у своего дома, а не у торговых точек. Тоже сомнительно, что из-за денег.

— Логика в твоих рассуждениях, конечно, есть, — согласился Полуэктов. — Но не станешь же ты утверждать, что на машину с деньгами напали случайно. Значит, у налетчиков был осведомитель. Да и по тому, как они действовали, дилетантами их не назовешь: заранее украли на птицефабрике ЗиЛ, устроили аварию, выхватили мешок с деньгами у инкассатора, не дав охраннику глазом моргнуть и понять, что происходит. Все было отработано до автоматизма. Поскольку ЗиЛ и «Жигули» прятались в лесу в разных местах, можно предположить, что машины были радиофицированы. Кстати, ты слышал, что у вас в милиции месяца полтора назад из дежурной части были похищены две переносные радиостанции?

— Слышал… Так, как у нас поставлена служба, и начальника милиции скоро украдут.

— Пьют на дежурстве? — догадался Полуэктов.

Сержант закусил губу, нахмурился: спохватился, что сболтнул лишнее.

— Мое дело шоферское, — после минутного молчания перешел он снова на веселый лад, — крути баранку и не суй носа, куда не следует. А переноски… может, и не с дежурки их сперли… О налетчиках это, так сказать, мысли вслух, может, я и ошибаюсь. Но мне так кажется: опытные бандиты вряд ли стали бы днем нападать на инкассатора.

— Разберемся, — уверенно сказал Полуэктов. Откровения сержанта он воспринял как слова человека, чем-то обиженного начальниками и мало смыслящего в сыскном деле. Хотя кое-что полезное из его высказываний почерпнуть можно: дисциплина в отделении милиции слабая, профессиональная подготовка низкая. И тут же мелькнула ошеломившая своей логичностью мысль: а не те ли украденные переносные радиостанции использовались при нападении на инкассаторскую машину? И кто, как не милиция, знала о получении в Сбербанке трехсот миллионов для выплаты зарплаты строителям вилл?.. Да, очень даже вероятно, что наводчик служит в милиции. Ныне не новость, что коррупция проникла в правоохранительные структуры. Полуэктов не удивится, если один из работников милиции окажется не только наводчиком, но и организатором банды…

Сержант внезапно затормозил и, лихо развернувшись на сто восемьдесят градусов, приткнул машину к обочине у развилки дорог. Собственно, в лес уводила не дорога, а просека, по которой когда-то, когда еще отапливались дровами, вывозили бревна. Теперь изредка по ней ездили грибники.

— Приехали, — сказал сержант. — Вот тут и произошло ограбление. Вон еще битые стекляшки от фар валяются: ЗиЛ в самый нос «Волге» врезал.

Полуэктов вылез из машины, за ним — Скородумов, охранник и водитель. Все стали внимательно осматривать место аварии.

— Видите, еще остались следы торможения, — указал на черные полосы от протекторов водитель «Волги». — Как из-под земли выскочил… И увернуться не успел…

— О бабе, наверное, своей думал, — съерничал Скородумов. — А Рыбочкин не за пистолет, а за толстый зад бухгалтерши держался.

— Скажете такое, — смутился Рыбочкин. — Разве я думал…

— То-то и оно, что не думаем, а потом дяде приходится вашу кашу расхлебывать, — продолжал нравоучения Скородумов.

Полуэктов глянул на него сердито и осуждающе: чего пристал к человеку? Его не злить надо, а дать возможность сосредоточиться, вспомнить все детали происшествия. Как бы преступник ни планировал свое «дело», как бы ни просчитывал варианты и ходы, по-расписанному никогда не выходит, обязательно будут сбои, нестыковки. Должны и эти налетчики оставить след, тем более что отнести их к опытным бандитам вряд ли можно: прав Петропавловский, профессионалы вряд ли бы стали нападать днем. Да и триста миллионов, по нынешним ценам — это не деньги… Еще рыжая в очках, прямо как у Жапризо в романе «Дама в очках и с ружьем в автомобиле»… Начитаются бестселлеров и начинают играть в разбойников. «Жигули» они сожгли. Хотя, с другой стороны, дилетанты не стали бы сжигать машину, постарались бы припрятать ее и продать. Стоят ныне авто, несмотря на дороговизну бензина, миллионы…

— Кто за рулем красных «Жигулей» сидел, вы не заметили? — обратился Полуэктов к Рыбочкину и водителю «Волги».

Охранник помотал головой.

— Разве до него было.

Пожал плечами и водитель «Волги».

— Номер, правда, я сообразил запомнить. Потом записали: 77–28 ЮА.

— Машина оказалась краденая, у нашего звенигородского. Номер на ней был другой. Налетчики ее сожгли километрах в двух отсюда, в лесу.

— Значит, там их ждала вторая машина, — сказал в раздумье Полуэктов и глянул на сержанта. — А ты говоришь — дилетанты. Вези, показывай, что там осталось от красных «Жигулей».

…Налетчики действовали быстро и дерзко: отъехали от дороги метров двести по мелкому кустарнику, объезжая боровые березы и сосны, оставляя глубокие следы на мягком грунте. На небольшой полянке у болотца остановились — далее все равно не проехали бы, — облили машину бензином и подожгли. Сгорела она дотла. Хорошо еще, что огонь до деревьев не добрался и не загорелся лес…

— Когда вы здесь побывали? — спросил у сержанта Полуэктов.

— На другой день.

— Почему не сразу?

Петропавловский пожал плечами.

— О сгоревшей машине в милиции узнали лишь на второй день. Какой-то грибник видел, но сразу не сообщил.

— Что-нибудь стоящее обнаружили?

— Мелочевку: охотничий нож да обрез двухстволки. Они так обгорели, что никаких отпечатков…

Полуэктов походил по пожарищу, поковырял носком туфли покореженные железки.

— Радиостанцию не обнаружили?

— Нет. Полагаете, налетчики были радиофицированы? — усомнился Петропавловский.

— Похоже на то. А выскочивший из ЗиЛа… — повернулся Полуэктов к Рыбочкину и водителю «Волги»: — Не обратили внимания, что у него в руках было? Может, через плечо сумка или еще что?

— Кажись, что-то было, — напряг память водитель «Волги». -Пистолет и еще что-то. А вот что, не могу вспомнить.

— Я, можно сказать, мельком его видел, — Рыбочкин нервно ломал веточку. — Когда пистолет в лоб, не до смотрин…

— Тобратов по этому поводу ничего не говорил? — снова обратился к Петропавловскому Полуэктов.

— Вы имеете в виду радиостанции?

— Да.

— Нет, о них он не упоминал.

«О них он мог и не догадаться, — подумал Полуэктов. — А жаль. Радиостанции могли быть те самые, что похищены в милиции. И тогда стало бы очевидным причастность к ограблению кого-то из милиции, и круг поисков сузился бы…»

— Картина ясная. Неясен только ее исполнитель, — Полуэктов отшвырнул носком туфли кусок обгоревшей жести и направился к дороге, где оставили «Волгу». Остальные последовали за ним.

— Вот теперь можно и искупаться, — потирая руки, оживился Скородумов, усаживаясь на заднее сиденье.

— Извините, не получится, — возразил сержант и кивком указал на часы. — Видите, пятый час, а у меня в семнадцать ноль-ноль занятия.

— Один раз мы разрешаем пропустить, — начальнически смилостивился Скородумов.

— Я бы с удовольствием, да люди ждать меня будут.

— И много у вас желающих овладеть восточным единоборством?

— Полковник Зарубин не спрашивал, кто желает, всем приказал заниматься.

— Может, и мы, Виктор Петрович, тряхнем стариной, поучимся новым методам борьбы с опасными преступниками? — перешел снова на насмешливый тон Скородумов. — Коль здесь бандиты днем на дорогах грабят, надо быть ко всему готовым.

— Учиться никогда не поздно, — смягчил выпад подчиненного следователь по особо важным делам. — А отзывы о тренерском мастерстве сержанта Петропавловского я уже слышал. Доброе дело делаешь, Михаил Алексеевич, — похвалил он. — И мы, если не сегодня, то в ближайшее время, обязательно посетим твои занятия. Поехали в отделение милиции — надо застать капитана Тобратова, кое-что уточнить и вызвать свидетелей нападения. Начнем копать все сначала…

Еще когда Полуэктов готовился к экзаменам в юридический, его сверстник и друг Петька Долгоруков спросил:

— А знаешь ли ты, что самое важное в следовательской работе?

— Смекалка, — недолго думая, ответил Полуэктов.

— Ерунда, — не согласился Петька и с серьезным видом знающего человека поднял вверх палец. — Самое важное в следовательской работе — иметь крепкую задницу. — И после небольшой паузы пояснил: — Чтобы раскрыть какое-то дело, надо часами не подниматься с кресла, выслушивать показания свидетелей, изучить ворох документов, исписать тонны бумаги…

Петька шутил. Но сколько в той шутке оказалось правды. Еще там, на Дальнем Востоке, Виктор Петрович убедился, что без усидчивости, кропотливости, скрупулезности немыслимо докопаться до истины. Тогда ему потребовалось двое бессонных суток, более двух десятков встреч и бесед, чтобы найти одну дилетантку-воровку. А здесь прошло две недели, допрошено более сотни свидетелей и — никакого просвета. Ошибся сержант Петропавловский — не дилетанты ограбили инкассатора Туманову, а опытные, заранее подготовленные к акции профессионалы. Из опроса жителей близлежащих сел, где произошло ограбление, находившихся в тот день в лесу и собиравших грибы, удалось установить, что незадолго до ограбления двое молодых парней в стогу сена нашли два мотоцикла. Парни, догадавшись, что мотоциклы ворованные, забрали их себе, объявив, что будут на них ездить до тех пор, пока не объявятся хозяева; попросили находившихся с ними сельчан быть свидетелями, что они мотоциклы нашли, а не украли…

Ясно, что мотоциклы были похищены для нападения на инкассатора, и выяви эти улики ранее, можно было устроить у стога засаду. Теперь, кроме того, что удалось найти хозяев мотоциклов, напасть на след похитителей было поздно.

Не дало положительных результатов и расследование по похищению двух переносных портативных радиостанций в отделении милиции. Дело затруднялось тем, что трудно было установить дату похищения радиостанций: около месяца назад оставили их в дежурке двое оперативников и хватились лишь тогда, когда они снова потребовались…

Банда продолжала действовать. Она будто сделала вызов милиции: забралась в гараж следователя Арясова, ведущего поначалу расследование и помогающего теперь Полуэктову, и сожгла его недавно купленную легковую машину; трое мужчин в камуфляже и масках совершили нападение на обменный пункт валюты и похитили оттуда двести пятьдесят тысяч долларов и пятьсот миллионов рублей. По городу поползли слухи, один страшнее другого. Ночью улицы пустели, и днем люди старались ходить группами.

Полуэктову из Москвы прислали в подкрепление еще четверых опытных оперативников; милиционеры, переодевшись в штатское, днем и ночью фланировали в наиболее подходящих для нападения местах, но банда была неуловима. Полуэктов все более убеждался, что ее кто-то хорошо информирует, и стал осторожно проверять работников милиции.

Напасть на след преступников удалось, как бывает зачастую, совсем неожиданно.

Однажды утром к нему пришел инженер с птицефабрики, с которой был похищен ЗиЛ, некто Балуев, мужчина средних лет, представительный, одетый в модный, стального цвета костюм отличного покроя.

— Извините, что надоедаю вам, — назвав себя, начал он присаживаться на предложенный стул. — Но считаю своим долгом поставить вас в известность о фактах, имеющих, на мой взгляд, отношение к похищению с нашей птицефабрики машины «ЗиЛ» и нападение на инкассатора. Еще раз утверждаю…

— Подождите, — прервал его Полуэктов. — Я вижу вас впервые.

— Да, да, — согласился Балуев, — извините, я был не у вас, а у Тобратова, ему рассказывал о своих подозрениях. Не знаю, вызывал он Грушецкого и Татарникова, но вчера я видел их снова в Андреевском, у магазинчика. И знаете, кто с ними был? Раков! — многозначительно поднял он палец.

— Извините, но мне эти фамилии ничего не говорят, — развел руками Полуэктов.

— Да? — удивился Балуев. — А я думал… У нас, в Звенигороде, их хорошо знают. Особенно Ракова. Все трое сидели. Грушецкий и Татарников — за воровство, квартиры грабили; освобождены года три назад. Раков — по машинам промышлял, вышел того позднее — с год. Теперь Грушецкий и Татарников в строители подались, а Раков ремонтом машин занялся. Но это, как я полагаю, для видимости или, по-вашему, для алиби, а главный их промысел прежний. И вот на каком основании я пришел к такому выводу: у всех троих — собственные машины; на трудовые, согласитесь, ныне купить их непросто. Все трое живут припеваючи. А главное — четвертого июля Грушецкого и Татарникова я видел недалеко от Иглово. Стояли у красных «Жигулей» и о чем-то совещались. Мне эти красные «Жигули» вспомнились, когда я узнал об ограблении инкассатора. Ракова с ними тогда не было. А вчера все трое в Андреевском собрались. Я мимо проходил, увидели, замолчали. Не иначе, новое что-то замышляют. Вот я и решил снова прийти.

— Спасибо, — поблагодарил инженера Полуэктов. — Информация ваша в самом деле представляет для нас большой интерес. Во сколько вы видели Грушецкого и Татарникова четвертого июля?

— Еще до полудня, где-то около одиннадцати. И вот еще что интересно: в тот же день кум мой из Андреевского видел там Ракова. Тоже на машине. Думается, троица эта не зря собралась в одном районе.

— И вы обо всем этом докладывали начальнику уголовного розыска Тобратову?

— Так точно, — по-военному ответил Балуев. — Только вот о вчерашнем случае не докладывал.

— Интересно. Очень интересно. — Полуэктов был настолько потрясен услышанным, что встал и заходил в раздумье по кабинету: бывшие воры находились в районе происшествия, а начальник угрозыска не только не заинтересовался этим фактом, но даже словом не обмолвился о нем следователю по особо важным делам. Почему?.. Остановился около Балуева, переспросил: — Значит, вы доложили об этом Тобратову. И как он среагировал?

— Так, как и вы: поблагодарил, пообещал разобраться… — помолчал. — И вот еще что вчера мне бросилось в глаза: очень уж недобрым взглядом проводили меня в Андреевском Грушецкий и Татарников. Боюсь, как бы их не проинформировали о моем визите к начальнику уголовного розыска.

— Кто-нибудь еще видел вас у него?

— Да нет… разве что дежурный.

— Хорошо. Мы примем соответствующие меры. Вы правильно сделали, что пришли к нам.

— Я выполнил гражданский долг, — смущенно пожал плечами Балуев и встал. — В городе все перепуганы, нельзя стоять в стороне…

— Спасибо, — Полуэктов пожал инженеру руку и проводил до двери. Закрыл ее и в радостном возбуждении рубанул кулаком воздух: наконец-то кончик запутанного клубка попал ему в руки! Теперь надо умело и осторожно, чтобы не оборвать, распутать его. Такого случайного совпадения быть не может: встреча бывших зеков в районе происшествия незадолго до ограбления, красные «Жигули», показания дружков Грушецкого и Татарникова, что они в это время были на стройке… Надо немедленно дать команду, чтобы за всеми троими установили наблюдение.

Полуэктов вернулся за стол и открыл дело об ограблении инкассатора. Полистал и нашел показания свидетелей, записанные по горячим следам начальником уголовного розыска Тобратовым. О Грушецком и Татарникове Геннадий Михайлович нигде не упомянул… Вызвать его и спросить напрямую — почему?.. Нет, не годится: Тобратов не так прост, как кажется, ответ у него может быть уже подготовлен, и он вывернется как уж, затаится. Надо повнимательнее понаблюдать за ним, проследить его связи, прослушать разговоры… Преступлений не бывает, чтобы не оставались следы, чтобы преступник не сделал неверного шага; сколько вор не ворует, все равно рано или поздно попадется. Надо только похитрее расставить сети, посолиднее подбросить приманку…

Не зря говорится: человек предполагает, а Бог располагает. Пока Полуэктов беседовал с Балуевым, потом строил планы, как разоблачить и обезвредить банду, произошло новое преступление: в обеденный перерыв трое в масках ворвались в магазин у санатория Министерства обороны, забрали всю выручку, ценности и на иномарке умчались. Об этом сразу стало известно в Управлении ВД, начальство высказало Полуэктову немало нелицеприятных слов.

— Мы послали тебя в этот маленький городишко, чтобы авторитет твой поддержать, — гремел генерал Водовозов. — Ты знаешь мнение о себе твоих сослуживцев и с каким трудом удалось отстоять твое назначение. И что теперь мы скажем твоим конкурентам? Что ошиблись, взяли на ответственную должность бездаря и тугодума?..

— Но… тут такое коррумпированное кодло… — попытался оправдаться Полуэктов.

— Коррумпированное кодло? — переспросил насмешливо генерал. — Откуда оно взялось? Троих налетчиков за банду посчитали, за целое кодло?

— Не совсем так, — осмелился возразить Полуэктов. — Я сообщал вам в Донесении. А сегодня новые факты всплыли. У меня появилось подозрение, что бандой руководит не кто иной, как сам начальник уголовного розыска.

— У тебя случайно не жар или хватил лишку под сенью звенигородских дубрав? Ты соображаешь, что говоришь?!

И Полуэктов вынужден был выложить свои козыри.

Генерал поостыл, помолчал с минуту, потом недовольно заключил:

— Хорошо. Завтра я сам к вам приеду. А сегодня же обыщите квартиры Грушецкого и Татарникова, выверните наизнанку все их захоронки, что-то должны найти…

Обыск производили сразу у обоих подозреваемых, в домах и на стройке, где в это время находились Грушецкий и Татарников. У бригадира даже крупинки из ворованного не удалось обнаружить. Осматривая «Жигули» Татарникова, Скородумов обратил внимание на номер двигателя, три цифры которого оказались перебитыми.

— Когда машину купили? — спросил Скородумов.

— В прошлом году, — твердо ответил Татарников и, догадываясь, что милиционер что-то заподозрил, пояснил: — С рук, разумеется, подержанную. В этом году пришлось движок менять.

— Где движок покупал? У кого?

— Тоже с рук, — Татарников замялся, опустил глаза.

— В ГАИ зарегистрировал замену?

— Не успел. Все некогда.

— Понятно, — Скородумов, раздосадованный неудачным обыском, решил отыграться за незарегистрированный двигатель: Татарников не хочет сказать, у кого купил, значит, знает, что двигатель ворованный. — Купил-нашел, насилу ушел, а догнали — еще один такой бы дали. Так, что ли? — усмехнулся он. — Поедешь с нами. Посидишь, вспомнишь, где нашел или у кого купил.

Татарников, не раз побывавший в руках милиции и убедившийся, что доказывать что-либо бессмысленно, обреченно махнул рукой — воля, мол, ваша.

Утром Полуэктов встретил генерала Водовозова, срочно прибывшего по его докладу. Невиданное в МВД чрезвычайное происшествие: начальник уголовного розыска — один из участников мафиозной группировки, если не главарь мафии. Все бандитские нападения, особенно ограбление инкассатора, проанализировал Полуэктов, не могли быть совершены без соответствующей информации, которой располагали немногие. И, вероятнее всего, утечка ее происходила именно из милиции: кто еще так осведомлен о событиях небольшого городка, как не милиция, а то, что Тобратов попытался прикрыть своих подельников, говорит о его прямой причастности к мафии.

Генерал был не в духе, это Полуэктов сразу определил по его хмурому, суровому лицу, по холодному пожатию руки, по тяжелой медлительной поступи на лестнице и молчанию, пока они поднимались на третий этаж в гостиничный номер, где расположился следователь по особо важным делам со своим помощником. Возможно, из-за раннего подъема, от которого уже отвык престарелый начальник, или от сложной, неприятной миссии — как поступить в такой ситуации. Чтобы отстранить от дел начальника уголовного розыска, тем более арестовать, нужны веские аргументы: только того, что Тобратов скрыл от следственных органов данные о нахождении бывших зеков в районе нападения на инкассатора, мало. Да и одного того, что в уголовный розыск затесался нечистоплотный человек, бандюга, вполне достаточно для неприятностей всему высокопоставленному начальству уголовного розыска Министерства внутренних дел — проглядели, прошляпили, недовоспитали…

— Чайку, кофейку с дороги? — услужливо предложил Полуэктов, вводя генерала в свой номер.

— Подожди ты со своим кофейком, — недовольно махнул рукой генерал, осматривая внимательно номер, словно собирался здесь поселиться надолго.

Номер был просторный, чистый, с небольшой прихожей, с туалетом и ванной. Генерал задержал внимание на столе, на стульях.

— Где можем собрать местное начальство? — спросил он.

Полуэктов догадался, о чем думал генерал, осматривая номер.

— Разместимся здесь, Иван Петрович. Пригласим самых необходимых, кто в какой-то степени может пролить свет на действия начальника уголовного розыска.

— Ты предупредил их о моем визите?

— Так точно. Все на своих местах. Ждут указания.

— Тогда звони. Пусть приезжают. Предупреди: Тобратов пока ни о чем не должен знать.

— Есть, — Полуэктов набрал номер телефона начальника милиции. — Доброе утро, Александр Михайлович. Полуэктов беспокоит. Иван Петрович у меня. Давай бери своих заместителей, начальника следственной службы, патрульно-постовой и — ко мне… Нет, начальника уголовного розыска не надо, и постарайтесь, чтобы о нашем совещании его никто не проинформировал…

— Вот теперь можешь и кофеек организовать, — несколько потеплел генерал. — И пока водичка будет греться, просвети-ка еще раз меня поподробнее о своих подозрениях. У меня никак в голове не укладывается, чтобы Тобратов, которого я всегда считал серьезным человеком, опытным милицейским работником, мог связаться с мафией.

Скородумов, прибывший накануне, достал из тумбочки привезенный с собой небольшой чайник, наполнил его водой и подключил в сеть, а Полуэктов, усевшись напротив генерала, стал излагать ему свою версию.

— Я тоже поначалу недоумевал, Иван Петрович. Но посудите сами. Возьмем последние два случая убийства Гогенадзе и Аламазова. Оба регулярно платили дань рэкетирам. Кому конкретно — установить не удалось. Человек приходил поздно вечером, в маске, и ему вручали определенную сумму. Поначалу председатель акционерного общества и владелец магазинов мирились с таким положением, но когда дань возросла до непосильных размеров, они обратились за помощью в милицию. Как объясняет Тобратов, он установил наблюдение за офисом Гогенадзе и за магазинами Аламазова. Но рэкетиры больше не появились. А через некоторое время и тот и другой были убиты. Допускаю, что рэкетиры в данном случае как-то сами смогли обнаружить слежку милиции. Возьмем второй пример: ограбление инкассатора. О том, что деньги повезут в этот день на стройку, знали только работники банка и милиции. Банк, само собой разумеется, отпадает. А то, что нападающие были оснащены рациями, — очевидно. И рациями, надо полагать, теми самыми, которые три месяца назад были похищены из отделения милиции. Третье, угнанные машины: ЗиЛ с птицефабрики, красные «Жигули» Самофалова, жителя города Голицына, мотоциклы, убийства — дело рук профессионалов, умеющих надежно прятать концы в воду. И самое главное: Тобратов встретил нас с большой неохотой и настороженностью, скрыл, что на месте, точнее недалеко от места преступления, где было совершено нападение на инкассатора, незадолго до этого гражданин Балуев видел Грушецкого и Татарникова, привлекавшихся ранее за воровство и вернувшихся из заключения чуть более года назад.

Полуэктов замолчал. Генерал набычил свою могучую с солидным жировым загривком шею, задумался. Видимо, факты, приведенные следователем по особо важным делам, были не столь убедительны — это понимал и сам Полуэктов, — но он интуицией чувствовал, что именно здесь собака зарыта: других профессионалов, так хорошо осведомленных о делах и порядках в городе, о прибылях бизнесменов, о работе милиции, во всей округе просто не было.

— Н-да, — наконец произнес неопределенное генерал. — Версия твоя не лишена логического смысла. И все-таки жидковата. Нет прямых улик. А то, что Тобратов встретил вас недружелюбно, скрыл какие-то факты — это не доказательство, он может просто объяснить: упустил или счел нецелесообразным в силу каких-то обстоятельств. В общем, послушаем, что скажут о нем непосредственные начальники и сослуживцы.

Скородумов к этому времени заварил кофе, налил в чашки и поставил перед генералом и следователем по особо важным делам. Несмело, с виноватой улыбкой предложил:

— Может, с коньячком?

Водовозов приподнял голову и глянул на следователя недоуменно-вопрошающе.

— Вы и коньячком здесь пробавляетесь?.. Неплохо устроились. — И перевел взгляд на Полуэктова: — Это ты приучил его по утрам коньячок употреблять?

— Что вы, Иван Петрович. Я по утрам кефир предпочитаю. Это он вам, нашему гостю, предложил.

— Значит, не пьешь? — и снова снизу вверх — на Скородумова:

— И ты по утрам коньяк не пьешь?

— Никак нет, товарищ генерал.

— И правильно делаете. Вам, молодым, ни к чему. Это мне, старичку, для поднятия тонуса можно рюмочку. Так что давай, неси.

Скородумов повеселел и засуетился у тумбочки: достал было початую бутылку, но тут же сунул ее обратно и заменил на еще не откупоренную. Открутил пробку.

— Вам в кофе или в рюмку?

— Давай сюда. Как-нибудь сам разберусь, — генерал забрал у него бутылку. — А где же рюмка?

Пока Скородумов бегал в умывальник, чтобы сполоснуть стакан — рюмок в номере не было, — Водовозов плеснул коньяк в кофе и с вожделением отхлебнул.

— Хорош. Только не пойму — то ли коньяк, то ли кофе. — Повертел в руках бутылку. — «Белый аист». Приднестровский. Раньше армянский ценился, а ныне халтурить стали южные братья. И армяне, и грузины, и азербайджанцы…

Скородумов принес стакан. Генерал налил на донышко, попробовал, почмокал губами.

— Н-да. И молдаване испортились. Убери…

Полковник Зарубин с кавалькадой своих помощников прибыл довольно быстро. Разместились: кто на кроватях, кто на стульях, Скородумов устроился на тумбочке. Генерал — в центре, спиной к двери. Начал без предисловий:

— Ну, отцы-командиры, стражи общественного порядка, доложите, как вы тут службу цареву несете, кодекс Уголовный блюдете? Сколько в этом году банд обезвредили, преступников на скамью подсудимых посадили? Что мешает в работе, какие проблемы волнуют? Начинай, Александр Михайлович. Только без общих цифирь, какие ты посылал в Управление. Коротко, что сделано, особенно за последнее время, справляются ли твои помощники со своими обязанностями, кого надо вверх двигать, а кого, возможно, и совсем из органов убирать…

Благодушие с лица генерала исчезло и железные нотки в голосе не обещали ничего хорошего. Зарубин поднялся, на лбу и переносице заблестели капельки пота. Полковник достал носовой платок, вытер лицо и шею, откашлялся.

— Хвалиться, Иван Петрович, сами знаете, пока нам нечем. Преступность за эти полгода по сравнению с прошлым годом возросла на шестьдесят четыре процента. Только убийств совершено тридцать восемь. Раскрыто, к сожалению, только четыре. И то — бытовые. Второй год в нашем городе и районе действует опасная, хорошо оснащенная оружием и техникой банда. По имеющимся данным, все убийства и ограбления — на ее счету. В банде — опытные профессионалы, не исключено, бывшие работники милиции…

— А сегодняшних вы исключаете? — вставил вопрос генерал.

— Не исключаем, Иван Петрович. И в этом направлении тоже ведется работа. Но, к сожалению, пока безуспешно. Хотя только за последние два месяца нами пойманы на месте преступлений девять домушников, четверо угонщиков машин, столько же карманных воров.

— Велики заслуги, — снова вставил реплику генерал. — Домушники, угонщики, карманная шантрапа. А мокрушники, налетчики на инкассатора разгуливают на свободе и посмеиваются над нами — под боком у столичного начальства, такая армия ментов, а с кучкой бандитов справиться не может. Скажите, чем у вас занимается уголовный розыск? И что вы думаете о его начальнике капитане Тобратове? Догадываетесь, почему мы не пригласили его на это совещание?

Полковник пожал плечами.

— Тобратов всего второй год как назначен начальником уголовного розыска. Опыт, безусловно, маловат, но человек старательный, настойчивый, хваткий…

— Хваткий в отношении чего?

— Ну, в отношении опыта, — смутился Зарубин. — И, откровенно говоря, меня несколько удивило ваше указание не приглашать начальника уголовного розыска на совещание: он, который больше всех причастен к раскрытию преступлений, не допущен к обсуждению злободневных вопросов.

— Вот именно, — многозначно подтвердил генерал и пояснил свой намек: — И причастен, и не допущен. Он объяснил вам, почему не арестовал бывших зеков Грушецкого и Татарникова, находившихся в день нападения на инкассатора в районе ограбления?

— Он докладывал мне: да, Грушецкий и Татарников были в селе Иваново-Константиново, но в первой половине дня, а ограбление произошло около пятнадцати часов, когда Грушецкий и Татарников уже вернулись на стройку. У них полное алиби.

— Разрешите? — счел необходимым вмешаться Полуэктов. Генерал кивнул. — Начальник уголовного розыска капитан Тобратов не счел, видимо, нужным проинформировать вас, Александр Михайлович, что на стройку бригадир Грушецкий подобрал себе таких подельников, которые за бутылку любые показания дадут. Это первое. Второе. Известно ли вам, что Татарников разъезжал на ворованной машине?

— Тобратов докладывал мне, что Татарников купил у автомастера двигатель, который, как выяснилось позже, с угнанной машины, находящейся в розыске. Я дал задание гаишникам разобраться в этом деле.

— Мы уже разобрались, — кивнул Полуэктов на Скородумова. — Как в той поговорке: Иван кивает на Петра, Петр — на Ивана. Татарников объясняет, что купил у Ракова; Раков — купил на рынке. У кого — не знает: на рынке-де фамилию не спрашивают. Дурачком прикидывается. И паспорт на машину у Татарникова липовый. Мы арестовали его, и он уже дал кое-какие интересные показания, — сгустил краски Полуэктов, чтобы оправдать свое решение: Татарников пока никаких стоящих показаний не дал, но следователь по особо важным делам был уверен, что он соучастник ограбления и рано или поздно выдаст своих сообщников и главаря банды, если знает его; а не знает, все равно выведет на след.

— Ну, если так… — не стал спорить начальник отделения милиции. — Но Тобратов заверял меня, что Татарников и Грушецкий напрочь завязали с прошлым, честно отрабатывают свой хлеб.

— Потому и заверял, что они на него работают, — уверенно, так же сказал Полуэктов. — Скрыть такие изобличающие преступников факты от следователя по особо важным делам, согласитесь, надо иметь веские основания.

Зарубин нахмурился: похоже, не согласен с таким категоричным суждением, но промолчал. Его подчиненные, глядя на начальника, опустили головы — зачем лезть поперед батьки в пекло? Лишь начальник следственного отдела смотрел на генерала, ожидая, когда тот обратится к нему, и в глазах его Полуэктов уловил злорадный блеск. Еще при знакомстве с капитанами (начальник следственного отдела тоже был капитаном, помоложе Тобратова лет на пять, поэнергичнее, позадиристее) было видно, что между ними пробежала черная кошка: мнения их по тем или иным вопросам зачастую расходились на 180 градусов.

Генерал тоже заметил нетерпение начальника следственного отдела, но почему-то медлил, то ли о чем-то думал, то ли желал выслушать мнение других. Но охотников не находилось.

— А что скажет по этому поводу капитан Семиженов? — прервал наконец затянувшуюся паузу Водовозов, обратившись к начальнику следственного отдела.

Семиженов резко поднялся, расправляя грудь и вытягиваясь, как на строевом смотре, подчеркивая свою безукоризненную воинскую выправку, заговорил пылко, уверенно:

— Я во многом согласен с Виктором Петровичем. Когда только началось следствие по делу ограбления инкассатора, Арясов, следователь по этому делу, тоже обратил внимание на бывших заключенных Грушецкого и Татарникова, находившихся в день ограбления близ Иваново-Константиново. Но Тобратов убедил его начинать с поиска пресловутой блондинки-рыжухи: шерше ля фам — ищите женщину. Мол, есть серьезная зацепка — она, по описанию свидетелей, похожа на жену Петропавловского. Значит, есть словесный портрет. А женщин-преступниц не так много, и найти ее будет легче… Короче, сразу нацелил молодого неопытного следователя на ложный путь. Вот и топтались на месте.

Генерал помассировал широкий лоб, словно желая что-то вспомнить или найти верное решение.

— Ну а все-таки, искали женщину? — спросил он у Семиженова. — Рыжая, похожая на жену Петропавловского, — действительно броская примета.

— Искали, товарищ генерал. Но то ли женщина, то ли мужчина в парике… Сделали мы фоторобот, разослали снимки окрест, пока безуспешно… Согласен я с Виктором Петровичем и в том, что капитан Тобратов ведет себя, по меньшей мере, странно. А если быть более откровенным — вызывающе. Со всякой же шушерой — жуликами, преступниками — заигрывает. Контакт с ними поразительный. Можно было бы принять их за осведомителей, на что, по-моему, и рассчитывает начальник уголовного розыска, но я ему не верю.

— Хорошенький у вас ансамбль сложился, — нахмурился генерал. — Каждый в свою дуду дудит, и по-своему. Теперь понятно, почему вы банду не можете обезвредить. А вы куда смотрите, Александр Михайлович?

Теперь вытянулся Зарубин, стараясь убрать рельефно вырисовывающийся живот; по круглому, хорошо выбритому лицу покатились бисеринки пота.

— Виноват, товарищ генерал… Я впервые слышу такое заявление капитана Семиженова. И считаю не вполне обоснованным. Да, капитан Тобратов — дерзок, несколько высокомерен, но дело свое знает и неплохо его выполняет. То, что не вышли пока на след хорошо организованной и опытной банды, вина наша общая, в том числе и капитана Семиженова…

— Вы полагаете, у вас в городе и районе действует только одна банда? — перебил полковника генерал. — А как тогда объяснить ограбление обменного валютного пункта, инкассатора, мелкие квартирные кражи, угон машин, вымогательства?

— Я не беру во внимание такие мелочи…

— Мелочи? — снова перебил генерал. — И сколько таких «мелочей» совершено у вас за эти текущие полгода?

Зарубин достал из кармана сложенные вчетверо листы бумаги, развернул их и стал перечислять происшествия. Полуэктов слушал начальника отделения милиции вполуха: он знал все эти данные, и они меньше всего его интересовали. Его дело — нападение на инкассатора, и он должен во что бы то ни стало его раскрыть. То, что высказал Семиженов, еще раз убеждало его, что он на верном пути: банда неуловима потому, что ее кто-то хорошо информирует и умело ею руководит.

Таким человеком, вероятнее всего, является начальник уголовного розыска: он умен, дерзок и смел, опытен и самоуверен; отлично осведомлен, где что происходит, куда и когда послать своих головорезов без особого риска.

Обсуждение дел в милиции затянулось на час с лишним, теперь оно свелось к диалогу генерала и полковника, присутствующие начали позевывать. Это не прошло незамеченным от генерала, и он, взглянув на часы, объявил:

— Перерыв. Более часа мы толчем воду в ступе и на пустой желудок, наверное, ни к какому логическому выводу не придем. Где будем обедать, Виктор Михайлович? — спросил он помягчевшим тоном.

— Если не будете возражать, Иван Петрович, я заказал столик в ресторане. Народу там днем почти не бывает, а готовят недурно.

— Что ж, других предложений, возражений не будет? — генерал обвел присутствующих повеселевшим взглядом. — Тогда принимается.

Пока спускались на первый этаж, Полуэктов приблизился к генералу, около которого оставался только Зарубин: остальные предпочитали держаться подальше от начальства, — и, выждав подходящий момент, спросил:

— Разрешите обратиться, Иван Петрович, с небольшим предложением?

— Давай без церемоний, Виктор Петрович, мы ж не на служебном совещании, — совсем оттаял Водовозов. — Выкладывай свое предложение.

— Прошу вашего разрешения установить слежку за Тобратовым и подключить прослушивающее устройство к его телефону, — понизил до шепота голос Полуэктов.

Генерал вопросительно глянул на Зарубина. Полковник пожал плечами.

— Если считаете необходимым, пожалуйста. Только не уверен, что это что-то даст.

— Принято, — отклонил сомнение генерал…

Обед затянулся до вечера. Генерал предупредил, что о службе за столом — никаких разговоров. Полуэктов впервые оказался с ним за столом. На службе знал его как человека жесткого, сурового, которого многие побаивались и старались держаться от него подальше: в компании же он оказался веселым и остроумным, знающим уйму анекдотов и умеющий их выразительно рассказывать. Пил он умеренно и не хмелел, не терял ясности мысли, первым обратил внимание, что время подходит к концу рабочего дня, а надо бы повидаться с капитаном Тобратовым и послушать, что он скажет по поводу криминогенной обстановки в городе.

Начальника уголовного розыска на месте не оказалось. Дежурный по отделению милиции сообщил, что он в спортивном зале.

— Сегодня же вторник, — вспомнил Зарубин, — занятие секции самбистов, каратистов.

— Да? — удивленно вскинул бровь генерал. — У вас даже работают секции самбистов, каратистов? Молодцы. И кто же тренирует ваших будущих суперменов?

— Сержант Петропавловский, — отвечал Зарубин. — Водителем у нас работает. Толковый мужик: и водит классно, и тренирует — профессионалы позавидуют. Он служил на Дальнем Востоке и там у наших мастеров и у корейских многому научился. Если желаете взглянуть, пожалуйста.

— С удовольствием, — принял предложение генерал.

Спортивный зал милиция снимала в расположенной рядом школе. Зарубин, распорядившись подчиненным заняться своим делом, сопровождая Водовозова и Полуэктова, отправился в здание школы. В спортзал они вошли в самый разгар занятий: Петропавловский, раздетый до пояса, только в эластичных брюках, показывал молодому милиционеру приемы отражения нападения с ножом. У нападавшего в руке был деревянный нож с тупым концом, окрашенным красной краской. Задача его: любыми способами прикоснуться к телу тренера, оставить краской отметину, но, как молодой оперативник ни старался, как ни изворачивался, Петропавловский отбил выпад и наносил легкий удар кулаком противнику то в лицо, то в солнечное сплетение, то плашмя рубил по шее.

— А теперь держи нож покрепче, сейчас он у тебя вылетит, — сказал Петропавловский, напружиниваясь и пританцовывая, как боксер на ринге, дразня слабого противника, силы которого уже на исходе.

Оперативник сосредоточился, крепче зажал нож и, размахивая им из стороны в сторону, пошел на своего учителя-сенсея. Петропавловский качнулся в одну сторону, в другую — и молниеносным ударом ноги послал вооруженную руку вверх. Но нож не выпал. Однако той секунды задержки руки в верхней точке хватило сенсею на то, чтобы перехватить ее и болевым приемом заставить выронить нож.

Генерал похлопал в ладоши, отдавая дань уважения мастерству тренера. Его поддержали Зарубин и Полуэктов.

— Молодец, сержант, — похвалил начальник горотдела милиции и пояснил генералу: — Безотказный парень. Мало того, что за баранкой целый день вертится, еще и тренерской работой занимается.

— А чего же он у вас до сих пор в сержантах ходит?

— Раньше не у нас служил, а теперь уже перерос. Да и не хочет он: так, говорит, я могу в любое время уволиться, а офицером — как начальство решит… Нас это тоже вполне устраивает: найти хорошего водителя — не так просто.

У шведской стенки разделся до пояса капитан Тобратов — подошла его очередь выйти на ковер.

— А вот и наш любезный начальник уголовного розыска, — сказал с восхищением Зарубин, — тоже отменный каратист и самбист. Интересное предстоит представление.

— Прошу, Геннадий Михайлович, — пригласил на ковер капитана тренер. И повернулся к уже отзанимавшимся милиционерам, но не ушедшим, оставшимся специально, чтобы посмотреть на поединок двух отменных мастеров борьбы с оружием и без такового.

Полуэктов, несмотря на неприязнь к Тобратову, наблюдал за ним с некоторой завистью: среднего роста, поджарый, с налитыми свинцовой тяжестью мускулами, перекатывающимися при малейшем движении, смуглолицый, каждая черточка которого выражала волю и уверенность в себе; он вызывал уважение. Полуэктов не мог сравниться с ним ни спортивной выправкой, ни мастерством. Петропавловский, пожалуй, был красивее, выше ростом, стройнее, но в чем-то он проигрывал капитану. В чем — Полуэктов пока понять не мог.

— Капитана Тобратова мне учить нечему, — сказал наблюдающим Петропавловский, — он без меня овладел многими боевыми премудростями. Мы сейчас продемонстрируем показательный поединок с холодным оружием — оба будем вооружены ножами.

Сержант взял со стола два деревянных ножа с красными тупыми лезвиями, точно такими, какими молодой оперативник пытался нанести удар сенсею, один нож протянул Тобратову. Предупредил:

— Используем все приемы.

Тобратов молча кивнул.

Они неторопливо разошлись по разные стороны ковра, повернулись лицом друг к другу и, подняв вооруженные руки, замерли на миг в молчаливом ритуале.

Они, приняв боевую стойку, смотрелись очень эффектно. Все присутствующие затаили дыхание. Полуэктов чувствовал, как бьется сердце, словно сам вышел на кровавый поединок. Генерал даже губу прикусил, наблюдая за оперативниками, лица которых напряглись, сосредоточились, глаза азартно поблескивали, как у непримиримых противников, решающих давний неразрешимый без оружия спор. Они, не опуская поднятых рук, пошли на сближение. Петропавловский — высокий, гибкий, как лоза, Тобратов — коренастый, плотно сбитый, будто высеченный из гранита.

«И в воздухе сверкнули два ножа» — вспомнилась Полуэктову песня, услышанная еще в детстве, от которой он был в восторге. Выучил ее и частенько, играя с ребятами, напевал.

Петропавловский и Тобратов сошлись на расстоянии вытянутой руки и, приняв боевую стойку, нацелились ножами друг на друга, выжидая удобный момент для нападения. Сенсей первым сделал обманный выпад левой рукой, отвлекая внимание капитана, но Тобратов среагировал мгновенно — отбив в прыжке ногой руку и оказавшись с левой стороны сенсея, неудобной ему для удара, сам попытался нанести удар ножом. Но и Петропавловский был наготове — изогнувшись ужом, увернулся и отбил выпад.

Они закружили по ковру, выжидая, когда можно броситься в новую атаку, используя теперь удар снизу. На лицах бойцов и оголенных телах заблестел пот — несколько секунд борьбы взвинтили нервы до предела.

Теперь первым бросился Тобратов: пригнувшись и выпрямляясь в сильном толчке, как сжатая пружина в воздухе, делая полуоборот, он ударил пяткой ноги в плечо противнику — удар, от которого, казалось, нет спасения, — разворачивая его спиной к нападавшему и давая возможность пустить в ход нож. Однако Петропавловский сумел удержаться на ногах и снова увернуться, отбить выпад руки с ножом.

Они уже оба тяжело дышали, снова пошли по кругу, давая друг другу передышку и ловя новый подходящий момент для нападения. Никто не хотел уступать: Петропавловский — как тренер, сенсей, авторитет которого несомненно пошатнется от поражения; Тобратов — как начальник уголовного розыска, старший по званию и по служебному положению. Да и по характеру это, видимо, были люди, не привыкшие уступать кому бы то ни было. Тобратов всем своим видом при знакомстве с Полуэктовым давал понять, что высокопоставленное начальство из Москвы для него ничего не значит: приехали, не доверив местным сыскарям серьезного расследования, — ради Бога, продолжайте, я вам в этом деле не помощник. Петропавловский — отказом от офицерского звания: стать в тридцать пять лейтенантом милиции, действительно, нездорово.

Круг между противниками несколько расширился — они разошлись, чтобы больше было маневра для нападения, и снова стали сближаться с убийственным спокойствием. И снова в атаку первым пошел Тобратов. И вновь Петропавловский отбил два выпада капитана.

Полковник Зарубин нервно переступил с ноги на ногу, потирая руки, будто они чесались у него самого.

— Молодцы, ребята, — проговорил он с восторгом.

«Если бы они так и с бандитами боролись», — чуть не сорвалось с языка Полуэктова, но, глянув на генерала, который следил за поединком как завороженный и, чувствуется, был доволен показным занятием, промолчал.

В очередной атаке нож Тобратова скользнул у самого лица сенсея, что, похоже, взвинтило того, и он перешел в более решительное наступление. Однажды ему удалось довольно основательно достать ногой начальника уголовного розыска, ударив в локоть руки, в которой тот держал нож. Тобратов отскочил, прикусив губу от боли, сделал несколько обманных движений на атаку, и этих нескольких секунд ему, видимо, хватило, чтобы силой воли приглушить боль: Полуэктов знал, как подобные боли помогают приучить тело сносить любые физические страдания, а Тобратов, похоже, занимается самбо и карате не один год. Капитан в развороте нанес ответный удар по бедру противника и, взмахнув еще раз ножом у лица сенсея, заставляя того прикрыть лицо, чирканул красным лезвием по груди.

Бой был закончен. Наблюдавшие, в том числе и генерал, зааплодировали.

Тобратов, чуть наклонив в признательности голову, пошел с ковра. Петропавловский улыбнулся, но улыбка его была далеко не радостной. Он приподнял руку, призывая к вниманию, и заговорил с юморком, желая, видимо, преподнести поединок так, как будто он был заранее разыгран по сценарию:

— Вот видите, ученик превзошел своего учителя — одержал победу. Кто скажет, какую ошибку допустил сенсей?.. Ну смелее!

— Разрешите? — несмело поднял руку молодой оперативник, с которым Петропавловский тренировался до Тобратова.

— Говорите, Кузнецов, — кивнул Петропавловский.

— Вас шокировал болевой удар в бедро, и вы не сумели увернуться.

Петропавловский помотал головой.

— Нет, Вадим. Ошибка тренера заключается в том, что он, прикрывая лицо рукой, упустил из поля зрения нож противника. Вот и весь секрет. В следующий раз мы будем отрабатывать защиту от огнестрельного оружия. На сегодня — все свободны.

Полуэктова покоробила независимость сержанта: в присутствии генерала, полковника — непосредственного своего начальника, командовать, не спросив разрешения. Но Водовозов и Зарубин то ли не обратили на это внимания: тренировка проходила в неслужебное время, то ли сделали вид, что так и должно быть.

Тобратов забрал лежавшие на скамейке у шведской стенки свои вещи и, тоже не глянув на начальников, первым попытался покинуть зал.

