Начиналось весело…

На факультет иностранных языков столичного пединститута я поступил благодаря плаванию. На сочинении меня бы обязательно завалили — денег на взятку у родителей не было. Но узнав, что я кандидат в мастера спорта по плаванию, напротив моей фамилии поставили крестик, и экзамены я сдал.

Учеба давалась мне легко, а там, где что-то не получалось, приходила на выручку кафедра физвоспитания. Факультет считался престижным, здесь учились дети далеко не бедных родителей. Я быстро вписался в их круг. Высокий рост, атлетическая фигура притягивали ко мне женщин, и к пятому курсу из скромного провинциального парня получился замечательный бабник. Я привык к веселым компаниям, вечеринкам в чьих-то квартирах, субботним поездкам за город, где всегда хватало выпивки и не знаешь, с кем проснешься утром.

Я не особенно задумывался, откуда берутся на все это деньги. Я получал стипендию, зарабатывал на плавании, кое-что высылали родители. Деньги приходили и уходили легко. Но если бы догадался когда-нибудь посчитать стоимость наших уик-эндов и посиделок в барах, то понял бы, что моих ежемесячных доходов не хватило бы и на неделю такой жизни. По сути, я был приживалкой. Меня принимали в богатые компании из-за внешности, физической силы, остроумия, и платили за меня, как правило, женщины.

Я перескакиваю через золотые студенческие годы и подвожу свою историю к пятому курсу института. Перестройка и красивая столичная жизнь посеяли во мне глубокие всходы. Я превращался в хищного, пока еще мелкого зверька, но уже готового оттяпать молодыми зубами свой кусок удачи.

Итак, пятый курс. Мне исполнилось двадцать три года, близилось окончание института, и я с тревогой оглядывался по сторонам. Удача от меня ускользала. Мои однокурсницы одна за другой выскакивали замуж. Богатые папаши уже присматривали места своим чадам: МИД, различные фирмы и совместные предприятия. Мелочевку вроде меня разгоняли по областям в распоряжение отделов народного образования. Я растерянно вертел бумажку-запрос, присланную в деканат из моей родной школы. Постаралась мама, считая, что я сплю и вижу себя учителем английского языка в нашем захолустном городке.

— Представляешь, ты учитель! В селе тебя уважают, дети любят, а старшеклассницы тайком влюбляются.

— Да не хочу я ни в какие учителя!

— Но ты же закончил педагогический институт. Поработаешь год-два по распределению, а там видно будет.

— Что будет видно? Умрет от водки наш старый директор, и я займу его место?..

Вот такой примерно заочный диалог я вел с мамой. Я не хотел возвращаться в свой захолустный городок, но ничего лучшего мне не предлагали. Кафедра физвоспитания от меня отвернулась, так как в чемпионы я не выбился и постепенно забросил тренировки. Приятели, еще вчера хвалившиеся связями своих родителей и даже обещавшие помочь при распределении, теперь уходили от разговоров в сторону. Госэкзамены и будущая жизнь ставили каждого из нас на свое место. Затянувшееся детство подходило к концу. Со мной было весело бездельничать, но по-настоящему допускать в свой круг меня не собирались. И тогда я решил жениться.

Я был уверен, что без особых проблем найду веселую богатую девушку, одну из тех, кто просыпался рядом со мной в уплывающей московской жизни. Но все оказалось сложнее. Богатые девицы, хоть и незамужние, были давно пристроены. Мне отказали раз-другой, а когда я сделал предложение третьей кандидатке, она рассмеялась в лицо. «Зря суетишься, Казанова! Раньше надо было думать».

Между тем закончились выпускные экзамены. Я получил диплом, распределение в родной городок, и мне предложили покинуть общежитие. Это был крах! Я сидел в своей комнате, в которой, кроме меня, уже не осталось ни одного человека.

Все разъехались. Через день-два меня выкинут, и прощай, Москва! Вернуться сюда я уже не смогу.

Вошла комендантша, толстая веселая баба, лет на семь старше меня. Села на койку напротив и подмигнула.

— Как жизнь, Саня?

— Спасибо, хреново.

— Не горюй, будет хуже. Куда уезжать собрался?

— Некуда мне уезжать, — соврал я.

— А к родителям, в Красный Яр?

Комендантшу звали Люда. Она работала в общежитии давно и знала каждого из нас, как облупленного. Я неопределенно пожал плечами, давая понять, что в родном городке делать нечего.

— Понимаю, — вздохнула Люда, хотя вряд ли что понимала. — Но ты, Саня, все равно закругляй дела и сдавай до пятницы белье. Абитуриентов заселяем.

— Вообще-то я еще хотел пожить в общаге недельку-другую, — честно сообщил я. — И тебе веселее будет. А то заскучаешь одна.

Люда внимательно посмотрела на меня и облизнула пухлые губы, подведенные модной в тот год сиреневой помадой. Через десяток минут на столе стояла бутылка вина, за которой я сбегал в магазин, а Люда принесла из своей каптерки банку шпрот и несколько домашних котлет.

— За удачу!

Мы чокнулись гранеными студенческими стаканами. Я знал, чем закончатся наши посиделки. Я нравился комендантше, а она не нравилась мне. Но выхода не оставалось. Если бы кто из моих светских приятелей увидел, как я соблазняю толстую Люду, я бы стал надолго предметом насмешек. Проходу бы не дали. Сейчас мне было на все наплевать. Комендантша Люда была мне в тот момент нужнее, чем любой из приятелей. Если я сохраню жилье, то у меня есть шансы чего-то добиться в Москве.

Второй тост был за любовь. Мы выпили его на брудершафт. Я целовал Люду отнюдь не для приличия, и она отвечала мне со всей страстью. Я потянул через голову блузку и расстегнул крючки бюстгальтера. Люда застонала и прикрыла руками большую грудь.

— Санечка, милый… не надо. Ты дверь закрыл?

Дверь я закрыл в самом начале посиделок, и Люда это видела. Остальную одежду она сняла сама и, накрывшись простынею, наблюдала, как раздеваюсь я. Комендантша Люда была простой деревенской бабой из-под Воронежа. На жизнь и свои измены мужу она смотрела просто…

Городок, в котором я родился и вырос, назывался Красный Яр. Такое название он получил от огромных глинистых круч на правом берегу Волги. Заходящее солнце окрашивает их в красный цвет, вода в реке голубая, а отмели — желтые. Сочетание этих ярких цветов осталось в памяти с раннего детства. Я любил Волгу, свой городок, больше похожий на деревню, и мальчишкой никуда не рвался.

Потом я стал побеждать на соревнованиях по плаванию, и меня включили в сборную команду области. К концу школы я объездил пол-Союза, побывал в Прибалтике и даже в Болгарии. В душе шевельнулось что-то незнакомое. Я увидел свой родной городок другими глазами.

Мелкие домишки, покосившиеся заборы, кривые, пыльные улицы, наш культурный центр, застроенный двумя десятками обшарпанных купеческих домов. До железной дороги почти сто километров, а прямо за городком начинается степь. Полынь, солончаковые плешины, редкие озера и огромное солнце, выжигающее к июню все живое. Дожди в наших краях большая редкость, зато хватает пыли и ветра. Он дует с Каспия, не принося прохлады летом, и гладко вылизывает голую бесснежную землю зимой. Чему удивляться, что, пробыв в Москве пять лет, я уже не мог представить свою дальнейшую жизнь где-то в другом месте.

Я приехал в столицу, когда должность Генсека ЦК КПСС занял Михаил Горбачев. Начиналась перестройка, Москва менялась на глазах. Разрешили торговать, а позорное слово «спекулянт» изгнали из лексикона. Предприниматели! Именно они должны были привести страну к процветанию.

На экранах телевизоров замелькал неведомый целитель Алан Чудак. Делая пассы руками, он заряжал все подряд магической энергией и излечивал от любой болезни. По ящику исцеление проводилось бесплатно, но никто не сомневался, что мощная реклама позволит Чудаку и его покровителям заработать в дальнейшем миллионы. За этой первой открытой аферой угадывалась проба сил. Проходимцы шли толпой, и, затеняя мелочевку, вознеслась на все страну огромная призрачная пирамида компании ННН. Поле чудес собирало в стране дураков богатый урожай, и чья-то умная голова уже обдумывала аферу века — деноминацию: когда можно будет обдурить всех сразу, а миллионные кредиты погасятся инфляцией.

Вырастал новый класс — богатые. Ими хотели быть все. Быстро менялись убеждения. Школьники уже не рвались в космонавты, и появился анекдот о валютной проститутке.

— Родители у вас интеллигентные люди. Папа — инженер, мама — учитель. Как же вы стали проституткой?

— Сама не знаю. Наверное, просто повезло…

Такова краткая история времени, в период которого проходило мое студенчество. Я видел на улицах дорогие машины, разевал рот на длинноногих красавиц с рекламных щитов, и мне все это хотелось иметь. Желательно сразу.

Однажды я встретил в кафе своего приятеля из прежней компании — Вадика Дубовицкого. Отец у него занимал какой-то мелкий пост в райисполкоме, и сынок получил направление в один из московских техникумов. Вадик, как и другие приятели, обещал мне помочь остаться в Москве, но ничего не сделал. И тем не менее, я был рад его видеть. Я чувствовал себя слишком одиноким.

Мы взяли по двести граммов портвейна и уселись за столик в дальнем углу стекляшки. Вадик, мятый, припухший с похмелья, пожевал отвислой нижней губой и сказал, что выпить сегодня можно, он не за рулем.

— Предки тачку подарили? — невольно вырвалось у меня.

— Угу. «Девятку». Премировали за диплом. Вадик ждал еще вопросов о машине, но я их не задавал. Машина оставалась моей голубой мечтой еще со школьных времен. Тогда Дубовицкий стал сам расписывать, какая это хорошая штука, «девятка». От умиления он пустил слюну. Видать по всему, родители угодили ему крепко. «Девятка» считалась самой престижной машиной. Я же мог рассчитывать только на старый отцовский «Москвич», который служил нашей семье с незапамятных времен. Я допил вино.

— Ну все, пока. Мне надо идти.

— Подожди, — остановил меня Вадик. — Сейчас я еще вина возьму. Не поговорили толком.

Видимо, он понял, что заехал не туда. Через пару минут Дубовицкий принес бутылку «Изабеллы» и шоколадку.

— Ты где сейчас? — разворачивая станиолевую обертку, поинтересовался Вадик.

— В Москве. Ищу невесту.

Ответ Дубовицкого не удивил. Невест в столице искали многие иногородние студенты.

— Ну и как успехи?

— Пока никак.

— Это серьезное дело, — заскреб в затылке Вадик. — Не так просто…

— Да уж знаю, — усмехнулся я. — Легче всего языком молотить. Распределение? Как два пальца! Сделаем!

Упрек был справедлив, и Вадик молча разлил вино по стаканам. За соседним столиком сидели две девицы и тянули через соломинку коктейль. Дубовицкий быстро пьянел и становился общительным.

— Эй, герлз! Приглашаю к нам. Шампанское за мной! Ушлые московские девы в мини-юбках, с перстнями на пальцах оглядели наш стол, полупустую винную бутылку и растекшийся от жары шоколад.

— Приходи вчера, — отрезала одна из них.

— Я и сегодня могу.

— Не грузи, парень. Сказала же, вчера приходи!

— Сколько за час берете? — лез напропалую Вадик.

— Ботинки лучше себе новые купи.

Наклонившись к подруге, она что-то тихо добавила. Наверное, обозвала Вадика козлом. Обе девы рассмеялись. В отличие от Вадика я бы мог закадрить любую из них, но не видел смысла. У меня не было ни желания, ни денег. Судя по дешевым перстням, девицы не принадлежали к богатым невестам. Хотя имели прекрасные задницы.

— Ладно, хватит, — тормознул я разошедшегося приятеля. — Чего нам, баб, что ль, не хватает?

— Во, как хватает! — провел ладонью по горлу Вадик. — Хочешь, я тебя с одной познакомлю?

— Для чего?

— Для того. Тебе невеста нужна?

— Нужна. Но не меньше, чем с «девяткой».

— Будет с «Мерседесом»!

Я не слишком верил Дубовицкому. Он причислял себя к сливкам общества и любил пустить пыль в глаза. А у его отца, по словам Вадика, ходила в знакомых вся столичная верхушка. Дубовицкого-старшего пару раз я видел. Это был типичный московский чиновник и, судя по всему, большой взяточник. Вадик спал и видел, чтобы заполучить должность, как у папаши.

— Как твою невесту зовут? — недоверчиво спросил я.

— Она не моя, а твоя. Катька.

— Ну и что, она действительно… богатая?

— У-о-ой, — закатил глаза Вадик. — Папашка ейный миллионами ворочает. Фирмач!

— А чего ж ты сам к ней не подкатился?

— Не в моем вкусе.

— Или ты не в ее.

— Может, и так.

Жизнью управляют случайности. Я случайно встретил в тот день Вадика Дубовицкого, и случайно не уехала за город Катя, богатая девушка, которая, по мнению Вадика, очень подходила мне в невесты.

— То, что она не красавица, тебя не пугает? — констатировал Дубовицкий.

— Не пугает.

— Тогда пошли звонить. Слушай, а как насчет бабок? У меня всего двадцатка.

— Заедем в общагу, полста я найду. Хватит?

— Маловато. Ну, ладно, обойдемся.

Проходя мимо соседок, Дубовицкий ущипнул одну из них за голую ляжку. Та отпихнула надоедливого кавалера и выругалась матом.

— Какие некультурные девочки, — громко удивился Вадик.

— Пошел в … козел!

— Не отвлекайся, — я потащил Дубовицкого в вестибюль, где были установлены два телефона-автомата.

— Катя, привет! — кричал в трубку Вадик. — Как жизнь? И я тоже… Лариску давно не видела? Давай сегодня встретимся. Познакомлю с меном, ты обалдеешь. Одни мускулы… Мозги? Тоже есть.

Судьба продолжала дарить мне случайности. Катина подруга, Лариса, оказалась дома и согласилась составить компанию. Часов в шесть вечера мы оказались в захламленной однокомнатной квартире, принадлежавшей бабке Вадика.

— Времени мало, — озабоченно сказал приятель. — Надо прибрать и накрыть на стол.

Со старого комода на нас смотрела семейная пара. Круглолицая женщина с уложенными венцом косами и мужик в уродливом черном костюме с орденской планкой.

— Бабка с дедом, — пояснил Вадик. — Сейчас мы их уберем, чтобы не таращились. Ты только к Лариске не клейся. Она поприличнее, чем Катька, к ней все привязываются. А впрочем, зачем она тебе?

Наши дамы пришли в половине восьмого. Я посмотрел на потенциальную невесту и едва не застонал от досады.

Катя не была страшилищем, но и хорошенькой ее назвать нельзя.

Передо мной стояла худая девица с острыми, выпиравшими сквозь джинсы коленками и плоской мальчишеской грудью. Редкие светлые волосы, закрученные в подобие локонов, торчали в разные стороны. Джинсы ей совершенно не шли, однако в юбке было бы еще хуже. Выставлять ей было абсолютно нечего. Катя походила на подростка-недотепу. Впрочем, лицо у нее было довольно миловидным, а желтые, как у совы, глаза смотрели на меня с легкой усмешкой и любопытством. Глаза показались мне очень неглупыми. Я смотрел на нее, как давно научился смотреть в Москве на женщин, к которым проявлял интерес, и хотел это показать. Во взгляде Кати интерес читался сразу.

Таково было мое первое впечатление. Мы уселись за стол, пошли тосты, анекдоты, сплетни. Я продолжал почти физически ощущать на себе взгляд Кати. Ей было наплевать, что подумают про нее другие. Она знала себе цену и принадлежала совсем к другому кругу, до которого и мне, и Вадику было, как до Луны. Это угадывалось и по ее поведению, и по вещам. На шее у Кати висела золотая цепочка очень тонкой работы. Единственное кольцо на пальце было с бриллиантом. Рядом с пачкой «Честерфильда», из которой мы все таскали сигареты, лежала тяжелая желтая зажигалка.

— Золотая? — спросил я.

Катя пожала плечами, а подружка Лариса фыркнула, давая понять — какая же еще. Катя пила понемногу коньяк, шампанское и не обращала внимания, что апельсины мы купили мятые, а сыр переморожен и крошится. Вадик и Лариса перед ней заискивали, а мне почему-то стало от этого весело. Мы танцевали, погасив свет. Катя положила руку мне на плечо и не отстранялась, когда я осторожно прижимал ее к себе. Мы ушли на балкон, и я рассказывал ей, как ловил ночью на Волге осетров.

Потом мы целовались, и Катя гладила меня по щекам кончиками пальцев. Часов в двенадцать ночи она достала из сумочки сотовый телефон. Я первый раз в жизни видел такую штуку.

— Мама, я останусь с Ларисой у ее сестры… Нет. Все нормально. Не надо никакой машины. Ну, хватит!