«Чует кошка, чье мясо съела, — злорадно подумал Полуэктов, все более убеждаясь в причастности начальника уголовного розыска к банде налетчиков, — не зря прячет глаза… И эти тренировки… В его-то положении… Прямо-таки бандитские. — В воображении мелькнул последний эпизод, когда у лица Петропавловского дважды молнией сверкнул нож и оставил красную отметину на груди первоклассного тренера. И такая решительность, злоба сверкали в глазах Тобратова. — Нет, это не тот человек, который станет радеть за пострадавших, стоять на страже законов. Милицейская форма нужна ему только для прикрытия… Надо сделать все, чтобы побыстрее вывести его на чистую воду…»

Генерал шепнул что-то полковнику, и Зарубин окликнул начальника уголовного розыска:

— Капитан Тобратов, задержитесь.

Тобратов остановился, подумал и нехотя подошел к начальникам.

— Слушаю вас, — сказал сухо, без особого почтения.

— Куда вы так заторопились? Хотя бы подошли представиться — не так часто уделяют нам внимание генералы из Управления внутренних дел, — пожурил подчиненного Зарубин.

— Виноват, товарищ полковник, — в глазах Тобратова сверкали злые огоньки, губы кривила ехидная усмешка, — голыми представляются только проституткам и то в постели.

Лицо полковника пошло бурыми пятнами, а у генерала — налилось кровью. Офицеры, двинувшиеся было к двери, приостановились и с напряженным вниманием ждали развязки этой комичной сцены, которая грозила окончиться трагедией.

От неожиданности и дерзости генерал и полковник онемели, растерянно смотрели широко раскрытыми глазами на непочтительного подчиненного, который, заложив руки за спину, переминался с ноги на ногу, продолжая нагло ухмыляться.

— Что ж, — пришел наконец генерал в себя, — кому что: одним — дела по службе, другим — занятия с проститутками. Идите мойтесь, одевайтесь и через пятнадцать минут ждем вас в кабинете начальника горотдела внутренних дел.

Офицеры, словно после пронесшейся бури, но еще не окончившейся, устремились из спортивного зала. Следом за ними направился и капитан Тобратов, с несклоненной головой, твердой, уверенной поступью.

«Видно, хороший запасец сделал, сам напрашивается на увольнение, — подумал Полуэктов. — Шалишь, брат, так просто тебе уйти не удастся. Но поработать над ним придется — силен, умен, хитер».

— Хорошего ты, Александр Михайлович, воспитал подчиненного, — когда зал опустел, сказал генерал, направляясь к двери.

— Не знаю, что с ним произошло, — виновато пожал плечами Зарубин. — Будто с цепи сорвался. Такого раньше с ним никогда не случалось. Возможно, о нашем совещании от кого-то узнал.

— Неудивительно, — генерал достал на ходу сигарету, сунул в рот. — Коль бандитов у вас информируют, начальника уголовного розыска — сам Бог велел, — остановился, прикурил. — Вот что, выясни, кто у него осведомитель — и вместе с ним к чертовой матери из органов! — повернулся к Полуэктову: — А тебе, Виктор Петрович, ни днем ни ночью глаз с него не спускать. Землю рой, но так прищучь его, чтоб рыпнуться не мог. Ишь, расхрабрился на милицейских харчах и на ворованном коньяке… Пусть арестантскую баланду похлебает, узнает другие казенные харчи.

— Сделаю, Иван Петрович… Распустились тут. Другим будет неповадно.

В тот же вечер генерал Водовозов уехал, разрешив Полуэктову полную свободу действий и потребовав в самые ближайшие дни разоблачения и поимки банды.

Полуэктов и без его ценных указаний понимал, что надо торопиться, пока Тобратов не опередил его. На следующее же утро (Полуэктов привык вставать рано) он приказал вызвать на допрос Татарникова и Ракова.

Бывший заключенный Раков, а теперь строитель, уже неделю содержался в следственном изоляторе. Как ни бились Полуэктов со своим помощником Скородумовым на допросах, добиться пока результатов не смогли: арестованный стоял на своем — в ограблении не участвовал и ничего о нем не знает, кроме слухов да сообщений самих следователей. Что же касается ворованных машины и мотора к ней, на них это было не написано; покупку машины он оформлял через комиссионный магазин, там-де вон какие опытные люди, но тоже ничего не заметили. Мотор купил у знакомого, который тот тоже приобрел по дешевке у каких-то барыг. «Разве ныне запрещено покупать поношенные вещи на рынке? А ворованные они или нет — дело милиции следить».

Тертый, упорный мужик оказался. Понимает, что улик прямых против него нет, вот и выкобенивается, еще грозится, что за незаконное задержание и нарушение сроков предварительного заключения они еще ответят. Пусть ждет, надеется…

На этот раз Татарников повел себя еще наглее, потребовал немедленно выпустить его и отказался отвечать на вопросы.

— Можешь и голодовку объявить, все равно тебе ничего не поможет, — пригрозил Полуэктов. — Твой сообщник Раков на многое открыл нам глаза, и ты сам своим молчанием усугубляешь свое положение, туже затягиваешь петлю.

— Негоже такой важной персоне, следователю по особо важным делам, такой дешевой приманкой пользоваться, — со злой усмешкой возразил Татарников. — Ничего мой сообщник («сообщник» он сказал подчеркнуто с иронией) вам не сказал и не скажет, потому что в тот день мы не видели друг друга, и вообще никаких, кроме покупки мотора, я с ним дел не имел.

— Это ты так думаешь. А Ракову незачем лишнюю вину на себя брать: ворованные машины он покупал, ремонтировал их, перекрашивал и перепродавал, а в нападении на инкассатора не участвовал. Так или не так?

Татарников пожал плечами.

— Вам виднее.

— Кто был третьим вашим сообщником?

Татарников издевательски-нагло смотрел ему в глаза.

— По моему мнению, грабителей было больше.

— Сколько?

— Ну вот, вы даже этого не знаете, а делаете из меня козла отпущения. Плохо работаете, господа следователи.

— Плохо, хорошо — не тебе судить, — вышел из себя Полуэктов. — Но тебя-то мы все равно лет на десять упрячем за решетку.

— Давай, господин начальник. Тебе, видно, не впервой липовые дела стряпать. Не берешь умом, берешь наглостью и клеветой…

Полуэктов еле сдержался, чтобы не трахнуть по ухмыляющейся бандитской роже.

— Увести! — рявкнул он дежурному. — Никаких передач ему не давать — пусть тюремной баландой пробавляется, никаких свиданий не разрешать. И глаз не спускайте, чтоб никакой ниоткуда информации, — и скорее для собственного успокоения добавил: — Расколется. Не таких раскалывали.

Когда дежурный увел Татарникова, Полуэктов, потирая переносицу, походил по кабинету, думая над более хитрыми вопросами Ракову, которые смогли бы развязать язык подозреваемому, потом сказал Скородумову:

— Давай-ка сюда акт обыска квартиры и гаража Ракова. Посмотрим, чем его можно прижать.

Скородумов достал из сейфа папку, развернул на нужной странице.

— Вот тут есть непонятный чертежик, Виктор Петрович. Очень похож на план нападения на инкассаторскую машину: вот этот кружочек — Иваново-Константиново, эта линия — дорога, а эти штришки — места нападения и засады.

Полуэктов внимательно всмотрелся в чертеж.

— Примитивно, конечно, но чем черт не шутит. Давай его сюда.

Скородумов вышел и тут же вернулся с последственным — долговязым мужчиной лет тридцати пяти, с виноватым, испуганным лицом, за неделю допросов осунувшимся, постаревшим. Глаза нервно поблескивали и бегали из стороны в сторону.

«Чует кошка, чье мясо съела, — удовлетворенно подумал Полуэктов. — Не был бы виновен, не дрожал бы как овечий хвост. Такой долго не продержится». И не давая вошедшему опомниться, прикрикнул:

— Одумался? Каяться пришел или снова мозги нам будешь морочить?

У Ракова на глаза навернулись слезы.

— Ну детьми своими клянусь, матерью — не грабил я инкассатора, — заблажил он. — И чем хотите поклянусь.

— Клясться в церковь пойдешь, — оборвал его Полуэктов. — А нам расскажи для начала, что это вот у тебя за схема? Что за населенный пункт, куда ведет дорога?

Раков посмотрел на схему, и лицо его омрачилось, затравленно глянул на Полуэктова, на Скородумова.

— Я скажу… все расскажу, но вы же не поверите, — сказал он запинаясь.

— А ты скажи правду, тогда поверим.

— Чистую правду, истинный крест, — чуть ли не взмолился Раков. — Эту схему нарисовал мой друг, художник Артур Вуцис. Это грибное место, он туда на велосипеде ездит.

— Так, — оживился Полуэктов и встал из-за стола. — Это уже кое-что. Художник из Прибалтики?

— Да, он латыш, он живет в Звенигороде. Давно. Женился на нашей девушке, двое детей уже имеют.

— И ты с ним дружишь?

— Да, мы рядом живем, помогаем друг другу.

— Он перебивал номера на двигателе? — Полуэктов не спускал пронзающего взгляда с владельца автомастерской, и тот, как удав перед кроликом, сжался, втянул голову в плечи.

— Отвечай! Что, язык проглотил?! — прикрикнул Полуэктов, поняв, что этого человека можно сломить только страхом. И не ошибся — Раков мелко и пугливо закивал.

— Но он ни при чем. Это я попросил.

— А кто при чем?

— Видите ли… Я обратил внимание на номер, когда привез двигатель домой. Он был перебит. Грубо, неумело… А Вуцис художник, вот я и попросил.

— Сладкая песенка, но старая. Придумай что-нибудь поновее.

— Я не вру, честное слово.

— Честное пионерское? А Татарникову ты сказал, что номер перебит?

— Я объяснил…

— И он согласился купить?

— Он колебался. Но по дешевке взял… Потому и тянул с регистрацией.

— А на этом грибном месте когда ты был последний раз?

— Еще в прошлом году. Все некогда.

— А когда художник рисовал схему?

— В конце июня, как только пошли грибы.

— Вуцис что, заядлый грибник?

— Да, он же художник, красивые места ищет… Наткнулся на грибную поляну…

— С Татарниковым и Грушецким он знаком?

Раков отрицательно помотал головой.

— Нет. Да и я Грушецкого видел мельком раза два… Татарников — автомобилист…

— Когда и где видел Грушецкого последний раз?

— В июле, числа не помню. Я подбрасывал Вуциса до Иваново-Константиново, за грибами, и там, в магазине, увидел Грушецкого, он водку покупал.

— О чем вы с ним разговаривали?

— Мы не разговаривали. Я купил там сливочное масло и сыр: у нас почему-то исчезло, и вернулся в гараж.

— Так, — Полуэктов прошелся по кабинету и, видя, как дрожат ноги подозреваемого, смягчил тон. — Присаживайся. И постарайся вспомнить число, когда ты был в Иваново-Константиново.

Раков послушно сел и, наклонив голову, сосредоточился.

Полуэктов, вопреки своему желанию, начинал верить этому долговязому мужчине, хотя ранее выстроенная логическая цепочка преступления начала рваться: если Грушецкий шел на дело, вряд ли он стал бы светиться в магазине. Или, наоборот, обеспечивал себе алиби?.. Бульдозер он в самом деле нанимал. Тоже могла быть своего рода уловка: утром бульдозер, а после обеда — нападение на инкассатора. Раков, конечно, может всего и не знать, но знает, несомненно, больше, чем рассказал. И его можно додавить, выжать все, чтобы потом припереть к стенке Татарникова и Грушецкого.

— Это был будний день, — начал вслух вспоминать Раков, — числа третьего или четвертого июля. Надо спросить у художника, может, он лучше помнит.

— Спросим, обязательно спросим. Но ты нам еще не все рассказал. Ты знаешь капитана милиции Тобратова?

— Знаю немного: начальник уголовного розыска.

— А какие у вас с ним отношения?

— Какие могут быть отношения у начальника уголовного розыска и мастера по автомобилям? — пожал плечами Раков. — После того случая нападения на инкассатора он заезжал ко мне в гараж: купил новую машину и якобы надо было подрегулировать клапана и карбюратор. А сам все высматривал, выспрашивал.

— И что же его интересовало?

— То же, что и вас: где я видел Грушецкого и Татарникова, когда, что знаю о них.

— И что ты отвечал?

— То же, что и вам.

— Сколько раз он вызывал тебя к себе?

— Ни разу. Поговорили в гараже, и он от меня отстал.

— Но предупредил, чтобы о Грушецком и Татарникове больше того, что рассказал ему и нам, ни слова? Так?

— Никак нет! — затрепетал снова Раков. — Он ни о чем меня не предупреждал, клянусь…

— Прекрати! — снова оборвал его Полуэктов. — Расскажи-ка нам лучше теперь, сколько и кому ты сбыл ворованных машин и запчастей? Кто тебя снабжал ворованным?

— Клянусь…

— Опять?! — прикрикнул Полуэктов. — Я сказал: клясться в церкви будешь, а здесь тебе не исповедальня. Так сколько продал машин, кто тебя снабжал ими и кто помогал разбирать, красить, править, в общем все, что требовалось для быстрого сбыта?

— Да не покупал я ворованные машины. С одним двигателем только влип. И один я и правил, и красил, и ремонтировал. Искал помощника. Но хороший мастер сам хочет быть хозяином, а плохой мне не нужен.

— Ну а машина начальника уголовного розыска действительно нуждалась в регулировке? — снова перешел Полуэктов к главной теме, которая не давала ему покоя.

— Самую малость — карбюратор подрегулировал.

— А кто еще из милиции к тебе обращался?

— Никто. У них свой там есть отличный мастер, Кузьмич.

— А капитан, значит, тебе предпочтение отдал?

— Не предпочтение, — возразил Раков. — Я же говорил: его тоже Татарников и Грушецкий интересовали.

— Н-да, — вернулся Полуэктов за стол. — Мы надеялись, что ты откровенно все нам расскажешь, а ты продолжаешь лапшу нам на уши вешать. Мы можем тебя посадить только за один краденный мотор, который удалось обнаружить. Но пока воздержимся: или ты одумаешься и поможешь нам, или мы раскопаем и другие ворованные вещи. Ясно?

Раков хватанул ртом воздух, пытаясь что-то сказать, но от испуга не находил слов, и Полуэктов, еще более нагоняя страх, прикрикнул:

— Убирайся. Явишься завтра утром. И если не одумаешься, арестуем. Будешь сидеть рядом с Татарниковым, прочищать мозги баландой.

Раков, подскочив со стула, согнутый, будто его придавило чем-то тяжелым, еле подъемным, на полусогнутых поплелся к двери.

— Подожди! — остановил его Скородумов, оторвавшись от бумаги, на которой записывал допрос, и обратился к Полуэктову: — Надо, Виктор Петрович, вызвать по горячим следам художника, пока они не обменялись мнением и не сговорились, какую лапшу вешать нам на уши.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Полуэктов и приказал Ракову: — Подожди в коридоре. — Когда тот вышел, спросил у Скородумова: — Как с подслушивающей аппаратурой, подключили?

— Подключили, Виктор Петрович. И к служебному, и к домашнему телефону. Надо бы и за этим хмырем установить наблюдение. Людей у них маловато.

— Из Москвы вызывать не будем. Пусть Зарубин выкручивается как умеет. Хоть сам следит. А то жирком зарос… Иди к дежурному, возьми машину и вместе с этим хмырем поезжай за художником. Дело оставь, я кое-что посмотрю.

Когда закрылась дверь за Скородумовым, Полуэктов, полистав записи допросов, заходил по кабинету. О Тобратове в деле почти ни слова. Никакой зацепки, если не считать контакта с Раковым. Узнал о том, что автомастер видел его подопечных на месте преступления, и явился к нему со своей легендой и предупреждением молчать? Вполне вероятно. Запугать этого труса ничего не стоило: от окрика дрожит как осиновый лист… Надо расширять фронт расследования, зажать кольцо вокруг начальника уголовного розыска, чтобы мышь не проскочила, выявить все его связи, контакты. А еще лучше — устроить ему ловушку. На то он и следователь по особо важным делам, чтобы уметь распутывать не только чужую паутину, а и плести свою.

Он походил в раздумье по кабинету еще минут десять и наконец остановился на одной идейке. Именно идейке, а не на грандиозном, хитроумном плане. Но для начала и маленький капканчик мог сыграть свою роль.

Снял телефонную трубку, набрал номер телефона начальника уголовного розыска. Тобратов, к счастью, оказался на месте.

— Привет, Геннадий Михайлович, Полуэктов беспокоит. Только что закончили допрос Ракова, автомастера. Кое-что интересное всплывает. Надо Грушецкого допросить. Будь любезен, вызови его на завтра, на девять ноль-ноль сюда. Если есть желание послушать его, милости прошу.

— Спасибо, — холодно поблагодарил Тобратов. — Вызову. Только сам вряд ли смогу присутствовать: уже наметил выезд к месту ограбления магазина, — и положил трубку.

— Ну и х… с тобой, — вслух ругнулся Полуэктов, бросая на аппарат трубку. — Спеси, как в собаке блох… Ничего, ты еще у меня попляшешь… Посмотрим, задергаешься ли ты после этого сообщения, сам ли отправишься к Грушецкому на переговоры или пошлешь своих подельников…

Скородумов привез художника довольно быстро, не прошло и получаса. Высокий худощавый очкарик чем-то напоминал Ракова: такой же напуганный, с бегающими глазками, сутулый, одетый в легкий хлопчато-бумажный костюм, испачканный местами масляной краской. Но взгляд более осмысленный, разумнее. И успокоился он довольно быстро, усевшись без приглашения на стул напротив Полуэктова.

— Здравствуйте, — поздоровался глуховато, но с достоинством. — Слушаю вас.

— Это мы хотим послушать тебя, — Полуэктов демонстративно резко раскрыл дело, прихлопнул листы ладонью. — Расскажи-ка, гражданин… — сделал паузу, заглядывая в раскрытую страницу, будто бы забыл фамилию, уже фигурирующую в деле, — гражданин Вуцис, давно ли вы работаете на гражданина Ракова, сколько в этом году перебили номеров на краденых автомашинах и двигателях?

Лицо художника побледнело, затем покраснело и заблестело от испарины. Он снял очки и нервно стал их протирать.

Ага, значит, метод сработал: с трусами и надо разговаривать с позиции силы, ошеломлять их прямыми, дерзкими вопросами, и они, теряясь, выложат все.

— Я… Я не понимаю, о чем вы, — запинаясь, попытался было сделать невинную мину художник.

Полуэктов перевернул лист и извлек из дела несколько фотографий, на которых отчетливо видны были детали мотора с номерами, три последних номера были обведены красным карандашом.

— Узнаешь?

Вуцис некоторое время смотрел на фотоснимок безумными глазами, ошарашенный, раздавленный, потом виновато закивал головой.

— Узнаю. Да, это я делал. Но… меня попросил Анатолий. Он влип с этим двигателем… Попросил…

Полуэктов протянул второй снимок.

— А этот? Тоже попросил, тоже влип?

Художник сразу замотал головой.

— Больше ни разу я не перебивал.

— Ну конечно, — съязвил Полуэктов. — С этой машиной Раков попался, а эту, найденную в лесу сожженной, вы не видали и никакого отношения к ней не имеете.

— Совершенно верно, — кивнул головой Вуцис.

Он, заметил Полуэктов, довольно быстро терял самообладание и также быстро восстанавливал его. Считает, что у следователя только один козырь, посмотрим, что он запоет при этом. И Полуэктов положил на стол перед художником схему дороги и села Иваново-Константиново.

— Узнаешь это место?

— Да, — без паники на этот раз ответил Вуцис. — Здесь я собираю грибы, и Толе советовал поехать туда.

— В тот самый день, когда было совершено ограбление инкассатора и в этом самом месте?

— Точно! — даже обрадованно и вместе с тем удивленно ответил художник. — Именно в тот самый день. Анатолию зачем-то надо было в Иваново-Константиново. Он подбросил меня, сам по грибы не пошел, некогда ему было.

— И во сколько же он подбросил вас в Иваново-Константиново?

— Утром. Но не рано, часиков в девять-десять.

— С кем именно?

Вуцис непонимающе захлопал ресницами.

— Одного меня… Я ж говорил.

— Врешь, врешь, господин Вуцис. Я не случайно спросил: во сколько он подбросил вас — вас, а не тебя, — подчеркнул Полуэктов, — и ты ответил, потом спохватился, понял, что попал в ловушку.

— Совсем не так, господин следователь. Нас и около гаража Ракова видели соседи, как я взгромождал велосипед на багажник, и у магазина, где я снимал велосипед.

— И кто же эти свидетели? Твои друзья из Латвии? — нажимал Полуэктов, стремясь окончательно сломить то ли свидетеля, то ли самого преступника.

— Зачем же так, господин следователь? — Вуцис, наоборот, с каждым вопросом обретал спокойствие, и голос его звучал тверже. — Какие друзья из Латвии? Я с родными не виделся с тех пор, как Латвия объявила себя самостоятельным государством. И вообще, не в укор вам будет сказано, не там вы ищете и не того подозреваете.

— И ты хочешь поучить нас, где искать и кого подозревать?! — возмутился Полуэктов наглостью очкарика. — Ну поучи-поучи, подскажи, где и кого?

— Зря вы обижаетесь, господин следователь. Я действительно кое-что могу вам подсказать. В тот самый день, когда Анатолий подвез меня в Иваново-Константиново, я добрался на свою грибную поляну и часам к двум уже наполнил корзину боровиками и подберезовиками. С трудом выбрался к дороге: с велосипедом, знаете, по бурелому не так-то просто продираться. Вышел, сел в тенечек на опушке отдохнуть и перекусить. Гляжу, мимо красный «жигуленок» промчался. Проехал с километр, остановился на обочине. Потом грузовик к нему подкатил. Поговорили о чем-то, и грузовик, по-моему ЗиЛ, дальше поехал. Я как раз закончил перекуску и — на велосипед. Еду, «жигуль» все стоит. Двое мужчин вышли из него, в лес направились. Но без корзин. По нужде, видно, подумал я. За рулем женщина — из кабины высунулась. Блондинка. В больших темных очках. Прямо как у Жапризо «Дама в очках и с ружьем в автомобиле», вспомнился детектив. Когда поравнялся с машиной, женщина глянула на меня. Очень похожа на жену Миши Петропавловского, водителя из милиции. Только блондинка, а Лариса — брюнетка.

— Откуда вы знаете сержанта Петропавловского? — спросил Полуэктов, заподозрив рассказчика в сговоре с инженером птицефабрики Балуевым: очень уж похожи показания.

— Он приглашал меня в свой новый дом посоветоваться насчет интерьера. Тогда и с женой его познакомился — симпатичная, милая женщина.

— Так, может, она и сидела за рулем?

— Нет, та — блондинка и помоложе. Губы ярко накрашены.

— И сколько ей, по-вашему, лет?

— Лет тридцать, а Ларисе под сорок.

— А может, это вовсе и не женщина была, а мужчина: напялил парик, темные очки, подкрасил губы? Блондинка или рыжая?

Вуцис подумал. Согласно кивнул.

— Скорее, рыжая. В общем, светлая. Может, и мужчина, я близорукий и не мог хорошо рассмотреть.

— Вы художник, портрет ее можете изобразить?

— В общих чертах — да. Постараюсь.

— А почему вы раньше не обратились в милицию? — оторвавшись от записи протокола допроса, спросил Скородумов. — Ведь об ограблении инкассатора вы узнали в тот же день?

— Нет, об ограблении инкассатора я узнал на другой день. Прикинул по времени — совпадает. И грузовик я видел на проселочной дороге. Точно, кроме них, никто не мог напасть. — Помолчал. — А почему не пошел в милицию… Потому что вы разговаривать с людьми не умеете. Затаскаете по допросам, еще и самого к банде причислите… Как в воду глядел.

— Ну да, милиция плохая, такая-сякая, а вы хорошие: не тебя обворовывают, не тебя убивают — и пусть, — твоя хата с краю… Картинку ты нарисовал впечатляющую, правдоподобную. Только служба у нас такая: поверь, но семь раз проверь. Чем ты можешь подтвердить свои показания?

— А вы поспрашивайте людей. В тот день много грибников по лесу шастало, кто-то обязательно и мужчин видел. Может, опознают кого или словесным портретом помогут.

Художник говорил дело. Нелегко, правда, будет отыскать тех грибников, видевших машину и пассажиров, но без их помощи заполучить хоть какие-то данные на бандитов будет просто невозможно, размышлял Полуэктов. Блондинка или рыжая — это уже кое-что. Даже если это мужчина, черты лица полностью под париком не спрячешь…

— Хорошо, — пошел на компромисс Полуэктов. — Проверим твою версию. К завтрашнему утру постарайся нарисовать портрет женщины, которую видел в машине. Да, ты что-то о ружье говорил, — вспомнил Полуэктов, — она действительно с ружьем была?

— Нет, конечно, — улыбнулся краешком губ художник. — Это в книге так. А женщина была под масть детектива Жапризо. Возможно, специально под нее рисовалась, для романтики: ныне молодежь помешалась на зарубежных детективах и кинобоевиках…

«А он не так глуп, — отметил Полуэктов. — И все-таки надо еще раз вызвать на допрос Балуева, сопоставить их показания. То, что художник старается выгородить Ракова, — очевидно. По-другому и быть не может — оба замешаны в подделке номеров, значит, оба и не заинтересованы в раскрытии истины».

Полуэктов устало откинулся на спинку стула, взглянул на часы.

— Будем считать на сегодня нашу беседу законченной. Ждем тебя завтра к девяти ноль-ноль. Постарайся поподробнее вспомнить тот день, кого видел еще, кого встречал в лесу, эти детали могут очень нам пригодиться.

Вуцис тяжело поднялся и пошел к двери неуверенно, несмело, словно ожидая окрика остановиться и отвечать на каверзные, с ловушками вопросы.

Полуэктов провожал его с раздвоенным чувством: с одной стороны, художник чем-то нравился ему, и в его рассказе, несомненно, присутствовала правда: место ограбления, красные «Жигули», ЗиЛ, блондинка, с другой — перебивка номеров, дружба с Раковым, латышское происхождение, в Латвию ныне сплавляют не только ворованные машины, а и другое ценное сырье, — подсказывали ему, что Вуцис — не случайно попавший в эту воровскую компанию человек. Возможно, напрямую и он, и Раков не связаны с бандой, осуществившей ограбление инкассатора, но то, что налетчики пользовались их услугами, вероятно.

— Ну а каково мнение моего скромного помощника-летописца Антона Ивановича о художнике-жестянщике? — остановив свой взгляд на Скородумове, спросил Полуэктов.

Антон Иванович разогнул спину, расправил грудь от долгого сидения. В глазах его заиграли лукавые искорки.

— Мнение однозначное, Виктор Петрович. И вы правильно сказали: в нашей профессии один раз поверь и семь раз проверь. Юлят, хитрят эти мужики. Многовато времени прошло с момента преступления. После того как их местные горе-сыскари чуть повертели в кресле правосудия, они все обсудили, сговорились, потому так складно и дуют в одну дуду. Да и мы не лыком шиты, сколько таких мудрецов повидали. Надо крутить их, вертеть так и этак, пока не расколются. Раков да и этот художник уже напустили в штаны, долго не продержатся.

— Я тоже так думаю. Завтра возьмемся за Грушецкого. Послушаем, что он петь нам станет. Ты проверь записывающее устройство у Тобратова. Этот орешек покрепче. Голыми руками его не возьмешь.

Мудрый человек был тот, кто сказал: «Быстро сказка сказывается, да не быстро дело делается». И, вероятнее всего, он был следователем. Полуэктов рассчитывал раскрутить дело об ограблении инкассатора недели за две, не больше, а вот уже месяц на исходе, как он отыскивает все новых и новых свидетелей, выслушивает их показания, которые по крупицам создали довольно яркую и целостную картину дерзкого нападения днем на машину с деньгами, охраняемую вооруженным человеком, похищения денег (хорошо еще, что обошлось без жертв), но расследование пока не продвинулось ни на шаг. Так тонко сплетенная паутина умным и хитрым противником рвется моментально, стоит только до нее дотронуться. Ответные меры следователя по особо важным делам Полуэктова, расставляемые им то здесь, то там сети не срабатывают. Даже мелкая рыбешка либо обходит их, предупрежденная кем-то, либо выскальзывает из ячеек.

Как Полуэктов обрадовался, когда на допрос не явился Грушецкий, сраженный кем-то снайперской пулей — да-да, как ни кощунственно, но Полуэктов именно обрадовался: теперь он был на сто процентов уверен, по чьей указке пущена пуля — только Тобратову он отдал распоряжение вызвать на допрос Грушецкого. Но радость оказалась преждевременной: других доказательств, подтверждающих его версию, не нашлось. Запись телефонных разговоров, прослушивание кабинетных бесед, неусыпная слежка за каждым его шагом ничего не давали: или Тобратов умело прятал концы, или на самом деле он к банде не причастен. Тогда кто? То, что осведомитель и наводчик находится в милиции, не вызывало сомнения: сколько оперативники ни устраивали засад, какие только самые сложные варианты ни разрабатывали, банда, словно в насмешку, совершала дерзкие ограбления в других местах, вопреки сценарию следователей, известному только милиции… Вероятнее всего, у Тобратова есть верный помощник, тоже работающий в милиции, через него и осуществляется связь с бандой… Надо усилить контроль за начальником уголовного розыска в служебном помещении: именно там легче всего встречаться с сообщником и отдавать распоряжения. Кабинет для этого не обязателен, можно пообщаться и в туалете, — хотя и кабинет для конспирации вполне пригоден: можно, разговаривая о безобидных вещах, давать на бумаге письменные тайные указания…

Искать сообщника — все равно что начинать все сначала. Но ведь на всякого мудреца довольно простоты, как утверждает пословица. Не может быть, чтобы Тобратов где-то не споткнулся, на чем-то не прокололся. Надо придумать новую ловушку. Скородумов предлагает организовать под прикрытием милиции завоз дорогих украшений из бриллиантов и золота в ювелирный магазин и устроить там засаду. Попробовать можно. Но Тобратов знает, что ему не доверяют и, значит, следят за ним, вряд ли он клюнет на такую приманку. Надо придумать что-то похитрее, потоньше… Или, наоборот — лобовое, чтоб ошеломило начальника уголовного розыска.

Полуэктов посмотрел на часы. Без пяти девять. Через пять минут на допрос приведут Татарникова. От него Полуэктов особых откровений не ожидал: удивительно упорный и твердокаменный человек — ни на испуг его не возьмешь, никакими обещаниями не умаслишь: я не я, и лошадь не моя. Каждый день то Полуэктов, то Скородумов по шесть, по восемь часов выжимали из него признания, надеясь сломить упрямство, и ни разу он не изменил показаний: в ограблении инкассатора не участвовал, ни с кем из прошлых сообщников по воровскому делу отношений не поддерживал, три года как вышел из тюрьмы, работал честно, помогал жене воспитывать троих детей. Врет нагло и ведет себя вызывающе. К концу допроса так выводит из терпения, что не хватает сил сдерживаться, и не раз Полуэктов пускал в ход кулаки. Грозится за все расплатиться… если удастся избежать тюрьмы. А за пять — десять лет многое изменится, если он там выживет.

Внезапно Полуэктову пришла заманчивая идея, для воплощения которой особого труда не потребуется, и помогут ему в этом автомастер и художник. Их он тоже вызвал на допрос, обоих тоже к девяти: пусть потомятся в приемной, поразмыслят над своим положением. Не зря говорят: нет страшнее наказания, чем беспросветное ожидание. А Полуэктов уже почти убедил их, что им ничего, кроме тюрьмы, не светит, если ему не помогут. Надо, чтобы они окончательно поверили в это. И с Татарниковым надо изменить тактику…

Скородумов, как всегда, явился в кабинет следователя за минуту до начала допроса. Исключительно педантичный человек: все у него рассчитано по минутам, все делает от и до, согласно указаний. Ему уже под пятьдесят, а так и не выбился в маститые сыскники, бегает то у одного, то у другого на посылках. Не глупый человек, но очень уж осторожный, будто из-за угла мешком напуганный, очень боится экстремальных мер: когда Полуэктов пускает в ход «принудительный» метод — кулаки, дрожит как осиновый лист, будто сейчас и его начнут колотить; потому, видно, и безынициативен, потому ему и не доверяют ответственных дел. Но помощник он незаменимый.

Быстро открыл сейф, достал нужные бумаги. Кивнул на дверь.

— Уже притопали. Как миленькие. Вместе сегодня будем или разделимся?

— Вместе, — уточнил Полуэктов. — Пусть подождут и посмотрят на своего сообщника, — нажал на кнопку вызова дежурного: — Из тринадцатой Татарникова давайте.

Татарников за месяц пребывания в изоляторе временного содержания почти не изменился: чуть похудел да синяк под глазом — отметина за непочтение к правоохранительным органам. Но таких, как он, прошедших через КПЗ и изоляторы, через допросы и побои, три года довольствующихся тюремной баландой, ничем не сломить. И на этот раз вошел в кабинет следователя, как к теще на блины, — развязной походкой с брезгливостью на лице. Прошел к столу и, не ожидая приглашения, развалился на стуле. «Ну, давай, мол, следователь, врежь мне еще раз, покажи свою силу и превосходство. И все равно я на тебя х… положил. Все равно ты ничего из меня не выбьешь, ничего не добьешься».

Полуэктов, стиснув зубы, пересилил клокотавшее в нем негодование, изобразил на лице нечто подобие улыбки. Сказал язвительно:

— Ну что, начнем сначала трепать мочало?

— Тебе виднее, начальник, — насмешливо ответил Татарников. — Тебе за это деньги платят. А мне — срок идет.

— Врешь, бандит. Не идет — наматывает. За каждый месяц отсидки в изоляторе, год к сроку тебе накручивает. Можешь мне поверить — постараюсь.

— Напугал бабу мудями…

— Вон отсюда! — не сдержавшись, рявкнул Полуэктов. И приказал сопровождающему: — Еще раз напоминаю: никаких передач! На прогулку не выводить, в туалет не пускать. Пусть в камере свое говно нюхает…

Совсем другой человек — Раков вошел в кабинет: испуганный, полусогнутый, послушный. Остановился недалеко от двери, боясь подойти к столу, где стоял стул для допрашиваемых. Глаза смотрят на следователя виновато, покорно: видно, слышал, как тот кричал на Татарникова.

— Проходи, — кивнул Полуэктов на стул и обратился к Скородумову, с которым договорился заранее, как «подготовить» автомастера к допросу: — Побеседуйте, пока я отлучусь минут на пять.

Замысел следователя по особо важным делам восхитил Скородумова, и он с радостью взялся за его осуществление. Когда Раков сел и немного успокоился, Скородумов подошел к нему и, склонясь к уху, чуть ли не шепотом спросил:

— Тебя, говорят, Тобратов вызывал на допрос. Если не секрет, о чем он тебя спрашивал?

Раков пожал плечами.

— Какой секрет? О том, о чем и вы спрашиваете. Еще интересовался, что я слышал об убийстве Грушецкого и что думаю по этому поводу. А что я могу думать?.. Конечно, тот, кто заинтересован в этом. Не верю я, что Грушецкий нападал на инкассатора. Скорее всего, кто-то другой, а вину на него хочет свалить.

— Правильно думаешь! — одобрил высказывание Скородумов, взмахнув восторженно перед носом допрашиваемого пальцем. — Именно тот, кто решил все грехи списать на твоего друга. — Скородумов подчеркнуто нажал на слово «друга», от чего Раков заерзал на стуле, ожидая подвоха. Но подвох был не в этом, и наивный автомастер не уловил, на чем собирается подловить его следователь, а когда Скородумов заговорил сочувственно о положении подозреваемого, стал советовать, как и что отвечать Полуэктову, тот даже поверил в его искренность. — Ты думаешь, нам не надоело здесь целыми днями и ночами заниматься поисками, допросами? С нас тоже спрашивают… Кто-то ограбил, кто-то убил, а мы — отвечаем. — Доверчиво положил Ракову на плечо руку. — Я верю, что ты не знаешь, не видел, кто нападал на инкассатора, случайно оказался в день убийства в Иваново-Константиново и встретился там с Грушецким и Татарниковым. Во сколько, ты говорил, видел их?

— Где-то около десяти.

— Точно?.. А если чуть позже, скажем, часов в тринадцать?

— Да нет, я хорошо помню — утром. Я же Вуциса, художника, на грибалку туда подвозил. Спросите у него.

— Спрашивали, дорогой Анатолий Тимофеевич. Он не очень-то помнит. Да и не в этом суть. Пусть в двенадцать, одиннадцать… Я к чему клоню разговор? Грушецкий со своими дружками напал на инкассатора или кто-то другой, никто не видел и доказать не может. А дело висит, мы вынуждены каждый день вызывать вас на допрос, тратить время, портить вам и себе нервы. Ничего не попишешь: вы в тот день оказались на месте преступления, и то ли свидетели, то ли подозреваемые. Кстати, второй твой дружок — художник видел именно ту машину, на которой налетчики совершили ограбление, и грузовик, перекрывший путь инкассаторской «Волге». Ни у Грушецкого с Татарниковым, ни у тебя с художником нет алиби. Что прикажешь нам делать? Конечно, нам бы хотелось, чтобы вы были свидетелями. А вы уперлись как быки: Грушецкого и Татарникова видели только утром, в Иваново-Константиново. А в три часа они были уже в десяти километрах от села — туда за это время пешком можно дойти. Можно?

Раков неуверенно пожал плечами.

— Так вот, твой друг художник видел машину и в ней водителя в женском парике и темных очках. Даже портрет его нарисовал, — Скородумов достал из стола рисунок и показал допрашиваемому. — Узнаешь?

Раков помотал головой.

— Я его никогда не видел.

— Допустим. Нашлись еще люди, которые в тот день бродили по лесу в поисках грибов и недалеко от машины наткнулись вот на этих двоих мужчин, — следователь достал из стола еще два снимка-фоторобота. Раков отшатнулся: мужчины на портретах явно смахивали на Грушецкого и Тобратова. — Теперь узнаешь?

— Не может быть, — снова помотал головой Раков.

— Очень может быть, дорогой Анатолий Тимофеевич. А мы тут воду толчем — в девять или двенадцать часов… Грушецкого нет, Татарников еще этого не знает, а если узнает, все на него начнет валить. Но какая ему вера. А вот если вы с художником подтвердите, что видели их, другое дело.

Раков хотел что-то возразить, но в это время вошел Полуэктов, сосредоточенный, возбужденный, энергично сел в свое кресло и, сердито взглянув на автомастера, с ходу приступил к допросу:

— Так во сколько и где вы видели четвертого июля Грушецкого и Татарникова?

— Я уже объяснял, — робко начал Раков.

— Без предисловий, — оборвал его Полуэктов. — Мы уже месяц толчем воду в ступе и никак до истины добраться не можем. Во сколько и где?

— Ну где-то около десяти, может, чуть позже, — Раков глянул на Скородумова, и тот одобрительно кивнул. — В Иваново-Константиново…

— И около трех в районе нападения на инкассатора, — дополнил Полуэктов.

Раков лишь пошевелил пересохшими губами.

— Да ты не бойся, Грушецкий тебе уже ничего не сделает. И Татарникова песенка спета. О себе подумай, о жене, о детях — в свидетелях лучше быть или в подсудимых? Так подтверждаешь, что видел Грушецкого и Татарникова после полудня в районе преступления?

Раков снова затравленно глянул на Скородумова, ища у того совета или поддержки.

— Следователь по особо важным делам дело тебе говорит, — сказал Скородумов. — О себе подумай, о жене, о детях. Грушецкого нет, и ему от того, что на него лишний грешок спишем, хуже не станет. Согласен?

Раков покорно кивнул.

— Отлично! — оживился Полуэктов. — Записывай, дай ему подписать — и пусть катит на все четыре стороны. Осточертело всем это дело с инкассатором.

Скородумов быстро дописал протокол допроса и протянул его Ракову.

— Подписывай — и свободен.

Раков подумал, начал было читать, но то ли почерка не понимал, то ли от возбуждения не мог смысл написанного уловить, махнул рукой и расписался.

— Вот так бы давно, — нравоучительно пробурчал Полуэктов и, указав пальцами в сторону двери, разрешил автомастеру удалиться.

Художник Вуцис оказался поумнее, посообразительнее, он сразу понял, к чему клонят следователи, и заупрямился: «Лично я не видел Грушецкого и Татарникова после полудня в районе преступления и не уверен, что на фотороботе изображены именно они».

«Твой же знакомый грибник видел их и подписал показания».

«Я разговаривал с ним, — возразил художник. — Да, он видел мужчин в машине, но оба были в масках».

«Ты защищаешь их, потому что сам замешан в преступлении. Забыл, что номера им рисовал?»

«Я не рисовал! Только раз перебил. Это вы заставили меня подписать… Измором взяли…»

«Если будешь артачиться, ты еще и не такое подпишешь. Хватит морочить нам голову. Сегодня ты уже отсюда домой не пойдешь», — припугнул Полуэктов…

В конце концов, они «дожали» и художника: он подписал показания, что видел в районе преступления опознанного по фотороботу Грушецкого. От Татарникова категорически отказался. Но следователям и этого было достаточно, чтобы перейти к главному этапу расследования — выявлению главаря банды или, на худой конец, сообщника, засевшего в отделении милиции. Для этой цели Полуэктов приготовил еще одну наживку. Когда художник собрался уходить, он вдруг, словно что-то вспомнив, остановил его:

— Гражданин Вуцис, задержись на минутку. Не узнаешь ли ты вот этого человека, — и достал из стола еще один снимок, протянул ему.

У художника снова задрожали руки, будто он взял что-то страшное, опасное.

— Ну чего испугался? Узнал?

Вуцис продолжал неотрывно вглядываться в снимок:

— Есть сходство и с капитаном Тобратовым и с сержантом Петропавловским.

— С кем больше?

Вуцис пожал плечами.

— Плохой фоторобот. Взяты типичные русские черты: волосы темно-русые, нос прямой, подбородок массивный, волевой. Прямо по Пушкину: «Да у кого не русые волосы, не прямой нос, да не карие глаза…»

— Ты мне Пушкина тут не цитируй. Ты художник, глаз у тебя острее, чем у нас, должен отличить.

— Простите, господин начальник, по-моему, больше похож на Петропавловского.

— А твой коллега-грибник, видевший еще одного мужчину, сидевшего в машине и поджидавшего кого-то, недалеко от места, где подожгли красные «Жигули», утверждает, что он больше похож на начальника уголовного розыска. Ну да ладно, разберемся, — отобрал снимок. — Только когда будешь снова на допросе у Тобратова, о нашем разговоре ему ни слова.

Полуэктов за двадцатилетний стаж работы в органах правопорядка научился разбираться в людях и был уверен на сто процентов, что Вуцис обязательно расскажет начальнику уголовного розыска о фотороботе, похожем на него. Следователь по особо важным делам не соврал художнику, что фоторобот составлен по описанию одного грибника, случайно оказавшегося в районе происшествия как раз в тот момент, когда в лесу горели «Жигули». Он действительно видел мужчину, припарковавшего свою машину на обочине и кого-то поджидавшего, но рассмотреть его как следует не сумел: далековато было, и сидевший за рулем, заметив грибника, отвернулся в другую сторону. То ли случайно, то ли преднамеренно.

Полуэктов обходными путями пытался выяснить, где в это время находился начальник уголовного розыска, и не смог. Он был почти уверен, что то был Тобратов. Но фоторобот действительно неудачный…

Если Вуцис выложит весь разговор Тобратову или даже Ракову, информация обязательно дойдет до начальника уголовного розыска. И тогда… тогда он вынужден будет действовать, торопиться, чтобы спутать следы, и обязательно на чем-то споткнется…

По случаю успешно проведенных в этот день допросов Полуэктов вечером в номере распечатал бутылку «Наполеона». Пили со Скородумовым из маленьких мельхиоровых рюмочек, закусывали сочными яблоками нового урожая.

Говорили мало. Да и о чем говорить, когда оба чувствовали неловкость, знали истинную цену своего достижения. В суде, конечно, не станут особенно рыпаться: все заинтересованы побыстрее закрыть дело, списать его на убитого Грушецкого. Но при нападении на инкассатора не пострадало ни одного человека, значит, дело не более серьезное, чем убийство пусть даже главаря банды. Но кто убил, за что? И коль убийца остается на свободе, надо ждать новых преступлений. В таком случае чего стоят «итоги» следователя по особо важным делам? Да еще не ясно, как поведут себя на суде свидетели по делу ограбления инкассатора: автомастер и художник. Свидетели трусливые, ненадежные… Правда, должен сыграть роль авторитет следователя по особо важным делам, и то, что криминогенная обстановка в Москве и Московской области — да что там здесь, во всей стране! — сложная, чуть ли не каждый день убивают то бизнесменов, то депутатов, то журналистов. С мелкими ворами-налетчиками долго возиться никто не будет; и все-таки зыбкость своих обоснований чувствовали оба. Полуэктов с нетерпением и страхом ждал ответного звонка генерала: Водовозов — стреляный воробей в подобных делах, может быстро учуять «липу», а мужик он крутой, рука тяжелая, так приложится, что долго потом чухаться будешь… Потому и не клеился разговор между следователями из Москвы, хотя будто бы достигли, чего хотели…

Они заканчивали бутылку, настроение потихоньку поднималось, и разговор оживлялся, когда в дверь постучали. В номер вошел еще один помощник, который вел прослушивание кабинета начальника уголовного розыска.

— Потрясающая новость, Виктор Петрович, — доложил подслушиватель — молоденький лейтенант, недавно закончивший высшую следовательскую школу. — Сами послушаете или пересказать?

— Новость, как и басню, ценят не за длину, а за содержание, — нравоучительно приподняв палец, произнес Полуэктов. — Извини, не предлагаю, — кивнул он на бутылку. — Сам на дежурстве никогда не употреблял и другим не советую. Пересказывай.

— Тобратов только что доложил Зарубину: знает он предателя, затесавшегося к ним в отделение, ограбившего инкассатора и убившего Грушецкого, — лейтенант замолчал.

Хмель и улыбка вмиг слетели с лица Полуэктова, он глянул на Скородумова, потом на лейтенанта.

— А вот фамилию Тобратов произнес после того, как включил в кабинете радиоприемник: знает, видно, что мы его прослушиваем.

— Блефует? — спросил у Скородумова Полуэктов.

— Сомневаюсь, — озадачился помощник. — И Раков и Вуцис говорили нам, что Тобратов вызывал их, допрашивал; значит, вел параллельное расследование. На его месте и мы так бы поступили.

Полуэктов нервозно выбил пальцами дробь по столу, встал и, сунув сигарету в рот, заходил по кабинету. Остановился около лейтенанта, спросил:

— И что ответил Зарубин?

— Я разобрал только одно слово «подарочек». Полковник, похоже, очень удивился и расстроился, увел Тобратова к себе в кабинет.

— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! — вспомнил Полуэктов старинную русскую поговорку. — Надо, Антон Иванович, срочно ехать в милицию.

— Но… — дыхнул дважды Скородумов, отмахивая ото рта запах.

— Ерунда, рабочий день мы закончили. Они что, меньше пьют? Поехали. Только вот где машину раздобыть?

— Позвоните Зарубину.

— Не хотелось бы его предупреждать, — и все-таки рука Полуэктова потянулась к телефону. Раздавшийся в это время звонок так напугал его, что он отдернул руку. Опомнившись, снял трубку.

— Слушаю, Полуэктов… Есть, есть, Иван Петрович… Сегодня же выезжаю, — повесил трубку. Даже, кажется, чему-то обрадовался. Сказал с выдохом: — Депутата Брандохлыстова убили. Меня отзывают в Москву. Тебе здесь завершать, Антон Иванович.

— А как же с расследованием Тобратова? Там, похоже, другие обвиняемые…

— Разберетесь. Скорее всего, это авантюра. Тобратов выкинул какой-нибудь фортель, чтобы отвести от себя подозрение. Не поддавайся на его удочку. Но на всякий случай прощупай почву. Кто-то из наших оперативников должен быть в курсе дела.

— Ленту заберете в Москву или… — несмело спросил лейтенант.

— Или, — отмахнулся, как от надоедливого комара, Полуэктов. — Вот Антону Ивановичу отдашь.

Следователь по особо важным делам стал укладывать чемодан.

«Чтобы стать хорошим следователем, — говорил не раз на лекциях в юридическом институте профессор Сидельников, — надо быть не только хорошим психологом, надо еще обладать логическим складом ума. А этому надо постоянно учиться, тренировать ежедневно мозги, как и мускулы».

За двадцатилетнюю практику Полуэктов научился разбираться в людях, что же касалось ежедневных тренировок мозгов, тут у него силы воли не хватало: ни физзарядкой он по утрам не занимался, ни логическими рассуждениями не утруждал себя, выбирая при решении сложных запутанных дел наиболее легкий путь.

Так поступил он и в деле ограбления инкассатора.

Запугать бывшего зека Ракова, случайно схлопотавшего три года: по пьянке забрался с дружком на прокурорскую дачу в поисках спиртного и украл портативный радиоприемник «Панасоник», испытавшего все ужасы тюремных порядков; и художника Вуциса, наслышанного от дружка о паханах, буграх и прочих лагерных начальниках, издевающихся над осужденными — много ума не потребовалось. А вот предвидеть наперед логическое развитие событий, у Полуэктова смекалки не хватило…

Вуцис, выйдя из милиции, из тесного, давящего своими стенами и низким потолком кабинета, освободившись из тисков безжалостного и страшного, как питон, следователя по особо важным делам, опустошенный, раздавленный, начал потихоньку приходить в себя — тихие улочки малолюдного милого городка, зелень деревьев, синее небо с еще теплым, но уже не знойным солнцем, свежий воздух действовали на него благотворно, успокаивающе, и он начал осмысливать последний допрос, сознавая, что где-то допустил ошибку, что-то сделал не так. Ему было стыдно за свое поведение, за трусость — состояние было такое, словно его вываляли в грязи. Чего он, собственно, испугался? Да, номер на двигателе он перебил, только один раз, зачем же он подписал протокол допроса, где Скородумов записал ему и подделку номеров ЗиЛа и красных «Жигулей»?

Он всхлипнул, как мальчишка, ни за что ни про что избитый злым, сильным дядей, которому не может дать сдачи. Теперь он ясно сознавал, что сделал глупость, подписавшись под заведомой ложью, раскаивался, но стоило вспомнить лицо следователя по особо важным делам, его каверзные вопросы, угрозы, обыск дома, его снова бросало в дрожь. И он понимал, что, если бы не подписал протокол сегодня, подписал бы его завтра: пусть лучше судят, чем терзают ежедневно его, жену, пятилетнюю дочурку, которая уже все понимает и боится чужих дядей с сердитыми глазами, чего-то ищущих в комнатах, перевертывающих все вверх дном…

Вуцис бесцельно брел по улице, не зная, куда идти, что дальше делать. От дум, нервного перенапряжения болела голова, хотелось забыть все и забыться, отключиться от этой жизни, уйти туда, где бы его никто не видел, ни о чем не спрашивал. И как он ни старался отогнать мысли о нелепом положении, в которое он вляпался, они вертелись в голове, как пчелы в роевне, отыскивая выход. Больше всего его мучил вопрос, почему следователь по особо важным делам, показав ему фоторобот, схожий то ли с Тобратовым, то ли с Петропавловским, просил не говорить об этом в милиции. Делают одно дело, ищут налетчиков на инкассатора, а действуют как непримиримые конкуренты, идут разными путями. Тобратов после первого же допроса отказался от версии виновности Грушецкого и Татарникова, а Полуэктов уцепился за них как за единственных виновников. Что за этим? Тобратов разговаривает по-человечески, спокойно, рассудительно, а этот следователь Полуэктов — нахраписто, уверенно, безапелляционно. Убежден, что только Грушецкий и Татарников способны на такое? Или блефует, старается побыстрее сбагрить с рук дело об ограблении инкассатора?

Внезапно его озарило: не случайно Полуэктов и Тобратов действуют разобщенно и не случайно друг к другу относятся с недоверием. Следователь по особо важным делам, похоже, не доверяет начальнику уголовного розыска, а Тобратов раскусил авантюрную сущность московского сыскника, и потому сам ведет параллельное расследование. Начальник уголовного розыска уважительно разговаривал с Вуцисом, и художнику он импонировал не только вежливостью, тактичным обращением: по его вопросам нетрудно было определить, что это человек умный, образованный, рассудительный. А придя к такому выводу, сам собой напрашивался и выход: обратиться к Тобратову, все честно ему рассказать и попросить совета.

Вуцис сразу же решил вернуться в милицию. Но, подумав о возможной встрече с Полуэктовым, пришел к выводу, что лучше пока воспользоваться телефоном. Увидел телефонную будку и свернул туда. Не успел набрать номер, как из-за дома, который только что прошел Вуцис, вынырнул маленький мужичонка в поношенном сером костюмчике с полиэтиленовой сумкой в руках. Он не обратил бы на него внимания, если бы тот не приостановился и не стал вертеть головой, отыскивая кого-то. Увидев Вуциса в телефонной будке, сразу успокоился, помахивая сумкой, прошел мимо.

«А ведь этот за мной следит, — подумал художник. — Топтун или сподвижник бандитов, которому поручено убрать свидетеля, как и Грушецкого?»

Но, странное дело, Вуцис не испытывал такого страха, который охватывал его при виде Полуэктова.

Мужичок прошел по улице и остановился около витрины магазина, стал рассматривать что-то. Если бы он охотился за Вуцисом, сейчас никто не помешал бы его ухлопать: улица была пустынна. Значит, топтун приставлен не иначе как Полуэктовым.

Вуцис набрал номер телефона начальника уголовного розыска. К счастью, Тобратов оказался на месте.

— Здравствуйте, Геннадий Михайлович. Это ваш подопечный, художник Вуцис. — В трубке вдруг возникли непонятные шумы, но он разобрал сказанное.

— Слушаю вас.

— Хотелось бы с вами встретиться, но, по-моему, за мной хвост, — прокричал Вуцис.

— Не кричите, я хорошо вас слышу. И не бойтесь, я знаю. Постарайтесь оставить хвост с носом. Сумеете?

— Попытаюсь.

— Домой пока не ходите. Встретимся в четырнадцать ноль-ноль в кафе «Березка». Сможете?

— Конечно.

— Вот и отлично, — Тобратов повесил трубку.

Топтуна около витрины не было. Видимо, зашел в магазин. Как же от него отделаться? Вуцис вспомнил столовую на улице Московской, где ему довелось оформлять зал; там есть служебный ход, ведущий во двор, через который можно незаметно скрыться…

Неторопливой походкой прошел мимо магазина и вскоре увидел своего «неразлучного» попутчика. Поводив его около часа по разным улочкам и переулкам, Вуцис зашел в столовую, где его все знали, поговорил с заведующей минут десять, даже кофейку выпил и через служебный ход отправился к «Березке».

Тобратов терпеть не мог выскочек, верхоглядов, с которыми жизнь свела его еще на школьной скамье. Рядом с ним за партой сидел Витя Стригунок, его сверстник, сынок секретаря райкома. Шустрый, рыжий паренек, самоуверенный, нагловатый, умеющий втирать очки не только одноклассникам, но и педагогам. На уроках по любым предметам он всегда первый тянул руку, и, если его вызывали к доске, так начинал тараторить, что у всех звон в ушах стоял. Заучивал он самое основное, не вникая в глубь предмета, но, обладая ораторскими способностями — папина наследственность, — умел безостановочно говорить об одном и том же столько, сколько выдерживал учитель.

В классе его не любили, не только за то, что он одевался лучше, учителя относились к нему снисходительно, прощали ему шалости и срывы, называя его постоянно в числе отличников, но и за то, что он был неискренним, постоянно хитрил и зло подшучивал над товарищами.

Геннадий относился к Виктору терпимо: все-таки сидели за одной партой, в кино вместе ходили, и у Виктора было много интересных книг, которые он давал ему почитать. Но однажды…

Урок математики вела учительница Ольга Ивановна, молодая, красивая, год назад окончившая пединститут. Все ее любили и все знали, что к ней приехал жених, летчик, и что скоро состоится свадьба.

Виктор и Геннадий сидели за первой партой. Им было по пятнадцать, они уже влюблялись и кое-что знали об интимной жизни. Особенно Витек, в доме которого имелся видеомагнитофон и родители частенько крутили заграничные порнографические фильмы. В их отсутствие Витек доставал из запретного ящика кассеты и по нескольку раз прокручивал эротические ленты.

На Ольгу Ивановну он смотрел с вожделением и, когда узнал, что к ней приехал жених, расстроился. И то ли по этой причине, то ли давно у него созрел план получше рассмотреть «даму своего сердца», принес с собой небольшое зеркальце. Положил его на носок ботинка и продвинул поближе к ногам учительницы.

Ольга Ивановна в этот день не ходила у доски, а парила, не рассказывала о квадратных уравнениях, а пела; все видели ее возвышенное состояние и знали причину. Она то писала на доске, то подходила к первой парте и с улыбкой на устах, воздевая руки, рассказывала увлеченно о цифрах как о живых существах.

Витек, выбрав удобный момент, когда ноги Ольги Ивановны были расставлены, просунул между туфелек ботинок с зеркальцем. Не успел он заглянуть под парту, как Ольга Ивановна ступила в сторону, зацепила ботинок, и зеркальце, слетев, звякнуло об пол.

Учительница недоуменно глянула себе под ноги, увидела зеркальце и поняла все. Лицо ее загорелось, будто его ошпарили кипятком. Она пошевелила губами, но не смогла от возмущения и стыда вымолвить и слова. Глаза ее гневно засверкали. Глянула на Геннадия, потом на Витеньку, потом снова на Тобратова.

— Кто? — только хрипло вылетело из ее горла.

— Это не я, — замотал головой Витек.

А за партой их было только двое.

— Вон из класса! — махнув перед самым носом Геннадия пальцем, указала она ему на дверь…

Вот тогда-то Геннадий и пришел к выводу: верхоглядство, самомнение исходят не из желания просто выделиться чем-то среди других, а из подленькой трусливой натуры, от бессовестности, пренебрежения мнением окружающих…

Полуэктов своим поведением, манерой расследования, отношением к свидетелям и подозреваемым очень походил на того Витеньку Стригунка. Решил с ходу раскрыть преступление, одним махом найти и поставить к стенке преступников. И не разобравшись как следует в деле, заподозрил первых попавшихся. «Сидели в тюрьме за воровство, ездят на ворованной машине, торгуют краденым — кто ж еще, кроме них, рискнет напасть на инкассатора. А наводчик или даже главарь банды — сам начальник уголовного розыска: пользовался услугами бандитов при строительстве дома, скрыл показания инженера птицефабрики Балуева…»

Несмотря на то, что генерал Водовозов не поверил в причастность Тобратова к ограблению инкассатора, Полуэктов остался при своем мнении, установил слежку за начальником уголовного розыска, прослушивание его переговоров…

Тобратов был не мстительным человеком. Но зная, как Полуэктов выбился в следователи по особо важным делам, как относятся к нему его московские коллеги за заносчивый, высокомерный характер, решил приподнести ему урок. Встретившись с Вуцисом и убедившись, что топтун потерял своего подопечного, Тобратов посоветовал художнику скрыться из Звенигорода на несколько дней. Он знал, что подумает об этом исчезновении Полуэктов и какие предпримет шаги.

Напасть на след настоящего налетчика на инкассатора, убийцу Грушецкого и, по всей вероятности, Гогенадзе и Аламазова Тобратову удалось после длительных поисков и большого труда. Ему и теперь еще не верилось, что этим бандюгой мог быть близкий ему человек, с которым встречались почти ежедневно, делали одно дело, в какой-то степени даже дружили. Потому и не придал он значения рассказу Вуциса, видевшего в красных «Жигулях» женщину в темных очках, похожую на жену Петропавловского. Потом, когда был составлен фоторобот со слов грибников, оказавшихся на месте преступления и в то самое время, когда было совершено нападение на машину с деньгами, и со снимка на Тобратова глянул человек, похожий на него самого и на Петропавловского — этого сходства он никогда не замечал, — Тобратов окончательно разуверился в показаниях.

Да и мог ли он подозревать милицейского работника, водителя, с которым почти ежедневно выезжал на дела, тренера, передающего свои знания и мастерство товарищам по службе? И могла ли его жена, мать двоих детей, симпатичная, общительная женщина, стать на преступный путь?

Оказалось, могли. И он, и она…

Вернуться к фотороботам заставил Тобратова то ли господин Случай, то ли сам Бог, за которым давно подмечено: метит шельму.

Был выходной день. Несмотря на то, что солнце давно перевалило за верхнюю точку, этот день выдался душный и знойный. Геннадий Михайлович со своими домочадцами с утра трудился в саду и в огороде, а после обеда предложил съездить на речку искупаться. Выкатил из гаража машину и увидел на полу, где стояло левое заднее колесо, масляное пятно. Догадался откуда: протекает манжет заднего тормозного цилиндра. Надо менять. Поездку на реку пришлось отложить, и он покатил по магазинам. Как нарочно, к модели его «жигуленка» тормозного цилиндра ни в одном магазине не было. Решил заехать к Петропавловскому — человек он запасливый, у него наверняка есть.

Дом у сержанта добротный, двухэтажный, обнесенный высоким забором из железобетонных плит с колючей проволокой поверху — не дом, а крепость, в которую попасть непросто. Еще стоя у магазина, Тобратов видел, как к дому подъехали красные «Жигули», и сержант открыл железные ворота, загнал во двор машину. Но когда он остановился у дома и нажал на кнопку вызова хозяина, встроенную под козырьком калитки, никто долго не выходил. Тобратов нажал еще и еще. Наконец послышались шаги, калитку открыла жена Петропавловского. Удивленно глянула на гостя, и на лице ее обозначилась тревога.

Они были хорошо знакомы семьями, сержант приглашал своего начальника на новоселье, да и без того, бывало, выпивали вместе не раз; Лариса с уважением относилась к Геннадию Михайловичу, а тут вдруг растерялась, стояла, закрыв собою калитку, словно боясь, что начальник уголовного розыска попытается проникнуть во двор.

— Я хотел с Михаилом поговорить, — пояснил Тобратов.

— А его нет, — быстро ответила Лариса. — Уехал в Москву и когда вернется, не знаю.

Вот тут-то Тобратову и вспомнился фоторобот рыжухи-блондинки. Он мысленно прикинул на Ларису парик и отметил поразительное сходство. Нет, подумал тогда, даже самый женоподобный мужчина вряд ли имеет такие чисто женские черты: маленький рот, круглый, с ямочкой, подбородок, тонкие, красиво изогнутые брови — явно подведенные черным карандашом. Тогда-то и пришла мысль: а случайно ли фотороботы похожи на Ларису и Михаила.

Тобратов стал проверять алиби на моменты убийств и нападений на инкассатора, бизнесменов. И вскоре пришел к выводу: не случайно. Установил слежку за сержантом. Выявил его сообщников. Их было четверо: двое из Голицына, двое из Введенска. Все четверо — молодые крепкие мужчины, недавно отслужившие в армии. Голицынцы — прошли огненную школу Афганистана, введенцы — родные братья, воевали: один в Молдавии, другой — в Закавказье. Как и чем их втянул в свою банду Петропавловский, предстояло выяснить. Но действовали они дерзко, быстро и умело, следов за собой почти не оставляли — этому научил их Петропавловский.

Да, сержанта-водителя Бог не обделил ни физическими данными, ни умом: он контролировал каждый свой шаг, анализировал успехи и неудачи каждой операции, как настоящий оперативник умел видеть и слышать, что вокруг происходило. Вскоре он обнаружил слежку и, как говорят уголовники, залег на дно. Но чтобы отвести от себя подозрения, продолжал через связника отдавать распоряжения и информировать братьев из Введенска о действиях милиции, подсказывал, каких людей убрать, каких — грабить. А три дня назад Петропавловский написал рапорт об отпуске. Начальство разрешило, и он укатил на юг, к Черноморскому побережью. Билет взял до Симферополя, а оттуда (делился планами с товарищами) в Алушту — любимый для отдыха город.

Скорее всего, врал. Но Тобратов сообщил коллегам в Симферополь и в дорожную милицию, чтобы не выпускали его из поля зрения.

И вчера еще одна неопровержимая улика о бандитской деятельности Петропавловского попала в руки Тобратова: соседский мальчик, товарищ сына Петропавловского, играя с ним в соседском дворе в заморскую игру «Баядера» — один прячет заветную игрушку, другой отыскивает, — случайно наткнулся за притолокой на малокалиберный пистолет, тот самый, из которого были убиты Грушецкий и Аламазов, похищенный еще пять лет назад из милиции города Уссурийска, где тогда служил Петропавловский.

Мальчик припрятал пистолет — такая бесподобная игрушка — и принес домой. Сразу решил испробовать. Нажал на спуск, и пистолет бабахнул. Пуля угодила в зеркало, осколки его посыпались на пол. Отец, побелевший от страха, вбежал в комнату сына. Отобрал пистолет и принес его в милицию.

Имелись полные основания арестовать Петропавловского, но Тобратов решил не торопиться с этим: не уверен был, что выявлены все сообщники.

Полуэктов, уложив вещички в чемодан, решил выпить еще рюмочку на посошок. А выпив, напрочь отбросил все заботы: служба никуда не убежит, ехать в Москву лучше вечером, когда спадет жара, и к начальству заявиться завтра поутру, памятуя народную пословицу: «Утро вечера мудренее».

Они допили со Скородумовым бутылку, легли вздремнуть. И так проспали бы до вечера, если бы их не разбудил телефонный звонок. Топтун по кличке Мальчик докладывал, что художник Вуцис исчез. Последний раз его видели в четырнадцать часов в кафе «Березка» с Тобратовым. Потом они сели в «Жигули» начальника уголовного розыска и… художник исчез. В милицию обратилась жена художника, требует, чтобы ей вернули мужа. Тобратов — на месте и отвечает, что он ничего о нем не знает.

Полуэктов, еще не проспавшись и не отойдя от похмелья, торжественно потер ладони.

— Конец! Ловушка сработала, — ему расхотелось ехать в Москву, пока он не арестует Тобратова и не увидит его физиономию жалкой и посрамленной. Он снял трубку и набрал номер телефона кабинета генерала Водовозова.

Тобратов еще не закончил завтракать, когда ему позвонил оперативный дежурный.

— Геннадий Михайлович, к вам тут посетитель, уверяет, что по очень важному и срочному делу.

— Хорошо, сейчас приеду.

Он сразу узнал сидевшего в дежурке Евгения Травкина, полгода назад вышедшего из заключения, осужденного на три года за рэкетирство и пойманного с поличным Тобратовым.

Визит недавнего зека очень удивил начальника уголовного розыска: Травкин — парень отчаянный, когда его брали, ударил милиционера ножом и пригрозил Тобратову, что еще рассчитается с ним. Уж не пришел ли он мстить прямо сюда, в отделение милиции? Тобратов, приготовившись к неожиданности, зашел к дежурному. Поздоровавшись со всеми, протянул руку и Травкину. Тот смущенно и с благодарностью ответил пожатием. По лицу не похоже, что он настроен агрессивно.

Тобратов взял ключ от кабинета и пригласил к себе Травкина. Усадил его рядом с собой, спросил сочувственно:

— Рассказывайте, что стряслось.

— Плохо дело, Геннадий Михайлович, — тяжело вздохнул посетитель. — Вот двое суток не спал. Не знаю, что делать. Как говорят, попал из огня да в полымя. Прижал меня тут ваш подчиненный, Петропавловский. Знаю, говорит, твои прежние грешки, которые не фигурировали в деле. Похвалил, что не выдал сообщников, и предложил работать вместе с ним: грабить богатых, устанавливать справедливость на земле. Первое задание: предупредить директора автосервиса, чтобы приготовил пять миллионов комиссионных. Позвонить по телефону. Я выполнил. Не хотел вступать с ним в конфликт, вы же знаете его, он ничего не прощает.

— Из телефона-автомата звонили директору автосервиса?

— Нет. Ночью подключились к его проводам.

— Ясно. И что дальше?

— Не знаю, кто получал эти пять миллионов. Но, по-моему, угроза сработала, и директор к вам за помощью не обратился. А дальше… — Травкин помолчал. — Дальше Петропавловский спрашивает: «Знаешь, кто тебя посадил?» — Киваю. «И что намерен делать? Ждать, когда он снова тебя заметет?» — Прошу: — «Отпустил бы ты меня, Миша, подобру-поздорову. Не хочу я прежним делом заниматься. Достаточно нахлебался тюремной баланды». «Нет, — говорит, — может, и отпущу, если ты одно задание выполнишь: уберешь начальника уголовного розыска». И пистолет мне вручил. Мотоцикл, припрятанный в лесу, показал, на котором я должен умчаться после выстрела. — Травкин помял свои большие, темные от загара и работы руки. — Я не хочу вас убивать и не держу зла за прошлое — сам виноват… Как мне быть? У него целая банда, он не простит…

Тобратов допускал, что Петропавловский заметил слежку и решил на время отпуска исчезнуть из Звенигорода, пока не улягутся немного страсти и в милиции не убедятся, что и без него банда действует, значит, он ни при чем. Возможен и другой вариант: Петропавловский вообще постарается скрыться. Но чтобы он заказал убийство… Тобратов и в мыслях не допускал. Не зря говорят: век живи, век учись. Хорошо еще, что убийство он поручил не потерявшему человеческое достоинство сообщнику. А мог бы и какому-нибудь отпетому бандиту или сам решился бы. Рука у него твердая и глаз меткий…

Тобратов положил руку на плечо Травкина.

— Спасибо, Евгений. Спасибо и за то, что предупредил, и за то, что на правильный путь становишься. О Петропавловском мы знаем, потому он и поручил убрать меня, что я ему на хвост сел. Ты знаешь его сообщников?

— Знаю. И знаю, где он ворованные машины прячет и мотоциклы, — Травкин достал из кармана пистолет и положил на стол перед Тобратовым. — Заберите его.

В это время дверь отворилась, и в кабинет решительным шагом вошел генерал Водовозов. Лицо его было сурово и неумолимо. За ним — следователь по особо важным делам Полуэктов и начальник городского отдела внутренних дел полковник Зарубин.

— Ну вот, а вы не верили, что все друзья у Тобратова — зеки! — весело воскликнул Полуэктов.

— Верно, и среди зеков есть у меня друзья. А кто ищет их только среди начальства — тот подхалим, чинодрал, лизоблюд, — парировал Тобратов. — Слыхали такую народную мудрость?

— Мы от тебя много кое-чего слыхали, — лицо Полуэктова побагровело. — Ты скажи лучше нам, куда ты труп художника Вуциса спрятал?

Генерал и полковник почему-то молчали, отдав приоритет следователю по особо важным делам, смотрели на начальника уголовного розыска пристально и вопрошающе, будто соглашаясь с Полуэктовым и требуя от Тобратова объяснений.

— Сразу так — труп? — с улыбкой переспросил Тобратов. — И сразу — спрятал? Привык ты, Виктор Петрович, всюду действовать наскоком, шантажом и здесь решил сорвать лавровый венок, ошельмовав невиновных. На этот раз не выйдет. Крепко ты споткнулся.

— Это ты-то невиновен?! — заорал Полуэктов по инерции, почувствовав, что на этот раз действительно просчитался, и у начальника уголовного розыска имеются убедительные аргументы: иначе он не позволил бы себе в присутствии генерала такую вольность, не стал бы «тыкать».

— Да, я. Во всяком случае, в деле ограбления инкассатора — не больше, чем ты…

— Прекратить! — пришел наконец в себя генерал, рявкнув так, что задрожали стекла. — Капитан Тобратов, прошу объяснить, что у вас здесь происходит? Полковник Зарубин мне доложил, но версия, на мой взгляд, неубедительная.

— Почему же, товарищ генерал. Вот передо мной сидит человек, которого Петропавловский нанял убить меня. Вот пистолет, из которого следовало стрелять. А вот еще один пистолет, из которого убит Грушецкий и Аламазов, — Тобратов открыл стол и выложил оттуда малокалиберный спортивный пистолет. Сверху положил два фоторобота, мужчины и женщины. — Видите, мы смеялись над сходством со мной, с Петропавловским и его женой. А как оказалось, двойное сходство с мужем и женой — не случайное.

— Ничего не понимаю, — генерал тяжело опустился на стул, вытер платком лысину. — Сержант милиции… так долго водил всех за нос?

— Потому, Иван Петрович, и водил: свой, отличный служака, послушный, исполнительный, тренер…

— Да, — покачал головой Водовозов. — Компания у вас в милиции подобралась… Петропавловского немедленно арестовать. — Спохватился: — Сообщников его выявили?

— Так точно, товарищ генерал. За ними тоже установлена слежка. Арестуем по первому знаку.

— Этот знак я вам даю, — генерал повернулся к Полуэктову: — А вы!.. — скрипнул от злости зубами. — Чтоб я нигде вас больше не видел!

Есть ли что на свете прекраснее и слаще свободы?! Особенно после тревожных бессонных ночей, тяжких дум и переживаний. Он чувствовал, что тучи над ним сгущаются, что ищейки идут уже по следу. Как капитан Тобратов ни старался делать вид, что относится к нему по-прежнему, здоровался по утрам за руку, ходил на тренировки по самбо и карате, улыбался, но Петропавловский замечал, как временами глаза его становятся недоверчивыми, взгляд острым и холодным, и он пронзает им, словно лазером, стараясь забраться в самую душу и рассмотреть, сколько там правды и лжи, искренности и лицемерия. А потом он увидел у соседа молодого парня, родственника, как объяснил сосед, приехавшего погостить. Но когда Петропавловский обнаружил, что за их домом, а точнее за ним, с соседского двора ведется наблюдение с помощью специального оптического прибора, отблеск которого он заметил, стало ясно, что это за родственник. Потом лейтенант-оперативник, недавно прибывший к ним в отделение и тренировавшийся у Петропавловского по самбо, показал ему фоторобот и доверительно сообщил:

— Вот ищем одного бандита, возможно, даже главаря банды, похожего на тебя, если увидишь или что-то узнаешь, шепни. Сам знаешь, как молодым надо утверждать себя в новом коллективе.

Петропавловский тогда пошутил:

— А ты арестуй меня и приведи к начальству, скажи: вот он, кого вы ищете.

Он шутил, зная, что у сыскников никаких улик против него нет.

Однако сердечко заныло, вспомнилась народная мудрость: сколько вор ни ворует, все равно попадется.

Неужели он вор?

Нет. Так могут его считать высокопоставленные начальники, которые сами воруют, берут взятки, хитрят, ловчат, живут не по средствам, за счет простофиль-трудяг, которые надрывают пупы, чтобы вылезти из нищеты. А он, Петропавловский, борец за справедливость, народный мститель, карающий современных буржуинов; так называемых новых русских, воспользовавшихся бездарными руководителями, пробравшимися к власти тоже нечестными путями; хапнувших лакомые куски, а теперь отмывающих награбленное на приобретенных за бесценок офисах, предприятиях и целых заводах. Делают вид, что что-то там делают, и наплевать им на спад производства, на то, что молодые, здоровые люди вынуждены заниматься спекуляцией, что богатая, совсем недавно могучая страна стала нищей, бессильной…

Нет, он, Петропавловский, не вор! Он строгий судья, карающий воров, мздоимцев, карьеристов и всякую другую нечесть по своим неписаным законам, выношенным многовековыми народными муками, их гневом и мудростью…

Равномерно, успокаивающе отстукивают колеса по стыкам рельсов, мелькают за окном вагона телеграфные столбы, леса, поля, города и села. Мчится поезд сквозь свет и темень, сквозь голубой простор к югу, все дальше и дальше от тех мест, где еще недавно кипели страсти, где люди охотились за людьми, где на каждом шагу его поджидала смерть. Теперь все позади. Прочь все страхи, прочь друзья и недруги, прочь мысли о прошлом! Да здравствует свобода, спокойствие, отдых! Даже если за ним послан соглядатай, черт с ним, думать о нем он не будет: нет у них против сержанта милиции никаких улик. И пусть остаются со своими подозрениями. А если даже и найдут что-то… Будет поздно: Петропавловский не такой лопух, как они думают, и разработал гениальный план, чтобы оставить их всех с носом и этого умника, рядящегося под Шерлока Холмса, начальника уголовного розыска капитана Тобратова.

В купе — четверо. Пожилые муж с женой и летчик, старший лейтенант, решивший во время отпуска навестить свою возлюбленную в Харькове.

За окном уже темнеет. Супружеская чета, поужинав, улеглась спать: за день, рассказывали, так набегались по столичным магазинам, что ноги болят. А Михаил с Владимиром — так зовут летчика — потягивают маленькими рюмочками коньячок, прихваченный Петропавловским в дорогу, и ведут разговор о житье-бытье и, конечно же, о политике — нынче эту животрепещущую тему не обходит ни стар ни млад: говорят о войне в Чечне, об экономических неурядицах в стране, о политических дрязгах в Думе, о все разрастающейся преступности.

Старший лейтенант, три года назад окончивший Сызранское вертолетное училище и побывавший уже в Чечне, рассказал о зверствах и коварстве дудаевцев, о трудностях летчиков, ведущих поиски бандитских формирований в горах и о борьбе с ними. Петропавловский, мечтавший в детстве стать летчиком, слушал исповедь грачевско-дейнекинского сокола и в душе не завидовал ему: сутками спать в кабине вертолета с пистолетом в руках, питаться холодными консервами с черствым хлебом, и то не вволю, ждать, когда из-за скалы подстрелят тебя, как окольцованного беркута, посланного добывать для хозяина дичь… Нет, такой участи не желал даже он, человек риска, любитель острых ощущений. Свобода, простор мысли и энергии, желаний и действий — вот в чем блаженство и счастье человека! И пусть он, Петропавловский, всего лишь сержант милиции, маленький винтик в громадной государственной машине, он не шестерка, которую крутят сильные мира сего в своих интересах. Он — сам по себе, живет так, как подсказывают ему разум и совесть, действует так, как требуют желания и обстоятельства. Во всяком случае, он добился того, о чем мечтал в детстве…

Вопрос летчика, пожелавшего узнать о его жизни, всколыхнул прошлое Михаила. Гнетуще защемило сердце, замелькали в воображении картины трудного безрадостного детства.

Они жили тогда в селе Введенском, отец, мать и пятеро детишек; старшая и младшая — сестры, Михаил — старший из братьев.

Отец работал в колхозе, мать еле управлялась по хозяйству и с детишками. С десяти лет Михаил познал «прелести» сельского труда: научился косить, рубить и колоть дрова, ухаживать за коровой и поросятами, выращивать на огороде овощи, ягоды. Питались в основном тем, что собирали с огорода. Мясо, сало, масло приходилось продавать, чтобы купить кое-какую одежку. Михаил рос крепким и видным парнем. К четырнадцати он вымахал с отца, и одежка у них стала одна на двоих. Дома еще куда ни шло, а вот ходить в школу в отцовских обносках ему было до слез обидно.

А тут пришло время любви. Понравилась ему одноклассница Катя Обозова, голубоглазая брюнетка, единственная дочка агронома колхоза, представительного интеллигентного человека, приехавшего из столицы и державшегося, как и многие москвичи, высокомерно, с подчеркнутым превосходством своего положения и образованности. Под стать ему была и дочка, гордая, независимая, щеголяющая в ослепительных платьях импортного пошива. Училась она хорошо, и это давало ей право и повод смотреть на своих сверстниц свысока. Девчата ее не любили, мальчишки, хотя и заглядывались на румяное личико, на длинные стройные ноги, сторонились девушки и не раз отпускали в ее адрес колючие обидные слова. А вот Михаил в нее втюрился. И Васька Возницкий закрутил вокруг Катерины.

Васька — соперник был серьезный: и одевался под стать дочке агронома, в белоснежные рубашки, импортные джинсы; и учился лучше, но ростом и лицом уступал Петропавловскому, на которого тоже заглядывалась не одна девчонка. Катя по-разному относилась к Михаилу: то снисходила до того, что сама предлагала ему учебники по физике и математике, в которых он был не силен, то вдруг фыркала, когда он обращался к ней за чем-нибудь, и сторонилась его.

Однажды Катя вдруг предложила после уроков Михаилу и Ваське:

— Ребята, давайте махнем в кино. Сегодня идет замечательный фильм «Стрелы Робин Гуда».

— Отличное предложение, — сразу принял Васька.

И Михаил чуть не воскликнул «ура!», да вовремя спохватился: у него ни копейки. Потому сослался на домашние дела.

— Отец просил помочь яблоки собрать, к мочке приготовить, — придумал он благородное занятие.

— Не выдумывай, — не поверил Васька. — Скажи, что денег нет. Не боись, я куплю тебе билет.

У Михаила от стыда загорелось лицо. И оправдываться враньем при нравящейся ему девушке не хватило смелости.

— У меня тоже деньги есть, — сказала Катя. — Не стесняйся, Миша, ничего тут зазорного нет. А яблоки вечером соберешь.

За то, что она назвала его Мишей, он готов был пойти куда угодно…

Вот тогда впервые, восторгаясь честностью и бесстрашием Робин Гуда, у Михаила зародилась мечта стать таким же защитником бедных и угнетенных, таким же ловким, сильным и смелым…

После кино Васька предложил зайти к нему послушать музыку. Предложил только Кате и, повернувшись к Михаилу, критическим взглядом окинул его застиранные рубашку и брюки. Сказал виновато:

— А с тобой мы послушаем, когда родителей дома не будет…

Тогда Михаил впервые по-настоящему ощутил стыд и горечь бедности и возненавидел богатых. А повесть Пушкина «Дубровский» окончательно предначертала его выбор…

Нет, о тех грустных, безрадостных годах он не стал рассказывать старшему лейтенанту: зачем портить настроение молодому человеку, едущему на свидание к любимой девушке. А вот об Уссурийске, дальневосточной тайге, охоте на диких кабанов, прекрасной рыбалке он рассказывал с упоением. Дальний Восток запечатлелся в его памяти одной из лучших страниц жизни.

Дорога, застолье быстро сближают людей. Они проговорили до часу ночи и легли спать друзьями.

Петропавловский, рассказывая о Дальнем Востоке, умолчал, разумеется, о сегодняшней своей службе в милиции, о том, что проживает в Звенигороде и куда теперь держит путь. Откровенность его была очень ограничена, и любезность к старшему лейтенанту он проявлял не потому, что тот ему понравился. Завоевывал симпатию попутчика Петропавловский по заранее намеченному плану…

Утром Петропавловский проснулся первым: служба и криминальная деятельность приучили его вставать по требованию обстановки, голова и тогда, когда он спал, работала, как часовой механизм будильника, поднимая его в намеченное время. Он умылся, побрился, а когда проснулся старший лейтенант, предложил ему освежиться пивком.

— К сожалению, я ничего не захватил с собой, — извиняюще произнес летчик.

— А зачем захватывать? Пока вы приводите себя в порядок, я смотаюсь в вагон-ресторан и принесу.

Старший лейтенант полез было за деньгами, Петропавловский махнул рукой:

— Потом разберемся.

Отсутствовал он долго, более получаса. Супружеская пара успела позавтракать и, чтобы не мешать молодым людям, вышла в тамбур.

Петропавловский, разливая пиво, изобразил на лице обеспокоенность, нервозность.

— Что-нибудь случилось? — спросил старший лейтенант.

— Да так, одна неприятность, — вздохнул Михаил. — Влип как кур в ощип.

— Когда, как? — встревожился и Владимир.

— Да еще в Москве. Вы пейте, постараюсь выкрутиться, — отхлебнул из стакана и продолжил: — Жил в гостинице, познакомился с ребятами, командированными из Комсомольска-на-Амуре. Так, во всяком случае, они представились. Обрадовался — земляки. Выпили, потом в карты стали играть. Вот и облапошили они меня. Проиграл более миллиона. А где такие деньги взять? Пришлось ноги в руки — и тягу. А они, сволочи, выследили меня, двое в нашем поезде едут. Надо отрываться.

— Как? Может, лучше в милицию сообщить?

— А чем милиция поможет? Ныне такими пустяками она не занимается… Как-нибудь сам выкручусь.

— Если нужна помощь, я готов, — предложил свои услуги старший лейтенант, на что и рассчитывал Петропавловский.

— Спасибо, друг, — поблагодарил Михаил. В раздумьях неторопливо допил пиво. — Помочь, конечно, можешь. Скоро Харьков, тебе выходить. Захватишь и мой дорожный кейс — у тебя, как и у меня, вещичек — один дорожный чемодан. Подождешь меня в буфете. Я выйду несколькими минутами позже. Без вещей. Пусть думают, что решил что-то купить. Пусть прокатятся дальше.

— Идея! — одобрил решение летчик.

Уже на второй день после отъезда Петропавловского в Алуштинский санаторий МВД Тобратов получил донесение: «Водитель вышел в Харькове на перрон без вещей и исчез».

Капитан выругался вслух трехэтажным матом. Предупреждал, наказывал, объяснял — как об стенку горох. Два лба поехали следить и то ли проспали, то ли пропьянствовали. Не оперативники пошли, а ротозеи, ничего доверить нельзя. И чему их только в высшей милицейской школе учат?!

Тобратов не находил себе места. Что теперь докладывать Зарубину, а тому — генералу? Где теперь искать и ловить Петропавловского, человека умного и хитрого, знающего все методы работы сыскников… Искать и ловить что ветра в поле. Хоть самому все бросай и отправляйся следом. До Харькова, а там? У Тобратова одна дорога, а у Петропавловского — сотня…

Начальник уголовного розыска дал команду оповестить все службы поиска, разослать всюду фотографии сержанта, но пока эти службы раскачаются, приступят к работе, Петропавловский может скрыться за границей. Когда он взял билет до Симферополя, Тобратов допускал, что путевка в Алуштинский санаторий может послужить отвлекающим маневром, и преступник попытается сбежать в Турцию, в Румынию или Болгарию морским путем. Значит, он не минует один из Крымских морских портов. А он сошел с поезда раньше. Значит, обнаружил слежку, и все планы начальника уголовного розыска полетели коту под хвост.

Недооценил он Петропавловского, хотя всегда отдавал должное его смекалке, умению владеть собой, отличной профессиональной выучке и не раз предлагал перейти непосредственно на оперативную работу. И жена его ни малейших признаков волнения не показывает, будто ничего не произошло. Не знает и не догадывается, что за их домом следят? Ухаживает за детишками, занимается огородом, хозяйством.

Правда, из живности, кроме кур, ничего не держат. Огурцы и помидоры вырастила в этом году отменные… Члены банды в ее доме не появляются, и выявить, как они, через кого осуществляют связь, пока не удалось. По телефону не звонят. Позвонит ли сам Петропавловский? Если сошел в Харькове по другим обстоятельствам, позвонит…

Хотя просто так без вещей вагон не покидают. Но вот странно — и в вагоне его дорожного кейса не оказалось. Кому-то передал, сбросил раньше?

Оперативники занялись розыском и летчика. Этого найти нетрудно. Но что он может знать? Если даже Петропавловский как-то использовал его в своих интересах, намерения свои ему, конечно же, не раскрыл…

Да, много шороху наделал их любимый водитель, незаменимый тренер по самбо и карате. Долго у начальства будут чесаться затылки от затрещин московских генералов. А сколько сил и средств уйдет на завершение этой операции: надо искать не только Петропавловского, надо установить слежку за всеми его родственниками и близкими знакомыми, прослушивать их телефоны, выявить всех сообщников, арестовать, допросить, вернуть награбленное, которое они еще не успели промотать.

Один, не разгаданный ни психологами, ни опытными сыщиками, человек создал столько неприятностей и работы. И виноват в первую очередь он, начальник уголовного розыска, под чьим началом находился сержант милиции Петропавловский, опытный водитель и прекрасный тренер по самбо и карате…

Петропавловский еще дома разработал маршрут своего побега, не поделившись им даже с женой. Не потому, что не доверял ей — женщина она волевая, стойкая и расколоть ее будет непросто, но в милиции есть такие средства, которые развязывают языки более умным и тренированным против детекторов лжи людям. А жену к умным не относил. Хотя и глупой ее не считал. Обыкновенная средняя женщина со своеобразным мужским характером, склонным к авантюрам, к буйствам, к острым ощущениям.

Михаил познакомился с ней еще во Владивостоке. Однажды с другом-гаишником, сообщником по угону автомобилей, они обмывали в «Золотом роге» успешную операцию. Тогда они сразу угнали две «Тойоты», только что доставленные из Японии. Владельцами их были коммерсанты из Москвы, летавшие в Страну восходящего солнца обговаривать очередные сделки. Там и приобрели машины. Но гнать их своим путем не рискнули: и утомительно, и опасно, по дорогам уже действовали банды грабителей и рэкетиров. Договорились отправить их по железной дороге и оставили на товарной станции, где их должны были упаковать в специальные контейнеры и погрузить на платформы. Но поскольку контейнеров пока не оказалось, надо было ждать.

Коммерсанты поставили на каждую машину противоугонное устройство, договорились с охранниками присматривать за их покупкой, щедро заплатив за это, и отбыли в Москву: дела требовали.

Противоугонные устройства любых систем и фасонов для мастеров автодела не таили секретов, а охранники и вовсе не представляли угрозы: они не обещали за чужое добро не спать ночи напролет, предпочитали дежурства проводить в обществе товарищей за рюмкой горячительного.

Михаил и Кондрат угоняли машины километров за семьдесят и прятали их в Уссурийской тайге у подножья сопок, добираясь туда малохожеными, только им известными тропами.

Через несколько дней в милицию Владивостока обратились московские бизнесмены с заявлением о пропаже «Тойот». Милиция, разумеется, приняла меры, сообщила работникам ГАИ приметы. А еще через пару дней лейтенант милиции инспектор ГАИ Кондрат Убирайло разыскал бизнесменов и конфиденциально предложил им обратиться за помощью к работнику Уссурийского горотдела милиции сержанту Петропавловскому:

— У него в воровском мире немало информаторов, и только он поможет вам найти похищенное. Разумеется, это будет кое-что стоить.

Бизнесмены послушались совета. Петропавловский принял просьбу с авансом по миллиону, и еще по четыре — через неделю, когда машины будут доставлены на место…

Вот эту удачную сделку и обмывали друзья. Подвыпили они тогда крепко и заметили недалеко за столиком двух симпатичных, прилично одетых молодых особ. Решили взять их «на абордаж». Когда заиграла музыка, Петропавловский пригласил брюнетку на танец. Познакомились, Лариса оказалась работницей универмага, женой моряка, недавно погибшего в море вместе с экипажем сейнера, попавшего в эпицентр тайфуна.

Детей нет, живет на частной квартире. Подруга тоже морячка, к счастью, живого капитана, уплывшего к острову Шикотан на промысел сайры. Живет одна, в однокомнатной квартире.

Следующий танец они кружились уже вчетвером, а после танца сели за один столик. Татьяна, подруга Ларисы и коллега по работе, пухленькая шатенка, без особых церемоний пригласила ребят продолжить застолье у нее на квартире. От ее пышного тела исходил жар темперамента, неуемная сексуальная энергия; она и в танце прижималась к Кондрату, льнула к нему и извивалась, как доведенная до экстаза самка, ждущая действий партнера.

Михаил с улыбкой наблюдал за Татьяной, мысленно представляя ее в постели. Лариса была посдержаннее, поскромнее, но чувствовалось, и она истосковалась по мужскому телу.

Предложение Татьяны было заманчиво, на это и рассчитывали загулявшие холостяки, у которых, ни у того ни у другого, уголка, где можно было бы приютить женщин, не имелось. Но Михаил помнил и то, что в портовом городе немало и таких женщин, которые заманивают к себе, а там с помощью сутенеров обирают клиентов как липку и в лучшем случае выпускают их с побитыми физиономиями.

Схваток в рукопашную Петропавловский не опасался — он к тому времени уже отлично владел приемами самбо и Кондрата обучал мастерству защиты без оружия, но против лома нет приема, гласит народная мудрость, и кто знает, что окажется в руках у сутенеров. А у Михаила к тому времени оружия еще не было. И он решил прощупать нимфоманок. Когда вышли из ресторана с полной сумкой выпивки и закуски, он вдруг предложил:

— А может, ко мне поедем? Вдруг твой муж из плаванья вернулся, — обратился он к Татьяне.

— Можно и к тебе. Только муж не вернулся. Я вчера получила от него радиограмму: поздравил с Днем работника торговли. Рыбачит за Шикотаном. А далеко к тебе ехать? — поинтересовалась.

На ловушку не было похоже. Михаил сказал, что живет на Русском Острове, добираться туда надо катером.

— Это далеко, а нам завтра на работу, — заколебалась Татьяна.

— В таком случае едем к вам, — согласился Михаил. — Стойте здесь, а мы пойдем ловить такси.

Только отошли от ресторана, к ним сама подкатила машина с зеленым огоньком. Из задней кабины высунулась женская головка в миниатюрной шляпке.

— Привет, мальчики. У вас огоньку не найдется? — ласково пропела женщина.

— А у шофера, что, отсырел прикуриватель? — сострил Кондрат.

— А-а, — махнула рукой женщина, в которой держала длинную сигарету. — У него не работает.

Михаил щелкнул зажигалкой, преподнес огонь к лицу женщины.

Лет под сорок, а может, и более — грима столько, что не разглядишь морщин. Старовата.

Женщина прикурила, поблагодарила. А в глубине салона сидела еще одна, приткнувшись к противоположной дверке.

— Чего одни скучаете, мальчики? — продолжила разговор Шляпка. — Можем составить компанию. Вот у подружки день рождения, а партнеров нету. Стол уже накрыт, музыка настроена.

— У нас уже есть, кого танцевать, — опередил Михаила Кондрат.