Она облизнула губы и снова посмотрела на меня. Взгляд у нее был глупый. Как у влюбившейся семиклассницы.

Для порядка Вадик постелил нам две постели, а сам с Ларисой устроился на кухне. Я погасил свет и, выждав пару минут, переполз на тахту. В Москве стояли душные июльские ночи, но угловатое тело девушки было холодным. Я осторожно поцеловал ее, и она, подавшись навстречу, застонала.

Когда спустя полчаса я пробежал мимо кухни в ванну, там горел свет. Магнитофон бубнил что-то из «Бонни-М», а Вадик занимался со своей подругой любовью. Лариса стояла на четвереньках и ахала, мотая гривой желтых волос. Тело у нее было великолепное, но зависти к Вадику я не чувствовал. В комнате меня с нетерпением ждала дочь миллионера.

— Я хочу еще, — шепнула она мне на ухо. — Лариска там кричит… Чем они занимаются?

— Сходи, глянь.

— И пойду, — Катя прошлепала босыми пятками в сторону кухни. — Эй, вы, чего свет не гасите?

— Боимся промахнуться, — ответил Вадик. — Ты к нам в компанию?

— Вот еще! — фыркнула Катя. — Ты с одной справься.

Вернувшись, Катя свалилась рядом на тахту и, прижимаясь ко мне, объявила:

— Я тоже так хочу.

Я был у Кати не первым, но сексуальный опыт моей новой подруги был явно ограничен. Она возмещала его неподдельной страстью, с которой отдавалась мне. Я понравился Кате — в этом я не мог ошибиться. Однако, из своего немалого опыта, я хорошо знал, как легко рвутся такие отношения. Ночью — страсть и слова любви, а наступает день, и все кончается. У каждого своя собственная жизнь. Конечно, как красивый и мускулистый мужчина, я был для нее наверняка желанным партнером. Но я хотел большего.

На рассвете, когда моя обессиленная подруга крепко спала, я осторожно открыл ее сумочку. Среди губной помады, ключей и прочей мелочи россыпью, вперемешку лежали доллары, червонцы, двадцатипятирублевки. Я еще раз оглядел разметавшуюся во сне Катю, ее торчавшую из-под одеяла ногу с детскими синими пупырышками. Товар был не ахти, но денег на карманные расходы таскала подружка целую кучу. Наверное, всю мою стипендию за пять лет учебы…

— Ну как? — спросил Вадик, когда мы, проводив наших женщин, остались одни. — Процесс пошел?

Крылатая фраза, запущенная пустословным генсеком, была в Москве в то время модной.

— Да так… У нее действительно родители богатенькие?

— Я ж тебе говорил. Если хочешь, могу показать загородный дом. Недалеко от кольцевой. Ищи машину.

Я нашел машину, и в тот же день, похмелившись, мы отправились глянуть, как живет только что появившийся класс — новые русские. Большой трехэтажный особняк родителей Кати стоял в сосновом лесу над озером в ряду таких же богатых собратьев. Высокий забор отгораживал их владельцев от назойливого любопытства. Дом блестел новенькой крышей из красной металлокерамики, сверкал металлическими жалюзи. По зеленой лужайке к озеру неторопливо шла женщина с полотенцем через плечо. На площадке стояли две автомашины, тоже блестящие, словно умытые дождем. Вся эта яркая разноцветная панорама дышала таким сказочным благополучием, что я невольно сглотнул.

Рядом позевывал хорошо похмелившийся Дубовицкий. Наш водитель, нанятый за четвертак, ковырялся в грязном моторе «Москвича». Возможно, он завидовал людям за высокой оградой. Вадик хлопнул меня по плечу.

— А че, я здесь уже два раза бывал. Если повезет, и тебя пригласят.

Я ничего не ответил. Меня сюда уже пригласили на пятницу в восемнадцать ноль-ноль.

Побывав в гостях в Катином доме, я понял, что такая удача светит только раз в жизни. Катя была дочерью по-настоящему богатых родителей. Вечеринку она устроила в основном из-за меня. Правда, мать и отец на ней не присутствовали. Катя решила показать приятелям своего нового друга и не скрывала, что мною увлечена.

После дней, проведенных в богатом доме Кати, мгновения чужой веселой и богатой жизни сверкали, словно во сне. Я понимал, чтобы стать мужем Кати, надо действовать очень расчетливо и умно. Но все мои планы перечеркивались отсутствием денег. Я не мог посидеть с Катей даже в простеньком кафе-мороженом, не говоря о чем-то более приличном. Платить за себя Кате я не позволял. Это тоже было частью игры. Я занял триста рублей у Дубовицкого.

Вадик долго мялся, но я знал, что деньги у него есть. Я пообещал отдать шестьсот и помочь устроиться в совместную фирму. Конечно, после свадьбы.

— Когда она еще будет, твоя свадьба? — недоверчиво смотрел на меня Вадик.

— Скоро, — соврал я и пригрозил: — Не выручишь — никакой фирмы!

Вадик уже ходил в техникум и своим местом работы был разочарован. Обшарпанные коридоры, шум, дети, как очумелые, носятся, и зарплата сто семьдесят рублей. Только название, что техникум, а так самая завалящая школа. Школу Дубовицкий терпеть не мог.

— А если не женишься, плакали мои денежки?

— Кто не рискует, тот не пьет… портвейна!

— Гони свой магнитофон, — наконец решился Вадик. — Если не отдашь шестьсот, он у меня останется.

Мы хлопнули по рукам, и я получил деньги. Теперь я не лез к Кате в постель. Мы просто гуляли по городу или сидели в кафе. Я изо всех сил давал понять, что серьезно увлечен и не хочу сводить наши отношения только к постельным. Однажды я сообщил, что должен недели на две уехать.

— Куда? — всполошилась Катя.

— К себе на родину.

— Это обязательно?

— Обязательно.

— Зачем?

Я наотрез отказался объяснять, намекнув, что уезжать никуда не хочу, но таковы обстоятельства. Скоро обязательно вернусь. Это был рискованный ход. Катя могла попросту найти другого. Но я чувствовал — надо рисковать. Я возился с Катей уже целый месяц, но никакого разговора о нашей дальнейшей жизни не шло. Катя была влюблена, как кошка, но ей хватало свиданий. Между тем начался август и что-то надо было решать.

Отец встретил меня на станции. Кажется, семья разбогатела. Вместо древнего «Москвича-412» мы сели в «жигуленок». Тоже не новую машину, но приличнее, чем «Москвич». Из-за спинок сиденья с визгом выскочили младшие братья Витька и Славка.

— Шурка приехал! Ура!

Пришлось открывать сумку и оделять братьев подарками. Славке — портативный плеер, а Витьке — пластмассовый набор полицейского, наручники и дубинку.

— Па, гляди че у меня!

Товарное изобилие еще не дошло в наши края. Витька дергал из рук у Славки двухлитровую бутыль кока-колы, а тот по складам читал надпись. Потом оба принялись пить прямо из горлышка. Попробовал и отец.

— Ничего. Лучше, чем наш лимонад. Только теплая.

Мы ехали через станционный поселок. «Жигули» прыгали по колдобинам. Вдоль дороги стояли дома железнодорожников, глухие, толстостенные, облепленные сарайчиками и будками. В горячей пыли купались куры. Козы, привязанные к колышкам, прятались от жары под заборами. Возле магазина стояла толпа. Давали что-то дефицитное.

— Как живете? — спросил я, хотя видел, что живут, как жили. Убого.

— Да ничего, — бодро отозвался отец. — Зарплату недавно прибавили. Правда, цены подскочили. Чехонь пошла. Славка штук сто насолил.

— Сто тридцать, — поправил Славка. — И судаки хорошо берутся. Я килограмма на четыре одного поймал. Зубы такие, аж глядеть страшно.

Я снова был дома. Вечером собралась родня, и от меня не отходила мама. Она сразу поняла, что я приехал ненадолго.

— В школу не пойдешь? — спросила она.

— Нет.

— Там тебя ждут. Ты же по направлению к нам.

— Мам, я остаюсь в Москве.

— А ничего, что по направлению не поехал? Раньше за такое дипломы отбирали.

Наивная моя мама! Как и отец, она всю жизнь чего-то боялась. Бумажек с печатями, родительских собраний, участкового.

Я твердо решил остаться в столице и в свой городок возвращаться не собирался. На диплом мне было наплевать. Главное — отношения с Катей.

— До конца месяца поживешь? — спросила мама.

— Нет. У меня всего пять дней.

— Ну хотя бы десяток. Мы все по тебе соскучились.

— Не могу. Надо ехать.

В те же дни я встретил в Красном Яре своего одноклассника Васю Кошелева. В десятом классе мы занимались в полузапрещенной тогда секции карате. Потом я уехал в Москву, а Вася, отслужив в армии, жил в Ростове. Небольшого роста, широкий в груди и плечах, он производил странное впечатление. Мне виделось что-то хищное в его спокойных светло-голубых глазах. Был он коротко стрижен и, судя по всему, продолжал заниматься спортом. Я бы назвал его крутым, но таковых в нашем захолустном городке тогда не водилось. Да и выглядел Вася по-другому. Без надоедливых к месту и не к месту адидасовских причиндалов, золотой цепи на шее и стриженного налысо затылка.

Василий Васильевич Кошелев, по школьной кличке Вась-Вась, тоже приехал погостить к родителям. Мы не были с ним друзьями, но жили на одной улице, и я позвал его отметить приезд. Мы чувствовали, что пригодимся друг другу, и даже успели в те дни съездить на рыбалку.

— Значит, остаешься в Москве? — спросил он.

— Да.

И неожиданно для себя рассказал про Катю. Наверное, мне требовалось с кем-то поделиться. Он слушал внимательно. В Кошелеве чувствовалась жестокость уже успевшего много повидать человека. На правом боку темнел лиловый уродливый шрам.

— Ты повоевать успел? — показал я на шрам.

— Немножко.

— Афган?

— Теперь за этим необязательно за границу ехать. На Кавказе уже в полный рост пуляют.

— И наших убивают?

— Убивают, — вздохнул Вась-Вась. — Наплачемся еще с Кавказом. Вначале Карабах, теперь Осетия, а Горбачев, сволочь меченая, будто ничего не видит. А в Москве как жизнь?

— Перестройка. Иностранцев полно. Офисы шикарные открываются.

— В столице есть где развернуться. Правильно сделал, что решил там остаться. В нашей деревне только небо коптить да детей строгать.

— А ты, Вася, где сейчас? — спросил я.

— С братвой кручусь, — просто ответил Кошелев. — Ты не упускай эту Катю. В жизни только один шанс дается. Я вот своего пока не нашел.

— Живешь-то ничего?

— Ничего. Тачка есть, хата… Но все ненадежно. Сегодня есть, завтра нет.

Мы расстались, договорившись, если понадобится, найдем друг друга через родителей.

В Красном Яре у меня имелись более близкие друзья, чем Вася Кошелев. Но я не стремился с ними встретиться. Я не мог объяснить, что нас объединяло с Кошелевым, но чувствовал — с прежними своими друзьями мне говорить не о чем. Здесь можно только коптить небо. Тихая рутинная жизнь нашего пыльного поселка, работа в рыбхозе или на лесопильном заводе — все, что они имели. Я хотел большего.

Через два дня я был у Кати.

— Вернулся, — просто сказал я. — Ты знаешь, я, кажется, не могу без тебя.

Богатая избранница смотрела на меня блестящими, сразу поглупевшими глазами.

— Больше я тебя никуда не отпущу, — заявила она ночью, прижавшись ко мне всем телом.

В ее словах звучала театральность. Что-то давно увиденное в фильмах. Но Катя не лицемерила. Она влюбилась и не хотела со мной расставаться.

Вопрос с моим распределением и пропиской решился быстро. Катя через свою тетку устроила меня техническим переводчиком в подмосковный исследовательский институт. Прописку сделали в каком-то соседнем городке, а жил я в однокомнатной квартире недалеко от Кати. Квартиру сняла и оплатила она сама, несмотря на мои протесты. Ездить на работу было далековато, но Катя сказала, что это ненадолго. Речь о женитьбе я не заводил, угадывая чутьем, что этого делать пока не надо. Мог получиться перебор. Слишком неравная партия.

В действиях моей подруги угадывалась четко направленная цель. Отбросив обычную безалаберность, она действовала очень разумно. Из столичного бомжа я превратился в молодого специалиста, имевшего неплохую работу и жилье. С помощью Кати я хорошо оделся и только после этого был представлен родителям.

В начале зимы мы поженились.

Тесть относился ко мне прохладно. Крепкий здоровенный мужик, тоже в прошлом спортсмен, он словно просвечивал меня насквозь желтыми, как у Кати, глазами. Иногда мне казалось, что он читает мои мысли. Я терялся и начинал молоть вздор. Это был умный и цепкий делец, с жестким характером, хорошо разбиравшийся в людях. В прошлом тесть занимал крупный пост в Министерстве нефтяной и газовой промышленности. Когда хлынула первая мутная волна перестройки, он почуял, что можно крупно сыграть. Куй железо, пока Горбачев! Тесть рискнул. Оставил должность, где без особых хлопот имел очень многое, и взялся за коммерцию. Умея делиться с кем надо, присосался к экспорту нефти и за пару лет сколотил большие, даже по европейским понятиям, деньги.

Тесть не хотел, чтобы Катя выходила за меня замуж, и подыскивал для дочери более выгодную партию. Но здесь нашла коса на камень, и тесть спорить с Катей не стал. Обсуждая вопрос о свадьбе, он предупредил меня:

— Ты свой аул в Москву не тащи. Незачем цирк устраивать…

— Мне ваша свадьба вообще не нужна, — огрызнулся я.

— Ой-ей, — удивленно посмотрел на меня тесть. — Зубки показываем?

Я знал, что для мамы и отца это будет удар. Причину, по которой их не пригласили на свадьбу старшего сына, они, конечно, поймут. А в поселке будут ехидничать. Ну что, нашли богатых родственников?

Этот первый разговор с тестем показал, что простых отношений у нас не получится. Я выбрал наиболее оптимальную линию. Молчал, не спешил поддакивать и не лез ни с какими просьбами.

С тещей, Альбиной Николаевной, мы поладили. Веселая баба, выглядевшая моложе своих лет и не слишком озабоченная делами мужа, приняла меня сразу.

— Катя тебя любит. Береги ее.

— Конечно…

Я не знал, как обращаться к теще. Она засмеялась:

— Только мамой меня не называй. Лучше по имени-отчеству. Сегодня мама, завтра — бабушка, а я ведь еще ничего, правда?

— Правда, — согласился я.

— Ну и молодец! — она чмокнула меня в щеку. — Береги Катюшку!

На свадьбе нам вручили ключи от квартиры и две путевки в свадебное путешествие по Средиземному морю. По возвращении меня устроили на должность референта в советско-австрийскую фирму с приличным окладом в валюте.

Я словно впитывал в себя каждый день новой жизни, делая приятные открытия. Как правило, богатство легко не дается, зато легко пользоваться его плодами. За первую зиму мы с Катей дважды, словно между делом, слетали отдохнуть в Италию и на Кипр. Поначалу мне казалось страшно расточительным обедать и ужинать в ресторанах. Но я быстро привык к этому, как привык к новому окружению, дорогим фирменным вещам, и забыл, что на свете существует общественный транспорт.

Однажды ко мне заявился Вадик Дубовицкий. На свадьбу я его не приглашал, и, наверное, он обиделся. Теперь мы поменялись местами. Вадик со своим исполкомовским папашей был мелочевкой по сравнению с моей новой семьей. Разговор не клеился. Катя, сухо поздоровавшись, ушла в спальню. Вадик передо мной заискивал. Хвалил квартиру, новый «Форд», стоявший под окном. Потом поинтересовался, как платят в фирме, где я работаю.

— Как везде, — пожал я плечами. — Долларами.

Везде платили не долларами, а рублями. Но Вадик не стал меня исправлять.

— Там у вас место не найдется? — спросил он.

— Сейчас нет.

— Может, появится?

— Вряд ли.

Я достал шестьсот рублей и положил перед ним. Дубовицкий посмотрел на деньги. Жадность боролась со здравым смыслом. Он понимал, что драть с приятеля двойную сумму (я занимал у него триста рублей) не слишком красиво, но и отказаться от дармовых денег было выше его сил. Победила жадность. Он сгреб сотенные купюры и сунул в карман.

— Магнитофон я завтра привезу, — сказал он.

— Оставь его себе.

— Да ну, зачем…

Он покосился на бутылку коньяка, из которой я налил ему лишь две рюмки, и вздохнул:

— Ну что… я пошел?

Я не стал его удерживать. Дубовицкий своим заискиванием был мне противен. Катя тоже не хотела его больше видеть. Возможно, ей не хотелось вспоминать, как мы занимались сексом в одной квартире.

— Не зови Дубовицкого к нам, — сказала она.

— Хорошо. Да я его и не звал. Он сам заявился.

Спустя месяц я случайно встретил Вадика на улице возле Арбатского гастронома. Он еще с института пил весьма изрядно и был, как всегда, на взводе. На этот раз Вадик взял совсем другой тон. Что-то похожее на фамильярность старого приятеля:

— Как фирма? Пашет?

— Пашет.

— Ну, ничего, я тоже себе что-нибудь найду. А ты забываешь добро. Ведь это я познакомил тебя с Катькой.

— Всех нас кто-то знакомит, — философски заметил я.

— Смотри, расскажу Катьке!

— Что именно?

— Как ты богатую невесту искал.

— Валяй, хоть сейчас. Но коли ты еще раз появишься возле нашего дома, будешь иметь дело с начальником охраны тестя. Знаешь, что он делает с такими, как ты? Молча ломает им руки и ноги. В зависимости от настроения.

Приятель исчез. Он знал, что с моей семьей связываться опасно. Больше я его не встречал. Вскоре Дубовицкий окончательно спился и погиб нелепой смертью. Поздно ночью жена не пустила его пьяного домой, он упал со ступенек, разбил голову и замерз. За ночь никто к нему так и не вышел. На похороны мы не пошли. Но спустя годы во мне шевельнулось чувство вины. Ведь Дубовицкому я был обязан. Несмотря на зазнайство и болтливость, он был веселым и открытым парнем, часто выручавшим меня мелочевкой на сигареты или пирожки. Я мог помочь ему, но не сделал этого.

Теперь о том, как складывалась наша жизнь с Катей.

Спустя год у нас родилась дочь — Настя. Тесть понемногу привыкал ко мне, а после рождения дочки признал, как члена семьи. Не совсем, правда, полноценного, но все же… Мы с ним хорошо напились, он даже снизошел до беседы со мной и подарил новенькую небесно-голубую «Ауди». Спустя некоторое время я возглавил небольшую, но доходную фирму, где шестьдесят процентов акций принадлежали мне и Кате.

Шло время больших перемен. Вдруг исчезла КПСС, потом прекратил свое существование Союз, сменился президент, и грянула небывалая инфляция. Разваливалась страна, армия, экономика, и где-то бастовали шахтеры. Но все это не затрагивало благополучия нашей семьи. Тесть, получивший доступ к нефти, разбогател еще больше. Мы с Катей летали загорать на Кипр и каждые полгода меняли иномарки. Но если с материальной стороны все обстояло благополучно, то мои отношения с богатой женой складывались куда сложнее.

Когда мы шагали с Катей под венец, наша будущая жизнь виделась мне следующим образом. Жена-дурнушка обожает своего красивого мускулистого мужа, отнюдь не дурака и умеющего удовлетворить ее в постели. Я всячески доказываю ей свою любовь и являюсь хозяином в семье или, по крайней мере, полноценным партнером. Конечно, пользуюсь определенной свободой и плюс нашими деньгами. А деньги и свобода это такая заманчивая вещь, что я начинал невольно облизываться. Я любил женщин, веселую жизнь, поездки к морю и московские тусовки. От перспектив кружилась голова.

Тесть и Альбина Николаевна в наши семейные дела не лезли и жить мне не мешали. Зато быстро охладила мои восторги Катя. В безалаберной девочке-подростке был заложен властный характер отца и далеко не детская проницательность. Эти качества не слишком выделялись, пока летели медовые месяцы. Летом Катя вынашивала и рожала дочку, шумно праздновались крестины, и мы принимали многочисленных гостей.

Ее характер дал себя знать после рождения дочки. Насте шел второй или третий месяц. Катя сидела дома, а я продолжал праздновать. Снова, как в студенческие времена, сбилась веселая компания.

Мы шатались по барам, и я, наверстывая упущенное, переспал с полдесятком молодых подружек. Катя, как я считал, ни о чем не догадывалась. Однажды вечером, когда по наспех выдуманной легенде я собирался к друзьям в баньку, Катя вдруг заявила, что я никуда не поеду.

— Там будут не только друзья, — спокойно объяснила она. — Я видела твой носовой платок, он испачкан губной помадой.

— Но ведь это же глупости. Кто-то в шутку поцеловал. Я и не собирался его прятать.

Думаю, Катя не подозревала меня всерьез в неверности. Иначе ее реакция была бы куда более бурная.

— Все равно, посиди сегодня дома, — она вдруг улыбнулась. — Красивых мужей надо держать возле себя, так ведь?

— Катюша, но мне надо ехать, — продолжая собираться, говорил я.

У меня было назначено свидание с красивой секретаршей, которая в этот вечер обещала мне отдаться. Я был возбужден и рвался из дома. Кроме того, я чувствовал, что это пробный камень. Многое в будущей жизни зависит от того, кто возьмет верх в нашей первой стычке.

Я с треском проиграл.

Попытки убедить Катю, что я имею полное право отдохнуть с друзьями, ни к чему не привели. Я пытался решить вопрос испытанным способом — затащить жену в постель, а уж после этого она сделается мягкой как воск. Но Катя отказалась заниматься любовью. Когда я, вконец разозлившись, вызвал по телефону нашу машину и стал обуваться, она коротко объявила:

— Водитель тебя никуда не повезет. Попробуешь уехать: сам посмотришь, что будет!

— Ну и что будет? — крикнул я.

Катя больше со мной не разговаривала, и я понял, что лучше не рисковать. Так я потерял свободу.

В дела фирмы Катя не лезла, но следила за всеми моими передвижениями. Она уволила мою хорошенькую секретаршу, с которой я так и не успел переспать. Веселая компания была безжалостно разрушена. Приятели боялись Катю и не хотели с ней связываться. Я был ограничен в своем передвижении и уже не мог, как раньше, рвануть от скуки в Сочи или посмотреть на новых девушек в рижском варьете. При этом я не скажу, что отношение ко мне стало хуже. Катя смотрела на меня, как на ребенка, которого любят, но которого надо постоянно опекать, а иногда и бить по пальцам. Ради его же пользы. В то же время Катя меня никогда не унижала, и со стороны наши отношения выглядели вполне пристойно. Любящая пара, да и только!

Поведение Кати было непредсказуемым. Мы могли полдня готовиться к банкету в Доме актеров, но в последний момент, отшвырнув платье, она заявляла, что не имеет никакого желания глазеть на этих раскрашенных дур. В другой раз, фыркая и злясь неизвестно на кого, уезжала домой в разгар вечеринки, и я плелся следом.

Она любила читать и тратила кучу денег на книги. Вообще, к деньгам Катя относилась легко и тратила их, не раздумывая. Могла просто так сунуть подружке стодолларовую бумажку. Ей часто звонили какие-то бабки, кажется, дальняя родня, и Катя выносила им к подъезду деньги.

По своему характеру Катя была домоседкой. Мы месяцами жили в загородном доме, и, кроме работы, я почти нигде не бывал. Катя держала меня рядом с собой. По вечерам я смотрел осточертевшие боевики или читал книгу. У тестя была огромная библиотека, занимавшая целый зал. Посмотреть на нас со стороны — сплошная идиллия. Я сидел в кресле, Катя валялась на диване. Оба читаем. Здесь же спит наша любимая дочка.

Я с детства любил книги, но сейчас, когда у меня имелись деньги, казалось глупым читать о всяких чудесах, когда их можно потрогать руками. Тесть летал на охоту в Конго и однажды пригласил меня. Я никогда раньше не думал, что такое возможно, и, конечно, согласился. Африка казалась мне сказочной страной. Но Катя сказала, что ей жалко животных, и никуда меня не отпустила. Тесть, усмехнувшись, пожал плечами, и я остался в осточертевшем загородном доме перечитывать Чейза и гулять по лесу с любимой женой.

Богатые тоже плачут! За широкой спиной тестя мы не знали никаких проблем. Я имел все… кроме свободы. Попытки отстоять независимость наталкивались на жесткий характер Кати. Я метался, как птичка в золотой клетке. Что толку, что жена дарила мне после своих выходок платиновые часы или сверхмодный костюм? Их некуда было надевать. Моих карманных денег вполне хватало, чтобы слетать на выходные в Италию и весело провести там время. Но жена меня туда бы ни за что не отпустила.

— Может, погуляем? — отрываясь от книги, переползала на мое кресло Катя. — Ты, я и Настя…

Она терлась об меня, как кошка, и щекотала языком ухо. — Или сходим в спальню…

— Лучше вечером.

— Вечером еще раз, — гладила мне живот Катя. — Ты же хочешь приласкать свою Катюшку?

Ее нежности раздражали. Я знал, что Катя не отстанет, и шел с ней в спальню. Как женщина, она мне приелась, но показать этого я не мог. Жена продолжала меня любить и считала, что я также крепко люблю ее. Любовь слепа.

В то же время, пользуясь безалаберностью Кати в деловых вопросах, я понемногу сколачивал личный капитал. Оформляя далеко не все сделки, проведенные фирмой, я сумел скопить семьдесят тысяч долларов. Часть денег я хранил на своем валютном счете, часть — наличкой в сейфе. Но между деньгами и теми удовольствиями, которые они могли дать, всегда стояла на страже Катя. Я становился раздражительным и все чаще прикладывался к бутылке.

Тесть редко жаловался на свои болячки. Но в этот раз его скрутило крепко. Тестя с инфарктом положили в «кремлевку», а затем Альбина Николаевна повезла его на специальном самолете в Цюрих делать операцию. Командовать в его отсутствие огромным синдикатом меня, конечно, не поставили. Этим занимались более опытные компаньоны отца. Но отношение ко мне мгновенно изменилось. Выражаясь языком биржи, мои личные акции резко подскочили. Со мной разговаривали как с наследником огромного состояния и будущим главой фирмы. В офисе тестя, где я бывал теперь каждый день, передо мной вставали, а заплаканная, умопомрачительной красоты секретарша, «мисс-очарование» (с ней спал тесть), заискивающе улыбалась. Теперь ее благополучие зависело от меня. Было от чего закружиться голове.

Врачи утверждали, что даже при самом удачном исходе операции тесть будет надолго выведен из бизнеса. Ему понадобится покой и домашний уход. Кроме того, как я сообразил, известие о смерти дочери могло добить его. И перебирал варианты, но в любом случае мне требовался помощник. Или помощница.

— Садись, земляк.

Широколицый парень в спортивном костюме показал на скамейку возле стола. Я доковылял до указанного места и опустился на скамейку. Четверо суток я пролежал в тюремной санчасти, а когда смог кое-как передвигаться, меня перевели в камеру.

— Хорошо тебя разукрасили, — рассмотрев мое опухшее желто-фиолетовое лицо, подвел итог парень в спортивном костюме.

— Прилично, — усмехнулся я.

В камере находились еще двое. Морщинистый, невысокого роста мужик, лет сорока пяти, и еще один парень, тоже в спортивном костюме. Парни напоминали охранников из службы безопасности тестя: оба коротко стриженные, с вислыми атлетическими плечами и квадратными затылками профессиональных рэкетиров. Их лица и здесь, в тюрьме, продолжали хранить то же самое выражение, что и на воле, сознание силы, своей огромной бычьей значимости и брезгливую снисходительность к простым смертным.

Морщинистый лежал на нижней койке в углу. Он был одет в легкие джинсы и черную рубашку. На тумбочке стояла пластиковая бутылка минеральной воды, аккуратной стопкой лежали газеты и несколько книг. Рядом с керамической пепельницей — пачка «Честерфильда». Уголок напоминал место в больничной палате. Еще бы решетки с окон убрать.

Я почему-то сразу понял, что человек в черной рубашке здесь главный. Для меня в первые дни пребывания в тюрьме все ощущения были острыми и отчетливыми. То, что я видел, мгновенно и ярко откладывалось в памяти. Я и сейчас помню глаза этого человека, внимательно оглядевшие меня. Потом он снова взял отложенную газету и принялся читать, не обращая на меня внимания.

— Как зовут? — спросил широколицый.

— Александр.

— А фамилия?

— Ермаков.

— Не слышал.

— Я про тебя тоже.

После допроса у тестя я уже мало чего боялся.

— Бойкий парнишка, — похвалил широколицый. — С братвой ты дела не имел, так я понял?

— Нет.

— Лох, значит. Наш простой советский лох. И за что же, позвольте узнать, мирного лоха сунули в камеру номер двести девять, где сидят люди уважаемые, бойцы, и даже один строитель финансовых пирамид?

— Подозревают в убийстве жены.

— Ты ее, конечно, не убивал?

— Нет.

— Ну и правильно. Жены существуют для других надобностей. Убивать их не следует. Ты, кстати, на спортсмена смахиваешь. Где, кем, чем?

— Кандидат в мастера по плаванию и пару лет в карате ходил.

— Ну что же, лох с хорошим образованием. Как же мы тебя окрестим? Ермак Тимофеевич — слишком жирно. Заслужить надо. Будем называть проще — Ерема. Славненькое имя. А меня зовут Серега, он же Борман. Генеральский титул, произноси с уважением.

Болтовня Бормана утомляла. После башмаков другого генерала, от контрразведки, у меня еще не срослись ребра и хотелось лечь.

— Ну, рассказывай свою историю, — потребовал Серега-Борман.

Я знал, что вновь прибывшему положено отвечать на вопросы, но идти на поводу не хотел. Догадывался, как легко в камере потерять авторитет.

— Чего рассказывать? Жена застрелилась, а подозревают меня.

— Почему застрелилась?

Вместо ответа я оглядел шконки и, определив свободную, показал на нее рукой.

— Там вроде никто не спит? Я займу.

Я ожидал, что Серега продолжит расспросы, но он только кивнул.

— Занимай.

Я кое-как вскарабкался на верхнюю шконку и вытянулся, затолкав под голову тощую комковатую подушку. За окном шел мокрый мартовский снег. Внизу о чем-то вполголоса переговаривался со своим напарником-«быком» Серега. Напарника звали Женька. В камере пахло человеческим потом, хлоркой и еще чем-то кислым. Я закрыл глаза. Не зря предупреждал меня Вася Кошелев. Чего тебе не хватало? Имел все. Жрал икру, пил шампанское… Икра и шампанское! Показатели благополучия. Мне было этого мало. Теперь получил сразу всего много.

Я незаметно задремал, а потом проснулся среди ночи и уже не спал до утра. Тюрьма жила своей обычной ночной жизнью. Во внутреннем дворе ходили охранники, под ногами громко скрипел снег. Потом приехала машина. Долго открывали ворота и о чем-то спорили. Кажется, привезли арестованных и не хватало каких-то бумаг. Вскоре на дворе все затихло. Продолжал падать снег, и хлопья, подсвеченные лучом прожектора, были яркими и крупными, словно на новогоднем празднике.

В метре от меня ворочался и вздыхал толстый сосед по верхней шконке. Как я понял, его возили в районное управление милиции на очную ставку или на допрос. Лица соседа я не разглядел. Кажется, ему было за пятьдесят. Он спал тяжело, раза три просыпался, что-то бормотал под нос и снова забывался. Рэкетиры спали спокойно и бесшумно. Морщинистого мужика в углу слышно не было, хотя он просыпался и молча курил свой «Честерфильд». «Быки» Серега и Женька именовали морщинистого Алексеем Ивановичем и обращались к нему на «вы». Имя-отчество было простое, но человек простым не казался. Поэтому я не просил у него закурить и молча ждал, пока придет сон. Не дождался…

Я получил пятнадцать лет общего режима. Ирина — четырнадцать. Несмотря на сочувствие публики, судья влепил ей почти полный максимум, великодушно скостив год. А меня через пару дней перевели в общую камеру на сорок человек. Кто-то решил показать мне, что такое настоящая тюрьма.

Двести девятая камера по сравнению с общей выглядела курортом. В переполненном помещении едко пахло испарениями человеческих тел, нечистого белья и плесени. Стоял неприятный гомон множества голосов, а под потолком клубился табачный дым.

Здесь я нагляделся такой чернухи, о чем раньше мог только догадываться. Видел, как грабят, вытряхивают из собственной одежды всех, кто послабее. Как насилуют, избивают и пинком гонят к параше «опущенных». Умного и авторитетного уголовника, вроде Надыма, во главе камеры не оказалось. Верховодила какая-то шпана, не придерживаясь воровских законов.

Ночью я просыпался от шума разборок. Кого-то безжалостно молотили ногами, и глухие удары башмаков о человеческую плоть заставляли меня трястись от напряжения и ненависти к уродам, вершившим суд. Я забывал, что сам попал сюда за убийство женщины и был ничем не лучше остальных.

Медленно проходило лето, необычайно душное и жаркое. Может, мне это только казалось, и лето в городе было самым обычным, но переполненная камера древней тюрьмы нагревалась словно кочегарка. Пол и стены поливали водой, однако это не помогало. Испарения воды и немытых человеческих тел превращали воздух в липкую смесь, которой невозможно дышать.