В это время у ресторана появился милиционер и направился к машине. Шофер дал газ, и такси умчалось.

— Чего они хотели? — спросил пожилой сержант.

— Приглашали в гости, — ответил Михаил.

— А чего ж не поехали? Морячки. Мужья в море, а у них чешется. Правда, есть и проститутки. С теми надо поосторожнее: могут наградить или карманы обчистить, — пояснил милиционер так спокойно, словно речь шла о торговле на рынке…

Михаил и Кондрат наконец перехватили такси, забрали своих новых знакомых, и Татьяна, назвав адрес, повисла на шее у бравого кавалера… Татьяна не обманула: приличная однокомнатная квартира с широкой кроватью и диваном. Пары не стали засиживаться за столом; выпили по рюмочке и разошлись по постелям: Татьяна с Кондратом на кровать, а Лариса с Михаилом — на диван.

Ночка была бурной, со стоном и визгом женщин, с ахами и вздохами. Михаил, утомившись, начал дремать, когда почувствовал, как выскользнула из-под его руки Лариса и отправилась в туалет. Профессиональное чутье насторожило его, и сон как рукой сняло. Он слышал, как льется из-под крана вода, как плещется под струей его случайная знакомая. Она старалась делать все как можно тише и вышла из ванны неслышно. Михаил лишь увидел на фоне окна ее силуэт. Лариса прошла к стулу, на спинке которого висел пиджак Михаила с пачкой денег в кармане, — она видела это в ресторане, когда Михаил расплачивался с официантом, — бесшумно опустилась на стул и замерла. Михаил засопел чуть громче, даже всхрапнул, и услышал, как захрустели купюры в руке.

«Ну, сука! — стиснул он от злости зубы. — Нашла, кого грабить». Хотелось тут же встать и так отделать проститутку, чтоб другим заказывала. Но он сдержался, выжидая, что она предпримет дальше. Если попытается уйти, он покажет ей кузькину мать.

Силуэт между тем снова мелькнул на фоне окна, Лариса прошла в прихожую, снова раздался хруст купюр: куда-то спрятала. Тихонько вернулась на диван и юркнула к нему под простыню, которой укрывались вместо одеяла из-за жары.

Михаил сделал вид, что она разбудила его, сладко зевнул и потянулся. Лариса как ни в чем не бывало страстно поцеловала его и забралась сверху, ухватив член рукою и массируя его, чтобы быстрее поднялся. Злость Михаила вмиг улетучилась, он чуть не рассмеялся, вспомнив анекдот, как один бедолага, оказавшись в таком же положении, попросил проститутку все время держать его за половые органы. «Но зачем?» — поинтересовалась проститутка. «Затем, чтоб по карманам не лазила», — пояснил бедолага…

И все-таки, хотя злость его и пропала, он решил наказать воровку. Наказать по-своему.

Лариса оказалась темпераментной женщиной, сгорала быстро, и этим следовало воспользоваться… Михаил не выпускал из-под себя Ларису, чувствуя, как извергается ее плоть раз за разом, как слабеет она и шепчет в истоме: «Ну хватит, Мишенька, ну хватит». И лишь когда она, окончательно обессиленная, потная и уже неподвижная, взмолилась: «Отпусти меня, я больше не могу» — он оставил ее. Через минуту она замертво уснула.

Вот тогда-то настала его очередь действовать. Он повторил Ларисину процедуру в ванной, а выйдя оттуда, ощупью добрался до прихожей и первым делом сунул руку в карман Ларисиной спортивной куртки. Как он и догадался, она ничего умнее не придумала: спрятала деньги там, рассчитывая, видимо, раньше смотать удочки из приютившей ее для любовных утех квартиры.

Спал Михаил чутко — тоже приучила профессия, и едва забрезжил рассвет, поднялся и разбудил товарища.

— Проверь карманы, — шепнул ему.

— Все нормально, — доложил тот. — А что?

— Потом расскажу.

Лариса тоже проснулась, сполоснула личико и, отказавшись опохмелиться, даже выпить кофе не захотела, заторопилась домой. Набросила куртку, сунула руки в карманы и — удивленная, встревоженная стала шарить руками по прихожей.

— Ты что-то потеряла? — спросил весело Михаил.

Лариса глянула пристально ему в глаза и все поняла. Прикусила губу, потом звонко захохотала.

— Вот это да! — сказала восторженно. — А я-то губы раскатала: лопушка с толстой мошной подцепила. А он мало того, что чуть до смерти не затрахал, еще и заработка лишил.

— Заработок получают, а не воруют, — возразил Михаил.

— Воруют, — сыронизировала Лариса. — Слово-то какое неприличное. Сам ты не догадался предложить, а попрошайничать в моем возрасте с моими данными… Ты бы первый стал меня презирать. Вот я и взяла. Ты обратил внимание — не все, оставила и тебе на пропитание. Ты уж извини, не хотела, да жизнь заставила: свистнули у меня директорскую подать вчера вечером, а Черный Принц и слушать не захотел, говорит, это твои проблемы, через неделю вынь да положь ему полмиллиона. А где могу я такую сумму за неделю нащелкать?

— Что за подать и кто такой Черный Принц? — заинтересовался Михаил.

Лариса пояснила: Черный Принц — это директор их универмага, то ли армянин, то ли чеченец, в общем мужчина кавказской национальности, а подать — это ежедневные пятидесятитысячные поборы с продавцов, которые собирает дежурная и в конце рабочего дня вручает их своему шефу. Продавцы, соответственно, вынуждены обсчитывать покупателей. Хорошо, когда удается накинуть на товары с самого начала определенную сумму, а бывает, что приходится рассчитываться с Принцем и из получки.

И Лариса, и потом Татьяна говорили о своем шефе с такой ненавистью, что у Михаила тут же появилось желание проучить его.

— И вы не можете свинью подложить своему Принцу? — спросил Михаил.

— А как? — с испугом спросила Лариса. — У него помощники — настоящие церберы и двое телохранителей-мордоворотов.

— Придется вам помочь. Хотите? — предложил Михаил.

— С радостью. Даже готовы заплатить. Только натурой, — засмеялась Татьяна.

Михаил и Кондрат выяснили: на Черного Принца работают и местные ювелиры — где-то достают золото, драгоценные камни и свои изделия продают через универмаг. Деньги получают по первым понедельникам месяца. От самого директора.

Поначалу Михаил и Кондрат решили опередить ювелиров с получкой, забрать деньги у Черного Принца. Разработали план, как локализовать телохранителей. Но подвернулся случай более оригинальный, менее опасный и более ощутимый для директора-бизнесмена.

Обедая как-то в ресторане, друзья познакомились с коммивояжером из Якутска, прибывшим в портовый город с образцами якутских алмазов для заключения с торговыми работниками сделок. Кондрат, знавший одного владивостокского ювелира, пообещал коммивояжеру напрямую связать его с мастером.

В этот же день заключили выгодную сделку: без всяких пошлин купили у якута образцы алмазов и составили договор на поставку партии на сумму пять миллиардов. Коммивояжер дал обязательство отправить алмазы в тот же день, как будут получены деньги на счет предприятия.

А на следующий день Михаил, одетый в свой лучший костюм, в больших очках в толстой роговой оправе появился в универмаге Черного Принца и стал внимательно рассматривать ювелирные изделия. Лариса тем временем шепнула директору о «важном иностранце», заинтересовавшемся дорогим товаром. Принц сам поспешил к выгодному покупателю.

«Иностранец» вертел в руках перстни, кулоны и так и этак, смотрел на свет, мотал головой и брал другие. Принц, в конце концов, не выдержал, спросил:

— Что не устраивает господина? Изделия высшего качества.

Иностранец покачал головой.

— Господин…

— …Насибов, — подсказал директор.

— Господин Насибов не видаль наш изделия, фирма «Шимон», Тель-Авив, — и приблизил к лицу директора перстень. — Алмаз хорош, работа — плохо. — Повертел в руках кулоны и сережки, повторил: — Плохо. Мы купиль бы у вас алмаз, золото.

— Но мы не торгуем алмазами и золотом, — с сожалением сказал Насибов. — Вам надо в Якутию лететь.

— Надо, — согласно кивнул «иностранец», положил украшения и удалился.

Пока Михаил вел переговоры с Черным Принцем, Кондрат у знакомого мастера по изготовлению штампов и печатей выправлял копию печати якутского коммивояжера, только с другим названием малого предприятия.

А еще через два дня к Черному Принцу явился Якут-Кондрат с образцами якутских алмазов и предложил выгодную сделку на пять миллиардов. Насибов с радостью купил образцы (почти вдвое дороже, чем приобрели их Михаил с Кондратом) и подписал с ними договор на поставку новой партии алмазов. Три недели спустя Петропавловскому пришлось лететь в Якутск и получить там по поддельным документам переведенные туда пять миллиардов рублей.

Так был наказан Черный Принц за рэкет у своих сотрудников.

Но потеря пяти миллиардов не обанкротила Насибова. Он к тому времени являлся уже одним из содержателей акций Владивостокского пароходства и входил в клан мафиозной банды братьев Кубасовых, в чьих руках по существу находилось пароходство. Клан имел свои органы разведки и контрразведки, службу охраны и рэкета, охватившую торговую сеть чуть ли не всего Приморья.

Дерзких мошенников, облапошивших директора универмага, стали искать, и Михаил понял, что рано или поздно они выйдут на их след. Надо было убираться с Дальнего Востока подальше. К тому времени, как на грех, забеременела Лариса. Ей тоже оставаться во Владивостоке было опасно, и она уговорила Михаила взять ее с собой, просто помочь перебраться куда-то в центр России, а там она сама сможет обустроиться.

Михаил взял отпуск в свое родное Введенское. Рассчитал он все верно и точно: перестройка дала ему возможность без особого труда, за солидную взятку, перевестись в звенигородскую милицию. Приехала с ним и Лариса. Как ни странно, родителям она понравилась.

То ли доброта, то ли жадность толкнула Михаила согласиться с Ларисой совместно строить дом в Звенигороде. В самый разгар строительства она родила сына, в котором и родители, и он сам без труда разглядели его черты, что еще больше привязало гражданскую жену к отцу и матери, и они настояли оформить брак.

Дом потребовал больших средств, дальневосточные накопления стали таять как весенний снег, и Михаилу снова пришлось взяться за охоту на бизнесменов. Лариса не только одобряла его действия, но и вдохновляла, помогала ему.

Женой и матерью она была неплохой — хозяйственной, заботливой, и он простил ей прошлые грехи. Одного простить не мог — обмана. Оказалось, что у нее есть еще один сын, растет и воспитывается у родителей в Минске, где Лариса оставила его семь лет назад, уехав на Дальний Восток. Михаил, возможно, и не узнал бы о нем, если бы не умер отец Ларисы и не заболела мать. Волей-неволей Ларисе пришлось признаться мужу и привезти сына в Звенигород…

Романтика мстителя, борца с несправедливостью и эксплуататорством постепенно стала тускнеть и принимать другую окраску: ограбление бизнесменов столкнуло его и с органами правосудия, для которых любое насилие считалось преступлением. Значит, и он в их понятии стал преступником. За ним стали охотиться. А чтобы уйти от преследователей, от разоблачения, он вынужден был пойти на убийство. Гогенадзе убил потому, что тот узнал его по голосу, когда Михаил с маской на лице встретил бизнесмена у его двери на лестничной площадке и потребовал отдать ему кейс с деньгами, взятыми в этот день в банке для расплаты с поставщиками кирпича, которых задержал на Минском шоссе новый сподвижник Петропавловского, работник ГАИ старший лейтенант Шайдуров…

Потом были и другие вынужденные убийства… Аламазова, Грушецкого…

Удалось ли Травкину убрать Тобратова? Умный был начальник уголовного розыска, опасный. Первый заподозрил сержанта милиции в причастности к нападению на инкассатора… Где-то Михаил допустил промашку, не все учел… Тобратов даже тогда, когда появился фоторобот на Ларису, не поверил эксперту-криминалисту, с усмешкой рассказывал Петропавловскому: «По фотороботам искать преступников, все равно что гадать по звездам, которая из них раньше упадет. Если на твою Ларису надеть темные очки, губы поярче подкрасить — точно та женщина, что за рулем в „Жигулях“ сидела, окажется»…

А ведь как он не хотел ее брать! Настояла: «Когда подъедем к инкассаторской машине и я буду за рулем, охранник меньше всего примет нас за нападающих»… Оказалась права. Но больше всех засветилась…

Если у Травкина сорвется, должен довершить дело Парамонов. Тобратова в любом случае оставлять нельзя: человек он настойчивый и, пока не найдет налетчиков, не отступится…

Правильно ли Михаил выбрал маршрут?.. По логике вещей, если за ним следили и потеряли его след в Харькове, искать, скорее всего, будут по дорогам на юг к большим курортным городам, где легче всего затеряться: к Сочи, Анапе, Новороссийску, Геленджику, Туапсе. Но оттуда в случае чего легче всего махнуть в горячие точки или за границу. Опаснее всего ехать в Одессу: международный порт и сыскников там всех мастей видимо-невидимо.

Туда-то как раз и взял билет Петропавловский. В одном из харьковских туалетов приклеил себе усы, сменил костюм, водрузил на нос темные очки и в темно-синем берете на голове стал похож на актера Тихонова в роли Штирлица.

Дорога из Харькова, как и из Москвы, проходила без всяких происшествий. Только теперь в купе с ним ехали две девицы, провалившиеся на экзаменах в политехнический институт, и пожилой мужчина, болезненного вида и малоразговорчивый. Компания — явно неподходящая для общения. Михаил, забравшись на верхнюю полку, читал газеты и взятый в дорогу детектив Чейза. Ситуации, описанные мастером острых сюжетов, напоминали его собственные. Только там герои действовали исключительно в корыстных целях, а он наказывал нуворишей, обирающих простых, честных людей, жиреющих на их поте и крови. Он ни в чем не раскаивался, и жаль, что не понял его начальник уголовного розыска. А может, и понял, потому так долго не брал его? В активный поиск он подключился после того, как был убит Грушецкий. Конечно, ни за что прикончил человека. Поддался уговорам своих подельников Парамонова и Кочеткова. И жена зудела в ухо день и ночь: «Татарникова уже арестовали. Если уберете Грушецкого, вся вина ляжет на них и других следователи искать не будут…» Уговорили. Правда, Грушецкого убивал Парамонов, но все равно совесть и раскаяние мучили Петропавловского. Особенно он зол был на жену, и одно воспоминание о ней огнем обжигало сердце. Упрямая и жадная была до противности. Из коки лезла, чтобы настоять на своем. Завидовала всем, у кого престижнее машина, красивее мебель, современнее холодильник или стиральная машина. Хорошо, что не послушал ее, купил простенькие, но неприхотливые и безотказные «Жигули». Напади они на инкассатора на «Мерседесе», их быстро бы вычислили…

Он нисколько не жалел, что покинул дом. Даже легче на душе стало. Жаль было только родителей да маленького сынишку. А Ларису? Даже если все раскроется, ее не посадят: сидела за рулем и, что там муж творил со своими дружками, ей неведомо…

Что ожидает его в Одессе? Все ли в порядке с Кондратом? Последний раз они виделись три года назад. Михаил специально поехал в Одессу, чтобы установить связь с другом, с которым ради конспирации не переписывался и не перезванивался. Кондрат, как и во Владивостоке, работал в ГАИ — тоже перевелся за большие деньги, — уже капитаном. Прежними делами — экспроприацией экспроприаторов — почти не занимался, довольствовался штрафами нарушителей, которых ныне хоть пруд пруди. И почти никакого риска, никакой судебной ответственности.

Михаил тоже мог перейти в ГАИ, но заниматься поборами не для него: грабить надо богачей, а не простой народ, чтоб знали и помнили — есть народные мстители и спросят с них за все…

В кино красиво и здорово получалось и у Робин Гуда и у Зорро, а в жизни все намного труднее и опаснее. В бизнесмены выбиваются люди тоже с умом и тоже знают, как защитить себя и свое богатство: вон каких телохранителей себе нанимают — из омоновцев, спецназовцев, десантников, прошедших в школах специальную боевую подготовку, создают целые отряды бейтаровцев, и воевать с ними поодиночке — не так-то просто, потому приходится пока потрошить мелких бизнесменов. А хотелось бы создать такой отряд, чтоб слава о нем пошла по всей Руси великой!..

Но не бывать тому. Он, Петропавловский, в глазах народа — бандит, преступник, и если арестуют его, то будут судить не как борца с беззаконием и несправедливостью, а как вора, грабителя…

Да, длинная дорога в одиночестве — не только отдохновение, а и длинные размышления, о чем только не передумаешь между сном и чтением, когда другим нечем заняться. Врезать бы сейчас граммов триста да пообщаться с вон той курносенькой, что грустит о несбывшихся мечтах, печалится о своем будущем. А что будущее — у всех один конец, и какая разница, когда он наступит. Главное — не влачить жалкое существование, не мучиться, прожить жизнь красиво, оставить память о себе…

Одесса встретила Михаила тихим солнечным утром, сентябрьской прохладой, запахами моря, арбузов и фруктов. Улицы за три года будто опустели и потускнели: меньше транспорта и пешеходов, всюду валяется мусор, арбузные корки, гнилые яблоки. Хиреет Одесса, хиреет. А даже после революции, рассказывали старожилы, одесситы всегда следили за чистотой и порядком. Рынок!.. Вся страна похожа на базар: всюду киоски, палатки, лоточники. И нищие: старики и малые дети, мужчины и женщины. Дойти до такого состояния — лучше пулю в лоб…

Прежде чем отправиться к Кондрату, Михаил пошел на переговорный пункт, набрал номер телефона квартиры сторожа звенигородской школы Луки Митрича, доброго и честного старика, которого Петропавловский спас однажды от верной гибели: зять, напившись до одурения, решил свести с ним какие-то старые счеты, с ножом в руках гонялся за ним по двору. Дочь старика, бросившаяся на помощь отцу, получила удар ножом в плечо и упала, корчась от боли. Михаил проходил как раз мимо, перепрыгнул через забор и кинулся на разбушевавшегося хулигана. Приемом самбо выбил нож и скрутил детину…

Лука Митрич боготворил за это Петропавловского, всякий раз при встрече снимал фуражку или шапку, приглашал в гости. Михаил благодарил с улыбкой и отвечал, что, когда нужда приспичит, обязательно обратится к нему за помощью.

Пока еще не нужда приспичила, а просто необходимость: школа находилась недалеко от милиции, и Лука Митрич, знавший всех сотрудников, был в курсе, что там творилось. Не всего, конечно, но о каких-то чрезвычайных происшествиях слухи до него доходили быстро. А Петропавловского интересовало на данный момент одно: жив ли еще начальник уголовного розыска?

Лука Митрич оказался дома. Чтобы он не удивился столь неожиданному звонку, Михаил сразу пояснил: что-то домой второй день дозвониться не могу, все ли там в порядке, пришел ли в школу Алешка — пасынок?

— Да все вроде нормально, — успокоил его Лука Митрич. — Видел сегодня Алешку, пришел в школу.

— Как вы-то себя чувствуете? — поинтересовался Петропавловский.

— По-стариковски, — весело ответил дед. — Днем бегаю, а ночью таблетки глотаю, думки всякие думаю.

— Какие новости в городе, как там моя родная милиция? — перешел Михаил к нужной теме.

— А что твоей милиции сделается? Стоит на месте, начальники на машинах разъезжают, жуликов ловят. Только что-то плохо у них получается. Вчера Геннадия Михайловича видел, трудно, говорит, стало работать: преступники опытные, оснащены первоклассной техникой, а им бензина по пять литров на день дают…

— Старая песня, — согласился Михаил. — А у нас тут благодать — я из Алушты звоню, отдыхаю здесь. Увидишь моих, передавай привет…

«Тобратов еще жив, — вешая трубку, задумался Петропавловский. — Почему тянет Травкин? Каждый день промедления — лишний козырь уголовному розыску, — Михаил предупреждал об этом Травкина. — Не получилось? Сдрейфил?.. Связаться бы с Парамоновым или Кочетковым… Но ни у того ни у другого нет телефона. Да если бы и был — нельзя, их могли подслушивать.

Если завтра Травкин не выполнит приказа, в дело должен вступить Парамонов, убрать и начальника уголовного розыска, и киллера-неудачника».

Известие, точнее неопределенность, расстроили Петропавловского. Он вышел из кабины и неторопливо побрел по знаменитой Дерибасовской на Комсомольскую, где жил Кондрат Убирайло.

Как он и предполагал, Кондрат находился на дежурстве. Жена, черноокая Оксана, типичная украинка, возилась с малышкой — три месяца назад родила вторую дочку. Первой шел уже третий год.

— Проходите, сидайте, — пригласила она Михаила в комнату. — Я зараз, угомоню детыну, завтрак вам зроблю. Кондрат вичером прийде.

— Спасибо, я уже позавтракал, — соврал Михаил. — Вы не беспокойтесь, у меня тут другие дела, вечером зайду…

И он снова зашагал на Дерибасовскую: присмотрел там чем-то понравившееся ему заведение, где можно было выпить и закусить — надо было снять напряжение, которое его охватило вдруг после разговора с Лукой Митричем, недоброе предчувствие давило грудь и гнало его непонятно куда, подальше от людей, в глушь, в тишину, где можно расслабиться, успокоиться, отдохнуть.

Забегаловка, которую он присмотрел раньше, оказалась действительно тихим и уютным местечком. В углу сидели двое сильно поддавших мужчин; за прилавком стоял пожилой, одетый в белый халат еврей, опрятный, вежливый, предложивший Михаилу сосиски с капустой или яичницу, извиняюще объяснив: утром они других блюд не готовят — мало посетителей, в основном залетные пьянчужки (кивнул на о чем-то спорящих мужчин), — лечат с похмелья голову.

Михаил заказал сто пятьдесят водки, яичницу и сосиски: он проголодался за дорогу, а торопиться было некуда. Посидит, позавтракает, поболтает с евреем о политике, об одесских новостях, о том, как торгуется и живется в этом городе начинающим бизнесменам.

Лев Абрамович — так звали хозяина заведения, видя прилично одетого господина, охотно вступил с ним в разговор, и они проболтали около получаса, пока в кафе не вошли двое молодых парней. Развязно навалившийся на стойку рыжий, широкоплечий детина приказным тоном потребовал:

— Ну-ка, ты, порхатый, подай нам вон ту бутылку, — указал он на французский коньяк.

Парни явно были на взводе: то ли напились, то ли приняли наркотики, жаждали острых ощущений. Они видели двух мужчин в углу, которые все еще спорили заплетающимися языками, и элегантно одетого пижона, смотревшего на них и тем вызвавшего недовольство — ни один из присутствовавших не представлял, видимо, для парней достойного противника.

Хозяин закусочной растерянно заморгал, не зная, что делать и что ответить настроенным воинственно хулиганам. Заметив, что недавний его собеседник отложил в сторону вилку и готов прийти ему на помощь, предупредил учтиво:

— Это дорогой коньяк, ребята. Может, возьмете что подешевле?

Рыжий достал из кармана стотысячную купюру и с силой хлопнул ладонью о прилавок.

— Не боись, еврей, мы при деньгах, — и сунул купюру в руку хозяина.

Лев Абрамович взял деньги, взглянул на свет и, выдвинув ящик кассы, бросил туда купюру. В тот же миг рыжий схватил его за грудки, приказал грозно:

— Выгребай все сюда.

В то же самое время в руке напарника, щелкнув пружиной, появился нож, и он приставил блестящее лезвие к горлу старика. Михаил бросился на помощь хозяину заведения.

Рыжий, услышав опрокинутый стул, обернулся и тоже выхватил нож. Отпустил старика и угрожающе двинулся на Михаила.

Сколько раз Петропавловский на занятиях по самбо показывал своим ученикам, как отбивать нож и пистолет в руках противника. А вот настоящих схваток ни разу еще не проводил. В какой-то момент на долю секунды им овладела оторопь: нож в руках бандита — не тренерские занятия, малейшая ошибка — и смерть; но эта мысль мелькнула молнией и не напугала его, а подхлестнула, воскресив в памяти один из лучших приемов, который он отработал до автоматизма, понимая его превосходство над другими.

Михаил взмахнул кулаком, намереваясь ударить в лицо нападавшего — обманное движение, чтобы отвлечь внимание, — и в ту же секунду ударом носка ботинка в локтевой сустав руки, в которой рыжий держал нож, выбил стальной клинок.

Рыжий ойкнул от боли, но все-таки левой рукой успел схватить Михаила за шею. Он был силен и ловок, это сразу почувствовал Михаил, пытаясь вырваться из мертвого захвата левой руки, клонившей его вниз, а правым коленом рыжий хотел достать до лица. И в этом была ошибка рыжего: когда он в очередной раз оторвал ногу от пола, Михаил ударил кулаком в промежность. Рыжий дико взревел, отпуская шею, и получил еще удар головой в подбородок, отбросивший его на прилавок. Петропавловский ощутил острую боль в правом плече и увидел справа напарника рыжего, замахивающегося ножом в очередной раз. Отскочив в сторону, Петропавловский схватил левой рукой спинку стула и обрушил его на голову второго бандита. Удар был настолько сильным, что ножки стула отлетели в стороны, а бандит рухнул на пол рядом с рыжим, которого бутылкой уложил пришедший в себя Лев Абрамович.

Михаил глянул на горевшее плечо и увидел залитый кровью рукав своего светлого пиджака, а сверху порез, из которого по всей руке текла кровь.

Лев Абрамович подошел к нему. Глаза его широко раскрылись, словно рана была страшнее самих нападавших.

— «Скорую», милицию? — торопливо спросил он.

— Пустяки, — Михаил зажал рану рукой. — Не надо ни «скорой», ни милиции. Выбросьте этих подонков на улицу, пока я им головы не пооткрутил, — и обратился к притихшим пьяным спорщикам, сразу протрезвевшим и со страхом наблюдавшим за дракой: — А ну-ка, мужики, помогите.

Рыжий и его сообщник все еще лежали на полу, раскинув руки. Лев Абрамович подобрал ножи и спрятал их за прилавком. Мужчины несмело подошли к поверженным.

Михаил достал из кармана носовой платок и попросил хозяина забегаловки перевязать ему плечо.

Платок оказался слишком мал, чтобы перетянуть рану, и Лев Абрамович крикнул в проем, ведущий по лестнице через потолок в комнаты:

— Роза! Спустись-ка сюда на минуту.

Послышались шаги — неторопливый стук каблучков, и в закусочную вошла женщина лет тридцати, одетая в легкое платьице с белым передником и с белым кокошником на голове над тонкими черными бровями, гармонично сочетающимися с такими же черными ресницами, обрамлявшими большущие глаза.

Михаил забыл о боли, уставившись на женщину, поразившую его редкостной красотой, блеском прямо-таки антрацитовых глаз.

— Что у вас тут? Я слышу шум какой-то, стук. Думала, столы передвигаешь, — встретилась с взглядом Михаила, увидела его окровавленную руку, зажимавшую рану.

— Пошукай там в серванте бинт, — поторопил ее Лев Абрамович. — Бачишь, человика поризали.

Роза повернулась, и ее туфельки часто застучали по деревянным ступенькам. Она быстро возвратилась, держа в руках перевязочный пакет.

— Снимайте, — мягко, но требовательно сказала она, кивнув Михаилу на костюм.

Рана, к счастью, оказалась неглубокой, но довольно длинной — от плеча почти до локтевого сустава. Михаил потерял много крови. В голове у него кружилось, начало подташнивать.

Роза заметила, как побледнело его лицо и тоже предложила вызвать «скорую помощь».

— Я вижу, вы сами успешно справляетесь, — пересиливая боль и тошноту, с улыбкой произнес Михаил. — Из-за этих подонков еще в милицию потащат…

Пока Роза перевязывала ему рану, «подонки» очухались. Первым начал подниматься рыжий. Окинул мутным взглядом стоявших около него мужчин, забористо выругался.

— Тебе, наверное, мало перепало? — спросил Михаил и предупредил угрожающе: — Сматывайтесь, пока не добавили.

Рыжий помог сообщнику подняться и, поддерживая друг друга, наркоманы-налетчики поплелись к выходу. У двери рыжий обернулся и сказал со злостью:

— Мы еще вернемся, порхатый, и умоем тебя кровью…

Прошло две недели, как в Харькове из-под наблюдения ускользнул Петропавловский и словно в воду канул. Тобратов предположил, что он осел где-то на Украине, послал туда несколько запросов, но «соседи» не соизволили даже ответить, и надежды, что правоохранительные органы новой самостийной державы будут искать нашкодившего «москаля», таяли. Сообщников Петропавловского — Парамонова и Кочеткова пришлось арестовать: взяли их с поличным при получении «контрибуции», которой они обложили директора автосервиса. На допросах они недолго укрывали своего главаря и раскрыли все подробности «охоты на бизнесменов», в том числе и ограбление инкассатора строительной компании. Выяснилось, что за рулем действительно сидела жена Петропавловского, в парике и темных очках. С ней находились Парамонов и Кочетков. Сам главарь в это время поджидал инкассаторскую машину в своих «Жигулях» перед Иваново-Константиново, и как только «Волга» проследовала мимо него, передал по рации водителю ЗиЛа, чтобы приготовился. Рация была и у Парамонова. Все дальнейшее произошло по разыгранному сценарию: ЗиЛ врезался в «Волгу», к ней подкатили красные «Жигули», из которых выскочили двое в масках, вооруженные автоматом и пистолетом. Один взял под прицел охранника, который от растерянности даже не вынул из кобуры оружие, другой выхватил у женщины-инкассатора сумку с деньгами, пригрозил: «Не трогаться с места, пока мы не скроемся».

В это время мчавшийся в сторону Звенигорода «газик» затормозил у столкнувшихся машин. Грабитель с автоматом выскочил ему навстречу и выстрелом вверх заставил шофера «газика» повернуть обратно и дать деру.

Парамонов, Кочетков и водители ЗиЛа впрыгнули в красные «Жигули», Лариса нажала на газ. Некоторое время спустя их на своих «Жигулях» нагнал Петропавловский. Лариса с деньгами пересела к нему. У просеки Парамонов свернул в лес и, загнав краденую машину на полянку к болоту, поджег ее. Переоделись под грибников, спрятали маски и камуфляжные костюмы в тайнике, вечером с корзинами грибов вернулись на автобусе домой. Деньги Петропавловский поделил поровну — так он поступал всегда.

На свободе остались сообщники с ЗиЛа, их Парамонов с Кочетковым не знали: Петропавловский считал целесообразным не знакомить подельников, для конспирации и на случай, если кто-то провалится. Называл одного Костей, другого — Потапом. На обоих были составлены фотороботы — теперь к ним относились более доверительно, — но найти пока ни Костю, ни Потапа не удалось.

Не торопился Тобратов с арестом и Ларисы: должен же Михаил выйти на связь с женой. Однако и тут версия не срабатывала, видимо, до Петропавловского какими-то каналами дошли сведения об аресте Парамонова и Кочеткова. А возможно, он еще в дороге до Харькова обнаружил за собой слежку, хотя Журавлин, ехавший в соседнем купе, человек опытный, осторожный. Но, как говорится, и на старуху бывает проруха…

Как бы там ни было, а придется Ларису вызвать на допрос: она, несомненно, знает многие связи мужа с сообщниками и пополнит дело интересными показаниями. Найти и арестовать Петропавловского надо не только потому, что он опасен, это дело профессиональной чести Тобратова: он его, по существу, породил, он его должен и уничтожить.

В этот вечер, как и во многие другие, Тобратов допоздна задержался на службе, изучая поступившие доклады по делу Петропавловского, начиная от Алушты, где сержант так и не появился, кончая Уссурийском, где был похищен малокалиберный пистолет, из которого был убит Грушецкий и Аламазов. Ни Парамонов, ни Кочетков убийство на себя не взяли, клялись, что ничего об этом не знали. Хотя их клятвам, понимал Тобратов, грош цена: знают они, что грозит за убийство. Но на то Петропавловский и взял их в подельники, чтобы чужими руками выполнять грязную работу.

Время приближалось к десяти вечера, когда ему позвонил оперативный дежурный и сообщил, что около своего дома убит бывший заключенный Травкин…

Травкин… Тот самый, который приходил к Тобратову две недели назад и сознался, что ему поручено «убрать» начальника уголовного розыска.

Значит, Петропавловский где-то недалеко и продолжает действовать. Нанял он нового киллера или про запас поручил кому-то следить за Травкиным… Наверняка и за ним, Тобратовым. Придется быть более осторожным и держать все время ушки на макушке. А пока… Пока надо ехать к месту происшествия, ловить по горячим следам убийцу.

Руки Розы, делавшие Михаилу ежедневные перевязки, оказывали поистине чудотворное действие: рана быстро заживала. Оказавшая свое расположение дочь хозяина, узнав, что Михаил только сегодня прибыл в Одессу и еще не успел снять номер в гостинице, предложила ему остаться у них до выздоровления, на что он с радостью согласился.

Он видел, что симпатичен Розе и она старается побыть с ним подольше, ухаживает, как за родным. Порою он еле сдерживал себя, чтобы не прижать ее к груди, был почти уверен, что она не оттолкнет его. Замужняя женщина в расцвете красоты и сил, она по полгода бывает без мужа: он служит в торговом флоте, мотается по заграницам. Истосковалась она по мужской ласке, а высокий статный тренер спортивной школы Подмосковья, как представился Михаил, явно ей приглянулся. Лишь уважительное отношение к Льву Абрамовичу, благодарность за его гостеприимство сдерживали Петропавловского от более решительных действий.

Лев Абрамович замечал, разумеется, растущую симпатию дочери к заезжему, понимал, чем это может кончиться, но страх перед рэкетирами, пригрозившими еще вернуться, заставлял его просить Михаила пожить у них еще.

В тот же вечер, когда произошла стычка с вымогателями, Михаил попросил Розу съездить к Кондрату и передать ему, где находится. Роза вернулась с другом. Они выпили за встречу и договорились, как только Михаил поправится, обсудить все их проблемы.

После этого они встречались чуть ли не каждый день, и Михаил заметил, что Роза ревнует его к другу: когда Кондрат приезжает, настроение ее падает и она удаляется в подвальчик помогать отцу.

— Смотри, не приживись тут, — сказал как-то с улыбкой Кондрат, провожая женщину вожделенным взглядом. — Хороша, ничего не скажешь.

— Хороша Маша, да не наша, — вздохнул Михаил. — Я б с удовольствием остался, если б у нее не было мужа.

— А Лариса, дети?

— Детей, конечно, жалко. А Ларису… сам знаешь…

— Не угомонилась? Шалит?

— Ну за шалости я давно бы дал ей пинка под зад, не посмотрел бы на детей, — горестно вздохнул. — Так хочется чистой, настоящей любви.

— Хватился, — рассмеялся Кондрат. — Хоть и говорят: любви все возрасты покорны, в жизни далеко не так. Во всяком случае, у меня: нынче встретишься, вроде полюбишь, а на завтра — воротит с души… Возраст, брат. По молодости никаких изъянов не замечали, а теперь одно слово может раскрыть всю суть человека.

— Пора тебе в следователи переходить, — пошутил Михаил, — коли стал таким психологом.

— А мне и в ГАИ неплохо. Знаешь, сколько сейчас контрабанды везут? Успевай только шмон наводить.

— И оружие попадается?

— Еще как!

— Себе приобрел?

— Ты за кого меня принимаешь? — усмехнулся Кондрат. — Тебе какой системы привезти?

— Какой размером поменьше. Но не мелкашку. И вот еще что. Надо запасными паспортами обзавестись. Всякое может случиться.

— И это я предусмотрел. В следующий раз принесу тебе чистый, сам заполнишь. Печать, прописку — потом…

Через Кондрата, ездившего специально в Николаев, чтобы связаться с Потапом из Одинцова, Михаил передал тому приказ убрать Травкина и Тобратова…

Первые дни после ранения Михаил никуда не выходил: и самочувствие было неважное, и не стоило лишний раз появляться на людях, среди них могли оказаться те, кто его ищет. Но как только рану затянуло и рукой можно было двигать, он стал бродить по улицам, знакомясь с жизнью города, сильно изменившуюся за годы перестройки и перехода к рыночным отношениям. Здесь, как и в Москве, появилась уйма магазинов и торговых палаток с непонятными иностранными названиями, много бродячих коробейников и приезжих из близлежащих сел крестьян с непримечательным своим товаром: луком, петрушкой, чесноком. В людных местах просили подаяние нищие. А у универмага на Дерибасовской стоял целый квартет: интеллигентные, опрятно одетые немолодые люди, с раскрытым у ног футляром из-под баса, и играли так слаженно и проникновенно, что у Михаила заныло сердце. Ему стало жаль и этих обнищавших музыкантов, и себя, неудачного мечтателя, вынужденного бежать из дома, скитаться по чужим городам, по чужим квартирам.

Он положил в футляр пятитысячную купюру и поспешил удалиться, чтобы не слышать раздирающие душу мелодии полонеза Огинского. Потом зашел на цветочный рынок и купил роскошный букет золотисто-желтых и алых роз.

Днем, когда посетителей было мало, Лев Абрамович управлялся обычно за прилавком один, Роза хозяйничала по дому: готовила закуски, мыла посуду, убирала комнаты. Их в квартире было три, большая двадцатиметровка — в центре и небольшие по пятнадцать метров — по бокам. Одну занимал старик, две — Роза с мужем. Обстановка была не богатая, но вполне приличная: полированная мебель, паласы на полу, ковры на стенах. Всюду чистота, порядок.

Михаилу старик с дочерью отвели большую комнату с широким мягким диваном, на котором он и коротал в одиночестве ночи. Здесь же стоял телевизор. Михаил внимательно следил за событиями в стране, не пропускал последних известий и поражался националистической пропаганде недавних наших друзей и сородичей, вдруг объявивших русских великодержавными шовинистами и эксплуататорами, будто русские жили лучше, чем украинцы, и будто только русские виноваты в том, что после развала Советского Союза жизнь простого народа резко ухудшилась. И вся информация — на украинской мове. Хорошо еще, что Лев Абрамович и Роза в разговоре с ним употребляют больше русских слов.

Когда Михаил вернулся на квартиру, Роза заканчивала готовить обед. Она со смущением и благодарностью приняла букет, даже набралась смелости поцеловать его в щеку. Но пожурила при этом:

— Мне очень приятно, Миша, но не надо этого делать. Лишние расходы и… — она замолчала.

— И отец не одобрит мое ухаживание, — продолжил за нее Михаил.

— Дело не в отце, — возразила Роза. — Вы же знаете, у меня есть муж, очень хороший человек, и я его люблю.

— Я не собираюсь разбивать вашу семью. И рад, что вы счастливы. Вы сделали для меня очень много, и я благодарен вам за это. Цветы — знак моей признательности. Не скрою, вы мне нравитесь. За эти две недели, которые я провел у вас, вы мне стали близки и дороги. Скоро я уеду, но вы навсегда останетесь у меня в памяти, — Михаил взял ее руку, прижал к своей груди. — Послушайте, как оно гулко бьется. А еще недавно я думал, что оно уже не способно любить. Я тоже женат, имею двоих детей. Один, правда, от первого брака жены… К сожалению, не могу похвастаться, как вы, своим семейным счастьем. Потому я здесь один. Потому считал, что мое сердце охладело, я стал равнодушным и расчетливым, бесстрастным и порой жестоким. Спасибо вам, что вы разбудили мои чувства, заставили волноваться, радоваться.

Он видел, как заполыхали ее щеки, как ярко вспыхнул огонь в глазах; рука, прижатая к его груди задрожала, она попыталась ее отнять, он не пустил, прижал сильнее, и вдруг она вся подалась к нему, обняла и горячо поцеловала несколько раз. Потом оттолкнулась, вырвала руку и убежала на кухню.

Михаил стоял посреди комнаты, оглушенный ее поцелуями, счастливый и растерянный, опьяненный ее нежными, чуть прохладными губами, прикосновение которых не пропадало, а разливалось по всему телу приятным жаром — так бывает, когда с мороза выпьешь доброго крепкого вина и чувствуешь, как вместе со сладостью по жилам разливается горячая кровь, как грудь наполняется теплом и радостью.

Он еще не встречал таких нежных, пылких губ. Он еще не ощущал такого сладкого, волнующего поцелуя!

Когда он пришел в себя и хотел было ринуться за Розой в кухню, сознавая, что делать этого нельзя, но не в силах подчинить чувства разуму, в дверь вдруг позвонили. И сразу пыл его будто смыло ледяной водой. Не за ним ли?

Две недели он прожил в квартире Льва Абрамовича, и за это время к хозяину сюда никто не приходил: все знали, что он в «погребке», и обращались к нему туда. К Розе тоже шли в «погребок». Правда, с Кондратом они встречались здесь и здесь распивали принесенный из «погребка» коньяк. Но Кондрат сегодня дежурит, сменится только вечером, и договорились они встретиться в другом кабачке, чтобы не смущать Розу своим присутствием. Да и разговор у них намечался сугубо конфиденциальный: десять миллионов, которые взял с собой Михаил, таяли как весенний снег. Надо было позаботиться о пополнении кошелька. Кондрат, разумеется, будет предлагать из своих запасов, но Михаил не хотел оставаться должником, да и его неуемная натура уже жаждала острых ощущений. Особенно когда он бродил по улицам и видел резкий контраст среди людей: одних в дорогих нарядах, с золотом в ушах и на пальцах — «новых хохлов» и других — оборванных, истощенных от голода нищих.

Пора, пора было напомнить о возмездии, заставить этих настоящих воров и грабителей дрожать и ждать сурового суда…

Роза вышла из кухни тоже несколько удивленная. Глянула обеспокоенно на него — ей явно не хотелось, чтобы кто-то увидел в их квартире постороннего симпатичного мужчину. Кивнула ему на свою комнату.

Михаил шагнул в ее спальню, прикрыл за собой дверь.

— Кто там? — спросила Роза, прежде чем открыть: квартирные налетчики приучили и одесситов к осторожности.

— Це я, Роза Львивна, — отозвался женский голос, — Софья Марковна, з жилконторы.

Щелкнул замок, скрипнула дверь.

— Звыняйте, коли одирвали вас от дил. Ось цый гарный чиловик прийшов наши хоромы побачить. Каже, вись дом под який-то офис забирають.

— А нас куды? — в голосе Розы тревога.

— Не лякайтесь, вас в новий дом переселят, — ответил мужчина. — Разрешить кухню, санузел побачить.

Акцент у мужчины был явно южный — либо грузин, либо армянин. Такие типы в Подмосковье тоже подыскивали подходящие дома для всевозможных коммерческих контор и для собственного жилья, по договоренности, а точнее за большие взятки местной администрации, покупали их, а жильцов переселяли в более отдаленные районы. Михаил как-то высказал свое критическое мнение знакомому прокурору и прямо спросил, куда он смотрит. Тот с грустью ответил:

— Туда и смотрим, куда и ты. Все видим, все знаем, а ничего поделать не можем. Эти черномазые дельцы, как только объявили о ваучерах, смекнули, в чем дело, и стали их скупать. А потом ими расплатились за предприятия и заводы, за бани, недостроенные постройки. Отремонтировали их, теперь перепродают, покупают новые, более выгодные производственные объединения, офисы, сдают их в наем иностранцам, гребут валюту. И все по закону…

Вот тебе и закон, с горечью думал теперь Михаил. Роза, возможно, и не очень огорчится: торговля вместе с отцом доставляет ей немало хлопот, а вот Лев Абрамович не переживет такого удара: торговля — это не только его профессия, это и хобби.

Незваные гости долго, к счастью, не задержались: осмотрели зал, кухню и санузел, в маленькие комнаты даже не заглянули и направились к выходу.

— Вы поговорили бы с отцом, — посоветовала им Роза.

— А чего говорить, вопрос решен, — ответил мужчина. — Месяца через два переселим…

— Вы слышали? — спросила у Михаила Роза, проводив гостей.

— Слышал.

— Что теперь делать? Отец с ума сойдет.

— А кто этот кавказец? Угадал я?

— Да. И по голосу и по обличию он явно оттуда. Да и неудивительно, там сейчас война, а эти хапуги, вместо того чтобы защищать свою землю, свой дом, бегут сюда с награбленным и подкупают, перекупают все, что им глянется.

— Ты узнай поподробнее (Михаил сам не заметил, как перешел на «ты»), кто он, фамилию его, место работы или жительства. Коль привели его из жилконторы, там должны знать.

— Ты думаешь, можно что-то сделать? — и Роза назвала его впервые на «ты», что еще больше сблизило их и подало надежду на окончательное преодоление последней преграды.

— Можно, — твердо заверил Михаил. — Отцу пока ничего не говори о визитерах, не надо его расстраивать. Если не получится, тогда скажешь.

— Я заранее благодарю тебя, Миша, — она подалась было к нему, но сдержалась, позвала: — Идем обедать, потом я папу подменю.

— А не лучше ли покормить вначале отца, а потом пообедать нам, с бутылкой вина или коньяка? — предложил Михаил.

— Заманчивая идея, — улыбнулась Роза. — Тебе хочется выпить?

— Мне хочется посидеть с тобой по-домашнему, поговорить, лучше рассмотреть тебя. Мне надоело быть чужим постояльцем и видеть тебя хозяйкой гостиницы. Соглашайся, иначе я напьюсь один с тоски.

Роза не спешила с ответом. И по ее лицу, на котором то выступал румянец, то пробегала бледность, по опущенным глазам видно было, как борются желание с благоразумием. Михаил и сам осознавал, к каким последствиям может привести застолье, понимал, что нельзя этого делать: минутный порыв может стоить Розе тяжелых переживаний и вечного раскаяния, — но любовь к этой милой, необыкновенной женщине была выше его сил, сильнее разума.

— Хорошо, — наконец согласилась Роза. — Мне тоже захотелось выпить и забыть об этом неприятном визите. Если ты проголодался, можешь пообедать с отцом.

— Нет-нет, я подожду тебя.

… Коньяк горячей волной прокатился по пищеводу, и приятное тепло разлилось по всему телу, голова закружилась, словно у мальчишки, впервые выпившего спиртное, и благостно, чертовски хорошо стало на душе, словно он покорил самую высокую в мире гору, и теперь все человечество лежит у его ног, а ему ни до кого и ни до чего нет дела: с ним Роза, остальное его не касается.

Роза тоже выпила коньяку, и в ее антрацитовых глазах будто загорелись алмазы, излучающие тепло и ласку. И разве тут было до еды, до вкусных закусок, умело приготовленных прекрасными руками Розы, разве было до разговоров — все нежные слова, приготовленные Михаилом заранее, забылись, пропали, то, что он хотел сказать, говорили его глаза, и Роза понимала их и отвечала тем же: она любила его, желала.

Так молча они сидели минуту-другую, как перед прыжком в бурную, опасную реку, которую хотелось переплыть и которая, знали, таила много подводных камней, неизвестности.