Я не спал сутками. Тяжелый, прерывистый сон, в который я, обессилив, погружался на час-два, не приносил облегчения. Я ходил вялый, как весенняя муха, и желал только одного — вырваться из этих стен. Про меня словно забыли и решили сгноить. Я дважды обращался на проверках к надзирателям — когда меня отправят в колонию. Надзиратели записывали мою фамилию и обещали выяснить. Я просил ускорить отправку и намекал, что сумею отблагодарить. Всерьез мои слова не принимали.

Между тем деньги у меня имелись. Доллары и рубли, хранившиеся в сейфе и в мелких тайниках квартиры, тесть, конечно, нашел. Но еще год назад я зарыл под деревом, неподалеку от дома, целлофановый пакет с четырьмя тысячами долларов. Помню, я подсмеивался над собой, когда, поглядывая по сторонам, копал на рассвете яму, а затем маскировал ее. Вряд ли кто нашел мой тайник. Это было все, что у меня осталось от огромных сумм, принадлежавших мне и Кате.

Однажды среди ночи меня кто-то толкнул в плечо.

— Ермаков?

— Да, а что?

— Тебе привет…

Мгновенная острая боль распорола живот. Я рванулся, пытаясь подняться, но боль еще раз пронзила тело, и я потерял сознание.

Заточка делается просто. Берут кусок арматурного прута, шпильку, на худой конец — обрезок толстой проволоки, заостряют на наждаке или напильником, обматывают изолентой рукоятку, и вот оно, страшное и простое тюремное оружие, готово. Если нет под рукой напильника, железяку можно заточить о кирпичный подоконник или цементный пол. В человеческое тело эта штука входит, как в масло. Один Бог знает, сколько людей отправлено на тот свет с помощью заточек в лагерях еще со времен Лаврентия Берии.

Я едва не стал одним из них. Меня притащили в санчасть уже без сознания, и по всем понятиям, к утру я должен был умереть.

Но не умер. На мое счастье, в ту ночь дежурил старый тюремный хирург. Не очухавшись толком от стакана спирта, принятого на сон грядущий, он осмотрел меня и приказал класть на операционный стол. Похмелившись, взялся за дело. Всю ночь резал, чистил и зашивал мои кишки. Операция прошла удачно. Мне влили литра полтора консервированной донорской крови, и спустя несколько часов я открыл глаза.

— Все в порядке, теперь выкарабкается, — сказал кто-то из врачей. И сглазил. У меня началось заражение. Я терял сознание, снова приходил в себя и, с трудом ворочая распухшим сухим языком, пытался что-то сказать. Что? Я и сам не знал. Я очень хотел жить и боялся смерти. Этот страх заставлял меня тянуть навстречу хирургу руку, прочерченную багровыми полосами воспаленных лимфатических узлов. Сделайте хоть что-нибудь! Мне ведь всего двадцать восемь лет. А сколько было Кате, когда она умерла? Двадцать четыре… Она не умерла — ее убили. Кто? Я опять погружался в беспамятство.

Меня спасали, насколько позволяли возможности тюремной санчасти. Хирург сделал еще две операции, кто-то из осужденных сдал кровь для переливания. Но ничего не помогало. Однажды я услышал бубнящие голоса двух санитаров. Они не знали, что я их слышу, а скорее всего, им было просто наплевать.

— Долго этот парень держится.

— Держись не держись, а против смерти не попрешь. Врачи базарят, еще день-два и конец. От него уже гнилью несет.

— Так ссанье ведь никто не убирает.

— Возьми да убери.

— На хер он сдался. Когда умрет, надо Витьку сюда переложить. Он просил. Место хорошее, возле окна.

— Давай сейчас кровати поменяем.

— Хирург разорется. Пусть на своем месте помирает… Гля, а ведь он плачет.

— Кому помирать охота. Эй, парень, может, закурить хочешь? Я хотел ответить, что хочу курить и не хочу умирать, но сил не хватило, и я опять погрузился в забытье. Чем закончился разговор сердобольных санитаров — не знаю.

После одного из уколов мне стало легче. На край кровати села медсестра и, заглядывая мне в глаза, спросила:

— Ты можешь разговаривать?

— Да…

— У тебя заражение крови, нужны дорогие лекарства. Родственники в Москве есть?

— Нет.

— Тогда ты умрешь.

Широкоскулое лицо медсестры было усыпано мелкими веснушками. Откуда она взялась? Женщин в тюремной санчасти мало, но я, кажется, — ее видел. Когда меня привозили сюда после разговора с тестем.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Фраза далась в три приема. Язык не слушался, и я собирался с силами после каждого слова.

— Таня.

— Отец живет… в Красном Яре. Дайте телеграмму.

— Будет поздно, — покачала она головой. — Если уже не поздно.

— Отец живет…

Я пытался повторить адрес своих родителей. Таня меня перебила.

— Никто такую телеграмму официально давать не будет.

— Ты…

Я, наверное, хотел попросить, чтобы телеграмму дала она. Таня меня поняла.

— У меня зарплата шестьсот рублей. А вас вон сколько. Да и поздно будет. Пока соберется, пока приедет.

— Ты…

В голове заклинило. Я повторял слово «ты», как часовой механизм, и шарил рукой, пытаясь поймать ее руку. Страх смерти, самый сильный из всех страхов, рвался сквозь меркнущее сознание и умолял о помощи. Я никогда не поверю, что люди могут не бояться смерти. Чтобы это понять, надо пройти по самому ее острию.

— Хорошо, я дам телеграмму и найду лекарства на первые шесть инъекций. Твой отец сможет со мной рассчитаться?

— Да. Я сам смогу…

Я хотел сказать, что у меня есть деньги. Четыре тысячи долларов. Надо пойти и выкопать их. Но объяснить, где лежат доллары, было выше моих сил. В голове все путалось, и я тут же забыл про эти тысячи.

— Таня…

— Ну чего тебе?

— Я… я…

Приехал отец и привез деньги. Каждые два часа мне делали уколы. Боли я уже не чувствовал. Последующие недели отложились в памяти, как бесконечные провалы в сознании, чьи-то бубнящие голоса, лица отца и медсестры Тани. Потом я впервые попросил есть. Меня поили бульоном, и сильная боль обжигала желудок.

— Больно…

— Это хорошо, что больно. Значит, оживаешь!

В те дни мне впервые приснилась Катя. Побывав сам возле смерти, я вдруг с ужасом понял, что убил человека. Зачем? Теперь я этого не знал. Кажется, я хотел свободы… А что это такое?

Отец прожил в Москве почти месяц. Через день приходил ко мне в санчасть. Приносил куриный бульон, котлеты, чай, заваренный в китайском термосе.

— Не говори ничего маме, — попросил я.

Про мое ранение мама не знала. Для нее было достаточно репортажа, увиденного по телевизору. Сын получил пятнадцать лет за убийство жены! Вот почему полгода не приходило писем. С мамой сделалось плохо. Ее увезли в больницу. Она уговаривала отца ехать в Москву, но знакомые убедили, что ехать нет смысла. Лучше дождитесь, пока сына направят в колонию. Там легче получить свидание. И вот телеграмма от медсестры Тани.

— Ты с ней рассчитался, батя?

— Нормально. Да она много не взяла. Я ей рыбешки привез, меду.

Меду отец привез и мне. Но двухлитровую банку в первую же ночь украли. Отец очень переживал. Он сходил на рынок и купил еще одну банку. Теперь приносил небольшими порциями. Отец меня побрил, сменил белье и неторопливо рассказывал домашние новости.

Под монотонный голос отца я начинал дремать. Слышал, как подходили санитары, хвалили меня (молодец, парень, крепко держался, не ныл!) и стреляли у отца папиросы.

Я выздоравливал. Отца предупредили, что разрешений на свидания он больше не получит и ему лучше вернуться домой. Отец расплакался и обещал приехать с матерью в колонию, куда меня направят. Я успокаивал отца, а он уговаривал меня, чтобы я не падал духом.

— Это ничего, что пятнадцать лет. Трудись хорошо и могут освободить раньше.

— Конечно, батя.

— Я Тане пять тысяч на еду и сигареты оставил. Хорошая она девушка. Кажется, ты ей нравишься.

Я это знал. Таня под всякими предлогами постоянно крутилась возле меня, а в глазах у нее появилось такое же глуповатое выражение, как когда-то у Кати, а позже — у Ирины.

— Хорошая девушка, — повторил отец.

Я смотрел на него и думал, можно ли его просить откопать те четыре тысячи долларов и пронести часть денег мне в санчасть. Батя был хорошим надежным человеком, но для такого дела не годился. Слишком честный. Через несколько дней он пришел в последний раз.

— Береги себя, Саня.

— И ты тоже. Прости, что все так получилось.

— Чего ж теперь!

— Маме ничего не говори. Я ей потом сам напишу.

— Ладно.

Мы простились, и я снова остался один. Вечером пришла медсестра Таня и часа два просидела у кровати. Я рассказывал ей что-то смешное. Таня тихо смеялась.

Я ей нравился. Мы говорили о каких-то пустяках, я пытался острить, и впервые за много недель мне хотелось женщину. Я гнал из башки эти мысли, понимая, что ни к чему хорошему они не приведут. Впереди четырнадцать с лишним лет лагерей. Я выйду на свободу, когда мне будет за сорок. Глубокий старик. Так мне тогда казалось. Я уставал от Тани, от ее круглых коленок, коренастого, крепко сбитого тела. Близость и недоступность женщины раздражали. Я положил руку ей на колено, потом передвинул руку выше. Таня вздохнула, но продолжала сидеть неподвижно. Потом сняла мои пальцы и осторожно пожала их. А может, мне показалось.

Дело о нанесении мне тяжких телесных повреждений вскоре закрыли. Я бы не смог опознать человека, который нанес два удара сорокасантиметровой заточкой. Отпечатков пальцев на заточке тоже не обнаружили. Никто из моих соседей по нарам, как водится, ничего не видел и не слышал. Связывать попытку убийства с моим тестем следователь не хотел, да и какой с того был бы прок? Такие вещи недоказуемы и делаются за большие деньги через очень надежных людей.

Я был уверен на сто процентов, что это заказ тестя. Кому еще понадобилось убивать меня? Врагов в тюрьме у меня не было, ни в каких разборках я участия не принимал. Ошибка тоже исключалась. Прежде чем воткнуть заточку, меня вежливо спросили, действительно ли я Ермаков. Что я сдури и со сна подтвердил.

Но почему меня не добили? Это легко можно было сделать в санчасти, пока я висел между жизнью и смертью. Скормить, например, таблетку клофелина, и мое почти несуществующее сердечное давление упало бы до нуля. Или просто положить на лицо подушку, пока я находился без сознания. Неужели меня решили пощадить? Вряд ли…

Я попросил медсестру Таню позвонить следователю Кореневу.

Эдуард Васильевич Коренев принес свежие газеты и яблоки в целлофановом кульке.

— С собственной дачи, — похвалился он. — Шоколада и сигарет не ждите. Зарплату задерживают.

— И вам тоже? — удивился я.

— А кто мы такие? Прокурорские крысы. Тянем лямку до пенсии. Попробуй пикни!

— Мне кажется, на ваших должностях можно обходиться и без зарплаты.

— На взятки намекаешь?

— Конечно.

Мы сидели с Кореневым в пустой ординаторской, где нам никто не мешал. Курили всю ту же «Нашу марку».

— Взятки, Саня, штука тонкая.

— Скажете, не каждый берет?

— Не каждому дают.

— А вам, Эдуард Васильевич?

— Мордой не вышел, — засмеялся Коренев. — Да и не привык я чего-то к ним. Пока обхожусь.

— Я так и понял. Поэтому хочу с вами посоветоваться. Что мне делать?

Следователь не стал уточнять, что я имею в виду. Коренев все понимал.

— Тебя должны отправить по этапу в какую-то колонию. Чем дальше от Москвы, тем больше у тебя шансов выжить. Здесь ты мозолишь глаза. Надо, чтобы ты исчез, тогда, может, про тебя забудут. Сибирь, Урал, Каспий, куда-нибудь подальше. Собственно, я предвидел эту ситуацию и еще до суда послал бумагу в МВД. Считал целесообразным направить тебя подальше от столицы. Но не все от меня зависит.

Сигарета слегка подрагивала в его толстых пальцах. Я разглядел сетку красных склеротических прожилок на щеке. Наверное, он по-прежнему крепко запивает. А какие у него еще радости, кроме возни с такими уродами, как я? Несколько месяцев подряд мы встречались с Кореневым и успели изучить друг друга, выкапывая мелочи, которые не всегда замечали другие. Вначале я изворачивался и врал, потом говорил правду. А Коренев говорил правду всегда.

— Ты изменился, Саня.

— Осознал, прочувствовал…

— Полгода назад ты был сытым, хотя и напуганным самцом. Что-то похожее на тугой мешок с дерьмом.

— А сейчас?

— В глазах появилось новое выражение. Почти человеческое.

— Вы, случайно, рассказы не пишите? — усмехнулся я. — Психологические! О перевоспитании преступников.

— Нет, рассказы не пишу. Про Чикатило статью как-то написал. Направил в «Человек и закон», а ее не напечатали. Журналистка какая-то опередила.

— Вы ловили Чикатило?

— Ловил… Отощал, Саня, ты. Как арматура стал.

— Так месяц почти ничего не жрал. Ну, сейчас ничего, уже бегаю.

— Я говорил с врачом. Недели через две тебя выпишут. А вот в какой этап включат, не знаю. Я пытался в спецчасти узнать, но там молчат. Ты на особом контроле. Чую, не обходится без твоего тестя. Кстати, ты знаешь, кто он теперь?

— Откуда?

— Заместитель министра. Назначили неделю назад.

— Ну, блин, у нас и страна! Он же уголовник чистой воды. Как и я. Я понял, что моя жизнь по-прежнему полностью зависит от тестя. Если он забудет про меня или решит, что я наказан достаточно, то, может, выживу. Когда прощались, Коренев сунул мне остатки сигарет. Мы стояли у двери. Я чувствовал, он хочет сказать что-то еще.

— Что? — спросил я.

— Слушай, не хотел тебе говорить. Вроде ты еще больной, не оклемался… В общем, Ирина умерла.

— Когда?

— Месяц назад. Повесилась в камере.

— Непохоже на Ирину. Она сильная женщина. Может, повесили?

— Может.

— В общем, ты меня понял. Тебя, конечно, могут достать и на Чукотке, но вряд ли кто станет городить огород, посылать людей на край света. Подождем, может, сработает моя бумага. Если что, повторю запрос.

— Спасибо, Эдуард Васильевич.

— Прощай, Саня!

Здесь все чужое. Даже охранники матерятся на своем языке. Колония общего режима номер восемь крепостью-городком возвышается на вершине плоского холма. Высокий забор из красного кирпича, колючая проволока, вышки, двухэтажные бараки-казармы — стандартный набор любой зоны.

Россия где-то далеко на севере. Вокруг горы, смыкающиеся в хребты, узкие зеленые долины и речки, сбегающие по каменистым склонам.

Огромная белая вершина Чиракчи уходит за облака, снег на ее склонах никогда не тает. Село с таким же названием раскинулось километрах в десяти от лагеря. Для кого-то это родина. Для меня — чужая земля. Вот уже полтора года, как я здесь. Таня ко мне не приехала. Прошлой весной я получил от нее два коротких письма — люблю, жду, обязательно встретимся! И все…

Что-то стронулось в политике этого региона. Письма из России сюда уже не приходят. Администрация колонии по своим каналам помогает в переписке заключенным, которые клянчат у родственников деньги. Я просить денег ни у кого не собираюсь.

Мои знания английского и диплом тренера по плаванию здесь никому не нужны. Как новичка, меня сунули слесарем-сантехником. Думаю, что за год я выгреб из забитых труб и коллекторов не меньше тонны всякого дерьма. Может, и сгинул бы навсегда в этом вонизме, но подвернулась удача. Нашел серебряный перстень, оброненный в очко кем-то из надзирателей. Не слишком ему велика цена, но что-то взять можно.

Сосед по нарам, Ваня Лагута, которому я доверился, решил вопрос просто.

— Я знаю, кто потерял. За литр чачи и курево хозяину продадим.

Что и сделали. Литр выпили с Лагутой вместе, поговорили за жизнь, и Ваня предложил взять меня к себе в напарники. Лучше кирпичи на вольном воздухе класть, чем дерьмо в трубах черпать.

В ту зиму и весну на границе с Чечней было неспокойно. В Ставрополе осудили за взрыв вокзала двух чеченских террористок. Боевики ответили мгновенным похищением генерала МВД. Президент, как обычно, болел. Правительство и окружение были слишком заняты личными проблемами (ох, что с ними будет, если уйдет президент!), и Грозному лишь погрозили пальцем. Хватит хулиганить! Отдавайте генерала назад! Отлично зная бессилие коррумпированных сверх всякой меры российских властей, боевики отдавать генерала задаром не собирались.

Лихие ребята из чеченских аулов тащили через прозрачную границу Ставрополья все новых заложников. Заодно лупили из автоматов по милицейским патрулям. Перед Пасхой русским сделали особый подарок: расстреляли четырех милиционеров, в том числе одну женщину, и разложили трупы крестом. Христос Воскресе!

Вагиф, шустривший с друзьями где-то за Тереком, вернулся после Пасхи злой, как собака. Вместо награбленных шмоток банда привезла с собой труп боевика, а спустя сутки умер в больнице от осколочных ранений двоюродный брат Вагифа. Вагиф с друзьями два дня пил и обещал резать головы всем русским. Асадулла приказал нам со двора никуда не высовываться.

Я хорошо запомнил тот день. С утра парило, как перед дождем. Мы подгоняли на втором этаже половицы и глотали прямо из ведра кислое молоко, разбавленное холодной водой. Где-то за селом ударила автоматная очередь. Потом еще и еще. Сельские джигиты любили пострелять. Но каким-то чутьем мы с Иваном ощущали, что сегодня стреляют не просто так. Слишком злым и возбужденным был Вагиф.

Потом к дому подъехал «жигуленок», и мы услышали внизу шум. С кем-то спорил Асадулла. По лестнице поднимались люди. Нас выволокли на улицу и поставили к стене дома. Вагиф в камуфляже, с перевязанной рукой, подошел ко мне вплотную и уставился прямо в глаза. От него несло перегаром, веко на левом глазу быстро и мелко подрагивало. Крючковатый нос был вздернут, мелкие белые зубы блестели.

Рядом с Вагифом стояли еще трое парней. Четвертый, у ворот, не пускал во двор Асадуллу. Ограду облепили мальчишки и, перекликаясь, наблюдали за происходящим. Вагиф, как удав, продолжал буравить меня неподвижным взглядом. Не выдержав напряжения, я отвел глаза. Он засмеялся и ударил меня затыльником автомата в живот. Я свалился как подкошенный. Мне показалось, что брюхо разорвало пополам. Я пытался кричать, но рот был сведен судорогой, я не мог вдохнуть ни глотка воздуха. Меня подхватили под руки и отволокли в сторону. Ваня Лагута остался один. Он стоял долговязый, с белыми незагорелыми плечами, в драной майке и стоптанных башмаках.

— Ты стрелял в нас, — сказал Вагиф. — Ты убивал моих братьев. Так?

— Ни в кого я не стрелял, — пробормотал Иван.

Лицо у него сделалось пепельно-серым, на лбу выступили крупные капли пота. Он предчувствовал свою смерть — я впервые видел такое. Подскочил Асадулла, снова стал спорить, что-то выкрикивая на своем языке, но на него не обращали внимания.

Лагуту зарезали, как барана. Двое схватили за руки, а третий, я даже не заметил кто, располосовал ему горло. Все трое сразу же отпрянули, а Лагута, зажимая ладонями горло, упал на колени. Я услышал жуткий хрип, когда человек пытается вдохнуть воздух, а вместо вдоха клокочет и свистит кровь в перерезанной гортани. Агония — страшная штука. Тело Лагуты выгибалось, ноги гребли песок и строительный мусор, во все стороны летели брызги крови. Этой сцены, как и мертвенно-бледного перед смертью лица Лагуты, мне не забыть никогда. Потом он затих, а вокруг тела расплылась огромная лужа крови.

Поселковые мальчишки, наблюдавшие с ограды, придвинулись ближе. Я ненавидел их, как ненавидел Вагифа, людей, окружавших его, и весь этот чужой проклятый аул. Я решил, что теперь моя очередь, и почему-то боялся не самой смерти, а то, что мне будут резать глотку, и я буду так же мучительно и страшно захлебываться собственной кровью. Лучше пристрелите!

— Сволочи! Нельзя так, — ругался и цокал языком хозяин. — Зачем людей убивать?

Вряд ли Асадулла сильно жалел Лагуту. Ему просто было жаль хорошего строителя, и, конечно, он понимал, что за смерть заключенного ему придется отстегивать дополнительную сумму начальнику колонии. И еще понял, что Вагиф перерос отца. Возможно, только благодаря сыну Асадулла так разбогател в последние годы, и влияния на Вагифа он уже не имел.

— Я тебя сейчас отвезу домой, — сказал мне Асадулла. Под словом «домой» имел в виду колонию. Он торопился избавиться от меня, чтобы не платить за второй труп. — Собирайся!

Но мне было не суждено вновь войти в знакомые ворота. Прибежала Надия и, размахивая руками, быстро заговорила. Надо отдать должное, Асадулла соображал еще быстрее.

— Сашка, сюда идет Вагиф. Надия отведет тебя через сад к оврагу. Убегай дальше от села, а ночью возвращайся к себе.

Бежать я не мог. Вагиф врезал мне крепко. Я едва успевал за девушкой, которая, то и дело оглядываясь, торопила меня. Надия открыла калитку. В полусотне шагов начинался овраг, густо заросший лесом. Там меня не догонят.

— Прощай, Сашка.

— Прощай, Надия.

Я шел, не останавливаясь, часа полтора. Овраг давно закончился, я шагал через сосновый лес по склону горы. Село осталось далеко внизу. Я вдруг сообразил, что иду в сторону зоны. А надо ли мне туда? Я опустился на прогретый солнцем бугор. Напряжение и пережитый страх сменились усталостью. Я завернулся в куртку и почти мгновенно заснул.

Когда открыл глаза, уже смеркалось. Долину заволокло дымкой, а в лесу стало неуютно и темно. Я повернулся и пошел обратно, к селу. Я никогда не задумывался всерьез о том, что смогу совершить побег, но решение принял неожиданно легко и быстро. Олег ночевал в летней кошаре километрах в полутора от села. Собаки в здешних местах на людей не нападают, хотя и поднимают оглушительный лай. Я долго топтался возле домика, стучал в закрытую дверь, пока не откликнулся старик-месхетинец, напарник Иванова. Старик был из беженцев, по существу, такой же раб, как и я.

— Где Олег?

— А кто это?

— Сашка. Мы с Иваном Лагутой дома строим.

— Знаю. Убили Лагуту. Олег там, в кошаре, с овцами спит. Я понял, что Иванов тоже прячется. Через несколько минут мы сидели с ним на бревне возле кошары. Я рассказывал, как резали Лагуту. Олег сворачивал и никак не мог свернуть цигарку.

— Я однажды видел такое, — он наконец прикурил цигарку, — в Самашках. Спецназовца резали. Кровь, как из шланга хлестала.

— Тебя не искали?

— Вроде нет. А может, поленились сюда тащиться, речка разлилась, машина не пройдет. Паскуды!

— У тебя пожрать найдется?

— Пошли в дом.

— Лучше сюда вынеси. Поговорим без старика. Я жадно черпал прямо из казана еще не остывшую баранью шурпу. Собаки, выстроившись полукругом, следили за мной.

— Хорошая шурпа, — сказал я. — Асадулла хуже кормит.

— Овца захромала. Хозяин прирезать велел.

— Сегодня овцу, завтра — нас.

— И такое может быть…

Я швырнул собакам кость. Овчарка, самая крупная в стае, подхватила ее и с рычанием отскочила в сторону.

— Я решил смыться.

— Может, и правильно. Меня возьмешь?

— За этим и шел.

Меня не удивило, что Олег тоже собрался бежать. После сегодняшней живодерни в селе, пожалуй, не останется ни одного русского.

Мы вляпались до глупости просто. Увидели стадо овец и взяли, как обычно, в сторону. Собирались обойти их лесом. Но в той стороне оказался и пастух. Может, отдыхал в тени, а может, гнался за нами. Мы столкнулись лоб в лоб, и главным аргументом стал автомат, который пастух держал у пояса.

— Сидеть! — как послушным собакам, подал он нам следующую команду.

И мы сели, не задавая никаких вопросов.

— Ича! — крикнул пастух и, чтобы его лучше услышали, дал вверх короткую очередь.

Звук автоматных выстрелов похож на рвущееся полотно. Тр-р-р!

Оторвали кусок нам на саван. Тр-р-р! И мы трупы. Пальцы, сжимавшие автомат, были тонкими и грязными. Я уставился на них завороженный, от них зависела моя жизнь.

Пастуху было лет двадцать. Высокого роста, худой, он напряженно следил за нами. Наверное, он еще не привык целиться в людей, а может, боялся нас. Через несколько минут появился его напарник — Ича. Такой же мальчишка, только на голову ниже, плотный, обросший короткой черной бородой. Бородач держал наготове автоматическую винтовку с тонким блестящим отводом и дырчатым кожухом. Видимо, он был старшим, а может, привык брать инициативу в свои руки.

— Кто такие?

За нас двоих отвечал Сотников, как более опытный. Он торопливо рассказал, что мы работали на хозяина, а теперь работы нет и мы возвращаемся домой. Говорил он складно, сыпал названиями сел, именами горцев, половину фраз произносил на их языке. Но звучало неправдоподобно. Дожидайся, отпустит нас добрый хозяин! Была бы шея, а хомут всегда припасен. Чего-чего, а тяжелая работа для русских найдется везде. Кем бы мы ни были и что бы ни говорили, эти два пастуха нас все равно не отпустят. Если за нами числятся грехи, нам отрежут головы. А нет грехов — зачислят в чью-то собственность!

— Брешешь, свинья! — порадовал нас знанием русского языка бородатый джигит Ича.

— Чего нам брехать? — угрюмо отозвался Олег. — У нас на мордах все написано. Отпустите, ребята, мы никому ничего плохого не сделали.

— А кто твой морда резал?

— Это давно, в драке. Ну, отпустите, пожалуйста. Откупиться нечем, хотите, бушлаты забирайте. Богу за вас будем молиться.

— Ваш Бог ничего не стоит, — подал голос худой пастух с автоматом. — Он от вас отвернулся.

— Может, и так, но матери у нас есть! Ради них отпустите. Ждут же нас…

Из рассеченного глаза Олега вытекла слеза. Наверное, он пустил ее не специально, у него часто слезился глаз. Дети-джигиты громко спорили между собой. Вначале я подумал, что один хочет отпустить, а второй — против. Потом оказалось, что они спорят из-за того, кому вести нас в деревню. Рвался худой, с автоматом, покрасоваться перед девками, но Ича доказал, что вести должен он.

Нам по очереди связали за спиной руки капроновой веревкой. Вязал худой, а Ича держал нас под прицелом. Заодно обыскали. У Олега отобрали бушлат и самодельный нож. Мешок и старый гнутый котелок оставили. У меня поживиться было нечем, кроме коробки спичек. Бушлат был рваный и прожженный на костре. С досады худой пнул меня сапогом по кобчику. Я подскочил и вскрикнул от боли. Худому это понравилось. Он засмеялся и пнул для компании Олега, потом приказал вставать.

Мы шли вверх по склону. Сотников — впереди, я — за ним. Ича, сосредоточенный и мрачный, шагал сзади. Нас уже предупредили, что если вздумаем прыгнуть, то сразу получим по мозгам.

— Двадцать патронов на магазин, — путая предлоги и падежи, объяснил Ича. — Пули спиленные. Мозги на деревьях висеть будут.

Я не знал, что такое спиленные пули, но догадался, что штука хреновая. Невольно посмотрел на дерево, мимо которого проходили. Это была дикая яблоня. Она только-только выпустила бутончики молодых светло-салатных листьев. Трава искрилась крупными каплями еще не высохшей росы, а над лугом струилось марево. Парила под ярким солнцем влажная весенняя земля, и от всей этой веселой картины становилось еще тоскливее. Сейчас приведут и затолкают в подвал, потом начнут допрашивать, наверное, бить, а через пару дней я окажусь в колонии. В лучшем случае. А в худшем — один Бог знает, что с нами будет. Тот, который отвернулся.

Вдруг докопаются, что Олег Сотников воевал в ОМОНе? Тогда и мне не поздоровится. Удивительно, почему я раньше этого не боялся. Наверное, не понимал. А сейчас сообразил и впервые пожалел, что захватил с собой Олега. Мне они ничего не сделают. Ну, изобьют, вернут в зону или даже продадут. Убивать-то не станут. А вместе с Сотниковым могут и прирезать. Убежал бы он, что ли…

— Слушай, браток, отпусти ты нас, — взмолился я. — Ну, зачем мы тебе нужны?

Ича шагал не спеша, разбрасывая в стороны короткие ноги в тяжелых армейских ботинках. Заграничная винтовка висела на правом плече, стволом вперед. Ответил через минуту, сделав знак, чтобы я шел, не останавливаясь.

— Проверим, старики решат… ходят всякие, документ нету, воруют… — Он нес что-то еще, а Сотников, обернувшись ко мне, бормотал сквозь зубы: «Говори, говори с ним…». Кисти его рук лихорадочно ворочались. Прикрываясь мной, он пытался ослабить, растянуть веревку. Бесполезно! Но я добросовестно отвлекал нашего конвоира.

— Мы не воруем. Работаем, дома строим. Где платят деньги, там и строим.

— Правильно, — кивал головой Ича. — Работать надо.

— А ты где так хорошо научился говорить по-русски? — спросил я.

— Ростов жил. Ваших девок трахал… Русские бабы — проститутки! Деньги плати, веди куда хочешь…

Бородатый сопляк Ича зря так оскорблял наших женщин. Олег, маленький, жилистый, с визгом летел на горца. Ича был вдвое шире Олега и наверняка сильнее физически. Но Сотников не зря служил в ОМОНе. С маху вцепившись в винтовку, он выдернул ее из рук Ичи. Бородач растерялся лишь на секунду и тут же бросился на Олега, который возился с затвором и никак не мог его передернуть.

— Отдай!

Возглас прозвучал почти по-детски. Отдай мою игрушку… Но дрался Ича совсем не по-детски. Лобастый, крепко сбитый горец одной рукой схватил винтовку за ствол, а второй ударил Олега в челюсть. Еще раз. Омоновец покачнулся, но винтовку из рук не выпустил. Я подбежал и ударил Ичу ногой в бок. Руки у меня были связаны за спиной, и удар получился слабый. Ича крутнулся, уходя от меня и подставляя Сотникова. Теперь он выкручивал винтовку обеими руками. Если выдернет — нам конец! Своим оружием горцы владеют отлично. Передернуть затвор или сбросить предохранитель для него секундное дело.

Олег вдруг выпустил винтовку. Ича, изо всех сил тянувший ее к себе, не удержал равновесия и повалился на спину. Сотников прыгнул и вцепился пальцами ему в горло. Ича, не бросая винтовки, попытался встать. Олег висел на нем, как клещ, продолжая душить. Бородач захрипел и, отбросив винтовку, попытался отодрать Сотникова. Я впервые видел драку, исход которой означал смерть. Ича, багровый от натуги, с выпученными глазами, бился всем телом и выдирал душившие его руки. Олега подбрасывало, как мячик. От натуги лопнули по шву штаны.

— Су-у-ука, — рычал Олег на одной ноте.

Я наконец сообразил, что надо помочь омоновцу, и, примерившись, пнул Ичу в голову. Олег сидел на бородаче, как наездник. Руки горца разжались. Стало страшно, на глазах у меня убивали человека.

— Олег, не надо!

— Су-у-ука…

— Ты его убьешь, хватит!

Сотников наконец разжал пальцы и встал. Его покачивало, как пьяного. Он пошарил по карманам, разыскивая табак, который кончился еще вчера. Потом сообразил, что я еще связан, и, выдернув из-за пояса Ичи нож, перерезал веревки.

— Сучата! Связать как следует не сумели.

Он обыскал карманы мертвого бородача. Запасной магазин к винтовке, зажигалка, начатая пачка «Примы», колода карт. Мы закурили. Ича лежал, разбросав руки. Глаза были открыты, нижняя челюсть отвисла, между зубами торчал язык.

— Хотел разбогатеть, паскуда, — Сотников кивнул на труп. — Отец, мол, обоих в Чечню продаст, машину новую купим. Ты им особенно понравился. Мужик, говорят, здоровый, за него хорошо заплатят. А перед продажей трахнем.

Я так и не понял, или Сотников надо мной зло подсмеивался, или говорил правду. Олег поднял винтовку, осмотрел ее и отщелкнул магазин.

— Бельгийская, системы «фал». У нее предохранитель слева, а я забыл… провозился. Ножны у этого урода отстегни.

Я долго возился с поясом, стараясь не касаться мертвого, еще теплого тела. Наконец выдернул самодельные кожаные ножны.

— Ну, все, сматываемся, — закидывая винтовку за плечо, сказал Олег. Ему, наверное, что-то не понравилось в моих глазах. Он с вызовом сплюнул под ноги. — А ты как думал? Война, она всегда дерьмом пахнет.

Мы шли быстро, почти бежали. Я понимал, что теперь за нами начнется настоящая охота и пощады ждать нечего. Лучше не думать, что с нами сделают, если поймают живыми!