Наконец Михаил решился, встал, подошел к Розе, обнял ее за шею. Она повернула к нему лицо, и губы их слились. Руки его машинально скользнули вниз, обхватили Розу за талию. Она отстранила их, прошептала с дрожью в голосе:

— Сядь, Миша, успокойся. В любой момент может войти отец. Приходи ко мне ночью, когда он уснет…

Арест и допрос Ларисы, жены Петропавловского, ничего нового к делу не прибавил. Она, как Тобратов и ожидал, все предъявленные ей обвинения отрицала, все валила на мужа, уверяя, что ничего не знала, что в день нападения на инкассатора поехала с ним по его настоянию отдохнуть на лоне природы, а что потом произошло, стало причиной их скандала, а возможно, и окончательного разрыва.

— Он сбежал, — утверждала Лариса. — Не звонит, не пишет, и я понятия не имею, где он.

— А зачем вы в тот день надели парик и темные очки? — задал вопрос Тобратов. — Ведь вы никогда их не носили.

— Это Михаил меня уговорил. Он накануне купил эти причиндалы, сказал, что мне очень идет быть блондинкой. Но после того случая я выбросила и парик и темные очки.

— Куда?

— А там еще, в лесу, когда пересаживалась к Михаилу.

Ее возили к предполагаемому месту выброса, но ни парика, ни очков там не оказалось.

Ларису продержали в изоляторе временного содержания трое суток и вынуждены были выпустить. Не только из-за жалости к детям, она была еще и беременна.

Не удалось найти и убийцу Травкина. А значит, и над Тобратовым был занесен топор. Правда, за себя Геннадий Михайлович меньше всего боялся: почти повседневные сталкивания с преступлениями, с убийствами притупили чувство опасности, а вот за жену, за детей страх не покидал: современные гангстеры не только беспредельно жадны и мстительны, они и необузданно жестоки.

А Петропавловский как в воду канул. Удалось найти его попутчика, летчика, старшего лейтенанта, который помог ему оторваться от преследователя; потом кассирша в железнодорожной кассе, внимательно всмотревшись в его фотографию, вспомнила, что высокий симпатичный мужчина в светло-сером костюме взял билет до Одессы. Подтвердила и проводница: да, ехал в ее вагоне этот человек, до самой Одессы…

В Одессе третью неделю ищут Петропавловского лучшие сыщики Москвы… Пока безрезультатно. И все-таки Тобратов не терял надежды. Не мог он так быстро махнуть за границу: и документы соответствующие нужны, и знакомые посредники или таможенники… Надо ждать.

Роза выяснила в жилконторе, кого интересует их дом — генерального директора акционерного общества «Строй-бетон» Джафара Баскадова. Его завод штамповал железобетонные панели, нужда в которых была всегда, а теперь, когда появились люди с толстой мошной, напуганные сменой рублей на карбованцы, потом на купоны, ждущие денежной реформы и не желающие потерять своих денег, потому спешащие потратить их на строительство дачных домов, гаражей, всевозможных пристроек, железобетонные панели шли нарасхват.

Джафар давно стал миллиардером, вхож в любые высокопоставленные апартаменты, ему покровительствовали самые высокие чины города. Чем ему приглянулся дом на Дерибасовской, было нетрудно понять: кирпичный, старинной постройки с высокими потолками и в престижном, прославленном в песнях и литературе районе. А для какой цели Михаила меньше всего волновало. Для него ясно было одно: это тот самый нувориш, которого надо остановить — тряхнуть так, чтобы его толстая мошна лопнула.

Вместе с Кондратом он нашел офис генерального директора, установил, где он живет. И однажды поздно вечером, подсоединившись к его квартирному телефону, заговорил с ним на ломаном русском, то ли с грузинским, то ли с другим кавказским акцентом:

— Привет земляк. Как живешь?.. Кто говорит? Не узнаешь? Резо говорит… Не знаешь такого?.. Плохо, дарагой. Скоро узнаешь. Ты почему так долго контрибуцию не платишь?.. Какую контрибуцию? Ну, дарагой, здорово ты отстал от жизни. Папу, маму забыл, родных забыл, родину продал и спрашиваешь еще, что такое контрибуция… Слушай, дарагой. Не хочешь воевать, не надо. Но надо помогать своему народу. Приготовь двести тысяч долларов. Когда и где передать, мы тибе сообщим… Где ты столько возьмешь?.. Зачем, дарагой, спрашиваешь? Мы все знаем, сколько ты имеешь. Неделю тебе хватит?.. Десять дней?.. Нет, даем пять. Баксы держи дома. И, само собой, не вздумай искать защиты в милиции. Нам не хочется делать тебе и твоим родным больно. Понял?.. Спокойной ночи, дарагой…

Михаил представлял, какой переполох наделал в квартире. Джафар знает, народ его мстительный, жестокий, и с ним шутить не будут. А Кондрат по своим каналам установил, что Джафар, вопреки своему импозантному виду, умению держаться независимо с любым начальством, езде в машине всего лишь с одним телохранителем, на самом деле труслив и очень осторожен: его квартиру бессменно охраняют по двое омоновцев, нанятых еще в 1993-м после чистки в Москве элитного отряда. Еще одна, не менее важная, черта его характера — жадность. Другой на его месте давно бы успокоился, а он проворачивал все новые и новые комбинации, пополняя счета в украинском и швейцарском банках.

Трусость вселяла надежду, что Джафар не рискнет пожаловаться в милицию, а вот жадность… Какая черта осилит? На всякий случай Михаил и Кондрат разработали такой вариант, чтобы в случае вмешательства милиции не подвергнуть себя опасности.

Позвонили они Джафару не через пять дней, а через шесть: если милиция подключилась к телефону, пусть несколько охладит пыл и подумает, не розыгрыш ли это был?

Звонили тоже вечером, проследив, когда Джафар вернулся домой. Служебный «Мерседес» укатил, а личная «Вольво» стояла в подземном гараже — на ней Джафар выезжал по экстренным делам и возил свою молодую жену к друзьям в гости, на прогулки. Женился он с год назад, привез из Москвы неудачную абитуриентку, пытавшуюся поступить в медицинский институт и провалившуюся на первом же экзамене. Как ему, сорокалетнему толстячку-коротышке, удалось подцепить восемнадцатилетнюю красавицу, можно было только догадываться. Но то, что он ее лелеял и боготворил, подтверждали очевидцы. У нее было романтическое имя Белла, хотя к кавказским сородичам не имела никакого отношения и обликом контрастно отличалась от них — белолицая, белокурая, голубоглазая.

Без Джафара она редко где появлялась, а после звонка Михаила и вовсе стала затворницей — видимо, он боялся, что ее могут похитить, если не отдаст баксы. Это тоже был один из аргументов, что он не рискнет обращаться за помощью в милицию. Аргумент, правда, довольно жиденький и навеянный, скорее всего, личным чувством Михаила к Розе: ради нее он тоже отдал бы многое. И чтобы, на случай провала, не причинить ей вреда, вынужден был на второй же день после памятного обеда и самой прекрасной в его жизни ночи перебраться в гостиницу. К этому времени у него был выправлен паспорт на имя Загорулько Михаила Тарасовича — распространенная на Украине фамилия, как в России — Петров, Сидоров. И с Розой стали встречаться без боязни, что застанет отец или внезапно вернувшийся по непредвиденным причинам муж. Номер был не люксовский, но одноместный, с телевизором и холодильником, в котором всегда имелась хорошая выпивка и закуска. Иногда вечером после дежурства заезжал Кондрат, и они вдвоем проводили досуг, разрабатывая новые варианты экспроприации награбленного у новых бизнесменов…

— Привет, земляк, — как и в первый раз поздоровался с Джафаром Михаил, придавая голосу кавказский акцент. — Извини, что поздновато. Беллу не разбудил?

Джафар, слышно было в трубке, тяжело задышал. Не давая ему времени на раздумье, — а, главное, милиции на принятие решения, если она ведет подслушивание, — спросил:

— Приготовил, что просили?

— Откуда… такую сумму…

— Сколько приготовил? — торопил Михаил.

— Всего пятьдесят тысяч.

— Хорошо, отдашь сегодня пятьдесят, остальные — через неделю.

— Но… — начал было тянуть Джафар, убеждая Михаила в том, что телефон прослушивается и милицией.

— Никаких «но». Бери кейс с долларами, выходи один из дома — мы следим, — садись в свою «Вольво» и езжай на Тенистую. Знаешь, где школа со сквериком и постаментом, оставшимся от памятника Ленину?

— Что-то не помню.

— Вспомнишь и найдешь. Это, как свернешь с Солнечной, второй квартал. Вот там в скверик и выбросишь кейс.

— Но…

— Никаких «но». Если через пять минут не выйдешь, можешь не выходить совсем. Участь твоей Беллы будет решена, а твоя — тоже, если не внесешь контрибуцию теперь уже в триста тысяч…

— Да вы что, земляки?..

Михаил положил трубку и через несколько секунд снял. В ней прозвучало короткое, властное:

— Выполняй!

Все-таки жадность Джафара оказалась сильнее любви и трусости…

Ближайшее отделение милиции располагается в километре от дома, где проживает Джафар. Михаил знал, как оперативники выезжают по срочному вызову к месту происшествия: на сборы уходит минимум минут десять, да пока будут петлять по Клубничной, Гвоздичной, Кондрат успеет умчаться с кейсом… Если Джафар вдруг не обретет смелость…

Михаил наблюдал за квартирой и домом Джафара с лестничной площадки пятого этажа из дома напротив. У подъезда стояла «заимствованная» на время чья-то «Волга», не новая, но с хорошо отлаженным мотором, заводившимся с пол-оборота. В руках держал портативную радиостанцию — такую, какой пользовался и при нападении на инкассатора. Теперь ее дал Кондрат, поджидавший недалеко от упомянутого школьного сквера в своем служебном «жигуленке».

Нет, Джафар не обрел смелость, вышел из подъезда ровно через пять минут и с кейсом в руках. А еще через пару минут уже выезжал из гаража на «Вольво». Правда, поехал по улице не торопясь, вертя головой по обе стороны на все сто восемьдесят градусов.

— Объект тронулся, движется в вашем направлении, — передал Михаил Кондрату, подлаживаясь под милицейские команды на случай перехвата их радиообмена.

— Ждем, — подтвердил готовность Кондрат.

Как только «Вольво» отъехала на видимое расстояние, Михаил спустился к «Волге» и включил мотор…

Все произошло почти так, как они спланировали: Джафар подъехал к скверику, выбросил кейс и умчался. Именно умчался, боясь, видимо, быстрого разоблачения и расплаты, хотя шансов на это у рэкетиров, если бы он рассудил здраво, просто не было: кто же станет считать баксы на месте преступления? Но у страха, правду говорят, глаза велики, и Джафару было не до рассуждений. Прав он оказался в одном — не понадеялся на милицию: к месту происшествия она, как всегда, приехала с запозданием, след рэкетиров простыл…

Кондрат поджидал Михаила на Приморском бульваре. Михаил пересел в «Жигули», и гаишная машина доставила его до гостиницы.

— Гарно зроблено, — похвалил себя и друга капитан. — По цему поводу и душу промочит ни грих.

Но радоваться оказалось нечему: когда открыли кейс, обнаружили в нем вместо долларов кипу старых газет.

— Ну, падлюка, я ему устрою! — Кондрат со стиснутыми кулаками пинал кейс.

— Успокойся, — взял его за руку Михаил. — Так и должно было произойти: милиция будет ждать очередного нашего шага. Так дерзко и бесшабашно могли действовать только непрофессионалы. Значит, они попытаются рассчитаться с Джафаром. Потому надо подождать. Никуда этот абрек от нас не денется. А нам придется переключиться на другой объект.

Джафара они наказали буквально на третий день, хотя и не планировали никакой акции — сам случай подсказал Кондрату, как исполнить свою угрозу.

Он дежурил на окраине Одессы, на Ленинградской трассе, когда один лихач в изрядном подпитии, обгоняя впереди идущий «уазик», подрезал ему путь, и тот, ударившись в бампер и правое крыло, помял их. Трезвый понял бы свою ошибку. А пьяный, да еще заместитель генерального директора акционерного общества «Строй-бетон», господин Янгазов поднял скандал, стал права качать и попросил остановившегося ради любопытства шофера прислать к месту происшествия гаишника.

Вот так судьба подбросила Кондрату подарок за прошлую неудачу. Мало того, что у него зуб горел на все акционерное общество, особенно на гендиректора, а тут еще его заместитель в непотребном виде на «Опеле» гоняет, нарушает правила дорожного движения, создает аварийную обстановку. Он так прижал Янгазова неопровержимыми доводами, что у того хмель как рукой сняло. И он взмолился:

— Отпусти, начальник. Не надо никакого акта, возьми штраф и отпусти. Кунаками станем.

— Штраф так и так ты заплатишь: свою машину помял, у чужой фару разбил, крыло поцарапал — куда ты денешься. Может, и кунаками станем. Потом. А пока протокол составим, машинку твою на прикол поставим и тебя в медвытрезвитель отправим.

— Зачем так плохо говоришь, начальник? Мне никак нельзя в медвытрезвитель, мне надо на завод: сегодня у нас зарплату выдают. Хочешь, поедем со мной, я тебе всю отдам…

Выяснив, на какой машине повезут деньги, Кондрат торговаться не стал, приказал помощнику сесть в «Опель» и отогнать его в городское ГАИ, там составить протокол со всеми вытекающими последствиями. А как только господина заместителя генерального директора увезли, позвонил Михаилу и назначил ему встречу у бензозаправочной на Ленинградском шоссе.

Через полчаса они уже обсуждали план захвата купонов акционерного общества его величества господина Джафара Баскадова. Михаил предложил проверенный вариант ограбления звенигородского инкассатора. Не хватало только людей и ЗиЛа.

— Ничего, справимся вдвоем, — заверил Кондрат. — Машину найдем. Какой же это завод «Строй-бетон» без машин?

Служебные «Жигули» они оставили у жилого дома в тени деревьев. Кондрат переоделся в спортивный костюм, на голову натянул спортивную шапочку, спрятавшую его густую шевелюру — эти атрибуты он всегда возил с собой. И они направились к заводу. Михаила вооружил дамским «Вальтером», себе, помимо штатного «Макарова», взял английский десятизарядный «Виктори армз».

Найти машину днем в Одессе, припаркованную в неположенном месте, без водителя, как и в любом городе, труда не составило. Тем более для инспектора ГАИ, отлично знающего свой район. А отключить сигнализацию, завести ее без ключа для такого специалиста, как Кондрат, и вовсе было плевым делом.

Он уверенно повел Михаила по улице и привел к площадке около столовой, где стояло с десяток легковых и грузовых такси.

— В самую точку попали, — сказал весело Кондрат, — водилы обидать приихалы, — он путал русские слова с украинскими: тоже волновался, но не хотел подать вида.

Остановился в отдалении под разлапистой акацией, с которой уже слетали зрелые стручки, лопались, источая медовый аромат, похожий на весенний. Михаил любил этот запах, белая акация с гроздьями благоухающих цветов вызывала у него приятное волнение, будто вливала в него живительный аромат, пробуждающий внутри возвышенные чувства: все вокруг вдруг приобретало более очаровательный вид, ярче высвечивало краски, радовало глаза и душу. И в этот раз на какой-то миг в голове мелькнуло: «А не лучше ли забраться куда-нибудь в лес или сад, лечь вот под такие акации и наслаждаться природой, вдыхать медовый воздух». Но он тут же отогнал эти мысли, тем более и Кондрат встрепенулся, увидел цель: на стоянку припарковывался кургузый, будто предназначенный для таранов самосвал.

Из него вышли двое и направились к столовой.

— Жди здесь, — начальнически приказал Кондрат. — В случае чего прикроешь.

— Понял.

Кондрат неторопливой походкой отдыхающего побрел вдоль акаций к въезду на площадку. Подождал минут пять после того, как скрылись за дверями столовой «водилы», открыл дверцу самосвала. Заурчал мотор, машина покатилась по улице к Михаилу. Он вскочил на подножку и сел в кабину.

Кондрат вернулся к «Жигулям», достал из багажника запасные номера, две маски, одну бросил Михаилу, предупредил:

— В крайнем случае. Будешь ждать меня на обочине, метрах в ста от въезда на завод, — вручил ему ключи от «Жигулей».

— Может, я сяду? — кивнул на самосвал Михаил.

— Сидай в эту, — тоном, не допускающим возражений, сказал Кондрат. Быстро сменил номера у самосвала и поехал. Михаил тронулся за ним.

Самосвал остановился у самого проема ворот при въезде на территорию завода, огражденную железобетонными плитами. Вдали виднелись горы щебенки, а за ней — дробильные машины, бетономешалки, складские помещения и еще какие-то сооружения. Михаил проехал мимо и свернул за куст боярышника, непонятно кем посаженного в ряду акаций и каштанов, с созревшими красными плодами, рассыпанными среди густой листвы и колючек яркими бусинками.

Мимо взад и вперед проносились машины, грузовые и легковые, автобусы и троллейбусы — движение было плотное, напряженное, и Михаил с тревогой ожидал развязки, прикидывая разные варианты ухода от погони, если таковая возникнет. Под Звенигородом было проще и легче: рядом был лес, где можно было укрыться, и команда у него, не считая жены, состояла из четверых человек, а здесь двое. Инкассатора, скорее всего, сопровождает один охранник, но, если он окажется не таким растяпой, как звенигородский, Кондрату будет нелегко. Правда, нападающий всегда имеет преимущество — фактор внезапности, который если и не ошеломляет противника, то не дает ему возможности здраво оценить обстановку и предпринять соответствующие меры. А здесь среди бела дня при таком движении фактор внезапности должен сработать безотказно…

Ждать пришлось долго: полчаса показались Михаилу вечностью, и он, когда увидел, что Кондрат въехал на территорию завода и стал разворачиваться, подумал, что у друга не выдержали нервы или изменились обстоятельства, которые срывали задуманную операцию. Но он ошибся: Кондрат развернулся лицом к выезду и поставил самосвал с левой стороны движения. Значит, решил бить в дверцу, где сидит охранник, как он и намеревался поначалу, но Михаил отговорил — незачем вешать на себя еще и труп… Зря он так: шофер «уазика» увидит его и может сманеврировать…

Кондрат словно прочитал его мысли и, развернувшись, поставил самосвал слева от въезда за забором. Но теперь Михаилу не было видно машины, пришлось переезжать на другую сторону, чтобы в случае чего прийти другу на помощь.

И вот наконец у въезда затормозил долгожданный «уазик» с легко запоминающимся номером 26–62. Едва он развернулся и въехал на территорию завода, самосвал дернулся с места и ударил его в левое переднее крыло. Машины встали. Михаил увидел, как метнулась фигура человека в спортивном костюме, с маской на лице, рванула дверцу с правой стороны. Михаил затаил дыхание, ожидая выстрела. Но его не последовало, и что происходило в кабине «уазика», он не видел. Кондрат появился буквально в считанные секунды, неся в обеих руках мешки с карбованцами. На ходу сорвал маску и, выйдя за забор, пошел таким размеренным шагом, будто не совершал никакого преступления и в «уазике» никого не осталось.

Михаил включил скорость и, подхватив друга, нажал на газ. Остановились в глухом переулке. Кондрат переоделся в свою милицейскую форму, толкнул Михаила в плечо.

— Вылезай. Доберешься на городском транспорте. Вечером увидимся.

В гостиницу Кондрат приехал уже в восьмом часу. Привез в пузатом портфеле бутылку коньяка, закуску и упакованные по-банковски пачки купюр. Карбованцы высыпал на кровать. Среди них оказались и доллары.

— Убирай. Баксы предназначались начальству.

Сам откупорил бутылку, налил в рюмки и, не дожидаясь, когда Михаил спрячет деньги, выпил одним глотком.

— Что ни говори, мандраж был изрядный. За такую работу надо за вредность платить.

— Заплатят, если поймают, — отозвался Михаил, укладывая в кейс карбованцы и доллары. — Откровенно говоря, не ожидал, что так все ладно получится. И ты все так стремительно провернул…

— Внезапность, брат, — великолепный фактор. У них — глаза на лоб, коробочки — до ушей. Не ожидали средь бела дня на территории завода. Мне только и оставалось прикрикнуть: «Сидеть и молчать!» Выдернул пушку у охранника из кобуры, схватил мешки и — адью. Жаль, две руки только, не все мешки захватил. Да ладно, и этого нам хватит до новой смены правительства, — включил телевизор. — Надо послухать, шо мои земляки о бандитах казать будуть.

По телевидению транслировали концерт из Киева. Усатые казаки в расшитых косоворотках и широченных шароварах отплясывали гопака.

Михаил убрал кейс в шкаф и присоединился к Кондрату. Он напряжение уже согнал, выпив за обедом сто пятьдесят граммов горилки и плотно пообедав. Даже вздремнул немного. Правда настроение, несмотря на удачно проведенную операцию, было неважное. Что-то его тяготило, навевало невеселые думы: пора бы завязывать с этим, уехать куда-нибудь подальше и пожить спокойно. Ходить в театры, на концерты, ездить в санатории… Но куда?.. Где и кто его ждет?..

В девять часов вечера местное телевидение передало экстренное сообщение: около трех часов дня совершено бандитское нападение на инкассаторскую машину, доставлявшую рабочим завода «Строй-бетон» заработанную плату. Вооруженный бандит под угрозой пистолета обезоружил охранника, похитил триста миллиардов карбованцев и триста тысяч долларов. Бандит был в маске и темно-синем спортивном костюме. Худощавый, высокий, крепкого телосложения. Других примет, к сожалению, пострадавшие не разглядели. Бандита, видимо, поджидали сообщники: он быстро скрылся. Если кто видел в районе завода около четырнадцати тридцати по местному времени подозрительных лиц или машины, мотоциклы, просим сообщить по телефону…

— О це ж брехуны, — с усмешкой покачал головой Кондрат, — на сто тысяч долларов прибавили. Та грец с ными, нехай с Кучмы требують, вин тилько шо из Америки, привиз аж пять миллиардов долларив, — наполнил снова рюмки. — Давай еще по одной. Та надо ийты отдыхать, завтра снова на дежурство.

Они выпили и распрощались. Михаил не стал удерживать друга — ему тоже хотелось побыть одному, отдохнуть после дневных треволнений как следует.

Он долго лежал с открытыми глазами, сон не шел и на душе по-прежнему было муторно, неспокойно, словно он совершил какой-то опрометчивый, гадкий поступок. Такого ощущения он еще не испытывал ни под Звенигородом, когда взяли кассу, ни на Дальнем Востоке, когда делал первые противозаконные шаги. Что же его мучает? Собирался наказать Джафара, а оставил без получки рабочих?.. Под Звенигородом было другое: Гогенадзе набрал в строительные бригады всякую шушеру, в основном уголовников, чтобы с их помощью отмывать награбленное, и их было не жалко; ко всему, он был уверен: Гогенадзе найдет, чем рассчитаться с подельниками. А Джафар? Джафар не станет рассчитываться, будет ссылаться на ограбление, несмотря на то, что счет его в банке убавился на мизерную долю. Скупает дома в престижных районах, строит железобетонные коробки на окраине… Триста миллиардов карбованцев и двести тысяч долларов не разорят его, а заставят еще больше грабить рабочих.

Как же его покарать? И покарать надо во что бы то ни стало — иначе не надо было ставить себя вне закона…

Как утверждал знакомый юморист, из любой ситуации есть два выхода, даже когда попадешь в ад к черту: либо ты его съешь, либо он тебя; и лишь когда он съест тебя, останется только один выход… Михаил в ад пока не попал, значит, у него выходов есть больше.

Проще всего установить на машине Джафара радиоуправляемое взрывное устройство. Кондрат мог бы под видом проверки подсунуть его. Но… где взять такое устройство? Кондрат может раздобыть, у него с таможенниками крепкая связь. Но когда это будет. А Михаилу долго задерживаться в Одессе не резон… Жаль расставаться с Розой, однако рано или поздно это придется сделать. И лучше не дожидаться возвращения мужа, чтобы оградить ее от неприятностей: она основательно влюбилась в Михаила и готова на все… Если бы не его рискованное дело…

Не надо особо мудрствовать, а убрать Джафара из снайперской винтовки с крыши дома напротив. Михаил еще в прошлый раз, стоя в подъезде, прикидывал этот вариант, поднялся даже до верхнего этажа. Люк на чердак был закрыт простеньким висячим замком. Открыть его — пара пустяков. А ночью в освещенной комнате взять Джафара на мушку тоже труда не составит.

С этой мыслью и уснул новый «народный мститель».

Но человек, говорит пословица, предполагает, а Бог располагает. Разбудил его стук в дверь и голос Кондрата:

— Хватит дрыхнуть. Труба зовет, вперед, в поход! — весело продекламировал он.

Но когда Михаил открыл дверь и глянул на его лицо, то оно показалось ему совсем не веселым.

— Что стряслось? — поторопил Михаил, закрывая за другом дверь.

— Стряслось, — грустно произнес Кондрат, садясь на стул и доставая из кармана сложенный лист бумаги. Развернул его и протянул Михаилу.

С листа бумаги на Михаила смотрел его портрет. С фотокарточки, которая хранилась в личном деле. Внизу крупными буквами было написано: «Разыскивается опасный преступник Петропавловский Михаил Алексеевич, 1960 года рождения. Рост 180 см, шатен, глаза карие, нос прямой, лицо продолговатое, брови тонкие с крутым изломом, на подбородке ямочка…»

Приметы характерные, отметил Михаил. Отпущенные усы мало меняли облик. Надо было отпустить и бороду…

— Откуда это?

— Сегодня из Москвы передали по фототелеграфу. Надо тебе сматываться, друг.

— Надо, — грустно вздохнул Михаил и сразу прикинул маршрут побега: из Одессы ни поездом, ни самолетом, ни автобусом ему не выбраться — там уже везде выставлен заслон… Быстро его вычислили. Не иначе Тобратов. Хотя, почему быстро: по радио сообщили об ограблении инкассатора, и капитан по почерку узнал, чьих это рук дело… Значит, убрать его не удалось. Жаль… — Когда ты сможешь отвезти меня в Херсон?

— Только после дежурства. Может, лучше в Николаев? Там поспокойнее.

— Посмотрим. Может, и другой вариант подвернется.

— Тогда я пошел. А ты не высовывайся, жди. Жратва у тебя есть, в девятнадцать я заскочу, — и Кондрат пошел к двери…

Легко сказать: не высовывайся, жди. Время было только начало девятого. Целый день просидеть в номере! С ума можно сойти…

Еще живя у Льва Абрамовича, он приобрел вместительную дорожную сумку. Уложил в нее все свои немногочисленные пожитки: запасной костюм, белье, бритвенные принадлежности, даже кейс туда влез. Пистолет засунул за пояс. Вот и все сборы. Глянул на себя в зеркало, вспомнил описание примет в листовке: «…шатен, глаза карие, нос прямой, лицо продолговатое, брови тонкие с крутым изломом, на подбородке ямочка…» Волосы можно перекрасить, брови сделать толще и прямее, а вот глаза и нос не изменишь, ямочку на подбородке не уберешь… Хотя почему бы не прикрыть ее полоской искусственных усов? Хорошо, что он не выбросил их, когда пробились свои собственные. Даже Роза не догадалась, только воскликнула: «Зачем ты так сильно подстриг усы?» Он ответил с улыбкой: «Чтобы наросли новые, более симпатичные». Если их подрезать, сделать клинышком, вполне сойдет за испанца или португальца.

Он полез в сумку и извлек оттуда туалетные принадлежности, среди которых хранились и искусственные усы, приложил их к бороде. Грустно усмехнулся: чем не Дон-Жуан? Плюс темные очки… Не очень здорово, но на первый случай сойдет. Да и другого выхода пока у него нет… Еще надо грим достать. Парфюмерных причиндалов на каждом углу полно. Вот как только выйти… В вестибюле гостиницы, вероятнее всего, будут ошиваться сыщики… Не слишком ли он запаниковал? Фотопортрет только утром поступил в милицию, и пока она раскачается… Тем более разыскивают русского, украин-националисты спешить с выполнением распоряжения москалей не будут.

Успокоенный таким умозаключением, Михаил подумал, а почему бы напоследок не навестить Розу? И Лев Абрамович просил его заходить. Нехорошо получится: уехать, не простившись. Надо зайти, объяснить, что срочно вызывают в Москву.

Он принял душ, позавтракал и, водрузив на нос темные очки, отправился на улицу.

В вестибюле никого подозрительного не заметил и успокоился окончательно. Здесь же в киоске у гостиницы купил коробку с парфюмерным набором для макияжа. Сунул в карман костюма.

Роза обрадовалась его приходу и очень огорчилась, когда он объявил о своем отъезде. Она бросила все дела и, обняв, стала целовать его, размазывая слезы по своему и его лицу. Михаил отвечал на ее поцелуи, успокаивал:

— Я тебе напишу, мы обязательно встретимся.

В этот момент он верил, что напишет ей и пригласит к себе. Где надолго осядет, он пока не имел представления. Снизу из кафе забежал Лев Абрамович. Радостно распахнул руки.

— Михаил Алексеевич, наконец-то! Мы тут с Розой каждый день вас вспоминаем.

— Он сегодня уезжает, — пояснила Роза.

— Как уезжает? — удивился Лев Абрамович. — Так внезапно? Тогда обедаем вместе. — И обратился к дочери: — Пойдем, Роза, поможешь мне немного, и я тебя отпущу.

Они спустились в подвальчик, оставив приоткрытой дверь, и Михаил слышал звон посуды, глухие голоса, стук табуреток. Он походил по комнате, рассматривая на стенах портреты Льва Абрамовича и его супруги, сделанные еще в молодые годы и вставленные в багетовые рамки. Ниже них висела большая рамка с множеством разнообразных фотокарточек. Здесь было несколько снимков Розы, детских и взрослых. Всюду она выглядела прекрасно: то милым, улыбающимся ребенком, то грустной, задумчивой девочкой, то уверенной в себе, недоступной красавицей. Прямо-таки голливудская кинозвезда. Михаил внимательно присмотрелся к снимку и вдруг сделал открытие: Роза в самом деле похожа на Вивьен Ли. Только чуточку пополнее. А рядом на портрете — строгий и красивый мужчина в матросской форме. Видимо, муж…

Просторная, чистая и уютная комната, в которой он прожил две недели. Две эти недели — лучшее время в его жизни!

Он обвел стены, потолок прощальным взглядом: вряд ли когда-нибудь сюда придется вернуться. Даже если доведется быть в Одессе, Розы здесь уже не будет — такие хищники, как Джафар, все лучшее в городе приберут к своим рукам. Жаль, что не удалось убрать его. Кондрат после телеграммы о розыске друга не рискнет один что-либо предпринимать, заляжет на дно…

— Миша! — вдруг раздался снизу истошный крик Розы и оборвался, словно кто-то ей зажал рот.

Михаил рванулся вниз. Он интуитивно понял в чем дело: рэкетиры, и скорее всего те наркоманы, которые три недели назад грозились вернуться. Понимал он и то, что, бросаясь на помощь Розе и ее отцу, если и не отдает себя в руки милиции, то засвечивает себя основательно. Но эта мысль мелькнула мимолетно, он мчался на помощь любимой, презрев опасность и саму смерть.

Он не ошибся. Спрыгнув с лестницы на последнюю ступеньку, увидел ошеломившую его на долю секунды сцену: рыжий наркоман в одной руке держал обрез, направленный на Льва Абрамовича, другой — сгребал в сумку карбованцы. Второй бандит с ножом в руке зажимал Розе рот, чтобы она не кричала.

В подвальчике было всего двое посетителей: пожилые мужчина и женщина, видимо, муж с женой. Они сидели за столом, в страхе пригнув головы и раскрыв в безмолвии рты.

— Отпустите женщину! — крикнул Михаил.

Его уже увидел рыжий и, перестав сгребать деньги, направил на него обрез.

— И ты, падла, опять здесь! — у рыжего от злости брызнула слюна. — Тебя как раз нам и надо было. — Он выпустил из левой руки сумку и перенес ее на ложе обреза, чтобы лучше прицелиться. Что он выстрелит, не было никакого сомнения. И в это время, на счастье Михаила, в дверь сунулась женщина, но тут же юркнула назад, увидев происходившее. Дверь хлопнула.

— Хватай его! — крикнул Михаил.

Рыжий обернулся.

Этой доли секунды Михаилу хватило, чтобы броситься на бандита, и сильным ударом в лицо, на какой только он был способен, опрокинуть рыжего и вырвать у него ружье. Сообщник вынужден был отпустить Розу и кинуться на помощь товарищу. Но он опоздал: Михаил, отбив нож, уложил нападавшего рядом с рыжим.

«Уходи! — будто шепнул Михаилу внутренний голос. — Сейчас сюда заявится милиция».

А с Розой случилась истерика: она, обхватив отца руками, плакала навзрыд и на его уговоры не реагировала.

— Надо всех выпроводить и закрыть на время ваше заведение, — сказал Михаил Льву Абрамовичу, который тоже стоял неподвижно, как истукан. Тогда Михаил, размахивая обрезом, пошел к столику, за которым все еще сидели пригвожденные страхом мужчина и женщина.

— Уходите, — Михаил указал им на дверь, — мы закрываемся.

Мужчина и женщина подскочили, будто их пырнули шилом, и засеменили к двери.

— Подождите! — пришел наконец в себя Лев Абрамович. — Сейчас мы вызовем милицию, и вы будете свидетелями.

— Не надо милиции, — вернулся к старику Михаил. — Мы сами управимся.

Рыжий между тем застонал и пополз к двери.

— Он больше сюда никогда не сунется, — заверил Михаил.

Не успел он поднять с пола дружка рыжего, как в подвальчик влетели два милиционера.

— Что здесь произошло? — строго спросил молоденький лейтенант, обращаясь к Михаилу.

— Да вот, — с усмешкой кивнул на лежащих Михаил, — неудачные рэкетиры, второй раз пытаются ограбить старика, — и протянул обрез лейтенанту.

Напарник лейтенанта, сержант, защелкнул на руках рыжего, затем его напарника наручники.

В подвальчик зашел и третий милиционер, капитан. На окольцованных не обратил внимания, подошел к Михаилу.

— А вы кто, гражданин?

— Я случайно здесь оказался, — ответил Михаил, догадываясь, что эта троица милиционеров охотилась не за рэкетирами-наркоманами, а за ним. Их было трое: хлипкий капитан, которого, как говорят, соплей можно перешибить, безусый лейтенант, видимо, только что закончивший милицейскую школу, и сержант, лет тридцати. Этот покрепче — широкоплечий, кряжистый. Но внезапность, как говорил Кондрат, фактор великолепный, и, если Михаилу начать с сержанта, на капитана и лейтенанта сил и времени много не уйдет. Но… здесь Роза и Лев Абрамович, они не должны знать, кто он и чем занимался…

— Ваши документы, — потребовал капитан, внимательно наблюдая за Михаилом. И сержант сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к нему.

Михаил достал паспорт. Мог бы и пистолет, и вряд ли капитан и сержант опередили бы его. Но… есть что-то в человеке сильнее и выше благоразумия.

Едва он протянул паспорт капитану, как сержант защелкнул на его руках наручники.

— Да вы что! — кинулась к ним Роза. — Он же нас защищал!

— Спокойно, гражданка, — остановил ее капитан. — Разберемся, — и кивнул лейтенанту с сержантом: — В машину.

Скорый поезд Одесса — Москва удалялся от воспетого Бернесом города совсем не скоро, словно не хотел покидать этот красивый и многолюдный порт с еще теплым морем, с погожими осенними днями, с еще не опавшими с деревьев листьями. Пока шла формальная подготовка документов на передачу российского арестованного Москве, Тобратов бродил по улицам, знакомясь с достопримечательностями, посидел в портовом ресторане, слушая разноязычную речь, от украинской до арабской, побывал на пляже Аркадиевской бухты, даже искупался. Вода была прохладной, градусов пятнадцать, но любителей поплавать еще хватало: некоторые заплывали до самых буев, вылезали из воды красные, восторженные, словно заряженные энергией. Они-то и соблазнили Тобратова. А теперь вот его слегка знобило, он чихал, из носа текло. Все четыре носовых платка, взятых в дорогу, были мокрыми. Купленные в аптеке капли санарина не помогали: то ли срок годности их истек, то ли микроб в нос забрался такой живучий, что никакие лекарства его не брали.

…Петропавловский, лежа на противоположной нижней полке, издевательски усмехался, желал здравия, чтоб начальник уголовного розыска подох не от гриппа, а от ножа или пули; настоящему менту, мол, негоже окочуриться от детской болезни.

Их в купе трое: Тобратов, старший лейтенант Навроцкий из московского уголовного розыска и Петропавловский, бывший сержант милиции — теперь уже можно точно сказать, что бывший, ныне арестант.

Поезд еле тянется, останавливаясь чуть ли не на каждом разъезде. Если и дальше так будет, в расписание не уложится и к вечеру следующего дня в Москву не прибудет. А Тобратову хотелось побыстрее сдать этого подонка и дома принять горячую ванну с хвойным экстрактом, выпить перцовочки, потеплее укутаться и хорошенько выспаться, этак часиков двенадцать.

Петропавловский и здесь предлагал применить испытанное народное средство: на любой станции можно купить горилки с перцем. …Хорошо бы, но не в данной ситуации.

Удивительно недоступный понятию, этот человек Петропавловский!

Сколько вместе проработал с ним Тобратов, сколько вместе исколесили дорог, провели задержаний, арестов — никогда и в мыслях не мелькнуло у капитана, что Михаил Алексеевич, как уважительно все называли его в милиции, способен на грабеж, тем более на убийство. И теперь: спокоен, острит, подначивает, словно не его везут в тюрьму, а Тобратова.

Навроцкий на верхней полке читает детектив. Старший лейтенант из той породы людей, которые попусту слов не тратят, серьезный, неотступный от буквы закона человек. Вступление в разговор арестованного, его подначки выводили Навроцкого из себя, и он, не выдерживая, прикрикивал:

— Прекратить! На допросе в Москве будешь острить. Посмотрим, на сколько твоей спеси хватит.

Петропавловский не унимался:

— А ты чего, хохол, выкобениваешься? И как ты в московский угрозыск попал? Кто тебя подослал, министр МВД Хохляндии или сам президент? Так что не хорохорься, в одной камере будем сидеть. И вот там я уж с тобой поговорю по душам…

Тобратову приходилось пресекать обоих.

Ему очень хотелось разговорить Петропавловского, вызвать на откровенность и выпытать, что заставило его встать на преступный путь, поручить сообщникам убить начальника уголовного розыска. Только ли за то, что тот вышел на его след, или были какие-то другие причины…

Пройдя Березовскую, поезд пошел быстрее. У Тобратова кружилась голова, во всем теле была такая слабость, что даже сидеть ему было тяжело. Он сходил к проводнице, выпросил у нее аспирин и, проглотив сразу две таблетки, решил до вечера поспать. Ночью придется бодрствовать обоим: хотя Петропавловский и в наручниках, от него можно ожидать любой каверзы.

Навроцкий спустился на нижнюю полку, сел у капитана в ногах. Продолжая читать детектив, он все время был настороже и от него не ускользало малейшее движение арестованного. Петропавловский это видел и преднамеренно то поворачивался с боку на бок, то вдруг садился и просил почитать вслух: он-де тоже любит детективы и не любит сидеть без дела, то просился в туалет.

Когда Тобратов, укутавшись двумя одеялами, начал потеть и дремать, Петропавловский, видя состояние капитана, вдруг потребовал:

— Капитан серьезно заболел. Его немедленно надо снять с поезда и отправить в госпиталь, иначе он заразит нас. А я не хочу болеть.

— Какая тебе разница, от чего подохнуть — от болезни или от пули. Все равно тебе не жить, — огрызнулся Навроцкий.

— Ну это мы еще посмотрим, кому жить, кому подыхать, — возразил Петропавловский. — А его надо снять с поезда, — и стал ногой бить в дверь.

Навроцкий, отбросив книгу, подскочил и ударил арестованного в ухо, свалив его на полку. Тот, поджав ноги, так саданул ими в грудь старшего лейтенанта, что тот отлетел к противоположной стене, ударившись головой о среднюю полку.

Тобратову пришлось встать и вмешаться.

— Ты чего добиваешься? — спросил он у Петропавловского. — Хочешь, чтобы мы на тебя смирительную рубашку надели?

— А кто ему давал право руки распускать? — заорал Петропавловский. — Законников из себя корчите, а сами закон нарушаете… Почему ты, больной, продолжаешь сопровождать, когда тебе положено в госпитале лежать? Соплями тут всех забрызгал.

— Ты хочешь, чтобы меня отстранили от сопровождения? Не выйдет, Михаил Алексеевич. Я доставлю тебя в Москву живым или мертвым, понял? Это моя клятва…

— Дайте я ему еще раз врежу, — очухался от удара старший лейтенант. — Разъясню ему некоторые статьи Уголовного кодекса, а то он, пока гулял по Одессе, забыл их.

— Жаль, что ты там мне не встретился, — огрызнулся Петропавловский, — поглядел бы я, какой ты храбрый и ловкий с незакольцованным.

— Сволочь, — выругался Навроцкий, трогая рукой затылок. — Таких, как ты, на месте надо уничтожать без суда и следствия, чтоб землю не поганили.

— Ты считаешь себя намного лучше? А вспомни, скольких ты старушек обобрал, скольких стариков ограбил?! Думаешь, не знаю, как ты по ларькам ходил, дань с продавцов собирал?!

Навроцкий снова кинулся на него с кулаками, но Тобратов встал между ними.

— Мне что, обоих вас успокаивать? Люди вы или звери? Он, — кивнул Тобратов на Петропавловского, — понятно, измотать нас хочет, еще больше поссорить. По возможности от меня избавиться, — повернулся к Петропавловскому: — Напрасно, Михаил Алексеевич, убежать тебе все равно не удастся — от Тобратова еще никто не убегал.

— А куда мне убегать окольцованным? — с усмешкой спросил Петропавловский. — Да и зачем? Сами отпустите — улик у вас против меня никаких нет.

— Ты так думаешь? А доллары и карбованцы в твоем кейсе? Мы тебе их подбросили?

— Не вы. Но хохлам это выгодно, чтоб москали не ездили к ним и чтоб больше друг друга в тюрьмах гноили. Разве не понятно?

— Чем же это москали так их обидели?

— А вы не знаете? Спросите вон у коллеги, типичного представителя батьки Петлюры. Посмотрите, как он зубы точит на русского человека…

— Это ты человек?! — взвился Навроцкий. — Убить за кусок хлеба… — он был так взбешен, что не находил слов. Скрипнув зубами, сел.

— Во-первых, я никого не убивал, — возразил спокойно Петропавловский. — Во-вторых, сделал для людей столько, сколько ты за всю свою поганую жизнь не сделаешь.

— Что-то я не припомню, чтобы ты что-то очень хорошее сделал людям, — вступился за Навроцкого Тобратов.

— А вас, ментов, кто учил приемам самбо, восточным единоборствам? Если бы не мои уроки, скольких вы уже не досчитались бы?

— Ну, дорогой, слишком малы эти заслуги по сравнению с твоими преступлениями.

— Вам удастся их доказать?

«Вот чего добивался Петропавловский, — понял Тобратов. — Хочет выяснить, чем располагают следственные органы, арестованы ли его сообщники и что удалось от них узнать».

— А ты сомневаешься?

— Очень, — с прежней усмешкой на губах ответил Петропавловский.

И Тобратов решил несколько поколебать его уверенность, сбить насмешливый тон.

— Напрасно. Доказывать, собственно, уже нечего — все доказано и показано твоей женой, твоими дружками.

Усмешка с губ не слетела, но глаза блеснули зло, затравленно.

— Ну да, жену и меня вы по фотороботу вычислили, а в дружки-сообщники из милиции кого зачислили?

— Всему свое время, дорогой Михаил Алексеевич. Приедем, узнаешь. А пока советую отдыхать, набираться сил. Дорогу ты выбрал очень нелегкую, и будь мужчиной, неси свой крест с достоинством. И нам дай покоя, тем более видишь, что я больной.

— Уговорил, убедил, — согласился Петропавловский, — подождем до Москвы. Но расскажи, как там мои, сын… — помолчал, — … жена. Не вышла еще замуж?

— Что ж ты так плохо о жене своей думаешь? Вы с ней так ладили, и ты пока в отпуске числишься…

— Ладили, — сыронизировал Петропавловский. — Как кошка с собакой… Ну да ладно, кого это интересует…

Умен, хитер, смекнул Тобратов. Другой ход решил избрать для защиты: жена такая-сякая, из-за ревности или еще из-за чего оговорила, наплела небылиц. И от дружков будет открещиваться. Такие не раз попадались на пути Геннадия Михайловича. Трудновато, конечно, придется следствию с нынешним демократическим Уголовным кодексом подвести под Петропавловского статью, но это уже не его проблема.

Тобратов достал с батареи подсохший платок — хорошо, что в вагонах топить стали, — и, выдав очередную очередь чоха, громко высморкался.

— Ну вот, все бациллы на нас, — снова недовольно проворчал Петропавловский. — Хохол хоть командировочные получит, а я за что должен страдать?

— Такую сволочь, как ты, никакая бацилла не берет, — вступил в разговор Навроцкий. — И, если ты не прикусишь свой поганый язык, я прихлопну тебя как при нападении на сопровождающих.

— Вот это настоящая метода современного мента, — снова оживился Петропавловский. — Ухлопать, а потом снять наручники. А ты попробуй наоборот: сними наручники и попытайся ухлопать.

— Прекратите! — прикрикнул Тобратов. И Навроцкому: — Ты-то чего заводишься? Не понимаешь, чего он добивается? Помолчи, пусть он сам с собой поговорит, может, что-то и дельное расскажет. А я вздремну немного.

Тобратов лег на полку, укрылся двумя одеялами, Навроцкий сел у него в ногах, около двери.

Но заснуть при всем желании и при всей необходимости не удалось: и насморк не давал, и Петропавловский. Он то начинал петь, то требовал, чтобы его сводили в туалет и как всякому арестованному отвели время на прогулку, то рычал и стонал, проклиная тот день и час, когда пошел работать в милицию, всех ментов, подлецов и негодяев, способных только брать взятки да бороться с безоружными и беззащитными, кто не может дать сдачи.

Тобратов не отзывался на происки бывшего подчиненного. Сдерживал себя и Навроцкий, хотя это стоило ему немалого труда. Оба надеялись, что Петропавловский устанет или надоест ему и он угомонится. Но арестованный с приближением ночи вел себя все наглее, все агрессивнее. От ужина, принесенного из вагона-ресторана, отказался, но, когда в купе выключили свет, оставив лишь синий светильник, заявил, что хочет есть.

— Напиши заявку, какие блюда тебе приготовить, мы передадим в вагон-ресторан, — пошутил Тобратов.

— Как же я буду писать в наручниках? Снимите, — принял игру Петропавловский.