— Часов двенадцать у нас в запасе есть, — на ходу рассуждал Сотников. — Длинный овец не бросит. Вечером вернется в деревню, тогда и начнут искать. Ичу, нас с тобой…

Мы шли сутки, почти не останавливаясь. Даже ночью, рискуя переломать ноги. Перед рассветом прикорнули, не разжигая костра, и снова зашагали дальше. В желудках урчало от голода и выпитой воды. Я принялся жевать щавель, еще какую-то траву. Рот наполнился горькой слюной. К горлу вдруг подступила тошнота, и меня вырвало зеленью. Олег покачал головой, выругался:

— Не тащи в пасть всякую гадость. Потерпеть не можешь?

— Могу.

— Вчера утром рис ели. Человек трое суток без еды запросто прошагает. Ну что, идем?

— Полежать бы с часок.

— Нельзя.

Я сидел, привалившись спиной к нагретому солнцем камню. После приступа рвоты накатила слабость. Глаза слипались, хотелось спать. Олег внимательно посмотрел на меня. Наверное, он понял, что поднимать меня бесполезное дело.

— Ладно, поспи. Я схожу в деревню, надо раздобыть еды.

— Может, вместе? — безразлично предложил я.

— Нет, я один.

Я мгновенно уснул. Не услышал даже, когда вернулся Сотников. В котелке кипела вода, а Олег резал какие-то куски. Траву покрывали белые перья и пух.

— Утку поймал. Жирная сволочь! Сейчас суп сварим. При виде мяса у меня, как у собаки, потекла слюна. Но Олег мяса мне не дал.

— Пей жижу. Мясо потом, а то опять вырвет, — с минуту он наблюдал, как я, обжигаясь, хлебаю горячий бульон, затем проговорил:

— Ты вот что. Больше сопли не развешивай, а то оба загнемся. Мужик ты или нет?

— Ладно.

— Еще пару дней, и мы дома. Я не затем в плену три года парился, чтобы у порога сдохнуть. Меня сын ждет…

Но пары дней не получилось. На следующее утро Сотникова ранили, и шансов выбраться из лабиринта чужих гор у нас почти не осталось.

Опухоль на руке спала. Можно сказать, что операция прошла удачно, но, как я и думал, идти Сотников не мог. Слишком ослабел. Попробовал подняться и тут же сел.

— Во, черт! Давай перекусим, отдышусь и пойдем.

Сгрызли на двоих вареный кукурузный початок, запили его слегка подсоленным отваром, но сил Олегу это не прибавило. Он лежал на телогрейке у входа и о чем-то думал. Дождь прекратился, и в просветы облаков выглядывало солнце. Вход в пещеру загораживала скала, торчавшая метрах в сорока от нас. И оттого, что видимость была ограничена, меня не оставляло ощущение, что из-за скалы сейчас выскочат люди, и мы окажемся в ловушке. Сотников пошевелил пальцами правой руки.

— Двигаются… — с минуту помолчал и отрывисто заговорил: — Дело такое. День-два мне надо отлежаться. Кровь потерял и воспаление. Поэтому ослабел. Слышишь?

— Слышу.

— Лежать и ждать — хуже нет. Но другого выхода не вижу, — Олег закрыл глаза. Собственные слова его утомили. Он опять провалился в забытье. Я думал о том, что, может, лучше мне идти дальше одному. А потом я приведу сюда людей. Каких людей? Ну, солдат или милицию. Я же не брошу раненого товарища… Через сколько дней ты вернешься? Через три, пять? За это время он загнется от холода. А что, лучше подыхать двоим? Я сидел, выщелкивая и вновь вставляя верхний патрон в винтовочный магазин. Ждал, пока очнется Олег.

— И жрать что-то надо, — медленно проговорил он. — Что там у нас осталось?

— Кукурузы два початка и половинка лепешки.

— Тебе надо идти к пастухам. Помнишь ту кошару, куда я ходил?

— Помню. До нее километров пять.

— Примерно так. Там живут двое пастухов, они почти все время вместе находятся на пастбище. Днем в доме обычно никого нет. Потихоньку влезь и отсыпь из продуктов всего понемногу, чтобы не заметили.

— Соображу.

— Возьми с собой винтовку. Стреляй только в крайнем случае.

Я собрался. Олег смотрел на меня. Из рассеченного глаза вытекла слеза.

— Ты меня не бросишь?

— Конечно, нет.

— Страх — хреновая штука. Вьет из человека веревки. Ты хочешь поступить как надо, а ноги несут тебя прочь. Поклянись на хлебе, что не бросишь меня …или пристрели.

— Ты что, с ума сошел?

Олег Сотников, битый и стреляный омоновский лейтенант, не верил мне до конца.

— Разломи хлеб пополам и съешь свой кусок, — пошевелил губами Олег. — А я съем свой. Это самая страшная клятва в горах. Если ты ее нарушишь, тебе на этом свете места уже не останется. Будешь бродить по подземному лабиринту… до страшного суда.

Разломив пополам остатки серой лепешки, я вложил кусок в горячую ладонь Олега. Он сжал ее и снова закрыл глаза. Я подождал несколько минут и положил свой кусок в изголовье вместе с двумя початками кукурузы. Рядом положил винтовку и зажигалку. Больше я сделать для него ничего не мог и торопливо выбрался из пещеры.

Теплый ветер уже высушил камни, над речкой стоял редкий туман. Я разулся, перешел ее вброд и, снова обувшись, зашагал вниз по склону. Ручей сделал очередную петлю и дальше срывался небольшим водопадом, над которым переливалась небольшая радуга.

Я увидел двоих людей в камуфляже совсем близко. Они обязательно услышали бы меня, если бы не шум водопада.

Оранжевый КамАЗ, с металлическим контейнером-полуприцепом, внешне ничем не отличался от тысяч своих собратьев, колесивших по российским дорогам. Кабина была в меру ободрана, белая краска полуприцепа облупилась, а красные буквы, рекламирующие кока-колу («лучший напиток в мире!»), выгорели за долгие рейсы.

Экипаж КамАЗа состоял из трех человек. Обросший темной бородой плотный мужик лет под пятьдесят сидел справа. За рулем — спортивного вида парень, тоже обросший, но усы и бородка пожиже и светлей. Между ними сидела брюнетка с модной в прошлом сезоне рыжей прядью и ярко накрашенным красивым ртом. Зеленая майка-безрукавка обтягивала грудь, на пальцах поблескивали несколько дешевых перстней.

Экипаж как экипаж: два водителя и дорожная подруга, каких нередко возят с собой дальнобойщики. Но одно существенное отличие у КамАЗа имелось. Это была машина-ловушка с тремя сотрудниками милиции в кабине.

Машину подготовили и выпустили в рейс после серии вооруженных нападений и убийств на южных трассах России. Выпустили после долгих колебаний и обсуждений. Вначале затея с ловушкой показалась в верхах милиции несерьезной. Отдавало нафталинной бутафорией двадцатых годов с переодеваниями и наклеиваниями искусственных усов. А сейчас ведь эпоха анализа, точного расчета и спланированных мощных операций! Но никакие операции, рейды, оперативные мероприятия, проверки подозрительных автомашин на постах ГАИ результатов пока не дали. Вернее, результаты были: попадались мелкие группы, промышлявшие рэкетом и грабежами, курьеры, перевозящие наркотики и оружие, отыскали несколько краденых машин. Но выйти на след той банды не удавалось.

С легкой руки подполковника Земцова, старшего в машине-ловушке, банду и одновременно операцию по ее обезвреживанию окрестили «пятеркой». Опросы свидетелей показали, что в банде по меньшей мере пять человек. «Пятерку» узнавали по почерку. По нападениям, хорошо подготовленным и жестоким. Специалисты пытались вычислить ее путь, суммируя детали преступлений, немногие имевшиеся улики, прогнозируя дальнейшую деятельность в планах, разработанных с помощью умных компьютеров.

Сквозь частую гребенку прогнали ранее судимых и подозреваемых. Но сложившийся в стране беспредел расплодил такое количество криминала, что разгрести его было просто невозможно. «Быки» разъезжали по улицам и дорогам, не обращая ни на кого внимания, а воровские «стрелки» устраивали чуть ли не на центральных перекрестках. Закон не срабатывал, как не срабатывали последние годы многие шестеренки тонущего в коррупции государства.

Но мои коллеги, которые охотились на трассе за «пятеркой», не имели никакого отношения к политике, и общие рассуждения их не интересовали. Они занимались тем, что на суконном официальном языке называется «выполнением специального задания». Начиная смертельно опасную игру с «пятеркой», на дорогу выбросили жирный кусок: КамАЗ, согласно документам, набитый импортной электроникой. Он весь на виду. Жрите его! Может, подавитесь…

С раннего утра забарахлило зажигание, и пришлось часа два ковыряться в бесчисленных электропроводах. Едва успели разобраться с зажиганием, как подъехали четверо на «Ниве» и объявили, что это их участок и за проезд надо платить.

Ольга, варившая суп из тушенки, удивленно рассматривала хозяев трассы. Компания выглядела разношерстно: двое — крепкие плечистые ребята, третий — костлявый, с испитым лицом и продолговатым лбом-горбушкой, зато весь татуированный; четвертый, самый старший из всех, в джинсовой куртке и таких же брюках, был за главного. Объемистый живот, выпиравший, как подушка, не позволял ему носить положенную рэкетиру форму. Зато на пальце тускло отсвечивало огромное кольцо-печатка, а на пухлой груди покоилась золотая цепь с крестом.

Джинсовый вожак был уверен в себе и нетороплив. Прежде чем назвать сумму, поинтересовался, что за груз везут мужики. Земцов ответил, что электронику. Компьютеры, видики, ксероксы.

— Хозяйская или государственная?

— Хрен их разберет. Акционерное общество…

— По-о-нятно. Пять тысяч с вас.

— Чего пять? — Земцов вытер тряпкой замасленные руки.

— Рублей. Можно долларами по курсу.

Плечистые ребята мерно пережевывали жвачку. Они были похожи друг на друга, как братья-близнецы, и даже спортивная форма была одного цвета. На крепких шеях тоже висели цепочки, правда, не такие толстые, как у вожака. До областного центра отсюда далеко. Видимо, рэкет был местный. В облике и жестах парней, стоявших полукругом перед КамАЗом, Земцов угадывал фарс старательно тянувшихся в криминал поселковых лоботрясов. Двое плечистых братьев, наверное, недавно пришли из армии. Работать негде, да они и не рвутся. Силенка есть. Вскормлены на хорошем степном молоке и жирной местной баранине.

Джинсовому вожаку лет двадцать семь, возможно, из неудавшихся коммерсантов. Сколотил бригаду и ловит на трассе водителей, не способных дать отпор. Подкупили с полученной «дани» «Ниву», золотые цепочки, кроссовки «Адидас» (поддельные, между прочим). Начинали с мелочевки, а теперь, гляди, какие у гаденышей аппетиты! Может, поторговаться? Если тысячей обойдутся, разъедемся по-хорошему.

— Пять — многовато. Не потянем, — сказал Земцов. — Нет у нас таких денег. Сами знаете, как сейчас платят. Тысячу наскребем…

— Спой еще что-нибудь! Бабу с собой таскаете, а нам лапшу вешаете, денег нет!

— Литр водки добавим, — продолжал уговаривать вожака Земцов. — Больше, ей-Богу, ничего нет!

Плечистые ребята облизнулись. Судя по всему, оба с утра уже хлебнули и были не прочь выпить еще. Но вожака тысяча и литр не устраивали. Он достал из чехла на поясе электрошоковую дубинку. Озабоченно осмотрел ее и нажал на кнопку. Сдвоенное металлическое жало, протрещав, сверкнуло голубой молнией.

— Не пробовали? — поинтересовался вожак. — Ощущение просто непередаваемое. Особенно, если между ног ткнуть. Ну ладно, гоните видик и можете считать — свободны!

Земцов молча смотрел на дубинку. Все напоминало дикий спектакль. Средь бела дня, открыто, никого не боясь, четверо полублатных парней занимались грабежом. Мимо проезжали машины, легковые, грузовые, одна даже военная, с офицером в кабине, и никому не было дела, что творится на обочине оживленной междугородной трассы. Неужели такое происходит по всей России? А у тебя еще остались иллюзии, или из окна кабинета все смотрится по-другому? Ну что же, спустись на землю, то бишь на дорогу…

— Тысячу, — не отрывая взгляда от дубинки, угрюмо отозвался Земцов. — Товар не наш, хозяйский. Контейнер запломбирован, если вскроем, половину платы за рейс вычтут.

— Санек, клиент упирается!

— Ща, организуем, — жизнерадостно ухмыльнулся татуированный. Смотавшись к «Ниве», принес три обрезка резинового шланга. Два передал плечистым братьям, один оставил себе. В другой руке Санек держал никелированный стилет. Таким удобно пропарывать шины. Или животы. Джинсовый предводитель посмотрел на часы.

— Жду три минуты. Потом продырявим колеса и обшмонаем все с ног до головы. Уедете вообще без денег.

— Слушай, братан, нет у нас столько! — взмолился Костя. — Мы же не хозяева, а простые водилы. Ну кинули нам копейки на бензин, а жратва из дома.

Татуированный по знаку вожака приставил стилет к переднему колесу. Его умный горбушечный лоб пошел от старательности частыми морщинами.

— Ща сделаем!

Он был пьянее других или обкурен. Тонкие губы растянулись в ухмылке, в уголке рта мелкими пузырьками закипала слюна. Остальная компания, хоть и была на взводе, но держалась крепко. Земцов понял, что торг не состоится. Джинсовый вожак не видел в них сильных противников и церемониться не собирался. То же самое решил и Земцов. Сделал знак Косте, кивком показывая на вожака. Тот успел что-то почуять, вытянул вперед свою шоковую дубинку. Но реакция, подточенная алкоголем и неумеренной жратвой, оказалась слабоватой.

Драться Костя умел и любил. Удар пяткой пришелся джинсовому предводителю в солнечное сплетение. Дубинка брякнулась об асфальт. Треснула молния электрического разряда.

— Ольга, не лезь!

Земцов прыжком влетел на подножку кабины. Сдернул лежавшее на сиденье помповое ружье. Не зря ведь отрабатывали десятки раз такие ситуации. Тяжело в учении… Поясницу прожгло острой болью. Схватка легкой не получалась. Плечистый брат приложился тяжелым шлангом от всей души. Замахнулся для следующего удара. Ждать его подполковник не стал. Ударил сверху ногой в лицо и, передернув ребристую ложу ружья, выпалил вверх.

— Ложись, перебью, как шавок!

Костя барахтался со вторым плечистым братом. Тот был силен, если сумел устоять против Савина. Татуированный замер, следя расширенными глазами за ружьем в руках Земцова. Потом вытянул вперед руки, в которых уже не было ни стилета, ни шланга. Костя, извернувшись, рубанул своего противника ребром ладони по шее. Потом, вскочив, пнул носком по голени. Плечистый, вскрикнув, закрутился на асфальте. Его вырвало. Такие удары очень болезненны и надолго отключают человека.

Все. Заваруху пора было прекращать. Земцов под стволом ружья согнал всю компанию в кучу. Говорил отрывисто:

— Костя, собирай инструменты и заводи мотор. А вы, ребята, не вздумайте за нами гнаться. Лохам на сто тысяч баксов груз не доверят. Мы за себя постоим, ясно?

Четверо молчали. Плечистый, подскуливая, тер голень. Наверное, сильно болела. Его брат зажимал ладонью нос. Между пальцев текла кровь. Толстый предводитель смотрел на Земцова с ненавистью.

— Так ясно или нет? Чего молчишь?

— Ясно…

— Тогда не считай себя пупком во вселенной. Мы с дружком, — Земцов кивнул в сторону Кости, возившегося в кабине, — тоже кое-чего повидали. И небо в клетку, и таких, как ты, уродов. Ты хоть сидел?

— Сидел.

— А чего тогда на своих лезешь?

— У тебя на лбу не написано, свой или чужой.

В смелости джинсовому предводителю было не отказать. Престиж перед помощниками он держал даже под стволом ружья. Ольга, собрав чашки и поварешки, полезла в кабину. Замолотил на малых оборотах двигатель — Земцов с трудом удержался от желания пальнуть картечью по колесу «Нивы». Это был бы перебор. Не надо слишком заводить ребят. Все же рэкет, хоть и сельский. Он поставил ружье на предохранитель и подобрал с асфальта электрошоковую дубинку и стилет.

— Это вам, ребята, ни к чему. Хреновые игрушки. — Он вскочил в кабину. Костя, не спеша, тронул КамАЗ с места. Четверо молча стояли у своей «Нивы».

— Останови! — вдруг приказал Земцов.

Савин затормозил, не глуша мотора. Николай достал из сумки, стоявшей за спиной, две бутылки водки и спрыгнул вниз. Подошел к «Ниве», поставил бутылки на землю.

— Выпейте за тех, кто в зоне. Деретесь вы неплохо… А за игрушки не обессудьте, я их себе оставлю. Пришьете еще кого-нибудь сгоряча. — Прозвучало до приторности дешево. Но ничего умнее в голову не пришло. Минут десять ехали молча.

— Ну ты дипломат, Николай Иваныч, — закуривая, сказал Костя и передал пачку сигарет Ольге.

— Суп жалко, — украдкой глядя в зеркало заднего обзора, заметила Будникова. Она гадала, погонится за ними компания или нет? — Тушенка домашняя, из гуся. Сестра прислала.

— Больше нет? — спросил Костя.

— Нет. Последняя банка была.

— Ладно, переживем.

Он потрогал опухшую скулу. Плечистый приложился крепко. Земцов с досадой размышлял, что надо было как-то выходить из этой ситуации без драки. Сколько сил на подготовку к операции затратили, и все может пойти коту под хвост из-за ерунды. Продырявили бы кого-нибудь, начались бы разборки с ГАИ, с местной милицией. И полетит к черту вся конспирация. А с другой стороны — не отдавать же этим ублюдкам пять тысяч рублей! Да и надо их иногда учить. Он повертел в руке стилет. Сделанный из плоского четырехгранного напильника резать хлеб или сало он не годился. Зато отточенное острие легко пропорет все, что угодно.

— У меня дружка однажды такой штуковиной ткнули, — сказал Земцов. — Когда я в райотделе работал.

— Насмерть?

— Нет, спасли. Только легкое так и не зажило. Как зима — начинается воспаление. Года через три комиссовали. А дубинку ты себе, Ольга, забери. Считай подарок от мужской половины. Будешь ночью от женихов отбиваться.

Костя ожидал, что Земцов ему выговорит за потасовку с плечистым братом. Не смог сразу вырубить, специалист по карате! А что будет, если с «пятеркой» столкнемся? Такие слова были бы для Кости обиднее всего. И тем не менее, это было бы справедливо. Сработал он слабовато. Но подполковник не сказал ничего, и Савин повеселел. Даже попросил Ольгу достать чего-нибудь поесть. Война — войной, а обед по расписанию!

Все складывалось хреново. Вагиф сидел насупившись, а слова цедил сквозь зубы, не глядя на Ханенка. Тот, чуя вину, молчал, потом, не выдержав, огрызнулся. Баклан лежал без сознания на заднем сиденье. «Москвич» трясло на ухабах, раненый то и дело сползал с сиденья вниз.

— Сядь назад! — сказал Ханенок. — Придерживай его.

Вагиф молча перебрался назад, втащил обмякшее тело на сиденье и заглянул в лицо.

— Он умер.

— Точно?

— Точно. Останови машину, я пощупаю пульс.

Ханенок резко тормознул. Обернулся. На скулах вздувались желваки. Смерть приятеля его не слишком потрясла. Он просто злился. На всех, и в том числе на Вагифа.

— Ну и что теперь? — отрывисто спросил Ханенок.

— Давай думать.

— А че думать? Жмура с собой возить нельзя. Здесь его и закопаем.

— Прямо здесь?

— Нет, на центральной площади. И памятник поставим!

— Ладно, не ори! Тебя бы, как собаку, в степи зарыли! Наверное, не понравилось бы?

— Баклану уже все равно, — примирительно сказал Ханенок. — А на кладбище его не повезешь.

Он снова завел мотор, и метров через двести, свернув с проселка, спустился в неглубокую ложбину. Весной ложбина заполнялась талой водой, а сейчас, в конце лета, представляла собой потрескавшуюся глинистую плешину. Кое-где торчали пучки жесткой пыльной травы, ветер гнал серые шары перекати-поля. Впереди Ханенок разглядел несколько чахлых акаций и направил «Москвич» к ним. Из-под колес, быстро извиваясь, уползала серая маслянисто-отблескивающая гадюка.

— Веселое место! — сплюнул Ханенок.

На этот раз отправились без оружия, если не считать двух монтировок, лежавших в багажнике. Мирон выехал лично, чтобы завершить дело наверняка. Клиент, заказавший иномарку, был ему нужен, и Мирон твердо решил, что на этот раз прокола не будет.

С полдня они простояли в лесистой балке, метрах в трехстах от дороги. Мирон кому-то звонил по радиотелефону и терпеливо ждал ответного звонка. Зуммер разбудил Орлика, который дремал за рулем. Шеф слушал, кивая головой.

— Ладно… понял… все, до связи. — Потер руки и подмигнул Ханенку.

— Поработаем?

— Конечно.

Орлик потянулся было к ключу зажигания, но Мирон остановил его.

— Не спеши. Выждем чуток…

Массивный темно-синий «Форд» они перехватили через пару часов, когда ехавшие в нем парни вышли по нужде на обочину. Все произошло мгновенно. Поравнявшись с машиной, которую они вели около ста километров, резко затормозили. Мирон и Ханенок выпрыгнули одновременно. За минуту перед этим все трое надели капроновые чулки.

— Стоять спокойно. Руками не шевелить!

Мирон направил на парней массивный пистолет-зажигалку, точную копию ПМ. Парни, в одинаковых джинсах и светлых рубашках, удивленно разглядывали людей в масках. Ханенок и Орлик с монтировками наперевес обошли их сзади.

— У этого под штаниной оружие, — показал пистолетом Мирон. Парень, на которого показывал Мирон, напрягся. Непроизвольно сжались кулаки. Ханенок ударил его монтировкой ниже локтя. Тот, вскрикнув, схватился за руку, прижимая ее к животу. Ханенок, задрав штанину, выдернул из мягкой кобуры газовый револьвер.

— Где ключи от тачки?

— Там, в панели.

— Документы на машину?

— В бардачке.

Мирон кивнул Орлику, чтобы тот проверил. Парни были из приблатненных. У обоих золотые цепочки. Не толстые, так себе, но по моде. У одного татуированные кисти рук, разок-другой успел отсидеть.

— Все в порядке, — крикнул Орлик. — Тут в сумке еще водительские права и паспорт.

— Отдай им. А вы, ребята, ноги в руки и бегом от дороги. Через час возвращайтесь и не торопитесь к ментам. Если нас поймают, и вам не жить.

Тот, который с татуировкой, коротко стриженный, скуластый, попросил, обращаясь к Мирону:

— Братан, не забирай тачку. Мы с корешком тоже ведь срок у хозяина мотали. Теперь тачки перегоняем. Не забирай, отслужим! Должниками не будем. Все деньги в «Форд» угрохали и чужих тридцать тысяч заняли.

— С чего это ты решил, что я сидел?

— Четко работаете, — засмеялся скуластый. — Сразу понятно, из братвы. Не пойдем мы ментам жаловаться… может, отпустите?

— Откуда вы?

— Из Майкопа.

— А где сидели?

— Дружок — в Майкопе, а я — в Майкопе и Ставрополе.

— Больше нигде?

— Нет.

Мирон несколько секунд молчал, что-то решая. Орлик беспокойно оглядывался по сторонам.

— Деньги есть? — спросил Мирон у скуластого.

— Есть. Сотни две.

— На автобус хватит. Все, базар закончен. Тачку мы забираем, она мне нужна. Газовик свой возьмите, будете ворон пугать. Ну, бегом!

Мирон швырнул им вслед револьвер. Парни подобрали его и торопливо зашагали в степь. Потом побежали. Орлик сел за руль «Форда», Мирон с Ханенком — в «восьмерку». Набирая скорость, обе машины быстро исчезли из виду. Парни остановились и сели на бугорок. Скуластый достал сигареты и протянул одну товарищу. Тот осторожно щупал руку, на которой расплывался огромный синяк.

— Дай гляну, Толян, — сказал скуластый и тоже ощупал руку. — Кажись, не сломана.

— Болит…

— Вот ведь козлы! Как людей просил. Пропала тачка!

— В ментовку заявление писать будем?

— Какой толк. Ее завтра в Дагестан перегонят. Или в Чечню. Даже, если успеют перехватить, нам от этого не лучше. Знаешь, кто нас бомбанул?

— А ты знаешь?

Скуластый хотел что-то сказать, но передумал.

— Ладно. Чем меньше в башке носишь, тем лучше.

— Брось ты, Серега! Что я болтать кому побегу?

— Хоть кинь, хоть брось, а волчара нам встретился еще тот. Слушок идет, это его ребята на трассе шустрят, а потом сгоревшие машины вместе с водилами в них находят. Я их главного, который с пистолетом, в одном месте встречал. Я тогда сявкой был, он меня не узнал. А я его хорошо запомнил. Особенно голос и зуб золотой. Так что не горюй, Толян. Считай, что нам повезло. Узнай он меня, пробили бы нам черепушки и закопали, хрен найдешь.

— Повезло, — уныло отозвался Толян. — Через Белоруссию прошли, а здесь, у самого дома, лоханулись. Жене вот-вот рожать, а у нас с тобой долгов по пятнадцать штук на брата.

— Лоханулись, точно! Надо было гнать и не останавливаться. А насчет долгов — ерунда. Выкрутимся. Я свой «жигуль» толкну, а потом снова подсобираем бабок и двинем в Москву. Пригоним оттуда чего-нибудь, продадим…

Выкурив еще по одной сигарете, оба не спеша зашагали по направлению к дороге.

— Жаль пожрать не успели, — сказал Толян. — В машине целая палка колбасы осталась…

Серега шел молча, о чем-то задумавшись. Насчет колбасы он не отреагировал, а спустя минуты две вдруг остановился.

— Толь, а ведь нас вложили! Этих волков навели на нашу тачку. И я догадываюсь, кто!

— Ну и кто же?

— А ты сам подумай… прикинь хрен к носу.

КамАЗ шел на юг. От горизонта до горизонта тянулась степь. Выгоревшая на солнце, прорезанная редкими балками, где хилые деревца почти не давали прохлады. На очередной заправке залили сотню литров солярки, взяли в вагончике-забегаловке минералки и печенья. Здесь в апреле останавливался контейнеровоз «Шкода». Водитель, молодой парень, недавно отслуживший в армии, исчез, а контейнеровоз нашли сгоревшим под Железноводском. Парень считался без вести пропавшим, но в живых его уже наверняка не было.

В вагончике, за стойкой, уставленной бутылками вина, пива, воды и яркими пачками заграничных сигарет, торговал здоровенный мужик с корявым морщинистым лицом. Фамилия его была Михалев. В прошлом он имел две судимости за кражи. Его проверяли особенно тщательно.

Участковый и местные ребята из уголовного розыска поймали Михалева на изготовлении самопальной водки и на две недели упрятали в камеру.

Копали возможные связи с «пятеркой». Перетрясли все телефонные номера, по которым Михалев звонил последние полгода, но ничего интересного не обнаружили. Находился ли он в забегаловке в тот апрельский день, когда на площадке останавливалась «Шкода», установить не могли. Кроме Михалева (он был хозяином), здесь работали две женщины. Никаких графиков не велось. Женщины ни «Шкоду», ни пропавшего водителя не помнили.

За Михалевым продолжали вести наблюдение. Был он себе на уме, воровал по мелочи и покупал краденое, делал из дешевого осетинского спирта самопальную водку и сам же ее продавал. Милицию, и в том числе своего участкового, терпеть не мог. Особенно после отсидки и крупного штрафа, наложенного на него за водку.

Вызывал подозрение тот факт, что Михалева не трогали ни местные, ни заезжие рэкетиры. Да и поселковая шпана, сшибавшая у торгашей бутылки и курево, к Михалеву не привязывалась. По слухам, имел он связи среди крутых ребят в городе и вел с ними какие-то дела. Но опять все писано вилами по воде. Дела могли быть торговыми.

По этим причинам и решил Земцов остаться на стоянке возле поселка Раменское подольше. Покопаться в машине, перекусить, отдохнуть, а если удастся, пообщаться с Иваном Герасимовичем Михалевым.

И была у Земцова еще одна причина побыть здесь. Личная.

Команда Земцова заметно выдохлась. Жара и постоянное напряжение делали свое дело. Обгоревший до черноты Савин осунулся, на небритых щеках выпирали острые скулы. Земцов потерял килограммов пять и тайком от Кости и Ольги пил энам — таблетки от давления. Сорок шесть — это не тридцать! На одной из остановок, когда спрыгнул с подножки, его вдруг повело в сторону, а в глазах заплясали черные точки. Сосчитал пульс: бухало сто двадцать в минуту — полторы нормы. Немного посидел в тени, оклемался.

У Ольги шли месячные. Старалась, чтобы никто из мужиков не заметил. Но приходилось просить остановиться и бежать в посадку. Савин пробовал острить:

— Что, критические дни, девушка? «Олдейз-плюс» — лучшая защита. Полный комфорт!

Ольга отшучивалась, потом, не выдержав, обругала его матом, когда тот, дурачась, предложил свою помощь.

— Как хотите, мадам, — пожал плечами Костя, которого трудно было вывести из себя. — Друзей по оружию так не приветствуют. Хотя лично я прощаю дамам все… кроме измены и невнимания.

— Много ты хочешь, — уходя, буркнула Ольга. — Жена, врачиха, любовница…

— Соседка, секретарша, — продолжил Костя, — излишек внимания никогда не помешает.

— Доиграешься, выгонит тебя жена. Как я своего когда-то.

— Все может быть. И разбегались, и снова живем.

— Ну и живи! Думаешь, ты кому другому нужен?

— Пока нужен. А лет через пять… неизвестно.

Земцов в этих разговорах участия не принимал. Старый уже, сыну двадцать лет. Какие там разводы да уходы!

КамАЗ свернул на восток, начиная описывать на карте полукруг. Еще через сутки он повернет на север и покатит в сторону города, откуда они начали свой пока безрезультатный путь.

Ночевали, в основном, на обочине или пустынных стоянках. Если «пятерку» наведут на их груз, пусть нападает без опаски. Свидетелей поблизости нет. На этом участке трассы было особенно пустынно. Когда-то здесь во множестве сновали машины мелиораторов и нефтяников, возили трубы для газопровода, оборудование для скважин и кирпич для новых поселков. Теперь все замерло. На большой скорости мимо изредка пролетали легковые машины, они везли в отдаленные поселки зерно и фураж. Здешние земли родят плохо, народ живет, выращивая скот. От горизонта до горизонта тянулась степь, серо-голубая, с проплешинами солончаков и промытыми талой водой неглубокими оврагами.

Днем по-прежнему стояла жара и дул, почти не меняя направления, юго-восточный, с Каспия, ветер. Прохлады он не приносил, а от непрерывного гудения нагретого воздуха начинало ломить в висках. Зато хорошо стало ночами и утром. Воздух быстро остывал, а к рассвету ложилась на траву густая роса. Луна, убывая, превратилась в тощую горбушку, и ночью ничего не было видно даже в десяти шагах.

В одну из таких ночей возле КамАЗа вдруг резко затормозила легковая машина. Земцов, спавший чутко и беспокойно, проснулся мгновенно. Передернул затвор автомата и подгреб ближе к коленям световые гранаты «Заря». Штука для ночного боя эффективная. Взрываясь, дает ослепительную вспышку, которая на несколько минут отключает сетчатку глаз. И Костя, очнувшийся на секунды позже, уже нашарил и взвел свой автомат.

— Не торопись! — предупредил капитан.

А из машины, приземистой скоростной «Хонды», лезли двое пьяных мужиков. Земцов разглядел их при свете фар. Забарабанили кулаками по дверце кабины. Ольга, выбравшись из палатки, стояла с другой стороны КамАЗа, автомат прижат к ноге стволом вниз.

— Эй, братаны, на Кара-Сай правильно идем?

— Правильно, — не раздумывая, отозвался Земцов, хотя название помнил смутно. Знал, что где-то есть впереди такой поселок.

— А сколько до него?

— Не помню.

Чувствовал, что Костя нервничает. В «Хонде» сидели еще люди, а пьяные могли мгновенно протрезветь и выхватить из-под одежды стволы. Так не раз действовала на ночных стоянках «пятерка». А если это просто пьяные, то ума у них явно не хватает. Разве можно лезть ночью напролом к дальнобойщикам! Получат без лишних разговоров монтировкой по башке или заряд картечи по ногам. Шоферы тоже огрызаться научились.

— Братаны, атлас автомобильных дорог есть? — продолжал допытываться один из пьяных.

— Нет у нас атласа.

— Хреновые вы водилы…

Костя тяжело дышал в затылок от злости и возбуждения. Только, дай знак, Николай Иваныч, и разлетятся оба гостя по асфальту! Но разговор с нотками пьяного вызова неожиданно принял другой оборот.

— Выпить хотите? — предложили снизу. — У меня у самого брат водила, знаю вашу собачью работу.

— Ой, Витя, да отстань ты от людей, — раздался женский голос. — Дай им поспать.

— Может, они выпить хотят!

— Нет, спасибо. Нам отдыхать надо. В пять подъем.

— Ну, ладно…

— Вот видишь! Садитесь в машину.

Пьяные долго и бестолково заталкивались в машину. Взвыл на высоких оборотах мотор, и ночные гости, посигналив на прощание, исчезли в темноте. Земцов вытер пот со лба и, включив в кабине свет, осторожно разрядил автомат. Снизу, как мышь, заскреблась Ольга.