— А ты сделай устно, я запомню.

— Сомневаюсь. Мне кажется, память у тебя дырявой стала.

— Ну почему же, — возразил Тобратов, догадываясь, на что намекает недавний его подчиненный: он помогал капитану доставать дефицитный материал для строительства дома, — хорошо помню все твое хорошее и удивляюсь, как я не догадался раньше, кто похитил из дежурной части «Мотороллу».[1] Я верил тебе как самому себе. Вот ты и отблагодарил меня за мою доверчивость и уважение к тебе.

— И радиостанцию мне хотите пришить? Кто-то из ваших офицеров пропил или потерял по пьянке, а виноват Петропавловский?

— Не надо, Михаил Алексеевич. Не считай себя умнее других. Я без всякого блефа тебя предупредил: все доказано и твое запирательство будет тебе только во вред.

— Не знаю, что вы там накопали и подтасовали, но я ни в чем не виновен, — непреклонно повторил Петропавловский.

— Удивительный ты человек, — с усмешкой покачал головой Тобратов. — И не глупый, и законы наши хорошо знаешь, и не раз сам помогал ловить преступников, а ведешь себя, как дилетант, как трусливый мальчишка: я не я, и шапка не моя. Начитанный, интеллигентный, отец двоих детей…

— Одного, — вставил Петропавловский.

— Хорошо, одного. Но и первого ты усыновил, проявил благородство, и вдруг — грабежи, убийства…

— Ты хоть скажи, кого я ограбил, кого убил? — стоял на своем Петропавловский.

— А ты не знаешь? А говоришь, что у меня память дырявая. Вспомни инкассаторскую машину с деньгами для строителей акционерного общества.

— Это которое возглавлял Гогенадзе?

— Вот именно.

— Кто у нас в милиции не знал Гогенадзе, известного валютчика и фарцовщика, отмывающего деньги на строительстве вилл и коттеджей высокопоставленных чиновников. Значит, его ограбили?

— И убили, — подсказал Тобратов.

— И даже убили, — расхохотался Петропавловский. — Я бы тому, кто это сделал, орден дал: скольких людей он спас от этого удава!

— Вот в том-то и твоя ошибка, Михаил Алексеевич, что ты считал свои действия борьбой с несправедливостью, со злом. И не задумывался о том, какое зло сам несешь людям. Ну забрал ты деньги у инкассатора, считая, что наказал Гогенадзе. Но наказал-то ты не его, а строителей, которые там вкалывали день и ночь. Потом понял свою ошибку, убил и Гогенадзе. Ну и как ты считаешь, искоренил зло?

— Не надо, Геннадий Михайлович, ловить меня на слове. Вот когда докажете, что это сделал я, тогда будете говорить обо мне как об убийце и разбойнике. А пока ответьте мне на мой вопрос, только честно: жаль вам Гогенадзе?

— Ну, дорогой, это другой вопрос. Жизнь человека охраняется законом и судьба его в руках Бога и правосудия. Кого-то мы любим, кого-то ненавидим, но мы не вправе распоряжаться его жизнью.

— Бога никто никогда не видел и ничего о нем правдивого сказать не может, — возразил Петропавловский. — Значит, все, что о нем говорят, — ложь. Законы пишут люди. Помните у Цицерона: «Законы должны искоренять пороки и насаждать добродетели»? Почему же вы, законники, не искореняли пороки?

— А чем мы с тобой занимались в Звенигороде?

— Мелкоту ловили. А настоящие хищники, такие как Гогенадзе, Аламазов, спокойненько сосали кровь из народа.

— Хорошо, что ты вспомнил Аламазова. Тоже твоих рук дело.

— Не бери меня на понт, начальник, как говорят блатные. Аламазова тоже каждая собака в Подмосковье знала: делец, хапуга, подлец. И ты хорошо это знал, сам зуб на него точил. Но он тебе не по зубам оказался.

— Почему же. Ухлопать его, как сделал ты, мог каждый. А вот доказать, что делец, хапуга, подлец, в назидание другим, не могли. Потому он и гулял на свободе. Кстати, ты знаешь, где он взял деньги, скупив в городе все магазины?

— Знаю, что на честный заработок он не скупил бы их.

— Но, помимо заработка, есть и другие дозволенные методы обогащения, так называемый ныне бизнес. Да, раньше за него судили, но первый демократ Гайдар сказал, что это неправильно. Добивайтесь, мол, изобилия, и тогда не будет спекуляции. Вот Аламазов и воспользовался дыркой в законе — стал скупать, перепродавать. Ты куда свой ваучер дел?

— Лариса, по-моему, по пятерке продала.

— Вот и моя так поступила. А Аламазов скупил их и через знакомых администраторов, уверен, не без взяток, приобрел вначале один магазин, прокрутил через него дефицитные товары на несколько миллионов — тогда миллион был суммой, купил второй магазин, третий. Так стал заметной фигурой, предпринимателем. Нанял посредников, ездил сам по городам, по ближнему зарубежью, пока граница еще была прозрачной, договаривался об обмене товаров и на этом наживался. Что в этом противозаконного?.. А ты взял да и ухлопал его. Связи нарушились, в город не стали поступать импортные продукты, импортные вещи. Кому от этого стало лучше?

— Не надо меня агитировать, Геннадий Михайлович. Кое-что и я знаю об экспорте-импорте. По-гайдаровски все здорово получилось: магазины наши ломятся от заморских товаров. А почему? Потому что большая половина населения не в состоянии платить такие цены. А где наши товары? Хотя бы те же продукты. Перед отпуском я заехал на одну скотоводческую ферму, доярки ревмя ревут, молоко приходится в землю выливать: на завод берут мало, а на разлив запрещают торговать — говорят, негигиенично. И литр молока в магазинах подскочил до четырех тысяч. А сахар? Возим из-за тридевять земель, а своя свекла гниет, власти тоже объясняют: завод нарушает экологию — не предусмотрены очистительные сооружения. Так предусмотрите, постройте на те самые деньги, которые на перевоз тратите. Нет, доллары лучше пахнут, при неразберихе и бестолковщине легче народ грабить. А ты: «…Кому от этого стало лучше?»

— Да, далеко мы с тобой от криминальной темы уехали. Скоро до президента доберемся. Ты лучше расскажи мне, как это тебе удалось одному обчистить одесского инкассатора со «Строй-бетона»? Я, как только получил телефонограмму, сразу понял, чьих рук это дело.

— Ошибаешься, гражданин начальник, — съерничал Петропавловский. — Если бы это я сделал, хохлы ни за что бы не передали меня в ваши руки, судили бы сами.

— Ну почему же. У нас с ними подписано соглашение о совместной борьбе с бандитизмом. А запрос на тебя мы еще раньше послали, до ограбления. Так что твой портрет, правда, без усов, давно красовался в местных отделениях. Хорошо, что не додумались расклеить его на улицах, ты бы быстро дал оттуда деру.

Петропавловский промолчал. Только глубоко вздохнул. То ли задумался, то ли устал за день от болтовни и скандалов. Полежал несколько минут спокойно и вдруг обратился к Тобратову совсем другим, уважительным тоном:

— Геннадий Михайлович, сними, пожалуйста, наручники, руки очень затекли. Так я сам не засну и вам покоя не дам.

Тобратов подумал, весело подмигнул ему.

— Эх, Миша, теперь-то я раскусил твой авантюрный характер. Наручники я, разумеется, сниму, но не рассчитывай на мою болезнь и на свою силу. Шутки, Миша, кончились.

— Не надо меня убеждать, Геннадий Михайлович. Я ни в чем не виноват, потому бежать не собираюсь. Я устал от нервотрепки, от ваших дурацких вопросов и хочу спать.

Тобратов снял наручники. Петропавловский лег лицом к стене и через минуту захрапел. То, что он спит, не вызывало никаких сомнений — даже дергался во сне. Но Тобратов ему не верил: пять лет он играл у них в милиции роль водителя, притом отлично играл, пользовался большим авторитетом, а в свободное от службы время занимался грабежом, убийством. Мог, разумеется, и уснуть — нервы ему действительно потрепали изрядно, но сон его в такой обстановке зыбкий: глаза закрыты, а голова бодрствует и улавливает малейшие нюансы, готовые пробудить хозяина в любую минуту.

— Ну и тип, — кивнул на спящего Навроцкий. — Как вы только с ним работали?!

— Хорошо работали, — вздохнул Тобратов. — Не зря говорят: чужая душа — потемки. Видишь — он уже паинька. Его за руку схватили, а он: что вы, господа, это вовсе не я, и рука не моя… Век живи, как говорил маэстро, и дураком умрешь. Сходи-ка, Володя, за кипятком, еще чайку заварим да горло промочим.

Навроцкий взял литровую банку из-под компота и пошел к проводнику. Тобратов высморкался, сменил на батарее платок. Он надеялся, что Петропавловский захочет что-то сказать без свидетеля, но арестованный даже не подал вида, что слышал, как хлопнула дверь, продолжал храпеть. «Или нервы у него стальные, или приготовил новый сюрприз», — подумал Тобратов и, достав пистолет, загнал патрон в патронник, поставив его на предохранитель.

Навроцкий принес кипяток и чайную мяту: проводница угостила, узнав, что пассажир приболел, уверяя, что мята — лучшее лекарство от всех болезней.

— А не уснем мы после этой мяты? — пошутил Тобратов.

— В таком случае пейте вы один, а я буду бодрствовать.

Чай с мятой действительно смягчил горло, стало легче дышать и насморк поутих; приятная слабость разлилась по телу, клоня в дремоту, и Тобратов, еле сдерживая зевоту, стал расспрашивать Навроцкого о его семье, о хобби, в общем о всяких пустяках, лишь бы не уснуть.

Петропавловский даже не пошевелился до самого утра, проснулся в девять часов, когда заговорило поездное радио. Сладко потянулся, хрустнув косточками.

— К чему голые бабы снятся? — спросил весело. — Такая красотка, зараза, соблазняла, что чуть с полки не упал. — Повел носом, нюхнул, как собака, учуявшая запах вкусного. — Чаек с мятой попивали. Хороший напиток, но я предпочитаю со смородиной или рябиной — Русью пахнет. Хотя сейчас и от простого не откажусь. Позаботьтесь, товарищи начальники, пока я в порядок себя приведу: как-никак в столицу некогда могучего Советского Союза приезжаем, — закончил он с иронией.

Тобратов сам повел арестованного в туалет, ожидая, что вот теперь он предпримет попытку побега. Но ошибся: Петропавловский вышел бодрый и посвежевший, все с той же коварной усмешкой на губах. Войдя в купе, спросил язвительно у Навроцкого:

— Почему стол не накрыт? Где мой цыпленок табака, где мои сто граммов?

— Будет тебе и цыпленок табака и сто граммов в Бутырке, — зло пообещал Навроцкий. — Там у меня дружки есть, я попрошу, чтобы они о тебе персонально позаботились.

— Спасибо, — поблагодарил Петропавловский. — Я долго там не задержусь и, как выйду, отплачу сторицей…

Они пикировались весь остаток пути, то ернически-насмешливо, то язвительно-зло, обещая и желая друг другу несладкую жизнь. Тобратов устал их осаживать и, слушая перепалку, дремал сидя, держа руку на пистолете. Но Петропавловский даже не сделал попытки к побегу. Видимо, задумал что-то иное, более хитроумное и непредвиденное: дожидаться суда и приговора, возможно к высшей мере наказания, он не станет, в этом Тобратов был уверен.

Петропавловский не знал, в какой следственный изолятор его привезли, но с первого же взгляда убедился, что строение капитальное, предназначенное именно для содержания особо опасных преступников: всюду железные двери, крепкие решетки, многочисленная охрана из молодых крепких парней.

В камере, куда его поместили, находились еще четверо: двое парней лет по восемнадцать, тоже подозреваемых в убийстве, мужчина лет сорока пяти и старик, которому было за шестьдесят. Мужчина попался на крупных валютных операциях, старик — на торговле оружием и наркотиками. В общем, «букет» подобрался особенный. Никто, разумеется, своими «заслугами» не хвалился, это Петропавловский уловил из коротких фраз арестованных между собой. Мужчина и старик в изоляторе находились уже более двух недель, парни — пять дней.

Петропавловского они встретили настороженно, недоверчиво: не подсадная ли утка. И он не все сведения о них принял за чистую монету, тоже подозревая одного из них в провокации.

В следователи к нему назначили плюгавого, лысого мужичонку лет пятидесяти, с выцветшими, почти невидными бровями и красноватыми веками без ресниц, с противными водянистыми глазами, которые могли смотреть, не мигая по нескольку минут, будто просвечивая насквозь, как лазером; и голос у него был хрипловатый, въедливый, пробирающий до самых печенок.

Петропавловский сразу понял, что имеет дело с опытным профессионалом, расколовшим не одного изощренного подследственного, и ухо с ним надо держать востро, не вступая ни в какие душещипательные разговоры, не поддаваясь на доверительный тон или грубую, выводящую из себя ложь, заставляющую порой срываться и выдавать сокровенное. Потому слушал вопросы внимательно, отвечал коротко и твердо.

Еще в дороге Михаил проанализировал сложившуюся ситуацию, прикинул все «за» и «против» него, продумал план поведения. Надо как можно дольше затянуть следствие и сбежать именно из следственного изолятора — из тюрьмы это, если даже его оставят в живых, сделать труднее. Да, улики против него неопровержимые: нападение на инкассатора в Звенигороде, в Одессе, убийство Грушецкого, Аламазова; и свидетели — не отречешься: жена, друзья-сообщники. И все-таки он будет все отрицать и доказывать свое: жена мстит за то, что хотел с ней развестись, уехал один отдыхать; друзей — подговорила или подкупила. Карбованцы и валюта, найденные в его кейсе, как он и говорил в Одессе, — не его, а кто подложил и для чего, он считает политической провокацией.

Хохлы передали его москалям, а от москалей он постарается уйти. Убегали ж из тюрем Котовский, Фрунзе и наш доморощенный киллер Шебзухов из Матросской тишины, притом совсем недавно. А что он, Петропавловский, глупее их?..

И начались тяжкие, мучительно длинные, как сама вечность, дни и ночи. Безбровый с красными веками Плюгавчик, по имени и отчеству Семен Борисович, каждый день вызывал его на допрос и не допрашивал, а подвергал словесным пыткам по нескольку часов, повторяя одни и те же вопросы: где был тогда-то, чем занимался в такие-то часы, откуда у тебя то-то, где брал это… Короче, доводил до исступления. И как Петропавловский себя ни настраивал, частенько срывался на грубость, на мат, чего делать никак нельзя было: показывал истощенность нервной системы, предвестницы ломки. А Семен Борисович гнул свою линию, дожимал его до точки неопровержимыми уликами. И когда Петропавловский, припертый к стенке прямыми вопросами, ответ на которые подводил бы черту под следствием, понял, что близок к проигрышу, потребовал другого следователя, объявив, что с этим больше не обмолвится ни словом.

Но Семен Борисович был не из тех простачков, которых можно было обезоружить молчанием или предъявлением претензий. На следующий день, когда Петропавловского привели в кабинет следователя, он увидел напротив Семена Борисовича… свою жену. Лариса обернулась, взгляды их встретились. Кровь хлынула к лицу: он почувствовал, как запылали щеки, как заклокотало все в груди, и увидел, как побледнела Лариса, словно прочитав в его глазах кричащий упрек: «Что ж ты наделала, сука! Зачем призналась, все свалила на меня?!»

— Узнаете? — прервал их биоточный диалог следователь.

Лариса повернулась к нему, неуверенно, еле заметно кивнула.

— Ну вот, — продолжил Семен Борисович повеселевшим голосом, обращаясь к Ларисе: — А теперь повторите то, что вы говорили следователю в Звенигороде.

«Не повторяй! Откажись!» — мысленно крикнул Петропавловский.

И жена услышала его крик души.

— Простите, — сказала она еле слышно, низко опустив голову. — Меня принудили. …Я ничего не знаю.

— Кто принудил?! Как ничего не знаете? — взорвался следователь. — Вот ваша подпись, и черным по белому написано, что вы вместе с мужем и сообщниками Парамоновым и Кочетковым четвертого июля недалеко от Иваново-Константиново напали на инкассатора и похитили триста миллионов рублей. Нападение осуществлено по инициативе и под руководством вашего мужа Петропавловского Михаила Алексеевича. Ваша подпись? — ткнул он Ларисе листы под нос.

Она снова кивнула и повторила:

— Меня принудили. Следователь держал меня в камере, где крысы, мыши… Я их страшно боюсь… Грозился меня сгноить в тюрьме, если я не подпишу…

— Кто научил тебя так говорить?.. Почему ты лжешь? Разве не знаешь, что за дачу ложных показаний еще схлопочешь два года?

— Я протестую! — воскликнул Петропавловский. — Вы тоже оказываете давление, угрожаете! Не говори ему ничего, — обратился он к Ларисе. — Пусть другой следователь допрашивает…

«Ах, как здорово получилось, — радовался после очной ставки Петропавловский. — Лариса-то молодцом оказалась, быстро смекнула, что к чему. Или кто-то подсказал ей, как вести себя?.. Как бы там ни было, а Плюгавчику придется начинать все сначала. Теперь надо ожидать очной ставки с Парамоновым и Кочетковым. Эти вряд ли дошурупят, что, выдавая главаря, они тем самым затягивают петлю и на своей шее».

Очная ставка с Кочетковым и Парамоновым вскоре состоялась. Первый подтвердил свои показания, но когда Петропавловский крикнул ему: «Лжешь! Тебя Лариса подкупила, чтобы отомстить мне!», тот наконец сообразил о своей оплошности и заявил, что говорил следователю в Звенигороде совсем другое, а что он там написал, не читал…

А Парамонов, то ли получив предупреждение Петропавловского по цепочке подследственных, чтобы все отрицал, то ли сам допер до этого, понимая, что за убийство Грушецкого ему грозит вышка, тоже стал отметать все предъявленные ему обвинения.

В общем, все пока шло так, как хотелось Петропавловскому. И он воспрял духом. По утрам и в свободное от допросов время усиленно занимался гимнастикой, отрабатывал наиболее вероятные приемы борьбы с охранниками.

Как-то старик, наблюдая за его тренировкой, покачал головой и сказал с грустной завистью:

— Блажен, кто верует. Точнее — верит. Надеешься, пригодится?

— Надеюсь, — уверенно кивнул Петропавловский.

— Из этого СИЗО, как мне известно, никому еще убежать не удалось, — возразил мужчина. — Для особо опасных.

Петропавловский промолчал. Но у него уже зрел план побега, и кое-что он присмотрел, точнее высмотрел…

Каждый раз, выходя на прогулку, он подмечал все и всех, что творилось вокруг, изучал поведение охранников, их физические и умственные возможности. Он установил, что штат в изоляторе неукомплектован, по выходным в их отсеке дежурит всего четыре человека: два офицера и два сержанта. Начальник изолятора обычно находится у себя в кабинете, его помощник — в комнате дежурного на первом этаже; один сержант или прапорщик — на смотровой площадке, второй — внизу, у калитки, ведущей в прогулочный двор.

Охрана, можно сказать, плевая. «Вырубить» одного или даже двух сержантов, которые не отличаются особой воинской выучкой: одни — салажата, другие — наняты из запаса, утратившие даже выправку, — ему ничего не стоит. Проблема — как выбраться из этого каменного мешка. Изолятор расположен между зданиями МВД и СБ, двухэтажный, с куполообразной крышей. Камера, в которой находится Петропавловский, на втором этаже, выходит в сторону здания МВД, возвышающегося над ограничительной стеной, высотой в четыре метра. На стене — 12 рядов колючей проволоки высотой с метр. Над прогулочным двором от стены изолятора до стены здания МВД — металлическая сетка.

На прогулку из камер выводят по металлической лестнице на первый этаж через калитку, оборудованную специальным камерным замком. Выход в режимный двор — тоже через металлическую дверь со специальным замком… Клетка да и только.

И все же… Смотровая площадка располагается над промежуточным двором. С нее видно все прогулочные дворы. Это ее преимущество. Но с нее можно попасть по сетке над прогулочным двором к стене здания МВД, по которой на уровне человеческого роста тянутся кабели в оплетке до самого угла. По кабелю можно добраться до фронтона административного здания, примыкающего к зданию МВД. А там, похоже, улица, свобода. Правда, не просто будет преодолеть 12 рядов колючей проволоки, тянущейся над самой стеной. На самой стене, видимо, встроена сигнализация. Но если «вырубить» охранника на смотровой площадке, проскользнуть под проволокой, пока офицеры поднимутся наверх, он сумеет перемахнуть по сетке пространство над прогулочной площадкой до стены здания МВД, там — по кабелю до угла…

Другого выхода из изолятора для побега нет. Возможно, и есть, но там столько препятствий, столько охраны со сторожевыми собаками, что шансов никаких. И здесь, правда, они не велики, но лучше смерть, чем тюрьма.

И все-таки он надеялся. Надеялся на свою силу и ловкость, на смекалку и сообразительность, на расхлябанность и халатность охранников. Надо было только выждать подходящий момент.

Допросы продолжались изо дня в день. К ним Петропавловский привык и адаптировался. Плюгавчик намеревался взять его измором, а он отрицанием и препирательствами тянул время, готовя себя к побегу. Для того, чтобы больше запутать дело и еще раз направить следствие на ложный путь, он придумал хитрый ход.

В тюрьмах и изоляторах всегда находятся «умельцы», поддерживающие связь с внешним миром. Зачастую это провокаторы, работающие на обе стороны — и на заключенных, и на охрану: прежде чем направят письмо по адресу, оно побывает в руках следственных органов. Петропавловский это хорошо знал. Свести с Голубем — так в изоляторе звали арестованного, ведающего перепиской, — помог старик-сокамерник Прокопыч, о котором Петропавловский слышал еще, когда работал в милиции, как об известном на всю Москву наркобизнесмене и торговце оружием. Легально он торговал импортной бытовой техникой. Московский уголовный розыск давно за ним охотился, но то ли у него были слишком высокие покровители, то ли он так ловко проворачивал свои дела, что повода для ареста не было. Подставила его секретарша, попавшаяся сама на наркотиках и ставшая работать на милицию…

С Голубем Петропавловский встречался каждое утро на прогулке. Голубоглазый крепыш лет сорока держался независимо и уверенно, охранники относились к нему уважительно, не орали, как на других, что еще больше убеждало Петропавловского в двойственной натуре подследственного.

На очередной прогулке Михаил, догнав Голубя у калитки, сказал:

— Надо передать маляву на волю.

— Готовь. Десять баксов.

— Заметано.

Ночью Петропавловский долго думал над содержанием письма. Надо так написать, чтобы у ментов ни малейшего подозрения не возникло в истинном желании его автора. И чем больше он думал, тем тверже приходил к убеждению, что письмо должно быть коротким, завуалированным, понятным только тому, кому предназначено. Бумагой и ручкой его снабдил Прокопыч — тоже дефицит в изоляторе, за который надо платить, — но старик не торговался, сказал обнадеживающе: «Расплатишься на воле, авось встретимся».

В туалете, прислонив бумагу к стенке, Михаил написал: «Лариса, отдай этому человеку 50 т. (он знал: жена жадная и сама не догадается расплатиться с „письмоносцем“) и передай Акуле: если он не выручит меня, я их всех заложу».

Нет, не зря он пошел служить в милицию: повадки ментов, их методы работы он хорошо изучил, и приманка его сработала безотказно. Плюгавчик изменил тактику допроса, теперь все свое мастерство направил на то, чтобы выпытать у него имена сообщников. А через день узнал: Ларису тоже арестовали и держат в этом же изоляторе, допрос ведет Плюгавчик. Теперь все зависело от смекалки жены, а она сообразительная, должна помнить его намерение, как можно больше насолить своим начальничкам, особенно Тобратову; убрать его он решил позже, когда понял, что тот идет по его следу.

Замысел с письмом удался: следствие завертелось с новой силой и, можно сказать, началось с нуля. Вот и пусть поищут Акулу, главаря мафии, и всех ее участников, милицейских стражей порядка. Как только Плюгавчик ни изощрялся, какие только посулы и кары ему ни обещал, прося назвать, кто им руководил, кто нацеливал на бизнесменов, кто сообщил о дне выдачи зарплаты строителям! Петропавловский либо отмалчивался, либо продолжал все отрицать. А время, так нужное ему на подготовку побега, шло и работало на него.

Изолятор со всеми ходами и выходами, со всеми неприступными стенами и лазейками он хорошо изучил. Одна из лазеек его особенно заинтересовала: смотровая площадка. Располагается она над промежуточным двором, к ней ведет металлическая лестница из десяти ступенек, закрытая калиткой с типовым камерным замком. Когда подследственных выводят на прогулочный двор, калитку открывают и на нее поднимается дежурный охранник, наблюдающий сверху за порядком. Второй дежурный находится внизу; офицер, дежурный помощник начальника следственного изолятора, как правило, в это время сидит в дежурной комнате, заполняет журнал учета прогулок. На смотровой площадке имеется звуковая сигнализация и телефон.

По инструкции калитку на смотровую площадку положено закрывать в любом случае, находится ли дежурный охранник на площадке или внизу. Но, как известно, у всяких правил есть исключения, особенно когда ими руководствуются люди слишком самонадеянные или беспечные. Таких среди дежурных, к счастью, Петропавловский заприметил. Это была вся смена во главе со старшим лейтенантом Лисогором, прозванным арестантами Горным Лисом, суетливым и крикливым офицером, но бестолковым, тупоголовым. Не было еще случая, чтобы он не орал на подследственных и своих помощников, когда наступало время прогулки. Это стало своеобразным ритуалом. Утвердив свое главенствующее положение в изоляторе голосовыми связками и убедившись, что арестованные не затевают во время прогулки никакой каверзы, уходил в дежурную комнату и садился за журнал.

Двое его помощников — старший прапорщик Анучин и сержант Верхоглядов — были под стать своему начальнику, бестолковые и не очень-то усвоившие строгие правила несения службы охранники, а точнее, служба в следственном изоляторе еще не преподнесла им сюрпризов, и несли они ее ни шатко ни валко, по принципу: солдат спит, а служба идет.

Анучин и Верхоглядов дружили. Иногда, когда подследственных уводили с прогулочного двора, Анучин спускался со смотровой площадки и помогал Верхоглядову наблюдать за подследственными: чтобы кто-то кого-то не пырнул, не рубанул ребром ладони по горлу. В это время арестованные обычно обменивались и запрещенными передачами, письмами.

Анучин был высок и грузен, несколько даже мешковат, но силу имел необыкновенную; арестованные рассказывали, что он однажды один усмирил восьмерых драчунов, не поделивших что-то между собою во время прогулки. Подследственные его боялись: от легкой затрещины, на которые он не скупился, голова неделю гудела как церковный колокол.

Верхоглядов, в противоположность старшему прапорщику, был тонок, подвижен, но не отличался ни силой, ни смелостью, потому Анучину частенько приходилось ему помогать.

Петропавловский хорошо изучил манеру поведения каждого из этой дежурной смены. То, что Анучин оставляет смотровую площадку и не закрывает за собой калитку — лучшего и не придумать для побега. Не надо вступать в единоборство. А угнаться за Петропавловским такому увальню — ни за что на свете! И пока он поднимется на площадку, нажмет на кнопку сигнализации, Петропавловский будет у стены здания МВД. Там до угла, ведущего во двор, где нет сетки, он доберется по кабелю. Главное, выбрать время, когда там никого не будет. Таким днем должно стать воскресенье, утренняя прогулка. Надо ждать, готовиться…

После поездки в Одессу и выздоровления от гриппа Тобратов еще пару дней поблаженствовал дома и готовился к отпуску. Он очень устал: разоблачение и поимка Петропавловского стоило ему очень дорого, особенно первый период, когда ему, начальнику уголовного розыска, было высказано недоверие. Вначале, правда, негласно, но он сразу это почувствовал: не только начальник городского отдела внутренних дел полковник Зарубин сразу отдалился от него, поставил этакую труднопреодолимую служебную грань, но и некоторые подчиненные шарахнулись, как от чумного. Было чертовски обидно и горько: шарахнулись не потому, что верили в его причастность к бандитским налетам, даже к покровительству бандитам, а потому, что боялись за свое служебное положение, за свою репутацию; действовали по принципу: коль начальник сказал «хорек, а не куница», значит, действительно хорек.

И вот он поймал настоящего виновника. Зарубин, преодолев самолюбие, извинился перед ним, представил материал к награде медалью «За отличие в охране общественного порядка». И снова потянулись к нему люди, вернулись прежние друзья, будто и не чурались его. И он забыл прежнюю обиду, оттаяло сердце, испарилась горечь…

Но не зря кто-то подметил: судьба играет человеком, игра судьбы. С ним она тоже сыграла злую шутку.

Не успела прийти награда, не успел он оформить отпуск, как его вызвали в Москву на Бутырку к следователю Семену Борисовичу Подколодному.

Тобратов наверняка знал: по делу Петропавловского, но и предположить не мог, что маленький тщедушный человек по имени Семен Борисович будет разговаривать с ним не как со свидетелем, а как с подозреваемым в совершенных вместе с Петропавловским преступлениях.

— …Как и где вы познакомились с Петропавловским? — задал он один из первых вопросов, сверля капитана своими водянистыми, прямо-таки крысиными глазами.

— На танцах в Доме культуры, — не удержался от язвительности Тобратов.

Подколодный не возмутился, даже глаз на капитана не поднял, записал ответ в протокол и задал следующий вопрос:

— Кто вам рекомендовал Петропавловского и на каком основании вы взяли его на работу?

— А на каком основании вы задаете мне эти дурацкие вопросы?! — взорвался капитан. — Я что, начальник отдела кадров или начальник городского отдела внутренних дел?

— Но у меня есть сведения, что именно по вашей рекомендации был принят на работу в дежурную часть водителем Петропавловский.

— А у меня есть сведения, что это вы его рекомендовали в наше отделение милиции.

— Не надо ерничать, — не повышая голоса, посоветовал Подколодный. — Не мне вам объяснять, насколько дело серьезно. Кто у вас в милиции имеет кличку Акула?

— Впервые о такой кличке слышу.

— Допустим. Скажите, а с кем дружил Петропавловский?

— Близких друзей, по-моему, у него не было. Но со всеми он поддерживал хорошие отношения. На общественных началах занимался тренерской работой. Не буду кривить душой — его уважали.

— А близких друзей, говорите, не было?

— Во всяком случае, я о них не знаю.

— Вы присутствовали при обыске квартиры Петропавловского?

— Да.

— И что обнаружили существенное?

— К сожалению, ничего.

— Не кажется вам странным: бандит, имеющий оружие, занимающийся грабежами, не оставляет никаких следов?

— Не надо забывать, что он работал в милиции и хорошо знал наши методы.

— Но он не знал, что за ним установлена слежка, взял отпуск. И для жены обыск, по логике вещей, должен быть внезапным.

— Боюсь, что это не так. Петропавловский почувствовал, что мы сели ему на хвост, потому и взял отпуск, поручив Травкину убрать меня. Соответственно, и дома он избавился от улик.

— Кто у вас ведает кадрами?

— Капитан Приходько.

— Что вы о нем можете сказать?

— Честный, порядочный офицер.

— Он давно у вас работает?

— Лет пять. Возможно, чуть более.

— А Петропавловский?

— Четвертый год.

— Знаете, что они вместе служили на Дальнем Востоке?

— Возможно. Но это ни о чем не говорит.

— К сожалению, говорит, Геннадий Михайлович, — перешел на доверительный тон следователь. — Приходько взял на работу Петропавловского, бывал у него в гостях. И именно он предупредил сержанта о том, что им заинтересовались следственные органы, а жену — что у них готовится обыск, — Подколодный порылся в папке и протянул Тобратову листок: — Прочитайте.

«Лариса, отдай этому человеку 50 т. и передай Акуле: если он не выручит меня, я их всех заложу», — прочитал Тобратов ксерокопированный текст.

— Что вы на это скажете? — снова уставился на него Подколодный, но, скорее, с усмешкой и без прежнего недоверия.

— То, что забываем пословицу «Не все то золото, что блестит». Считали Петропавловского примерным человеком: хорошо служит, значит, порядочный, а на такие мелочи в характере, как зависть, мстительность, не обращали внимание. Помнится такой случай: возвращались мы вечером с совещания домой. Были в форме. Видим: у закусочной драка, человек восемь мутузят друг друга. Приказал остановиться. Вышел, крикнул: «Прекратить!» Двое на меня: «Ах, мент, вот ты-то нам и нужен!» И с кулаками ко мне. Одного я уложил, второй с меня фуражку сбил. Тут и остальные на меня пошли. Петропавловский выскочил и давай их валить налево и направо. Того, который больше всех матерился и задирался, скрутили, посадили в машину. Решили отвезти в отделение милиции. Проезжая мимо моего дома, Петропавловский сказал: «Оставайтесь, товарищ капитан, я один его доставлю». Я согласился. А на следующий день узнал: не повез Петропавловский пьяного в отделение. Завернул в глухой переулок и так отделал того, что мужчина три недели в больнице пролежал. Вот такой был сержант, не прощал обид… И это письмо. Под Акулой он, несомненно, меня имел в виду: не удалось расправиться со мной физически, так пусть следственные органы нервы помотают. Это явный шантаж, опорочить всю нашу милицию: вы, мол, схватили сержанта, а там покрупнее акулы бандой заворачивают.

— Возможно, — согласился следователь. — Но жена подтвердила, что и раньше он говорил ей о том, что над ним кто-то есть. Но кто, она не знает, хотя уверена — из милиции.

— Сомневаюсь, — не согласился Тобратов. — Таких выродков, как Петропавловский, по-моему, не только в нашем отделении нет, но и во всем Звенигороде не сыщешь. Чего ему не хватало? Работа, уважение, почти ежемесячно премию ему выплачивали за тренерскую работу.

— Что ваша премия? — вздохнул Подколодный. — Ему хотелось жить на широкую ногу: рестораны, курорты, красивые женщины. А на зарплату, даже с премией, не пошикуешь.

— Но на семью он особенно не тратился, вот разве дом отгрохал барский, двухэтажный, с гаражом под домом.

— Да, жена жаловалась, что он последние три года ограничивал ее в деньгах и строго следил за расходами. И вообще, жили они не очень дружно: Петропавловский с ней и пасынком обращался грубо, а временами и жестоко. И он подтверждает это, говорит, что хотел с ней расходиться, вот она и мстит ему, оговаривая в грабежах, в бандитизме. Разберись, где тут правда, где ложь.

— Однако в налете на инкассатора участвовала. И скрывала, где муж прятал мотоциклы, угнанные машины, куда выбросила оружие. По-моему, все их россказни — сговор, чтобы запутать дело, опорочить работников нашего отделения.

— Возможно, — снова повторил Подколодный. — Но мы обязаны проверить и эту версию. Вы простите, что разговор с вами я начал на высоких тонах: на девяносто девять процентов был уверен в вашей непричастности к делам Петропавловского, но и этот один процент нельзя было сбрасывать со счетов. Придется и других ваших сотрудников вызывать на беседу.

— Неприятная процедура. Я смирился с ролью подозреваемого, а других это может сильно оскорбить.

— Надеюсь, меня поймут.

Осень выдалась дождливая и ветреная. Октябрь подходил к концу. Ночи становились длиннее и тягостнее. Петропавловский часто просыпался, невеселые думы сжимали сердце и душу, и он не раз задавал себе вопрос: как же так случилось, что он незаметно перешагнул запретную черту, за которой начинались преступления. Ведь он мечтал стать борцом за справедливость, помогать бедным и униженным, карать подлецов, рвачей, мздоимцев. С этого он и начал. Он не испытывал угрызений совести ни за угон на Дальнем Востоке иномарок, приобретенных владельцами на нечестные деньги, ни за разорение Черного Принца, бравшего поборы со своих сотрудников и требовавшего от них обсчетов, обворовывания покупателей, ни даже за ограбление инкассатора, везшего деньги подручным Гогенадзе. Тех людей стоило проучить, и он наказал их морально, а не физически… Он и не собирался никого убивать. Пока…

Он с Парамоновым и двумя девицами отправились солнечным летним днем на озеро Заветное, что в километрах тридцати от Звенигорода, отдохнуть, порыбачить, поразвлечься. Взяли палатку, удочки, выпивку и закуску. Место — лучше не придумать: живописное, с морем цветов на лугу, берега песчаные, купаться — одно удовольствие. И рыба здесь водилась всякая, от карася до щуки. Девицы ахнули в восторге, окинув взглядом зеркальную гладь воды, кувшинки около камыша, лес на пригорке.

— Вот бы пожить здесь недельку, — высказала пожелание Люся, белокурая девица лет восемнадцати, с которой Парамонов познакомил Михаила только утром.

— Я бы и на две согласилась, — поддержала подругу Зоя, любовница Парамонова, разбитная смуглянка непонятной национальности — то ли армянка, то ли молдаванка, — официантка из «Праги», которую Парамонов считает второй женой и встречается с ней частенько.

— В чем дело? Бери отпуск и закатимся сюда на две недели, — согласился Парамонов.

— А тебя отпустят? — спросила Зоя.

— У меня начальники не такие строгие, как у тебя, — засмеялся Парамонов. — Да и я сам по себе, ни от кого не завишу.

Высказывание очень тогда не понравилось Михаилу. Парамонов и при обсуждении дел всегда старался иметь свое мнение и всем видом показывал, что в проводимых операциях участвует на равных, подчеркивал, что в тюрьме даже пахан с ним считался и никто слова оскорбительного ему не смел сказать.

Петропавловский верил ему: Парамонов широкоплеч, коренаст, силен и ловок. На подбородке — косой шрам, след, как он рассказывал, драки еще в школьные годы, когда двое его сверстников, один с кастетом, хотели отвадить от нравившейся ему девушки. «Тому, что задел меня кастетом, я свернул набок челюсть и выбил два зуба, — хвастался Парамонов, — второму из носа сделал лепешку. Больше на меня никто не нападал».

Да, мужик он был крутой, а плотницкая работа постоянно поддерживала его спортивный вид, развивала мускулы…

Они поставили на берегу палатку. Девицы занялись приготовлением еды, а мужчины, настроив удочки, пошли к берегу проверить клев.

Петропавловский вырвался на рыбалку в этом году первый раз. В прошлом году он удачно ловил здесь и карасей, и окуней, и плотву. Разбросав приманку, он закинул удочку поближе к камышу, где играла рыба, выплескиваясь наружу и оставляя на воде расходящиеся круги.

Клев и на этот раз был превосходный. Не прошло и пяти минут, как Михаил выхватил на берег карася граммов на триста. Снимая с крючка добычу, он увидел, что к ним идут двое мужчин. Одному лет пятьдесят, другому — лет тридцать. У старшего на плече двухстволка. С младшим Михаил где-то встречался, кажется, в Звенигороде.

— Мужики, здесь нельзя ловить, — сказал старший. — Озеро сдано в аренду, за него деньги заплачены.

— Кем это? — с усмешкой спросил Михаил. — Уж не ты ли захотел стать помещиком?

— А хотя бы и я. Твое какое дело?

— Где ж ты денег столько взял?

— У тебя не занимал. Так что сматывайся отсюда.

— Озеро ты не строил. Его создала природа, потому оно общественное, и никто не имеет права им распоряжаться, — твердо заявил Михаил.

— Его арендовал кооператив «Аквариум». Весной сюда запущен карп, мы наняты сторожами, — кивнул мужчина на младшего, который смотрел на отдыхающих зло и агрессивно. — Поэтому просим по-хорошему.

— Не просите. Уходите и дайте нам отдохнуть. Я всегда здесь ловил и буду ловить.

— Не будешь, — мужчина вдруг шагнул вперед и наступил на удилище. Бамбук хрустнул под его сапогом.

Михаил вскочил, готовый броситься в драку, но мужчина ловко сбросил с плеча ружье и выстрелил ему под ноги.

— Убирайтесь!

Вырвать ружье и расправиться с незадачливыми сторожами им обоим, владеющим приемами самбо, не составляло труда. Но завизжали в страхе девчата. Из-за разлапистой осины, в тени которой стоял вагончик, на подмогу кооператорам бежало трое мужчин. И Михаил, скрипнув зубами, пошел к машине. В голове уже созрел план мести. Он ждал более месяца, и в одну темную дождливую ночь приехал с Парамоновым на озеро.

В вагончике горел свет, играла музыка. Михаил решил приблизиться и заглянуть в окошко, кто дежурит. Залаяла собака. План пришлось изменить.

По его подсчетам, дежурить сегодня должен был Брюханов, тот самый мужчина с ружьем, сорвавший им рыбалку и отдых с девицами. Михаил передернул затвор малокалиберки и слегка свистнул. Собака зашлась в лае. Дверь вагончика открылась, и вышел мужчина. Лицо его из-за дождя нельзя было разглядеть, но коренастой фигурой он походил на Брюханова. Михаил выстрелил. Мужчина стал валиться. Для верности он выстрелил еще раз. В окне вагончика метнулась фигура, свет погас. Но напарник побоялся выскочить наружу.

А собака рвалась с цепи, остервенело лаяла. Она так разозлила Михаила, что он не пожалел и ее…

Вот тогда он первый раз переступил грань разумного. Злость, жажда мести помутили сознание. Но тогда он еще не задумывался над своим поступком, тем более не раскаивался. Наоборот, безнаказанное убийство толкало и на другие подобные действия. Гогенадзе, Аламазова он был вынужден приказать убить не из-за мести и даже не из-за того, что они стали бизнесменами — надо было направить следствие на ложный путь, убедить, что идет разборка между новыми русскими, не поделившими между собою сферы влияния. А поскольку Грушецкий и Татарников в какой-то степени имели дело с Гогенадзе и Татарникова арестовали, надо было «подтвердить» ложную версию следователей…

Убийства, не входившие ранее в его планы, в осуществлении с технической стороны оказались намного проще, чем с моральной. Петропавловский стал страдать бессонницей, страх возмездия витал над ним, изматывал нервы, озлоблял его еще больше. Он стал пить, меньше бывать дома, считая жену одной из виновниц всех его бед.

И вот финал — он в тюрьме… Нет, это еще не тюрьма. Он должен вырваться отсюда. А если не вырвется — лучше смерть. Но это никогда не поздно. А пока… пока надо не терять надежды…

Воскресное утро выдалось как по заказу: небо прояснилось, легкий морозец, настоянный воздух осенними бодрящими запахами призывно манил на волю. И дежурили в этот день Лисогор со своими незаменимыми помощниками: Анучиным и Верхоглядом, на которых у Петропавловского была вся надежда.

Подняли подследственных, как обычно, в 6.00. Час на туалет, на приборку. Потом построение на проверку, осмотр. Завтрак. В 9.00 — прогулка. После завтрака Михаил еще раз прикинул план побега, стараясь до автоматизма отработать свои действия, чтобы потом не терять ни секунды на раздумья. Небольшой нож, сделанный еще накануне из ложки, засунул под резинку спортивных адидасовских брюк. Пришел к выводу, что так не годится: резинка слабовата, нож может выскочить. Спрятал в рукав куртки. И тут только обратил внимание, что куртка очень уж заметная: новенькая, ярко-голубая, Лариса не поскупилась, передала недавно, как похолодало.

Окинул взглядом своих сокамерников, тоже ожидающих команды на прогулку. На одном из парней, чуть пониже его ростом, была серая, поношенная куртка.

— Махнем? — предложил Михаил, расстегивая одежду и снимая с плеч.

— Зачем? — не понял парень.

— Твоя мне больше нравится. Да ты не бойся, доплаты просить не буду, — пошутил Михаил.

— Поменяйся, — поддержал Михаила Прокопыч, давая понять парню, что лучше не артачиться. И тот снял куртку.

Прокопыч догадался о намерении Петропавловского, а когда заметил в его руке нож, шепнул на выходе:

— Я отвлеку внимание дежурного.

Михаил благодарно кивнул.

Во дворе изолятора было свежо и тихо. В рабочие дни, несмотря на толстенные стены здания МВД, сюда доносились с улицы звуки автомобилей, проникал едкий запах отработанных газов. Бодрящий морозец вытеснил его, и арестованные повеселели, ходили по двору энергичнее, толкали в разминке друг друга плечами, шутили, смеялись. Михаил поддерживал общее настроение, хотя нервы и мышцы были собраны в комок и ждали команды к действию. Хорошо, если Анучин по окончании прогулки спустится вниз, откроет калитку. А если нет? Замок в считанные секунды голыми руками не откроешь… Как-то надо его выманить оттуда…

— Побузи перед окончанием прогулки, — шепнул Михаил Прокопычу.

— Сделаем, — согласился тот. И подойдя к парням-сокамерникам, затеявшим игру «Угадай-ка». Один, прикрыв глаза рукой, вторую подставив для удара, стоял в ожидании толчка сгрудившихся позади арестантов. Прокопыч ударил с такой силой, что парень чуть не свалился с ног. Выпрямился и кинулся с кулаками на Прокопыча.

— Прекратить! — раздался со смотровой вышки зычный голос старшего прапорщика Анучина.

Другие подследственные бросились на парня и оттащили его от старика. Петропавловский не вмешивался, стоял в стороне наблюдателем. Он знал: за ним особый контроль, и не хотел в это утро приковывать к себе внимания. А Прокопыч — молодец, теперь старший прапорщик обязательно спустится на помощь сержанту, чтобы не возникло беспорядка при возвращении арестованных в камеры: в проходе, в толкучке легче всего пырнуть противника кулаком, а то и заточкой в бок.

Так и получилось. Едва раздалась команда: «Окончить прогулку!» и арестованные направились к дверям, Анучин спустился со смотровой площадки, открыл калитку и встал в промежуточном дворе. Этого Петропавловскому и надо было. Он протиснулся в середину подследственных и, войдя во двор, метнулся к калитке. Преодолеть десять ступенек ему труда не составило, он перемахнул их на одном дыхании, пробежал немного по смотровой площадке до приметного места, где колючее ограждение было чуть выше, и юркнул под него. Затрещала куртка, раздираемая проволочными шипами, Михаил еще плотнее прижался к стене и ужом пополз к спасительной сетке.

Сработала сигнализация — завыла сирена. Но он уже бежал по сетке к стене здания МВД, наискосок, где кончался прогулочный двор. За ним — промежуточное пространство, тоже огражденное колючей проволокой. Он схватился за кабель и, быстро перебирая руками, преодолел еще одно препятствие. Вот и угол здания МВД, водосточная труба…

По смотровой площадке уже бежал Анучин, толстый, неповоротливый. Остановился у проволочного заграждения. Пролезть под ним, как это сделал Петропавловский, ему и думать было нечего — слишком большое брюхо отрастил.

Михаил спустился по водосточной трубе. Во дворе никого не было. Он бегом пересек его и выскочил на улицу.

К остановке шел троллейбус, поэтому никто не обратил внимания на спешащего мужчину. Он проехал две остановки и вышел: из изолятора наверняка уже пошло сообщение по городу и его могут поджидать на любой остановке. Надо ловить такси или частника.

В это утро ему везло, как никогда: он увидел «Волгу» с шашечками на борту и зеленым огоньком. Поднял руку. Шофер затормозил. Михаил, не спрашивая разрешения, плюхнулся на сиденье и скомандовал:

— В Голицыно.

— Далековато, мужик. За обратный рейс тоже придется платить.

— Заплачу, — буркнул Михаил, глядя в зеркало заднего обзора. Погони пока не было.

Таксист, крупный мужчина примерно одних лет с Михаилом, вел машину уверенно: чувствовался профессионализм, хорошая реакция, умело обгонял частников, не допуская и мысли, что этот тощий пассажир посмеет не заплатить ему, тем более напасть; кулаки у него были с пудовую гирю, и он с помощью их, видимо, не раз решал свои проблемы. Михаил же раздумывал, как с ним поступить: вырубить сразу, как только выедут из Москвы, или доехать действительно до Голицыно, а там остановиться у лесочка и, приставив ножичек к горлу, забрать деньги и поблагодарить за быструю доставку. Деньги ему очень нужны, домой сразу не сунешься, а есть что-то надо. Лучше, конечно, закопать бы этого водилу где-то в лесочке, но мужчина нравился ему своей уверенностью, лихой ездой. И как-никак, коллега по профессии, почти родственник.

Решил не убивать. А там — как обстоятельства подскажут.

До кольцевой дороги добрались быстро: москвичи только еще просыпались и шоссе не было загружено.

— По Минке поедем или по Можайке? — спросил таксист.

— По Можайке. Короче и свободнее, — пояснил Михаил, а сам еще в Москве продумал этот путь: на Минском шоссе посты ГАИ, а их могли уже предупредить, описать его приметы. На Можайке таких постов нет, и гаишники там мало охотятся на нарушителей, это он уяснил, когда еще работал в милиции.

Шофер достал пачку сигарет, протянул Михаилу.

— Закуривай.

— Не курю.

— И не пьешь? — насмешливо глянул на него таксист. — И баб не любишь?

— Козе не до козла, когда хозяин с ножом идет, — невесело пошутил Михаил. — А вообще-то дай сигарету. Лучше б водки, да где ж ее сейчас возьмешь.

— Где взять — не проблема, — возразил таксист. — Что-то вид у тебя смурной и на горькую с утра потянуло. Что-нибудь случилось? И куртка вон на спине подранная, — наконец, заметил он, протягивая сигарету.

— Глазастый, — Михаил прикурил, затянулся и закашлял. — Кто придумал эту гадость? От водки хоть балдеешь, забываешься на какое-то время, а от этого, — он выбросил сигарету в окно, снова задумался, как же поступить с этим водилой. Убивать его не хотелось, но и мужик не из тех, кто согласится выложить ему утренний заработок. Решил ошарашить его признанием. «Фактор внезапности, — говорил Кондрат, — великолепный фактор». Посмотрим, сработает ли он на этот раз.

Таксист, не получив ответа на свой вопрос, чувствовалось, насторожился, занервничал, но вида старался не подавать, внимательно наблюдал за пассажиром боковым зрением.

Когда выехали за Одинцово и слева и справа потянулись полосы леса, Михаил продолжил начатый таксистом разговор.

— Ты угадал: случилось. Я только что из тюрьмы убежал. Точнее из следственного изолятора. Не доводилось бывать?

В глазах таксиста промелькнул страх. Он недоверчиво глянул на пассажира и, взяв себя в руки, спросил с сомнением:

— Это как же тебе удалось? В Москве, из изолятора…

— Представь себе, удалось. Черный пояс каратиста помог.

— Ну даешь, мужик, — рассмеялся таксист. — У меня на гауптвахте, когда служил срочную, брючный ремень сняли, чтоб не задавился, а у тебя в тюрьме — черный пояс.

— Чудак, — усмехнулся Михаил. — Черный пояс — это звание за мастерство, точнее степень. Ты хоть знаешь, что такое карате?

— Слыхал, — таксист помрачнел и еще больше сосредоточился. — За что ж тебя?

— За убийство, — окончательно ошарашил водителя Михаил. Помолчал, давая соседу осмыслить сказанное. А тот даже скорость начал сбавлять. — Да ты не бойся, не в разбойном деле. Жену с любовником застукал и обоих порешил. Вот так, друг. Между прочим, я тоже водитель, правда, не таксист, большого начальника возил. А ты поддавай газку, мне надо как можно быстрее и подальше от Москвы смыться.

Таксист больше вопросов не задавал. Сидел сосредоточенный, с плотно стиснутыми губами, готовый в любую секунду отразить нападение. Когда стали подъезжать к Малым Вяземам, он осмелился заявить.

— Дальше Голицына я не поеду: горючки не хватит на обратный путь.

— Дальше я и не прошу. Как договорились. Только с одной поправкой: за проезд не заплачу. Сам понимаешь, в изоляторе все отбирают. Рассчитаюсь при случае. Я везучий, и со мной будет все в порядке.

— Здорово ты меня купил. А если я тебя сейчас в милицию доставлю? — осмелел таксист.

— Попробуй, — Михаил высунул из кулака кончик лезвия. — Поначалу я хотел поступить с тобой более круто, ведь я водитель и мог на твоем такси уехать, куда захочется. Но чем-то ты мне понравился. Вижу, мужик не глупый, руки вон какие трудовые. Живи. И не спорь со мной. Я сегодня добрый и удачливый. И вот еще что: деньги, которые у тебя есть, отдашь мне. Ты заработаешь еще, а мне пока до заработка далеко. Сказал: отдам при случае. И не вздумай действительно сунуться в милицию. Если меня поймают, пойдешь как соучастник побега. Фамилию я твою знаю, вон на трафарете: Кузнецов Николай Иванович, номер машины 40–45, легко запоминается. Усек? А теперь можешь остановить.

Они остановились на краю села. Таксист безропотно полез в карман и достал небольшую пачку мелких купюр.

— Я только в шесть часов заступил, какая тут выручка, — протянул он деньги налетчику. — Больше нету.

Михаил заглянул в «бардачок». Там, кроме карты Москвы и Атласа дорог, ничего не было. Его интересовали, разумеется, не деньги — ныне немало таксистов, имеющих оружие. А шофер, видно было по физиономии, не очень-то ему посочувствовал и отдал деньги с легким сердцем. Правда, денег было кот наплакал, тысяч сто, не более, но на первый раз ему хватит. А потом… Потом видно будет.

Он открыл дверцу и козырнул по-военному.

— Бывай здоров и не обижайся. Авось свидимся.

Таксист не заставил себя ждать: дал газ, развернул машину и припустил на полной скорости в Москву.

А Михаил повернул к лесу. До ночи придется переждать: разодранная сзади куртка невольно будет привлекать внимание сельчан. В лесу, правда, тоже могут встретиться люди, грибной сезон еще не окончился, и любителей побродить по лесу, подышать целительным осенним воздухом немало. Но лес есть лес, разодранная куртка там не диковинка. А возможно, удастся добыть и другую одежду…

— Геннадий Михайлович, зайди на минутку, — пригласил по селектору Тобратова полковник Зарубин.

«Накрылся обед, — с сожалением подумал Тобратов, выключая кипятильник. — Начальник городского отделения милиции просто так не вызывает: не иначе какое-то срочное дело».

Полковник, указав ему на стул, протянул телефонограмму. Тобратов быстро пробежал глазами короткий текст, от которого повеяло морозной стынью: «Сегодня в 9.30 сбежал из следственного изолятора Петропавловский Михаил Алексеевич. Просим принять меры по розыску и задержанию…»

— Вот это финт! — воскликнул капитан. — Из изолятора, из-под самого носа милицейского управления…

— Вот именно. Я звонил туда, хотел выяснить подробности. Там дежурный такой мямля. Еле добился главного — один ли убежал, с оружием ли? Слава Богу один, без оружия. Но это ничего не значит: оружие у него наверняка где-то припрятано и дружки найдутся. Домой он сам не сунется, разумеется, а вот кого-то из знакомых к жене или другим родственникам послать может: денег у него нет, одежонка — спортивный адидасовский костюм, кеды, серая плащевая куртка с чужого плеча — чуть маловата. Надо всюду, где он может появиться, установить наблюдение. Пока его ищут в Москве. По свежему следу собака довела оперативников до троллейбусной остановки. Дальше… — полковник развел руками. — За три часа, думаю, он далеко не ушел. Короче, надо искать. Организуй и… — полковник в нерешительности потер подбородок, — забирай семью и уезжай подальше, где он тебя найти не сможет. Ты знаешь Петропавловского: главная его цель будет — отомстить тебе.

Тобратов категорично покачал головой.

— Вы что, Александр Михайлович, совсем меня за труса считаете?!

— Ну почему за труса? Целесообразная необходимость — нападающий всегда пользуется преимуществом. А я не хочу тебя терять.

— Нет, Александр Михайлович, так не пойдет. Я его один раз поймал, не уйдет он от меня далеко и теперь. Это мой долг, и не уговаривайте.

Зарубин хорошо знал характер начальника уголовного розыска: даже если ему приказать, он сделает вид, что уехал, а сам будет охотиться за преступником, пока его не поймает. На его месте Зарубин поступил бы точно так же.

— Не буду уговаривать, — после небольшого раздумья согласился полковник. — С одним условием: семью отправишь. Сегодня же.

— Семью, отправлю, — кивнул Тобратов. — Разрешите идти?

— Иди. И будь осторожен, Петропавловский — опасный противник.

«Вот это сюрпризец, — возвращаясь в свой кабинет, продолжал удивляться начальник уголовного розыска. — Сбежать из Бутырки, из которой за все годы ее существования мало кому удавалось уйти дальше перекрестка! А Петропавловского уже три часа ищут, не три, а уже больше четырех, — глянул на часы Тобратов. — Не зря он овладел приемами самбо, карате, джиу-джитсу. Ловкости и хитрости ему не занимать, еще коварства и мстительности. Последнее должно и погубить его: конечно же, он во что бы то ни стало постарается свести счеты с главным своим противником — начальником уголовного розыска. Зарубин прав: семью надо отправить в деревню к родственникам. А самому придется потрудиться эти дни, не поспать, возможно, не одни сутки. Первое: установить слежку за всеми близкими и хорошо знакомыми Петропавловского, за их домами. Сколько опять потребуется сил и средств! Один человек наносит такой ущерб государству, народу. И если бы Петропавловский был один!»

Предупредив жену, чтобы она с сыном готовилась к отъезду, Тобратов вместе с начальником следственного отдела допоздна просидел над составлением списка родственников Петропавловского и его близких знакомых, закрепил за ними оперативников. Хорошо, что поезд на Самару отходил после двенадцати. Там жену и сына встретит знакомый из областной милиции и отвезет их в Алексеевку, небольшой поселок, где живет сестра жены.

Как Тобратов ни торопился, к поезду они еле успели. Простились без лишних слов и слез: жена знала работу мужа и всегда его понимала, сама поддерживала в трудные минуты. Крепко обняла, поцеловала и сказала:

— Уверена, ты его возьмешь, на то ты и начальник уголовного розыска. Не дай ему повода посчитать себя умнее…

Вернулся домой он около трех. У дома его поджидал старший лейтенант Светличный.

— Ты чего не спишь? — удивился Тобратов. — Думаешь, Петропавловский первым делом сунется ко мне?

— Вы не смейтесь и не забывайте, что он работал в милиции, усвоил наше правило — внезапность. Лестницу и подъезд я проверил. Когда войдете в квартиру, включите, пожалуйста, свет.

— А может, зайдем, кофейку по рюмке выпьем, — пошутил Тобратов.

— В другой раз. Сегодня и вы устали, и я. Да и завтра денек предстоит нелегкий.

— А когда они были у нас легкие?

Они пожали друг другу руки и пошли в разные стороны. Но у липы на другой стороне улицы Светличный остановился, подождал. И лишь когда на четвертом этаже вспыхнул в окнах свет, продолжил путь.

В детстве Петропавловский держал голубей. Красивых домашних голубей: турманов, почтарей, чубарей, вислокрылых. Отец помог построить ему голубятню, и все ребятишки из школы завидовали Михаилу и приходили любоваться ручными красавцами.

Увлечение Михаила голубями было настолько велико, что он порою забывал обо всем, наблюдая за их повадками: как они «фасонят» друг перед другом, как самцы ухаживают за самками, как целуются, какие кренделя выписывают в воздухе.

Однажды к ним повадился красноперый голубь. Прилетит, поухаживает за какой-нибудь голубкой, поклюет корм и улетит. Михаил надеялся, что он приживется у него. Но красноперый только «гостил» и убирался восвояси. Пришлось применить к нему принудительный метод: поймать и посадить со свободной голубкой в отдельную клетку, чтобы они спарились. Продержал их неделю, не выпуская на волю. Казалось, эксперимент удался: красноперый сдружился с вислокрылой, стат ворковать перед ней, «фасонить». Можно было выпускать на волю. Но едва Михаил открыл клетку, как красноперый выпорхнул, взвился ввысь и, перевернувшись три раза через крыло, — видимо, от радости — растворился в небе. Больше он к ним не прилетал.

Тот красноперый голубь вспомнился Михаилу теперь, когда он один шел по лесу, вдыхая полной грудью настоянный на грибном аромате воздух, окрыленный своей победой: ему удалось вырваться на волю! И теперь он сделает все, чтобы в тюрьму не попасть. Что может быть прекраснее свободы?! Что может сравниться с ощущением торжества своей смекалки, ловкости, смелости? Скольких ментов он оставил в дураках — больших и малых начальников! Он был всего лишь сержантом, а они — лейтенанты, капитаны, полковники — оказались ниже его и по умственным, и по профессиональным способностям. Нет, господа офицеры, о человеке судят не по звездочкам на погонах, не по брюху и шапке на голове, а по тому, как голова эта соображает, какие дела творит человек. Он, Михаил Петропавловский, с детства мечтал стать борцом за справедливость, быть защитником бедных и карать богатых, кто наживается нечестным путем, грабит тружеников, пускает по миру слабых и беззащитных. Он делал это. И не он виноват, что на пути у него встали защитники власть имущих, так называемые органы правопорядка. А коль они на стороне богатых и несправедливых, значит, они тоже враги, и их надо уничтожать как самых вредных хищников. Ах, как бы ему хотелось добраться до начальника уголовного розыска, который первый начал его преследовать и с чувством достоинства и своего превосходства доставил случайно попавшего в руки ментов разыскиваемого. И он дождется своего часа, отомстит этому выскочке за все муки и переживания.

В изоляторе Михаил слышал, что Тобратова за его поимку представили к награде. Он, бывший сержант милиции, приготовит ему свою награду. Дайте только немного времени отойти от стресса, обзавестись деньгами и оружием…

Неторопливо бредя по лесу, он продумывал план своих дальнейших действий: где переждать жаркие дни его поиска «по горячим следам», где раздобыть денег и оружие, куда направить потом свои стопы. Ни к родственникам, ни даже к мало-мальски знакомым ему соваться нельзя: там, несомненно, устроены засады. А время не летнее, по ночам заморозки достигают пяти градусов. Значит, надо искать жилье. Года два назад он случайно заехал с Парамоновым в садоводческое хозяйство одной воинской части — там у знакомых отдыхала очередная пассия сообщника. Небольшое хозяйство, около сотни участков, организованное еще в 50-е годы. Теперь все хозяева — отставники, и едва наступают холода, на участках не появляются. Домики в основном летние, кое-где, правда, установлены «буржуйки», но большинство в весенне-осенний период обогреваются электричеством. Вот там, в Малых Вяземах, в одном из садовых домиков и можно обосноваться. Место глухое, тихое: найдется, несомненно, кое-что и из одежды, а возможно, и из продуктов. Отсюда можно подать и весточку Ларисе, пусть приготовит денег.

С жильем и питанием он выкрутится. Вот как добыть документы, без них ныне далеко не уедешь… В изоляторе он сбрил усы, теперь придется отращивать вместе с бородой. Неплохо было бы парик достать, да где его возьмешь…

А погода радовала его и вселяла надежду: солнце к обеду так пригрело, что в куртке жарковато стало. Михаил нашел большую, сваленную ветром сосну и сел на нее передохнуть. Рядом торчал пенек, облепленный серовато-желтыми шляпками опят с пятикопеечную монету, — самых подходящих для засолки и маринования. Да и пожарить бы с картошечкой. У Михаила даже слюнки потекли и заурчало в животе. Да, неплохо бы перекусить. А опята будто дразнили его своими веснушчатыми головками, он не мог отвести от них взгляда. Нарезать бы, да не во что. Места здесь хоженые, и немало валяется полиэтиленовых мешочков — грибники выбрасывают после трапезы. Но вставать не хотелось, сказывались бессонница последних дней, нервное напряжение.

Михаил пересел поближе к комелю, где потолще, потом лег, вытянувшись вдоль ствола. Небольшие боковые сучки, будто подпорки, не давали ему свалиться. Собираясь только отдохнуть, он уснул мгновенно, без сновидения, без прежнего страха за дальнейшее, словно все опасности и проблемы остались позади.

Проснулся, когда начало уже темнеть. «Зря так расслабился, — пожурил он себя. — Мог кто-то из грибников наткнуться». Глянул на пенек — и сердце его похолодело: опята были срезаны. Значит, кто-то был здесь, видел его?! Надо немедленно сматываться.

Он осмотрел все вокруг, прислушался. Ни единого звука. И торопливо стал пробираться к опушке.

Грибник, несомненно, видел его. Кто он, мужчина или женщина? Село здесь недалеко, потому могла забрести и женщина. Но скорее всего мужчина: женщины нынче одни бродить по лесу не рискуют. Что подумал о нем? Напился и уснул? Вероятнее всего. Если бы заподозрил, что беглый арестант, вряд бы хватило мужества резать рядом грибы. Посмеялся, наверное. Мужик нашел грибной пенек, хлопнул от радости граммов двести и решил отдохнуть: после, мол, срежу. Вот будет чертыхаться…

Такой вывод несколько успокоил Михаила. Он сбавил шаг и, выйдя на тропинку, ведущую к селу, пошел увереннее, целеустремленнее.

Он чувствовал себя хорошо отдохнувшим, бодрым, полным сил, но страшно хотелось есть, хотя бы кусочек хлеба, но хлеб в садовом домике вряд ли найдется.

Когда с Парамоновым он приезжал к садоводам, видел на въезде небольшой магазинчик, где продавали продукты. В селе, конечно, покупателей немного и продавцы почти каждого знают в лицо. Но рискнуть придется — не с голоду же умирать. А возможно, на пути попадется и продуктовый киоск, их в последнее время везде понастроили… Куртка вот сзади порванная — явная примета. Надо снять. К счастью, не холодно.

Михаил снял чужую одежду, свернул ее и сунул под мышку.

В село он вошел, когда почти стемнело. На улице людей не было, кое-где мужчины и женщины возились во дворе, управляясь с хозяйством. На него никто не обращал внимания.

Магазинчик оказался еще открытым. Около него бузили трое крепко подвыпивших мужчин. Рядом был и киоск, но там, кроме спиртного и курева, ничего не было. Пришлось идти в магазин, а чтобы выдать себя за одного из собутыльников, Михаил к хлебу и колбасе прикупил бутылку водки. Выпить ему хотелось: для снятия напряжения и чтобы хоть немного забыться.

Расчет его оказался верным: садоводческое хозяйство пустовало — ни в одном домике не горел свет.

Михаил прошел по одной улице, по другой, выбирая местечко поглуше, поудобнее на всякий непредвиденный случай. Остановился на домике в тупичке, у самого забора, отделяющего садовые участки от давно строящегося объекта, застывшего, как и многие другие «перспективные» сооружения, из-за нехватки денег.

Домик отличался аккуратностью, добротным забором, зарешеченными окнами — первым признаком его исключительно сезонного обитания.

Калитка была заперта висячим замком. Отпереть его для Михаила труда не составляло, но он предпочел перепрыгнуть забор. А вот чтобы войти в дом, пришлось отрывать штакетину и вытаскивать из нее гвоздь. Повозившись минут десять, ему удалось наконец открыть внутренний замок.

В доме было прохладно, и Михаил по крутой лестнице поднялся на мансарду. Здесь было теплее и уютнее. У стены стояла кровать, заправленная толстым ватным одеялом. У окна, выходящего на улицу, — небольшой столик и табуретка. Михаил положил на стол покупки и, бросив на кровать куртку, с жадностью откусил большой кусок хлеба. Рукавом вытер стол, на ощупь стал резать на нем колбасу. Лишь утолив немного голод, откупорил бутылку водки и сделал несколько глотков из горлышка. Приятное тепло разлилось по груди, он повеселел и, отогнав окончательно все прошлые переживания, сел на табурет и по-домашнему, неторопливо приступил к трапезе.

На сытый желудок думалось лучше. С неделю, может чуть подольше, пожить здесь можно. Днем он будет уходить, а ночью возвращаться. Сторожей, рассказывала знакомая Парамонова, здесь не держат, есть один комендант, который делает обход утром и вечером. Пока снег не выпал, он ничего не заметит.

Надо установить связь с Ларисой, заставить ее добыть ему миллионов пять. Возможно, он осядет где-то и поближе. Главное — документы. Хочешь не хочешь, а снова придется пойти на убийство… Присмотреть бы мужчину хоть немного похожего на себя, да с документами. Но не каждый носит с собой паспорт, а действовать надо наверняка. Значит… Значит, лучше всего искать автомобилиста. Пожалел он таксиста, а, выходит, зря. Автомобиль придется загнать поглубже в лес, чтобы подольше искали.

Заявил таксист о нем или нет? Что-то подсказывало Михаилу, что не должен: не из-за жалости к нему, а из-за своего благополучия не захочет, чтобы его таскали на допросы, в чем-то усомнились, в чем-то заподозрили. Но надо рассчитывать на худшее. Если заявил, расскажет, все как было, Петропавловского, скорее всего, будут искать по пригородным поездам, автобусам. Вряд ли кому-нибудь придет в голову, что он задержится там, где вылез из машины, тем более искать его на садовых участках.

Митрич, знакомый сторож, проживает в школе, в двух кварталах от дома Петропавловских, значит, можно подойти незаметно… До Звенигорода от Малых Вязем километров двадцать, можно пройти пешком. Далековато, но в автобус лучше не соваться. Нападение на шофера осуществить только тогда, когда будут деньги и можно сесть на поезд, иначе милиции нетрудно догадаться, кто напал. А уж тогда весь район так обложат, что мышь не проскочит…

Можно было-бы и сейчас отправиться в родной город, но не надо пороть горячку, испытывать судьбу дважды. Она этого, как говорила в детстве бабушка, не любит: раз потрафит, два, а потом и накажет.

Насытившись и наметив план на ближайшее время, Михаил забрался под одеяло и долго еще лежал с открытыми глазами, отгоняя от себя всякие непрошеные мысли.

Проснулся он, когда было еще темно, и снова лежал, перебирая в памяти подробности вчерашнего побега, удачные моменты и просчеты, которые могли иметь плохие последствия. Удача — его психологическая оценка дежурного наряда во главе с Лисогором. При других охранниках так легко ему бы не уйти. Разумеется, сыграл и фактор внезапности, по утверждению Кондрата, всегда беспроигрышный. Просчет допустил один — оставил в живых таксиста. Спрятал бы машину в лесу, его закопал, а документы очень бы пригодились… Оставил опасного свидетеля. Ошибка не смертельная, но заставляет сделать соответствующие выводы.

Едва начало рассветать, он встал и приступил к тщательному изучению нового временного жилья. Комната мансарды была довольно просторная — метров восемь, обшита по бокам и сверху вагонкой. Кроме стола, кровати, табурета и небольшой тумбочки, что стояла в углу, ничего не было. В тумбочке он нашел электрическую бритву, одеколон, книги по садоводству и овощеводству. Бриться не стал, вспомнив, что решил отпускать усы и бороду.

Спустился на первый этаж. И сразу увидел то, что так хотелось найти, — плащ. Примерил. Хозяин дома — крупный мужчина: плащ висел на Михаиле как на вешалке. Можно надеть на куртку. Плащ не новый, но довольно приличный: темно-синий из плащевой ткани. В дождь, разумеется, в нем много не находишь: ткань, хотя и называется водоотталкивающей, промокает до нитки. В коридоре нашлась и обувка сорок пятого размера, тоже велика, но сменить свою необходимо. А раздобудет денег, купит себе по вкусу.

Здесь же в коридоре была и женская одежда и обувь в разном ассортименте: от пальто на искусственном меху до вязаных кофт; от резиновых сапожек до теплых комнатных тапочек. Женщина, видно, жила на «фазенде» подольше, а мужчина наведывался изредка: где-то еще работал.

В первой, большой, комнате у простенка стоял сервант. В нем Михаил нашел начатую пачку чая, полбанки кофе, крупу, соль и немного сахара. И посуды на четыре персоны. Но судя по использованным чайным бокалам — въевшемуся в фарфор чайному налету, — в употреблении были только два. Значит, хозяева были не очень гостеприимны, жили замкнуто, отчужденно. И тут подфартило Михаилу.

Другая комната, чуть поменьше, чем наверху, тоже служила спальней — кровать, тумбочка, табурет. Заглянув под кровать, Михаил обнаружил там электрообогреватель — значит, не замерзнет. Найти бы еще что-нибудь на голову. Он вернулся в коридор, где висела женская одежда, и среди шляпок разглядел мужскую широкополую шляпу, изрядно поношенную и тоже великоватую. Усмехнулся: прямо-таки богатырь здесь живет. Придется продеть внутри нитку и затянуть до нужных размеров. Под полями такой шляпы не просто и лицо рассмотреть.

Из окна недалеко от дома виднелся стеклянный парник, рядом — вскопанная грядка. Скорее всего, из-под картошки. Значит, в доме или сарае есть погребок, где хранятся запасы — не могут же хозяева все увезти.

В первой комнате на полу лежал половик. Михаил приподнял его и увидел нечто наподобие крышки с ввинченной проушиной. Взялся за нее, потянул. Крышка открылась. Из погреба дохнуло запахом сырых овощей и солений. «С голода не умрем», — снова усмехнулся Михаил.

На улице совсем рассвело. Надо было подумать о завтраке и о том, где провести день. Можно, конечно, не выходить из дома, но сутками валяться было не в характере Михаила. Ко всему, хотелось пить и не плохо бы вскипятить воды, заварить чаю или кофе, да воды в доме не было. И водопровод, что виднелся снаружи, теперь уже отключен, чтобы не заморозить систему.

Михаил поднялся на мансарду, вырвал из книги садовода несколько листов и нарезал на них колбасу, хлеб. Водки осталось еще больше полбутылки, но пить он не стал: голова должна быть ясной, принимать моментальные решения, да и желания напиться не было.

Позавтракал, собрал остатки еды в тумбочку и сел напротив окна: надо проследить, когда комендант делает обход участков. Потом спустя полчаса можно будет выходить и ему.

Ждать пришлось недолго. Пожилой мужчина крепкого телосложения шел неторопливо с собакой, внимательно осматривая участки. Михаил отошел от окна в глубь комнаты, чтобы не было видно, и продолжал наблюдать за комендантом. Тот дошел до забора и повернул обратно.

Спустя полчаса вышел из своего убежища и Михаил. Выглянув из-за кустов барбариса на улицу и никого там не увидев, легко перемахнул через забор и направился к воротам. На нем были плащ, широкополая шляпа, на ногах — резиновые сапоги. Свернул в лес и срезал палку — настоящий грибник, только без корзины. Не беда — вышел на разведку. Так и шел по лесу вдоль дороги, направляясь к своему родному Звенигороду.

К Митричу он решил заявиться часов в одиннадцать ночи. Улицы в это время пусты, и многие жители уже спят.

У села Хлюпино на вырубке увидел грибников. Они бойко перекликались, наполняя корзины лесными дарами. День, как и прошлый, выдался погожим, солнечным, и к 9 часам иней уже растаял, шляпки опят засияли, как смазанные маслом.

Близко к людям Михаил не подходил. На всякий случай поднял кем-то брошенный полиэтиленовый мешок и нарезал в него грибов.

Впереди был целый день, а он прошел уже треть пути. Хотелось пить, и он рискнул выйти в село.

Народ уже проснулся: кто-то копался в огороде, кто-то куда-то брел по улице. На него никто не обращал внимания: да и кому какое дело до незнакомого человека, когда у каждого своих забот хватает.

Михаил чувствовал себя в безопасности и решил зайти в магазинчик. Покупателей было трое, две молодые женщины и старичок. На Михаила они даже не глянули. Он купил сумку, в нее еще хлеба, колбасы и заморскую минералку — своей не было — и повеселевший снова направился в лес.

К Звенигороду он подошел в сумерках и больше часа сидел в лесу, ожидая, когда смолкнет гул машин на дороге.

Небо густо вызвездило, и сверху потянуло холодом, а снизу сыростью. Часов у Михаила не было, по его прикидке, был уже десятый час, он начал мерзнуть и потому не стал ждать одиннадцати. Вышел из леса и неторопливо побрел по шоссе к городу.

В школе только в окне сторожа горел свет. Михаил заглянул в щелку между шторами и увидел Митрича, сидевшего у телевизора. Старик жил один. Жену похоронил два года назад, и порядок в его комнате был холостяцкий: на столе — кастрюля с мисками, кровать не прибрана, на ней разбросана верхняя одежда.

Михаил постучал в окно. Митрич вздрогнул, осторожно раздвинул занавеску.

— Это я, Митрич, Михаил, — негромко сказал Петропавловский. — Открой на минутку.

Старик то ли не слышал, то ли так перепугался, что не двинулся с места, смотрел на него сквозь стекло широко раскрытыми глазами.

Михаил жестом указал на дверь.

Старик наконец пришел в себя, согласно закивал.

— Да откуда же ты, Миша? — полушепотом спрашивал он, ведя нежданного гостя в комнату. — Тут о тебе такое говорят.

Кинулся сразу к окну, поплотнее задвигая шторы и занавеску.

— Неужто в самом деле?

Михаил не ответил, сел спиной к окну, спросил:

— Что с Ларисой? Давно ее видел?

— Давненько, — подумав, ответил Митрич. — Но слышал, выпустили. Сынишка твой был сегодня в школе.

— А что говорят?

— Будто ты убивец, сбежал из тюрьмы. Самого начальника тюрьмы убил, — несмело дополнил старик.

— Быстро сарафанное радио работает. Никого я не убивал и в тюрьме не был. В изоляторе, под следствием. А что сбежал — верно. Вот к тебе, к первому, пришел, потому что верю: не из тех ты людей, которые за серебреник продадут, — заметил, как тревожно забегали глаза старого должника. — Да ты не бойся, жить у тебя не собираюсь, есть у меня жилье, — постарался успокоить сразу. — Надо с Ларисой связаться. А там наверняка засада. Дай бумаги, я ей записку напишу, а ты завтра с Алешкой передашь.

Старик засуетился, стал в шифоньере искать бумагу, потом полез в однотумбовый стол и достал оттуда тетрадь. Вырвал лист. Долго искал ручку. Наконец нашел.

Михаил подсел к столу, написал:

«Здравствуй, Лариса и мои милые детки. Я на свободе! И никто и ничто не заставит меня пойти в тюрьму. Поэтому прошу тебя приготовь мне 10 млн. рублей. Займи у кого-то, продай что-то, но достань. Передашь Митричу. Еще передай приличный костюм, куртку, вязаную шапочку, обувку для зимы… — оторвался от письма.

— Митрич, у тебя кипятильник есть?

— Найдется.

— Поставь чайку. И кипятильник я у тебя заберу, Лариса принесет наш.

— Может, водочки? — предложил старик. — У меня есть. Давно стоит, одному не хочется.

— Выпьем, Митрич. И чайку — обязательно. — Он продолжил письмо, а Митрич засеменил на кухню.

…Отдай кипятильник Митричу, я у него забрал. Еще передай фонарик, пары две белья, электробритву. Постарайся уложить все в портфель или наплечную сумку, которую я брал в командировку. С деньгами не тяни, времени у меня в обрез. Митрич скажет, когда передать. Сама не приходи, хотя я очень соскучился. Целую. М.»

Пока он писал письмо, Митрич приготовил закуску, немудреную, холостяцкую: яичницу с колбасой и луком, соленые огурцы, сыр, яблоки. Из холодильника принес поллитровку «Русской». Налил в стаканы. Перехватил взгляд Михаила, заговорщически подмигнул, пояснил:

— Не люблю, когда добро по рюмкам размазывают. Меня в юности бурят один учил: по первому по полной и без закуски, чтоб кровь разогреть и сердце порадовать. А потом можно и по половинке с закуской. Ведь пьют для чего? Чтоб встряхнуться, забалдеть. Мы ж не баре какие-то. Ну, с благополучным свиданьицем, — чокнулись, и Митрич осушил стакан одним глотком.

Михаил отпил половину, подцепил вилкой яичницу.

— Спасибо, Митрич. Давненько я такого харча не едал. Допью потом: балдеть мне никак нельзя. Менты, наверное, по всему Звенигороду шастают, ищут. А у меня даже пугача не осталось, — увидел на стене ружье, кивнул на него: — Одолжишь мне денька на три?

— А можа, не надо? — не спросил, а посоветовал Митрич. — Лишний грех на душу…

— Семь бед один ответ, — не согласился Михаил. — А у меня столько их, лишних на душе… — Михаил помотал головой, будто отгоняя наваждение. — Сам не знаю, Митрич, когда переступил черту. Хотел только зажравшуюся сволочь потрошить, хапуг, мздоимцев, а получилось… — он не договорил, допил водку. — Назад теперь пути нет. И я с удовольствием и без раскаяния всажу заряд картечи в грудь этой суке Тобратову… Ищейка легавая. Это из-за него Грушецкого пришлось пришить… Наливай еще по одной, да я пойду. Мне ой как далеко топать.

— А можа, переночуешь? Диван вон свободный, а чуть рассветет…

— Нет. Спасибо, Митрич. Я денька через три к тебе наведаюсь. Пусть Лариса деньги найдет…

Они выпили по второй, и Михаил подналег на закуску. Яичница с колбасой ему показалась неимоверно вкусной, он ел с жадностью, набивая полный рот, с хрустом откусывая огурец, глотая непрожеванным, как бывало в изоляторе, когда в любую секунду могла раздаться команда: «Выходи строиться!»

Митрич наблюдал за ним с тоской и сожалением.

Михаил поел, не оставил в тарелке ни кусочка, вытер рукой губы, поблагодарил.

— А не плохой из тебя повар получился. Жениться не собираешься?

— Да кто ж за меня пойдет теперь? — усмехнулся старик. — Молодухе я не нужен, а старуху, за которой ухаживать надо, мне самому не нужно. Конечно, одному скучновато, особля, когда захвораешь. Ведь и водицы подать некому. А куды ж денешься… Доживем помаленьку.

— А может, не помаленьку? — испытующе глянул ему в глаза Михаил, прикидывая, как было бы здорово иметь такого старика в помощниках. Отличный наводчик: всюду может появиться и никто не заподозрит его в злонамерении. — Помнишь, как у Горького: «О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!»?

Митрич грустно заулыбался, то ли с восторгом, то ли с сожалением покачал головой.

— Хороший ты мужик, Миша. И был бы я помоложе, мы бы с тобой натворили дел. А теперь куда мне, о Боге пора подумать, просить, чтоб отпустил грехи. Сколько мы за свою-то жисть их свершили… Вот и маемся теперь всякими болезнями: то сердечко прижмет, то ноги совсем отказывают…

— Понял, дед, не выжимай слезу. Спасибо и за то, что приветил по-родному. Я добра, как и ты, не забываю.

Михаил встал, собираясь уходить.

— Можа, допьем, тут маленько осталось?

— Нет, — категорично возразил Михаил. — Оставь на похмелку. Мне пора топать. Давай ружье и патроны. С картечью.

Старик снял со стены ружье, из ящика стола достал с десяток патронов.

— Только поосторожней, Миша. И зря не бери грех на душу.

— Не беспокойся, Митрич. Все будет в порядке. А тебя вот еще о чем попрошу. Утречком и вечером пройдись у моего дома. Ментов наших ты многих знаешь, посмотри, когда они сменяются. Я на днях заскочу к тебе, — он пожал старику руку и шагнул в ночь.

Прошла неделя, как сбежал Петропавловский из следственного изолятора. И как в воду канул. Его тщательно искали в Москве и пригороде, а он, как подтверждают некоторые данные, где-то поблизости и даже сумел связаться с женой. То, что он побывал дома — исключено, но то, что Лариса стала ходить по родственникам и друзьям с просьбой одолжить денег — факт. Значит, Петропавловский передал с кем-то весточку, да так умно, что комар носу не подточит. Пришлось расширить круг наблюдения, но пока никакой зацепки. В звенигородской милиции все поставлены на ноги, спят по пять часов в сутки, ищут. Тщетно…

В этот воскресный день все сотрудники отделения, не занятые на дежурстве, вернулись в милицию в начале одиннадцатого ночи. Тобратов выслушал доклады, не содержащие ничего заслуживающего внимания, отпустил подчиненных домой, и сам в сопровождении старшего лейтенанта Светличного и лейтенанта Арясова, жившего по соседству с Тобратовым, отправился на отдых.

На душе было неспокойно и тоскливо: и из-за безуспешных поисков, и из-за одиночества, к которому Геннадий Михайлович не привык. А точнее, он еще никогда не испытывал опасности за семью. Теперь же, несмотря на то, что жена и сын уехали из Звенигорода аж в Самарскую область к родственникам, установить их местонахождение для сотрудника милиции особого труда не составит. Здравый смысл, правда, подсказывал, что Петропавловский без денег и, значит, не кинется по следу за женщиной и ребенком, в первую очередь постарается разделаться с начальником уголовного розыска, но сердце не прислушивалось к разуму. За себя Тобратов не боялся, переживал за жену и сына. Зарубин, правда, предлагал уехать и ему, но оставить дело незавершенным, подставить под пули негодяя своих подчиненных, было не в характере Геннадия Михайловича…

За день бесплодных поисков все трое устали и шли молча, глядя по сторонам. Улицы были пустынны, редко в каких домах еще горел свет. А еще с десяток лет назад в такие погожие осенние ночи молодежь гуляла вовсю: на танцплощадке гремела музыка, у подъездов и калиток обнимались влюбленные, не желая расставаться. И дежурилось в милиции без особого напряжения с редкими выездами по бытовым разборкам — обычным скандалом, редко с рукоприкладством. А теперь… теперь — грабежи, насилие, убийства. За семь лет перестройки люди будто бы переродились. Не экономика перестроилась, а духовное состояние людей перевернулось на сто восемьдесят градусов. И те идеологи, которые еще вчера главным мерилом человека считали честь, совесть, порядочность, ныне проповедуют власть денег. По телевидению сопливая девчонка провозглашает: «У меня будет вот такой миллион! Я буду вот такая миллионерша!» Срамота!.. А за этой бездуховностью — жестокость, бесчеловечность…

У дома Тобратова остановились, и Светличный метнулся к подъезду. Обошел вокруг дома, пряча пистолет.

— Спокойной ночи, Геннадий Михайлович, — протянул капитану руку.

Тобратов поблагодарил офицеров и шагнул к подъезду. Светличный и Арясов продолжали стоять, ожидая, когда в комнате вспыхнет свет. Хлопнула дверь, прошла минута, вторая — свет в комнате не загорался. Офицеры, не сговариваясь, выхватили пистолеты и бросились к подъезду. Взбежали по лестнице, затарабанили в дверь.

— Геннадий Михайлович! Геннадий Михайлович! — тревожно закричал Светличный.

Тобратов торопливо открыл дверь.

— Что случилось? — спросил удивленно.

— Почему свет не включили?

— Ой, простите, ребята, — извинился капитан. — Забыл. Так устал, что сразу опустился на диван и решил отдохнуть в темноте, — только теперь он включил свет и предложил зайти, выпить по чашечке чайку. Светличный и Арясов отказались.

Петропавловский более часа ждал у соседского дома Светличного, прячась то за углом, то за деревьями. Митрич рассказал, что Светличный и Арясов приставлены к начальнику уголовного розыска как телохранители. Жаль, приходится начинать не с Тобратова, а с его подчиненного. Подолгу ж они заседают, обсуждая, видимо, где и как ловить неуловимого преступника, и не догадываются, что он их быстрее возьмет на мушку, чем они его. И ночь выдалась благоприятная: луна светит, целиться лучше. В темноте пришлось бы в рукопашную решать проблему, а она таила больше опасности: Светличный хорошо владел приемами самбо, был сильным и ловким противником, и напасть внезапно на него в данной ситуации вряд бы удалось. А ружье — надежное оружие.

Убить Светличного — не самоцель Петропавловского. Не жизнь его нужна Михаилу, а пистолет. Вчера ночью неожиданно состоялась встреча с Ларисой. Михаил пришел к Митричу за деньгами, а жена вдруг сама заявилась… Отчаянная, настырная баба. Ведь предупреждал, на своем поставила. Правда, сработала по-умному: в окно вылезла из дома, по-пластунски в огород выбралась, а там задами к школе. Денег, как Михаил и ожидал, с трудом наскребла миллион. Даже близкие родственники не дают, зная их положение. Придется рассчитывать на свою силу и смекалку. А для этого в первую очередь нужен пистолет. Ружье — не оружие для внезапного нападения. Им можно воспользоваться только вот в таких ситуациях, как сегодня.

Морозец хотя и слабый, а ноги в полуботиночках с чужой ноги мерзнут… А если старший лейтенант останется ночевать у капитана? Всю ночь ждать его? А утром не выстрелишь… Не должен остаться: хотя Тобратов и один, у старшего лейтенанта тоже семья — жена, ребенок, будут беспокоиться. И Михаил, переступая с ноги на ногу, продолжал поджидать. Хорошо, что Лариса часы принесла, с ними веселее, хоть время знаешь.

Он отвернул обшлаг куртки, взглянул на часы. Начало двенадцатого. А Светличного все нет, и снова закралось сомнение: придет ли. Мало ли какие другие дела могли задержать его в милиции. Только так подумал, как услышал быстрые шаги со стороны, откуда старший лейтенант должен был появиться.

Петропавловский выглянул из-за угла и узнал коренастую фигуру оперативника. Прижался к стене, взвел курки. Приложил приклад к плечу. И, когда старший лейтенант появился в обзоре, прицелился ему в голову и нажал на спуск.

Грохнул выстрел. То, что кто-то услышит и выскочит из дома, Петропавловский не боялся: своя жизнь дороже. И не ошибся — кругом стояла тишина. Возможно, кто-то выглянет в окно, но даже при луне вряд ли он разглядит лицо стрелявшего. Да Михаил и не даст ему такой возможности; пусть довольствуется силуэтом человека в плаще, в широкополой шляпе.

Он неторопливо подошел к офицеру, вытащил у него из кобуры пистолет, из кармана — бумажник с документами и деньгами и так же неторопливо пошел в ту сторону, откуда пришел старший лейтенант.

Несмотря на усталость, сон у Тобратова был зыбким и прерывистым: то ему слышались какие-то звуки за окном, похожие на шорох — будто кто-то лез по стене на крышу, то снились кошмары, от которых он сразу просыпался. Крепко заснул лишь на рассвете, но тут пулеметной очередью застрочил телефон. Тобратов снял трубку. Звонил дежурный из отделения милиции. Доложил торопливо и скорбно:

— Товарищ капитан, за вами вышла машина. Убит старший лейтенант Светличный.

— Когда убит, как? — вырвался вопрос, хотя рассудок выдал уже первую версию: когда возвращался домой, проводив меня.

— Не знаю. Позвонила жена часа в три: где муж? Я сказал, что ушел вместе с вами из отделения около одиннадцати. Она сразу заплакала, говорит, не пришел. Я дал команду патрульному осмотреть дорогу. Лейтенант Селезенкин обнаружил рядом с соседним домом труп старшего лейтенанта…

Тобратов оделся в считанные минуты. Под окном просигналила машина…

Тело Светличного лежало на тротуаре, головой к своему дому. Торопился бедолага и не заметил, что за углом притаился убийца. Даже если бы и заметил, стрелять первым не стал бы. Руки разбросаны в стороны — падал уже без сознания или даже мертвым: голова размозжена картечью.

Вокруг убитого работала оперативная группа во главе с начальником следственного отдела. Щелкала вспышка фотоаппарата, криммедэксперт осматривал рану.

— Похищены пистолет и документы, — сказал Тобратову капитан Семиженов. — Стреляли вот из-за угла, — кивнул он на дом напротив. — Ждем кинолога с собакой: пока еще люди спят, может, настигнем по следу.

Кинолог с собакой прибыли лишь через час, когда уже развиднелось и пошли пешеходы, поехали машины. Но собака, крупный темно-серый Рекс, быстро взяла след и повела оперативников по улице. Привела к вокзалу, от которого пять минут назад ушла электричка на Москву.

Тобратов передал по линии и на Белорусский вокзал приметы предполагаемого убийцы: один жилец все-таки осмелился рассказать об услышанном выстреле. Выглянув в окно, он увидел высокого мужчину в плаще и широкополой шляпе, подошедшего к убитому, что-то взявшего у него и направившегося размеренной походкой вдоль улицы.

С места происшествия Тобратов поехал в отделение милиции, ждал там доклада от коллег о задержании убийцы, но и на этот раз Петропавловский будто сквозь землю провалился. Оперативники рыскали по вагонам электричек, по вокзалам, высокого мужчину в плаще и широкополой шляпе не встретили.

Теперь Петропавловский становился опасным вдвойне: вооружен пистолетом, с удостоверением старшего лейтенанта милиции, которое легко переделать с фамилии Светличный на любую другую…

Петропавловский проехал от Звенигорода всего две остановки и сошел в Хлюпино. Он знал, что его будут искать по электричкам, а на такой небольшой станции не то, что милиции, ни одной живой души в этот утренний час не встретишь.

Так оно и вышло. Он спокойно добрался до Малых Вязем, до своего заветного убежища в уютном садовом домике, допил остаток водки и завалился спать. Теперь его беспокоила лишь одна проблема: где достать денег. С местью Тобратову можно повременить: пусть подольше живет в страхе за свою шкуру и за жизнь своих близких — не зря он куда-то отправил жену и сына, как сообщила Лариса.

Проснувшись вечером, Михаил поужинал и стал обдумывать дальнейший план. Выходить на улицу в прежнем одеянии — плаще и широкополой шляпе — никак нельзя, очень приметные, и любой легавый, получивший ориентировку, сразу опознает его. Значит, в первую очередь надо позаботиться об одежде. Лариса принесла кое-что, но это он прибережет для дороги. А для здешних вояжей он что-нибудь найдет в других дачных домиках: не станут же садоводы таскать рабочую одежду в Москву и обратно.

Хорошо, что у Митрича он взял карманный фонарик, без него ночью как без рук. А ночи вон какие длинные стали.

Подождав до одиннадцати, Михаил вышел на промысел. Поиски его превзошли все ожидания: он нашел не только превосходную экипировку, но обзавелся радиоприемником, электрочайником, а в подвалах некоторых домов имелись и некоторые запасы: солений, варений и даже консервы. Михаил не злоупотреблял, брал самую малость, чтобы было незаметно.

Продовольственная и одежная проблемы, можно сказать, были решены, оставалась денежная. Перебирая в памяти прежние, еще сержантские, планы экспроприации новоявленных бизнесменов, он вспомнил старого должника — председателя акционерного общества «Автосервис» Биктогирова Виктора Ивановича. Вот у кого денег куры не клюют. Такую дачу отгрохал под Лицыно на берегу Москвы-реки. Не дача, а заповедник со сказочным теремом из первосортного бруса, обшитого рифленой обожженной вагонкой с резными карнизами и наличниками.

Биктогирову было под пятьдесят, недавно женился, разведясь с соплеменницей Фатимой, поменяв ее на русскую Светлану, лет на двадцать моложе себя.

Как-то Михаилу довелось быть в одной компании у девиц с птицефабрики вместе с Биктогировым. Виктор Иванович тогда здорово поднабрался и остался ночевать у довольно невзрачной толстушки-птичницы. Утром они вместе возвращались в Звенигород, и Биктогиров ругал себя и плевался, вспоминая толстуху.

— У тебя, я слышал, жена молодая, красавица, — сказал Михаил. — Что же тебя заставило изменить ей?

— Эх, сержант, — глубоко вздохнул Биктогиров. — Видно, ты мало терся с женщинами и плохо их знаешь. Как говорят: «Все девушки хороши, откуда плохие жены берутся». Вот и моя: когда познакомился, ангелом казалась. А едва женился, стала коготки выставлять. Да это, черт с ней, пусть иногда побесится. Но когда она говорит мне: «Ты, татарская морда», — я готов убить ее. И с этой Мотрей остался назло ей…

Михаилу частенько приходилось навещать автосервис: то своя машина забарахлит, то служебная, то чья-то из друзей, и он запросто обращался к председателю акционерного общества. Постепенно узнал о нем многое и не удивился, что молодая жена так презрительно-уничтожающе говорит о муже. Он был ревнив и жаден, учитывал за женой каждый рубль и, чтобы она не своевольничала, выдавал ежедневно минимальную сумму на пропитание. А Светлана, как и многие женщины, любила красивые наряды, терпеть не могла затворническую жизнь. На этой почве у них частенько возникали скандалы.

Петропавловского, правда, мало волновали семейные неурядицы случайного собутыльника, а вот финансовые очень заинтересовали: председатель АО располагал миллиардными средствами, обдирал заказчиков как липку, и мастеров не очень-то баловал заработной платой. У него были крепкие связи с автозаводами, поставлявшими ему запчасти: с теми он делился прибылью, и высокие покровители в Москве и в звенигородской милиции. Рэкетиры обходили его стороной. А вот Михаил решил обложить его данью…

Год назад вот в такую же осеннюю ночь, только темную и непогожую, Петропавловский с Парамоновым обрезали у одного частного домика телефонные провода, подключили к ним аппарат, и Парамонов набрал номер телефона квартиры Биктогирова. Ответил сам председатель, сонно, недовольно-начальственно:

— Слушаю.

— Привет, председатель, — поздоровался Парамонов басом. — Ты теремок свой достроил?

Биктогиров помолчал, видимо, стараясь угадать, кто звонит и что означает такой поздний звонок.

— Это ты, Паша? — спросил наконец Биктогиров.

— Нет, не Паша, а Джек Потрошитель. Не слыхал о таком?

Биктогиров снова замолчал.

— Так вот, слушай и мотай на ус, — продолжил Парамонов. — Ты построил хороший терем, завладел автосервисом, нагреб кучу денег и еще ни разу не платил налог. Приготовь пять миллионов и держи их при себе. Мы сообщим, где, когда и как отдать долг.

— Да вы что?! — возмутился было Биктогиров…

— Твой терем, твое благополучие и твоя семья, поверь, дороже стоят, — перебил его Парамонов. — Подумай, — и повесил трубку.

Довести начатое до конца им не удалось: Биктогиров все-таки не внял предупреждению, заявил в милицию, и Зарубин выделил ему охранников. Петропавловский сам два раза выезжал в засаду на дачу Биктогирова и дважды прикрывал председателя, когда тот возвращался домой. Лишь в январе Парамонову удалось наказать ослушника: сжечь его дачу… А денег так и не взяли. Теперь, думал Михаил, Биктогиров будет более послушным.

Но нужен был помощник: разговор вести Михаилу нельзя было ни в коем случае — председатель АО мог узнать его голос… Прикинув и так и этак, Михаил пришел к заключению, что надо уговорить Митрича, другого помощника при всем желании не было…

Митрич, как и в первый раз, встретил Михаила со страхом в глазах, суетливо и нервозно, словно за ним была погоня, которая в любой момент могла оказаться в квартире сторожа.

— Ох, Миша, отчаянная головушка, — говорил он, идя за Михаилом следом и тяжело вздыхая. — О тебе тут весь Звенигород не звенит, а гудит. Наделал ты делов.

— Разве это дела, Митрич? Делишки, — усмехнулся Михаил. — Вот подожди, такое мы с тобой заварим, что и Москва не расхлебает. — Поставил к стенке ружье. — Возвращаю в целости и сохранности. За амортизацию, само собой, причитается. Но не сегодня. Скоро мы с тобой разбогатеем…

— Куда там, — замахал старик рукою и опустился на табурет. — Тут не до жиру, быть бы живу. Тебя всюду ищут. Ларису твою с утра увезли в милицию, не знаю, выпустили ли. Портреты твои всюду развесили. Зря ты так на риск напрашиваешься.

— Не трусь, Митрич. Все идет по плану. Вот еще одно дельце провернем, и оставлю я тебя в покое и в благополучии с кучей денег. Живи, отдыхай, ешь и пей что хочешь.

— Эх, Миша, — старик отрицательно замотал головой. — Зря все это. Что наша жисть? Мгновенье. А душа-то останется, сколь ей потом маяться…

— Брось, Митрич. Ты же всегда был безбожником, и сам не веришь в то, что говоришь. Нет на том свете ничего, кроме тлена. Потому на этом мы должны жить так, как нам хочется… Ты не бойся, убивать мы с тобой никого не станем. Только попросим одного богача, ограбившего пол-Звенигорода, поделиться с нами. Мой голос он знает, а ты передашь ему по телефону вот такие слова: «Привет, председатель. Не спеши включать магнитофон, он тебе не поможет, ты убедился на примере с дачей. Ты ее еще не отремонтировал полностью? То-то, мы предупреждали тебя. Зря ты на ментов понадеялся. А время идет, пени накручиваются. Плюс инфляция…

— Да разве я столько запомню, — перебил дед.

— Запомнишь, я тебе подсказывать буду… Плюс инфляция. Теперь с тебя причитается не пять миллионов, а двадцать. Приготовь завтра же. И без глупостей. Жизнь дороже любых денег, а у тебя не последний кусок отбирают»…

— Ослободи, Миша! — взмолился старик. — Пожалей мою седую голову.

— Чего ты так напугался? — удивленно развел руками Михаил. — Скажешь это в телефонную трубку. И все. Остальное — доделаю я. За этот разговор получишь пять миллионов. Только не надо мандражить. Ты должен требовать как свои собственные: твердо, грозно, чтоб у него мурашки по коже пошли.

— Не могу я.

— Чепуха, сможешь. У тебя выпить есть?

— Да выпить-то найдется, — обрадованно подхватился с табурета старик и засеменил в кухню. — Яишню поджарить али картошки?

— Ничего не надо. Колбаса или сыр есть, вот и ладно. Можно просто — огурчика.

Митрич не торопился. Вначале принес бутылку, потом пошел за рюмками, семеня сильнее обычного, кряхтя и постанывая. Но Михаил знал: самое главное он сделал. После рюмки Митрич взбодрится, осмелеет и сделает то, что от него потребуют…

Целый день допрашивал Тобратов жену Петропавловского, объясняя, что признанием она облегчит не только свою участь, но поможет и мужу, не даст возможности ему совершить новые преступления. Ни уговоры, ни угрозы не действовали, Лариса утверждала, что с мужем не виделась и не знает, где он, что с ним.

Утром из Москвы снова прибыл Полуэктов, непонятно за какие заслуги реабилитированный, с прежней высокомерностью и уверенностью потребовал сам допросить соучастницу в грабеже, но тоже ничего не добился.

Все пришлось начинать сначала. Тобратов был уверен, что Лариса, если и не встречалась лично с мужем, контакт с ним имеет: иначе зачем бы она ходила по родственникам и друзьям с просьбой дать в долг денег; и не десять тысяч на хлеб, а просит как можно больше, обещая в скором времени вернуть долг. И ружье, из которого убит Светличный, не в изоляторе же раздобыл Петропавловский. То оружие, которое было у него до ареста, Лариса утопила в речке, все удалось достать. Идет проверка зарегистрированных ружей, пока пропавших не обнаружено. Но немало и таких, кто не регистрировал ружья: раньше их продавали в магазинах без предъявления документов…

— Итак, Лариса Ивановна, вы утверждаете, что контакта с мужем после его побега из следственного изолятора не имели? — усадив женщину на стул, спросил Тобратов.

— А зачем мне врать, Геннадий Михайлович, — Лариса даже выразила на лице обиду. — Мне самой все надоело до чертиков. В чем виновата я была, созналась. А больше… — она сердито передернула плечами.

— Что ж, так и запишем. И о вашей искренности все будет отмечено на суде. Теперь скажите мне, сколько вы заняли денег у родственников и близких знакомых? — раньше этот вопрос Тобратов не задавал: это была козырная карта, которую следовало пускать в ход в крайнем случае.

Лариса аж пригнулась, словно почувствовав на плечах непосильную ношу. Но тут же распрямилась и глянула в глаза Геннадию Михайловичу зло и вызывающе.

— Вы и это выведали, — сказала с надрывом. — Потом спросите, зачем? Я отвечу сразу. Да, я ходила по родным и друзьям, побиралась, просила помочь. Чтобы вам, ментам, и вашему «бескорыстному» правосудию взятку сунуть, чтобы Мише поменьше срок дали. Или, скажете, взятки не берете?

— Не скажу, Лариса Ивановна. И в милицию, и в суд попадают, к сожалению, такие люди, как твой муж, — возразил Тобратов и в бессилии откинулся на спинку стула, понимая, что признания от Петропавловской он не добьется. Работая в торговле, а потом помогая мужу в грабежах, она не раз, видимо, готовилась к подобным разговорам и прокручивала в памяти возможные вопросы и придумывала на них ответы. Такой прохиндейке в рот палец не клади, всю руку откусит. — Придется и тебя подержать в изоляторе, возможно, ты еще кое-что вспомнишь.

— Да что вы, Геннадий Михайлович, — взмолилась Лариса, сменив мгновенно гнев на покорность. — У меня же дети, целый день некормленные. Старшему завтра в школу, — на последнем слове она вдруг испуганно замолчала.

Тобратов уловил это и пытливо глянул в глаза Ларисе. Она опустила голову. И Геннадия Михайловича осенило — сын! Вот кто выполнял роль связника: шел в школу, и мать передавала с ним записку мужу. Но кто же там вступал в контакт с Петропавловским?

Сын Тобратова учился в той же школе. Жаль, его нет. Тобратов раза два присутствовал на родительском собрании, но знаком был только с классным руководителем, пожилой, строгой женщиной, Ольгой Ивановной. Поговорить с ней?.. Нет, можно все испортить. Стоп, у Зарубина сын тоже учится в той же школе. Парень уже взрослый, в пятом классе, он, пожалуй, лучше сыграет роль товарища сына Петропавловского.

— Хорошо, Лариса Ивановна, детей твоих мне тоже жалко. Только ради них отпущу тебя. Пока. С прежней подпиской о невыезде.

— Да куда мне, — обрадовалась Лариса. — Спасибо, Геннадий Михайлович, — она встала со стула. — Разрешите идти? — спросила по-военному, видно, привыкла к милицейской терминологии.

— Иди. И подумай хорошенько о себе и о судьбе Михаила.

Когда Лариса ушла, Тобратов позвонил полковнику Зарубину, который, судя по хрипловатому голосу, уже спал.

— Извините, Александр Михайлович, за беспокойство, но дело срочное. Только что закончил допрос Петропавловской. Расколоть эту тертую бабенку так и не удалось, но кое-что существенное, по-моему, я уловил: связь с мужем она, скорее всего, поддерживает через сына и школу. А вот кто в школе, надо выяснить. Мой Сашка, как знаешь, отсутствует, может, попросишь своего Вовку. Парень он шустрый, сообразительный.

— Понял, Геннадий Михайлович. Идея хорошая, и утром я проинструктирую Вовку.

— Только пусть пораньше в школу придет.

— Само собой. Петропавловского байстрюка он постарается перехватить на пути в школу. Ну а ты, само собой, установи за школой свое наблюдение.

— Обязательно.

Петропавловскому не спалось. Он стоял у окна, глядя в черноту ночи, и с тревогой думал о том, что завтра выходить из этого домика будет уже не так безопасно: на улице шел дождь со снегом — первые признаки зимы, — и если дождь перейдет в снег, как это обычно бывает, комендант утром увидит следы…

Надо убираться отсюда. Но деньги… Он был почти уверен, что Биктогиров уже собрал необходимую сумму и вряд ли на этот раз обратится в милицию: 20 миллионов по сравнению со стоимостью дачи — копейки. Надо было потребовать больше — риск тот же. Но как и эти забрать? Прежний вариант — выбросить деньги в определенном месте в точно назначенное время — может не сработать: менты, учитывая прежнюю ошибку, на этот раз постараются взять реванш. Биктогиров, конечно, трусливый мужик, но надо рассчитывать на худшее. Если бы у Петропавловского был помощник, Михаил знал бы, как поступить. Но где его возьмешь…

В первую очередь надо подумать, как выбраться завтра из этого дома, не оставив следов. Хорошо, что участок крайний, граничит с заводом, но плохо то, что завод возвел высоченный забор из железобетонных плит. Надо осмотреть, можно ли его перелезть и в каком месте.

Михаил надел плащ, широкополую шляпу, которая укрывала голову и плечи не хуже зонта, и вышел на улицу.

Ночь была тихая, непроглядная — воровская ночь, как поется в песне, только дождь да крупные мокрые снежинки шелестели по опавшей листве. И такая тоска сдавила грудь Михаила, что хотелось прямо сейчас бежать отсюда куда глаза глядят или пустить себе пулю в лоб. Он усмехнулся над мелькнувшей мыслью: кажется, мозги пошли набекрень. Нет уж, вначале он отправит на тот свет главного своего противника, Тобратова, а потом, если не будет выхода… Но, как утверждал юморист, выход всегда есть, даже если тебя черт сожрет…

Михаил обошел вокруг дома, остановился у забора, отделявшего участок от завода. Оказывается, здесь два забора: из сетки, садоводческий, и из бетона — заводской. Между ними промежуток метра два. По нему, кажется, можно выйти на шоссе и с другой стороны — в село. И тот путь и другой вполне устраивали Михаила. По промежутку, похоже, никто не ходит. Перебраться же через сеточный забор можно прямо за углом дома, где растет разлапистое дерево: то ли яблоня, то ли груша.

Следовало на практике убедиться в своем предположении, и Михаил полез на дерево. Оно было мокрое, холодное и скользкое; без хорошей физической подготовки не каждому такие «кульбиты» под силу. Но он добрался до сучка, тянувшегося в сторону забора, и, держась за верхнюю ветку, ступил на рамку сетки.

Забор был метра два с половиной, спрыгнуть с него Михаилу ничего не стоило. Но как забраться обратно?.. У хозяев непременно должна быть лестница — и для ремонта дома, и для снятия урожая яблок, слив. Видимо, она в сарае, куда Михаил не заглядывал…

Он спустился на землю и пошел к сараю. На двери его висел огромный замок. Возиться с ним желания не было, тем более Михаил рассмотрел около сарая длинную доску. Вот она и послужит ему лестницей.

Забравшись на забор, Михаил перебросил доску на другую сторону, спустился по ней и положил ее на землю в невысокий кустарник. Пошел по направлению к селу. В редких домах горел свет, на улице ни души; в такую погоду, как говорят, хороший хозяин собаку не выгонит.

Обогнув забор, Михаил вышел с противоположной стороны к садовым участкам и вошел на территорию садоводов через калитку.

Было не холодно, а шелест дождя и снега действовал успокаивающе; ему нравилась такая погода, и он стал бродить с улицы на улицу. «Темная ночь. Только дождик да снег провожали его, горемыку», — вдруг прорезался в нем дар поэта. Ему снова стало жаль себя: как одинокий загнанный волк, он бредет по улице, не зная, что ждет его впереди. Спит на чужой, грязной постели, в неуюте и холоде. И во имя чего? Мечтал стать защитником обездоленных, а что из этого вышло?.. Покарал одного, другого, а на их место еще десяток объявилось. И разве обеднели Насибов, Баскадов от того, что их лишили нескольких миллионов? Да они на другой же день начнут еще больше обирать своих подчиненных, драть шкуру с трудового народа. Так кому же легче от его «правосудия»?.. Значит, все, что он делал, напрасно? Нет! И нет! Пусть эти бизнесмены грабят, но и пусть живут в постоянном страхе: возмездие грядет! И если не он, Петропавловский, будет карать их, найдутся другие. Вон уже скольких ухлопали. Так было и так будет! Нельзя подставлять шею под ярмо негодяев и лихоимцев!

Михаил дошел до пруда и остановился, глядя на черную, будто шепчущуюся с кем-то, водную гладь. Летом, наверное, здесь играла рыба. Теперь запряталась на глубину и спит. А ему вот не спится, чего-то хочется — действия, свободы, мщения!..

Он повернулся от пруда и вдруг увидел, как в одном доме, втором от края, вспыхнул свет. Кто мог в такое позднее время приехать на участок? И в такую погоду? Не такой ли бездомный бродяга ищет ночлег… или вор?

Михаил подошел к дому, толкнул калитку. Она оказалась открытой. Неслышно ступая, подкрался к окну. Сквозь узкие полоски стареньких занавесок увидел, как по комнате ходит солдат, обшаривая сервант, шкаф, ящики стола, заглядывая под кровать. Вот достал банку, поставил на стол. Из серванта взял нож, открыл банку. Попробовал, стал есть. Видимо, варенье или консервы.

Вор! Михаил чуть не вскрикнул от радости. Сам Бог посылает ему помощника! Не зря он считал себя везучим. Убежать из такого изолятора!.. И здесь счастье само плывет в руки.

Он достал пистолет и, крадучись, бесшумно ступая, направился к двери. Она была не заперта, однако, как он ни старался, противно скрипнула, едва он притронулся к ней. Мешкать было нельзя, и Михаил влетел в комнату. Властно крикнул:

— Руки за голову! Стоять!

Молоденький солдатик, еще с пушком над верхней губой, вскочил со стула, безумно тараща глаза на незнакомца, ворвавшегося в комнату, как привидение: в длинном плаще, старомодной шляпе, нахлобученной на глаза, Михаил и в самом деле походил на привидение.

— Ты что здесь делаешь? — Михаил держал солдата под прицелом, нагоняя на того еще больше страха.

— Я… я, — солдат невнятно якал, не зная, что сказать. — Дождь… Зашел погреться.

— Погреться? Среди ночи? А в казарме у вас холоднее?

— Я… я… ушел…

— Ты дезертировал? — понял Михаил, видя, что солдат неумыт, бушлат помят и грязен, сапоги нечищены — нередкое явление в последние годы, когда на защиту своих сыновей встали матери, не пуская их на службу, а то и увозя из горячих точек, не боясь ни суда военного трибунала, ни позора. Хотя дезертирство теперь вряд ли кто считает позором.

— Я… Нет… Я просто ушел. Прапорщик у нас такой гад, — солдат снова замолчал.

— Понятно, — Михаил опустил пистолет. — Ты из какой части?

— Из пограничной.

— Вижу, что из пограничной. Из Голицыно?

Солдат кивнул.

— И давно ты в бегах?

— Третий день.

— А сюда забрался первый раз?

— Первый.

— А где ночевал те две ночи?

— А тут, в другом доме, — кивнул солдат в ту сторону, где обосновался и Михаил.

— И долго ты собираешься по домам шастать? Родители у тебя есть?

Солдат кивнул.

— Где они живут?

— В Минводах.

— Чего же к ним не едешь?

— Денег нету. И в этой одежке, — указал он взглядом на бушлат, — сразу сцапают.

— Значит, ты ищешь одежду и деньги, — констатировал Михаил. — Садись, — взял второй стул и сел напротив. — Зачем же ты свет включал? Тебя ж могли увидеть и сообщить в милицию.

— Тут никого нет, — солдат опустился на стул. Страх его прошел, и он отвечал без заикания. — Мы и раньше с товарищами промышляли…

— Рисковый ты парень. Раньше… Раз на раз не приходится. Вот видишь, я появился. Что теперь с тобой делать? В милицию или обратно в часть отправить?

— Не надо, дяденька, я сам вернусь.

— И что тебе будет?

Солдат пожал плечами.

— Прапорщик у нас зверь.

— И ты сдачи не можешь дать?

— Могу. Но садиться из-за такого дерьма в тюрьму…

— Какая разница, за что сидеть: за дерьмо, которому ты сломал хребет, или за дезертирство. Первое, по-моему, престижнее.

— Не хочу я в тюрьму. Лучше к чеченцам убегу, — окончательно осмелел солдат.

— Да, но до чеченцев добраться еще надо. А без денег, ты правильно рассуждаешь, далеко не уедешь. Хочешь, я помогу тебе?

— Вы? — солдат недоверчиво и с затаенной радостью смотрел на Михаила. — Как это? За что?

— Ну кое-что тебе придется сделать. Помочь мне. Ты и в самом деле не трус?

— Не знаю. Иногда бывает страшно. Я никого не убивал, а воровать приходилось.

— Что же ты воровал?

— Виноград, арбузы, дыни с бахчи.

— Тебе, может, и звание вора в законе дали? — засмеялся Михаил.

— И здесь мы весной кое-кого обчистили, — пропустил насмешку мимо ушей солдат.

— Что же вы взяли?

— Радиоприемник, часы, электробритву.

— Вижу, большой ты специалист по домушному делу, — снова засмеялся Михаил. — Ничего, опыт, как и аппетит, приходит во время еды. Тебя как зовут?

— Марат.

— Ты что, не русский?

— Почему?

— Смуглолицый, горбоносый.

— Прадед у меня был из греков. А я русский.

— Хорошо, Марат. Значит, из одежки ты еще ничего себе не подобрал?

— Кое-что присмотрел. Правда, не очень. А вы, дяденька, по-большому работаете?

— Почему ты так решил?

— Ну, пистолет… шляпа.

— Бандиты такие шляпы носят? Вот не знал. Придется сменить, — усмехнулся Михаил и подмигнул новому знакомому: — Пойдем подбирать тебе обновку. Посмотрю, на что ты пригоден.

Утром на Тобратова набросился Полуэктов.

— Почему отпустил Петропавловскую?

— Потому что так надо было, — холодно ответил Тобратов.

— Развели тут малину, один другого покрываете, — Полуэктов нервно сунул сигарету в рот, чиркнул зажигалкой. — Вы не знали, что Петропавловского на службу взял капитан Приходько?

— И о чем это говорит? — на вопрос вопросом ответил Тобратов.

— А о том, что они знакомы были еще по Уссурийску. Приходько многое знал о Петропавловском, покрывал его, а когда мы затребовали личное дело Петропавловского, предупредил того, и тот скрылся.

— Эту байку я уже слышал. И сочинил ее не кто иной, как сам Петропавловский. А развила Лариса.

— Но они действительно служили в одно время в Уссурийске.

— И что из того? Я разговаривал с Приходько. Да, он служил в то время в Уссурийске, но Петропавловского там не знал и не встречался с ним. Но Петропавловский видел его, и однажды, уже здесь, в Звенигороде, когда Приходько возился с мотором, вызвался ему помочь. В разговоре выяснилось, что служили в одно и то же время в Уссурийске, где Петропавловский исполнял должность водителя оперативной группы. Сказал, что желал бы и здесь устроиться в милицию. Приходько конкретно ничего не обещал, но предложил заходить в отдел кадров и, если вакансия появится, рассмотрит его заявление. Вскоре вакансия такая появилась, вот и взяли.

— Прямо как в хреновом детективе, у вас получается: случайно встретились, случайно вспомнили, случайно взяли на работу, случайно кадровик предупреждает преступника, что им заинтересовались…

— Случайно преступник поручает одному из своих сообщников убрать начальника уголовного розыска, — дополнил не без язвительности Тобратов. — Случайно на поиски опасного преступника посылают следователя по особо важным делам Полуэктова.

— Зря генерал Водовозов не спросил у вас, кого посылать, — не остался в долгу и Полуэктов. — А то, что Петропавловский поручал кому-то убрать начальника уголовного розыска, это еще надо доказать и следует разобраться, кто какие кому давал указания.

— Если у вас такие веские аргументы, почему же вы не арестуете подозреваемых?

— Придет время, арестуем. А пока прошу вас не путаться под ногами. Как-нибудь сами доведем дело до конца…

Тобратов вышел из кабинета начальника городского отдела внутренних дел оглушенный, униженный, обескураженный — Зарубина на месте не было, — не зная, что делать, как поступать дальше. Если в первый приезд Полуэктов скрыто выразил ему недоверие, то теперь по существу отстранил его от дела. А ситуация сложилась такая, что медлить нельзя ни секунды: рано утром Тобратову позвонил председатель акционерного общества «Автосервис» Биктогиров и сообщил, что у него вымогают двадцать миллионов рублей. Предупредили, чтобы деньги были у него сегодня же. Вероятнее всего, это «работа» Петропавловского. Он торопится побыстрее спрятаться подальше, и ему очень нужны деньги. Нужно срочно принимать меры…

В коридоре Тобратова встретил полковник Зарубин. Он только что вошел в здание милиции, лицо его было довольное, веселое. Ни о чем не спрашивая, подхватил капитана под руку и повел к своему кабинету.

— Там Полуэктов, — предупредил Тобратов. — Приказал мне не путаться у него под ногами.

— А мы и не будем путаться. Пусть делает свое дело, а мы без него обойдемся, — остановился Зарубин. И продолжил весело: — Вовка-то мой и впрямь молодцом оказался. Только что я встречался с ним. Знаешь, кто у Петропавловского в связниках? Сроду не догадаешься — Митрич, сторож школы. Встретил сынка Петропавловского, и тот сунул ему в руку записку.

— Сработало! — обрадованно воскликнул и Тобратов. — Не зря, значит, отпустил Ларису. Похоже, Александр Михайлович, дело идет к завершению: сегодня или завтра Петропавловский попытается получить с Биктогирова двадцать миллионов. На этом мы его и возьмем.

— Думаешь, сам будет брать?

— Вряд ли он успел обзавестись сообщником. Теперь ясно, кто звонил Биктогирову старческим голосом.

— Тогда готовь людей и готовься сам, чтоб не получилось, как в прошлый раз.

— Постараюсь.

Экипировку солдату они подобрали в ту же ночь, обшарив несколько домов. Поношенная рабочая одежда: хорошее дачники не рисковали оставлять, но другого дезертиру и не требовалось. В этой одежде он походил на сельского парня, трудягу.

Поужинали при свете фонарика и легли спать, включив электрообогреватель. Солдат быстро захрапел, а Михаил лежал с открытыми глазами, обдумывая, как забрать деньги у председателя «Автосервиса». Если Биктогиров не связался с милицией — дело проще простого, можно забрать у него прямо на работе, в кабинете. На это и рассчитывал Михаил, назначая небольшую сумму. А если сообщил в милицию? В таком случае его будут опекать со всех сторон…

Солдата оперативники брать не станут, поймут, что он только исполнитель чьей-то команды, и будут ловить главного рэкетира. Значит, солдата отпустят подобру-поздорову, пойдут за ним следом, но так, чтобы не было их видно. Значит, не на таком близком расстоянии. И если у Михаила будет приличная «тачка», догнать по такой погоде им вряд ли удастся. Да особенно далеко он и не будет отрываться — до первого леса. А ночью соваться в лес не каждый мент рискнет. Будут ждать подкрепления, собаку. А он за это время сумеет выбраться на дорогу и скрыться в неизвестном направлении. Но где взять хорошую, безотказную машину? Надо поискать, присмотреть днем. Добро, темнота наступает в четвертом часу, и Биктогиров наверняка будет еще в своем «Автосервисе».

С этой мыслью и заснул новый Робин Гуд.

Ночью, как Михаил и предполагал, выпал снег. Температура была около нуля, и снег таял от еще неостывшей земли; дороги были скользкими и аварийно-опасными, что радовало Михаила.

Он разбудил солдата, едва забрезжил рассвет, и, наспех перекусив, они перебрались через забор.

— Встречаемся ровно в четыре у поворота на Петровское шоссе. Знаешь, где?

Солдат кивнул. Спросил:

— А потом?

— Потом, если все будет нормально, поедем за деньгами. Мне один тип должен приличную сумму. И ты сможешь укатить в свои родные Минводы. А пока, вот тебе десять тысяч на перекуску, не вздумай соваться на базар или в столовую. Там менты тебя быстро вычислят.

Они разошлись в разные стороны.

Работа в милиции и прежний опыт угона машин подсказывали Михаилу, что «тачку» надо брать из гаража и у того водителя, который в осенне-зимнее время переходит на общественный транспорт: один — из-за малого опыта и ухудшения аварийной обстановки, второй — из-за малой нужды, третий — из-за жадности. Как правило, эти люди не каждый день наведываются к гаражу и о пропаже хватятся не сразу. А поскольку у Михаила никаких документов нет и номеров запасных на машину взять негде, надо на дело отправляться на такой «тачке», которая не числится в угоне.

За день он исходил немало дорог и обследовал не один десяток гаражей и наконец сделал выбор: там же, в селе Малые Вяземы, у железной дороги разместилось с десяток металлических боксов, прикрытых от жилых домов забором какого-то строительного хозяйства. Машины, по всей видимости, не иномарки — уж больно убогие их хранилища, — зато без охраны и со старыми, висячими замками, которые открыть труда не составит.

В четыре Михаил встретил солдатика и вместе с ним отправился к гаражам. Выбрали поприличнее — какова оправа, таков и бриллиант, — с замком провозились минут пятнадцать. Солдат помогал, ни о чем не расспрашивая: и так все было ясно.

Сыпал густой снег — в двух шагах ничего не видно, — и Михаил орудовал отверткой, плоскогубцами и гвоздем, предусмотрительно прихваченными из домика, не особенно опасаясь, что кто-то в такую погоду на них наткнется.

Ему действительно везло: в гараже стоял «жигуль» девятой модели, переднеприводной, что в такую погоду очень важно — его не так заносит на скользких дорогах. И завелся с пол-оборота.

Они выехали, закрыли за собой дверь и, включив ближний свет, расплывающийся на снежной пелене белым пятном, тронулись вдоль железной дороги.

— А теперь слушай меня внимательно, — начал инструктаж Михаил. — Сейчас мы поедем к автосервису. Ты зайдешь к председателю — его кабинет на втором этаже, — дождешься, когда там никого не будет, и войдешь. Скажешь, что пришел за долгом, о котором он знает из состоявшегося позавчера разговора. Заберешь деньги и выйдешь к машине. Где я остановлюсь, увидишь. Иди спокойно, без суеты. Если что-то заприметишь неладное, ничего не спрашивай, уходи. Кто поинтересуется, ответишь, что ищешь друга. При худшем варианте: ты ничего не знаешь. Тебя попросили, пообещав заплатить за услугу, и ты согласился. Кто? Мужчина лет сорока-пятидесяти, здоровенный, с бандитской рожей. Ты даже побоялся ему отказать. Кто он, откуда, не знаешь. Он подцепил тебя на дороге, предложил подвезти, и ты влип. Но это на худший случай, который, я надеюсь, не состоится.

— Пистолет мне дадите? — спросил солдат.

— А вот пистолет тебе ни к чему. Убивать никого не надо, стращать — тоже. Твое дело взять деньги и сесть в машину. Дальше все лежит на мне. Согласен или ты, может, боишься?

— Ничего я не боюсь. Я еще когда решил бежать из части, мечтал о таком деле.

— Что ж, отлично. Главное, не трусь, будь хладнокровен и уверен в своих действиях. Жаль, времени у нас маловато, научил бы я тебя чему-нибудь.

— А вы возьмите меня с собой. В Минводы меня не очень-то тянет: отчим у меня наподобие прапорщика. Жаль маму. Когда-нибудь я спрошу с него за все.

— Ну что ж, посмотрим.

Машина, несмотря на переднеприводные колеса, рыскала по дороге, а иногда шла юзом, и Михаилу стоило немалого мастерства управлять ею. Но он не сбавлял скорости, мчался в сторону Звенигорода, боясь не застать Биктогирова. Солдат ему нравился: коренастый, с волевым лицом и проницательными глазами, подвижный, ловкий. Из такого легко выковал бы самбиста, каратиста. И напарник был бы надежный. Но надо присмотреться повнимательнее, потом решить…

У автосервиса стояло несколько машин: «Жигули», «Москвичи» и одна «Волга». Если Биктогиров связался с милицией, одна, а то и две, принадлежат ментам.

Михаил проехал около них, стараясь держаться поближе, чтобы рассмотреть, кто в салоне. В одном «Москвиче» сидела женщина, не за рулем, с правой от водителя стороны. В «Волге» — пожилой мужчина, лет шестидесяти. В милиции Михаил никогда его не видел. Но это еще ничего не значит: могли привлечь из Голицына или Одинцова. Остальные машины были пусты.

Михаил припарковался рядом с «Волгой».

— Давай, — кивнул на вход в сервисное здание солдату.

Тот легко выскользнул, пошел твердо, уверенно.

Михаил вылез из «девятки», подошел к водителю «Волги».

— Привет, отец. Закурить не найдется? Целый день мотаюсь, все выкурил.

«Отец» неохотно полез в карман, достал пачку «Бонда», протянул самозваному сынку. Глянул на него как бы вскользь, но Михаил уловил остроту взгляда: будто шилом его проткнул. Сомнения не оставалось — из сыска.

— Прикуриватель работает? — кивнул Михаил на приборную панель.

— Куда ж ему деться, — обидчиво ответил мужчина и нажал на прикуриватель. Подождал, пока он выскочит из гнезда, протянул приставале.

Михаил, держа сигарету левой рукой, правой порылся в кармане и нащупал гвоздь, которым открывал замок, и, как бы пригнувшись для прикуривания, проткнул переднее правое колесо. Теперь менты не очень-то разгонятся на этой «Волге».

— Спасибо, — поблагодарил, возвращая прикуриватель. — Ну и мерзкая погода — сырость, холод. Самая гриппозная, — и пошел к своей машине. Сел за руль, запустил двигатель, чтоб погреться…

Солдат вышел довольно быстро. В руках у него был кейс, и по тому, как он широко шагал, Михаил понял: сработало. И еще сильнее убедился, что их «пасут» — так легко все не бывает.

Дал газ, и машина, взвизгнув, юзом поползла к дороге.

Не успел солдат сесть в машину, как из здания автосервиса выскочило несколько человек и бегом бросились им наперерез. Позади загудела «Волга», рванулся с места «Москвич». Но «девятка» уже мчалась, разбрызгивая снег в стороны.

— Теперь, дядя, все зависит от вас, — радостно воскликнул солдат, приподнимая руками кейс. — Полный пятидесятитысячными. Директор спросил: «Считать будешь?» — и открыл кейс. Я сказал, что верю ему, забрал — и на улицу.

Михаил не ответил. Он был далек от того оптимизма, которым был переполнен его подопечный, впервые попавший на настоящее дело и державший в руках кейс, полный денег. Преследовавшие машины, а их оказалось даже не две, мчались следом, завывая сиреной. Михаил надеялся только на свое мастерство и на двигатель, который, к счастью, оказался хорошо отрегулирован и мчал машину, как пушинку. Он видел в салонное зеркало, как мечутся позади световые пятна мчащихся позади «Волги», «Москвича» и еще одной машины, то исчезающей, то появляющейся в снежном месиве размытыми бликами. А за ней, возможно, есть и еще. На этот раз менты готовились основательно, и все-таки проморгали: видно, не рассчитывали на такую дерзость, ожидали, что Петропавловский назначит встречу Биктогирову в другом месте.

«Волга» позади завиляла и… отстала, перекрыв на несколько секунд дорогу остальным машинам. Этих нескольких секунд Михаилу хватило, чтобы оторваться от них на невидимое расстояние. Но впереди на улицах города и на трассах могут стоять гаишники и поджидать их.

— Возьми, сколько тебе надо, — кивнул Михаил ка кейс. — И приготовься к выброске.

— Но… — возразил было солдат.

— Никаких «но», — прикрикнул Михаил. — Я тоже скоро выскочу. Встретимся в ночлежке. Можешь не ждать.

Они свернули на глухую улицу, не освещенную и пустынную, как ущелье, и Михаил притормозил.

— Быстро!

Солдат, схватив из кейса несколько пачек, рассовал их по карманам и выскочил в темноту.

Михаил включил скорость и дал газ. Ехал неторопливо, разглядывая дворы, куда можно загнать машину.

Позади никого не было видно.

Недалеко от центра он увидел двухэтажный кирпичный дом в лесах — ремонтируют, — с пустыми глазницами окон. Завернул за него, выдернул провод, служивший ключом зажигания. Свет фар и освещения кабины погас.

Посидел немного. Тишина. У дома и на прилегающей улице по-прежнему ни души. Михаил закрыл кейс — солдат так торопился, что оставил его открытым — взял за ручку и тихонько вылез из машины. Захлопнув дверцу, направился к центру, к автобусной остановке.

Тобратов сидел в кабинете, листая газеты и ожидая звонка от своих помощников. Шел шестой час вечера. Сотрудники завершали служебные дела, а кое-кто уже потихоньку вышмыгивал из кабинетов. Тобратову торопиться было некуда, дома никто его не ждал. Вчера жена позвонила из села: добрались нормально, все у них хорошо. Письма и телеграммы он запретил слать: легко вычислить, где они. Как только покончат с Петропавловским, Геннадий Михайлович даст им команду возвращаться.

Собравшись домой, зашел к нему капитан Приходько, расстроенный, злой.

— Все, Геннадий Михайлович, — махнув рукой, заявил с порога кадровик, — ухожу.

— Ты не пори горячку, все уладится.

— Надоело. Весь день он меня пытал, как фашист партизана: где, почему, когда. И ничему не верит. Послушай, откуда такие дураки берутся? И ведь не кто-нибудь, а следователь по особо важным делам.

— Ну, дураков, говорят, не сеют и не сажают, они сами всюду, как сорняк, вырастают. Прости ты ему. Сейчас поветрие: органы повязаны коррупцией, слились с мафией… И впрямь милиция наша здорово замусорена. Разве не правда? Один наш Петропавловский чего стоит. И ты обижайся, не обижайся, а прохлопали. И ты, и я. Премии ему чуть ли не каждый месяц выдавали: исполнительный, общественную работу ведет, тренирует личный состав. А чем он в свободное время занимается, никто не интересовался. Полуэктов, конечно, случайный человек в следственных органах. Но, к сожалению, умные люди не особенно рвутся в милицию. И таких энтузиастов, как мы с тобой, не густо. Но кто-то ведь должен этим заниматься, иначе вообще жить будет страшно.

— Утешил! — усмехнулся Приходько. — Вот потому я и не хочу больше в дураках ходить. И не заслуживают наши люди, чтобы за них жизнью рисковать. Думаешь, соседи не знали, чем Петропавловский занимается? Знали. Но никто не пришел к нам, не сказал. А зачем? Наша хата с краю…

— Ты брось на весь людской род обижаться. Может, кто-то и знал. Но боялся. И в этом мы с тобой тоже виноваты, не можем защитить доносчиков…

Их диалог прервал телефонный звонок. Тобратов схватил трубку.

— Упустили, Геннадий Михайлович, — торопливо, будто захлебываясь после быстрого бега, доложил старший лейтенант Навроцкий. — С деньгами. Не побоялся, сукин сын, послать своего пособника прямо в кабинет к Биктогирову. А Петропавловский у автосервиса в машине сидел, — Навроцкий перевел дух и продолжил: — Пока мы выскочили, он по газам — и не на трассу, не в город по хорошей дороге помчался, как мы ожидали, а свернул в глухой переулок… Ко всему, водитель наш, Тимофеев, раззявой оказался: не заметил, как Петропавловский колесо ему проколол. В общем, снова ушел наш доблестный тренер. «Девятку», в которой он приехал к автосервису, мы нашли, а его и сообщника ищем. Вызвали кинолога с собакой… Перезвоню, как только что-нибудь прояснится. Побежал, — Навроцкий положил трубку.

— Дела-а-а, — вышел из-за стола и заходил по кабинету Тобратов.

— Петропавловский? — спросил Приходько.

— А кто ж еще! А ты: «рапорт»… Забери и подключайся в дело. Поймать эту сволочь — наша святая обязанность.

— А что мне делать?

— Бери пистолет и отправляйся к школе. Скажешь Кузнецову, что я тебя прислал. Петропавловский, по моим расчетам, туда должен податься.

Приходько, крутнувшись на сто восемьдесят градусов, по-военному, энергичным шагом направился к двери.

Прошло еще два часа, длинных, как сама вечность, томительных, как беспросветная мучительная дорога, полная опасностей и неожиданностей. И хотя он ждал телефонного звонка, треск его разорвал кабинетную тишину, как пулеметная очередь.

Звонил Приходько. Будто прошептал в трубку:

— Все, Михалыч, капкан захлопнулся: Петропавловский в школе. С полчаса крутил вокруг, пока решился войти. Давай сюда. Ждем тебя.

Тобратов примчался к школе буквально за считанные минуты — машина ждала его у подъезда.

В занавешенных окнах комнаты сторожа — свет. Видимо, ужинают или просто беседуют. Вероятнее всего, Петропавловский останется у сторожа ночевать, а возможно, и на несколько дней, пока утихнет. Хотя вряд ли: понимает, что начнется прочесывание города, осмотр каждого дома, каждого чердака и сарая. Ждать, пока Петропавловский будет выходить, нет смысла. И Тобратов отдал команду приготовиться. Оперативники окружили дом двумя кольцами.

Геннадий Михайлович открыл дверцу машины и набрал номер телефона квартиры сторожа. Митрич долго не отвечал, потом взял трубку, промычал невнятно и хрипло, будто бы спросонья.

— Слушаю.

— Митрич, говорит начальник уголовного розыска капитан Тобратов. Дай трубку Петропавловскому.

Митрич, видимо, ошарашенный такой неожиданностью, промычал что-то невнятное, зажал рукой трубку. Долго спорили. Наконец Петропавловский не ответил, прорычал:

— Выследил, мент поганый. Все равно я от тебя уйду. А если хочешь поговорить по-мужски, как разговаривали с тобой в спортивном зале, заходи. По сто граммов выпьем.

— Пить, ты знаешь, я с тобой не стану. И разговор у нас с тобой короткий — выходи. Дом окружен, и никуда ты не уйдешь. Не усугубляй свое положение. На тебе и так достаточно трупов. Подумай о родителях, жене, детях.

— Думал, мент. И ты прав: на мне достаточно трупов, так что терять нечего. Сейчас я лягу спать, в теплую постель, а ты, если боишься взять меня здесь, померзни на холоде. Утром я к тебе выйду, только ты не прячься, все равно я хочу поговорить с тобой по-мужски… — он бросил трубку.

Да, разговаривать с ним было бесполезно. Лезть в квартиру — бессмысленно. Ждать до утра?.. Вряд ли выдержат нервы у Петропавловского, он постарается вырваться из окружения именно ночью…

Свет в комнате погас. Тобратов подошел к двери, стал прислушиваться. Ни звука. И немудрено: сквозь коридор и двойные двери даже разговора в полный голос не услышишь. Да и что даст прослушивание? Мало чего…

Петропавловский может действительно надеяться на утро — придут педагоги в школу, детишки, можно захватить заложников. Но кто же пустит их в школу? Нет, Петропавловский на это рассчитывать не станет.

И снова ожидание. Снегопад то усиливался, то ослабевал. Но видимость все равно была плохая, и Тобратов попросил подкрепление: школу надо было окружить так плотно, чтобы мышь не проскочила. Поодаль, где можно было разместить машины, поставили их так, чтобы осветить как можно больше пространства.

Нервы у Петропавловского оказались намного крепче, чем предполагал Тобратов: дверь скрипнула лишь в пятом часу утра. Потом обозначились едва уловимые шаги, свидетельствующие о том, что преступник полез на чердак.

Тобратов перешел на сторону двора, где было слуховое окно. К этому времени снегопад почти прекратился, и капитану легко было рассмотреть на крыше силуэт человека.

Петропавловский подошел к краю и стал смотреть вниз. Правая рука его была вытянута и наготове.

— Не дури, Петропавловский! — крикнул в мегафон Тобратов. Прогремел пистолетный выстрел — Петропавловский стрелял по голосу.

— Включить фары! — распорядился Тобратов.

Петропавловский, опережая команду, спрыгнул с крыши. Лучи фар слева и справа высветили его метнувшуюся к машине фигуру. Тобратов выстрелил.

Петропавловский, будто споткнувшись, упал. Но тут же приподнявшись, сделал два выстрела и выронил пистолет.

… Тобратов возвращался домой, когда на востоке небо подернулось бледно-розовой каемкой. Гасли звезды. Тишина стояла такая, что хруст снега под ногами раздавался звоном и треском в ушах. Улицы были пустынны, окна домов глядели черными, безжизненными глазницами. Город казался вымершим. И несмотря на то, что операция завершилась успешно, удовлетворения Тобратов не испытывал.

Москва, 1996 г.

─── Уважаемые читатели!

В № 4 Библиотечки журнала «Милиция» читайте повесть В. Першанина «Спроси пустыню…», посвященную будням спецназа. Действие происходит в знойной пустыне Южной Республики, где отряды непримиримой режиму оппозиции сбили военно-транспортный самолет России и в качестве заложников удерживают летный экипаж. Освободить авиаторов — такая задача поставлена перед командиром подразделения спецназа майором Амелиным и группой его бойцов. Задача не из простых, поскольку заложники находятся в руках боевиков, для которых законы не писаны…

В лесу под Вязьмой, что на Смоленщине, обнаружен труп болгарского гражданина Рачева. В расследование убийства включается сыщик районного масштаба майор Фидинеев, не подозревая, что оказался в самой точке пересечения биссектрис международного детективного треугольника, который составляют криминальные структуры России, Болгарии и Латвии.

Об этом вы прочитаете в повести В. Христофорова «Грибное лето в Вязьме».