— Я к вам.

Тоже разрядила свой АКСУ и закурила сигарету. Костя жадно пил из канистры тепловатую, так и не успевшую охладиться за ночь воду. Потом глянул на часы. Было без десяти четыре.

— Ну, кто скажет, что ментовский хлеб легкий? — отдуваясь, заявил он. — Думал, сейчас начнется заваруха. Запасной магазин приготовил. Все нервы, сволочи, вымотали!

— Что, подремлем еще или будем собираться? — спросил Земцов.

— Какой уж сон! На двадцать верст ни огонька, ни села, а тут машина на полном ходу тормозит. Что угодно в башку придет.

— Может, кофе на спиртовке сварить? — предложила Ольга.

— Давай.

— Руки-то не дрожат? — засмеялся Костя.

— Лучше на свои глянь.

— Ладно, ребята, — усмехнулся Земцов. — Ерунда! Будем считать, что была учебная тревога. Народ к бою готов.

Прежде чем уничтожить документы, отобранные у парней, Мирон еще раз просмотрел их. Он пока и сам не знал, что встревожило его.

Эти парни сидели. По крайней мере, тот, с татуированными руками. Мирон имел за спиной три судимости, а значит, они могли встречаться на зоне или в следственном изоляторе. У него была хорошая память на фамилии и лица. Сергей Уфимцев и Анатолий Деревянко. Жаль, что он тогда поторопился. Прежде чем отпустить парней, надо было задать им несколько вопросов. Впрочем, сейчас легко рассуждать. А тогда надо было действовать как можно быстрее. Иначе могла повториться мартовская история с гаишниками.

Деревянко… Дерево… Нет, не слышал он такой фамилии. Уфимцев… Уфа… Серега… Что-то выплывало из памяти. Может быть, ростовский следственный изолятор, где Мирон сидел в позапрошлом году? Или зона строгого режима под Ульяновском? Зона, вряд ли… Это было четыре года назад. А Уфимцеву всего года двадцать два. Не мог он тогда на строгом режиме сидеть. Наверное, все же Ростов!

Мирона в ростовском изоляторе раза четыре перебрасывали в разные камеры. Десятки лиц, кличек, фамилий. В памяти оставались обычно авторитетные уголовники, потому что сам Мирон имел вес и крутился среди верхушки. Мелочевка быстро выпадала из памяти, а Уфимцев (если это был он!) наверняка принадлежал к мелочевке. И все же фамилия где-то звучала. Возможно, на перекличках.

Когда вопрос касался собственной безопасности, Мирон не жалел никаких денег, действуя быстро и решительно. Сейчас он был твердо уверен, что с Уфимцевым они раньше встречались. Почти животным своим чутьем Мирон понял, тот его узнал или, по крайней мере, пытался узнать, угадав голос или лицо, не так уж и надежно прикрытое полупрозрачной маской-чулком.

Да, с Уфимцевым он определенно прокололся! И проколы начинают опасно накапливаться. Эта шумиха с полковником. Убитый Баклан, мать которого дважды прибегала к Вагифу: куда пропал сын? Ее сумели убедить, что Баклан уехал. Но пройдет неделя или две, и она снова начнет привязываться. А если побежит в милицию? Вагиф и Ханенок додумались бросить в горевшую машину пистолет полковника с опустошенной обоймой. В ментовке не дураки, поймут, что была перестрелка и кто-то из нападавших убит или ранен. Свяжут исчезновение Баклана с тем случаем на дороге и начнут трясти все его связи… Ладно, с матерью Баклана будем разбираться позже. Сейчас самое главное — Уфимцев и Деревянко.

В тот же день Мирон пошел к человеку, занимавшему должность в областном суде. Чиновник за хорошие деньги не раз оказывал Мирону различные услуги. Сейчас, выложив толстый конверт, в котором виднелась пачка сторублевок, Мирон попросил срочно выяснить следующие вопросы: содержались ли в изоляторе № 1 города Ростова Уфимцев Сергей и Деревянко Анатолий, где они прописаны в настоящее время, не поступали ли от них какие-либо заявления в милицию или прокуратуру?

Чиновник был многим обязан Мирону. С его помощью он почти за бесценок купил новую машину, поменял в квартире мебель и имел валютный счет в банке. Конверт с сотенными сработал и на этот раз. Через сутки Мирон получил ответы на все три вопроса.

В следственном изоляторе № 1 Ростова Сергей Уфимцев содержался за квартирные кражи и сидел он в то же время, когда там находился Мирон. Прописаны Уфимцев и Деревянко в городе Майкопе. Никаких заявлений от них ни в милицию, ни в прокуратуру не поступало. Деревянко в настоящее время находится в следственном изоляторе. Против него возбуждено уголовное дело за незаконное хранение газового револьвера и боеприпасов. Чиновник, отрабатывая сотенные, даже поинтересовался, чего ради за какой-то газовый револьвер держат парня в переполненном и без того следственном изоляторе. Преступление не Бог весть какое серьезное. Обычно ограничиваются подпиской о невыезде. Ответа на этот вопрос чиновник не получил. Ему лишь намекнули, что делом заинтересовался областной уголовный розыск. Все это он добросовестно передал Мирону. Ох, не зря чуяла душа! Крепко запахло жареным…

В начале лета Косте стукнуло двадцать девять. Он считался одним из перспективных офицеров Управления по борьбе с организованной преступностью.

В милицию Савин пришел сразу после армии. Работал шофером в охране, потом его сманили в только что созданное Управление водителем оперативной машины. Жена хотела видеть в нем нечто большее, чем простой водитель, и настояла, чтобы он поступил в школу милиции. Учиться Костя не рвался. Его вполне устраивала своя должность, компания молодых инспекторов, с которыми он выезжал на задания. С ними вместе он проводил и свободное время. Мотался по веселым компаниям и турбазам. Но водкой не увлекался. Регулярно ходил в спортзал, имел первые разряды по борьбе и волейболу. Уступая жене, сдал экзамены в школу. Учеба, как спорт и многое другое в жизни, давались ему легко, и вскоре Савину предложили офицерскую должность. Стажировку он прошел успешно, получил «младшего лейтенанта» и за пять лет быстро вырос до капитана.

Но если на службе дела у Кости шли вполне успешно, то семейная жизнь складывалась куда сложнее. Первые шесть лет все было нормально. Родилась дочь, потом сын. Дети росли, любили родителей. Родители любили детей и друг друга. Сплошная идиллия!

Но однажды, возвратившись поздно вечером из командировки, Костя застал в квартире рядом с женой давнего приятеля. Получилось как в хреновом анекдоте. Только в анекдоте все выглядит смешно. Кто-то прячется в шкаф или выпрыгивает с балкона, а здесь три оторопевших от неожиданности человека смотрели друг на друга, и дело явно пахло драмой. У Кости имелся с собой табельный пистолет. Счастье приятеля да и Кости тоже, что не вспомнил он о нем. Бросился было с кулаками, но в последний момент сдержался. Разряжая нахлынувшую ненависть, смахнул со стола бутылку, закуску и заорал:

— У…те! Ну! А то сейчас с балкона полетите!

От шума проснулась дочь. Кинулась к матери, заревела. Жена тоже заплакала, приятель куда-то исчез, а Костя, хлопнув дверью, убежал из дома. На работе ничего не знали. Иначе бы отстранили, отобрали пистолет — в таком состоянии человек что хочешь натворит! Месяц прожил у матери. Ходил по старым и новым подругам, пил, проматывая кое-какие сбережения, оказавшиеся на книжке, потом начал приходить в себя.

Злость отступала. Зашевелилось раскаяние. Ты-то сам разве мало погулял? На глазах у жены волочился за ее подругами. А она что, не догадывалась о его приключениях, почему поздно ночью или утром возвращается домой? И слезы, и скандалы были. Грозилась уйти к родителям… Ну вот и доигрался!

Месяца через два теща и свекровь, объединившись, где хитростью, где настырностью подтолкнули молодых к примирению. Главным аргументом были дети, бросать которых Костя не хотел. Стали опять склеивать треснувшую семейную жизнь. Оглядываясь назад, видел Костя, что и после, когда помирились, дурил он больше меры.

Прикрываясь работой, шатался от одной подруги к другой. Психовал неделями, демонстративно показывая, что все помнит и пока не простил. Тогда не выдерживала жена: хватит выделываться! Ну, виновата я, только и ты не лучше. Хочешь вместе жить, веди себя по-человечески. А нет, — выметайся, проживем с детьми без тебя!

Костя присмирел, и понемногу снова стала налаживаться семейная жизнь. Хоть и склеенная, но лучше, чем никакая…

Ликвидация шайки Бычкова не оценивалась коллегами Земцова, как пшик. За Бычком охотились давно. Знали, чем он занимается, но ухватить не могли. Не было свидетелей. Между тем бывший борец и кидала Бычков, сбив кучку своих прежних приятелей по спорту, контролировал довольно обширную территорию. В отличие от «пятерки» Бычок на «мокрые» дела не шел, груз тоже не отбирал. Но дань (и немалую) за проезд по «своим» дорогам выколачивал исправно.

Ходили слухи, что строптивых водителей или тех, у кого не оказывалось денег, Бычок «наставлял на путь истинный» жестоко и бесцеремонно. Избивал, подвешивал за руки в лесу, а любимой его угрозой была угроза изнасиловать. Когда не оставалось времени на «обработку» водителя, Бычок и его ребята быстро вышибали в машине стекла и протыкали шины. Даже если тебя не избили, легче от этого не станет. Каких трудов стоит разбортировать, заклеить и снова установить десяток пробитых колес на КамАЗе, знают только шоферы.

Бычка ненавидели и боялись. Избегая открытых грабежей и убийств, он не слишком маячил в поле зрения уголовного розыска. Водители, которых обдирал Бычок, предпочитали отстегивать назначенную дань и молчать. Они мало верили в демократическое правосудие, полагая, что Бычок, как всегда, откупится, будет оправдан или получит условный приговор. Таскаться по судам и выслушивать угрозы бритоголовых братков никому не хотелось.

Поэтому весть о том, что шайку Бычка наконец-то накрыли, а сам он со сломанной челюстью валяется в тюремной санчасти, и милиция, и водители восприняли удовлетворительно. Правда, с известной долей скепсиса: откупится гад! Но пока, несмотря на все старания адвоката, Бычок хлебал через трубку баланду и слал записки корешкам на волю — выручайте!

Рыжему владельцу нунчаков сделали операцию, он оклемался и обещал подать в суд.

Однако перспективу уголовного дела против Бычка и компании специалисты из управления расценивали не слишком высоко. По указу Президента все пятеро месяц отсидят или отлежат, а потом… что потом? Ухватиться можно лишь за статью о незаконном хранении оружия. Да к удаче оперативников в кармане рыжего нашли несколько граммов анаши.

Но судьба бригады Бычка уже мало интересовала Земцова. Когда стало окончательно ясно, что к убийствам на трассе она отношения не имеет, он снова поднял вопрос о продолжении операции «Пятерка». Формально ее никто не отменял. Командировка Земцова, Савина и Будниковой продолжалась. Но начальство с разрешением на выезд тянуло, и Николай хорошо понимал причины.

Прежде всего, они засветились. О машине-ловушке знали не только многие в милиции, но и компания Бычка. Наверняка пошел слух о КамАЗе, набитом спецназовцами, который разъезжает по трассе, и этот слух мог дойти до «пятерки».

Но мог и не дойти, неизвестно ведь даже, в каком городе базируется эта проклятая «пятерка». Никаких новых сведений о ней не поступало, если не считать нападения на двух парней, промышлявших торговлей иномарками, — Уфимцева и Деревянко.

И вдруг поступила информация об убийстве Уфимцева в Майкопе. Не слишком оно походило на заказное. Больше — на ограбление. Уфимцеву нанесли несколько ударов металлическим прутом. С потерявшего сознание парня сорвали золотую цепочку, часы, вывернули карманы, в которых, по словам матери, находилось около тысячи рублей. В это утро Сергей шел отдавать долг. Спустя три часа Уфимцев умер в больнице, не приходя в сознание.

Земцов чувствовал, что это не простое ограбление. Наверняка убийство связано с недавним ограблением на дороге. В совпадения подполковник не верил.

Километров за пять до забегаловки Тофика Земцов сказал:

— Тормози. У нас ремонт.

Постояли с часок, изображая неисправность. Потом двинулись на малом ходу к харчевне азербайджанца. Тофик их сразу узнал.

— Ха! Старые друзья! Как дела?

— Как сажа бела! — огорчил «друга» Земцов. — Не дали машину в порядок привести и снова в рейс.

— Что случилось?

— У нее одна беда. Электричество.

— Вроде не старый КамАЗ…

— Ладно, это ерунда. За часок-другой поправим.

— Ночевать у меня будете?

— Вообще-то не собирались, — Николай почесал затылок, — но придется.

Все было как в прошлый раз. Оба вагончика пустовали, и маленький Тофик, несмотря на инфляцию, сбросил цену. Шестьдесят рублей за два места в вагончике. Земцов насторожился — чего ради «друг» таким добрым стал?

— КамАЗ опять сторожить будете? — между прочим поинтересовался азербайджанец.

— А как же!

— Снова видики?

— Не только. Компьютеры, ксероксы…

— Платят вам, наверное, хорошо?

— Не жалуемся. Груз того стоит. Пока довезешь, все нервы измотаешь. Шкурой ведь за него отвечаем.

— Не боитесь без охраны?

— Мы и водители, мы и охрана. А специально кого-то нанимать — слишком дорого. Так хозяева считают.

Азербайджанец поцокал языком и сообщил, что в такие рейсы без оружия ходить опасно. Впрочем, сейчас оружие не проблема. Особенно здесь, на юге. Можно купить недорого, если кто интересуется…

За этим намеком могло быть все, что угодно. И выход на активных торговцев стволами, и ловушки какой-нибудь банды… например, «пятерки». А, скорее всего, предприимчивый кавказец являлся лишь посредником в длинной цепи продавцов оружия. «Ладно, на стволы отвлекаться не будем. Их продают где угодно. За всеми не угонишься».

— У нас шестизарядка двенадцатого калибра, — успокоил заботливого «друга» Земцов. Картечь сыплет, как подметает.

В вагончике снова ночевала Ольга. Уходя, выразительно посмотрела на Николая. Сделал вид, что не заметил. Долго ворочался на спальной полке. Костя щелчком выбросил окурок и, зевнув, деликатно проявил заботу:

— Может, проветритесь, Николай Иваныч. Пивка попьете. Все равно я спать не собираюсь, а «пятерка» здесь шустрить не рискнет. Народу много.

Николай это знал и сам. «Пятерка» сюда не полезет. На площадке стучали на малых оборотах дизели двух «супермазов». Поодаль чернели огромными глыбами еще два дальнобойщика, шведские «Вольво»-холодильники. Светлыми пятнами выделялись на фоне тополей легковые машины.

Во втором вагончике компания автотуристов праздновала очередной день пробега. Земцов ничего не ответил Косте и поворочался еще с полчаса. Потом, фальшивя, сообщил, что, пожалуй, и, правда, сходит на полчасика прогуляться.

Дверь в вагончике была открыта.

— Долго ты собирался, — засмеялась из темноты Ольга.

Земцов шагнул на голос. С грохотом свалился невидимый стул, задетый ногой. Обнаженное тело женщины смутно белело на узкой кровати.

Весь следующий день ехали не спеша. Останавливались на ремонт, держа под рукой автоматы. Ночевали на обочине. Палатку не разбивали, спали все втроем в кабине. Вернее, дремали, вслушиваясь в звуки ночной трассы. На рассвете, умывшись из канистры, пили горячий кофе. Опять пусто!

Через сутки добрались до Кубачей. Ушастого владельца заправки на месте не оказалось. За стеклом заправки сидела толстая тетка, которая сообщила, что хозяин приедет к вечеру и сменит ее.

Ремонт. Избитая, но надежная уловка, чтобы пробыть на стоянке и дождаться Ишкова. Нападение на Уфимцева и Деревянко произошло в ста десяти километрах южнее Кубачей. На этом отрезке они останавливались еще на одной стоянке. Купили пирожков, пепси-колы, а затем их ограбили. Междугородных звонков с обеих стоянок в тот день не было, но Паша Ишков или люди на той, второй стоянке, могли обойтись и без них. «Пятерка», возможно, была тогда неподалеку…

Костя навсегда запомнил все, что произошло в тот день. Врезалась в память даже песенка, которую исполняла по радио Ирина Салтыкова:

Запомнил он и время. Когда помог Ольге натянуть палатку и шел к КамАЗу, мельком глянул на часы. Было без двадцати шесть. Земцов сидел в кабине и что-то отмечал на своей карте. Он вообще редко вытаскивал документы из машины. Костя рубил ветки для костра, когда услышал звук шагов. Кто-то шел к машине. А может, показалось.

Не до конца осознанное чувство тревоги заставило его тронуть рукоятку пистолета в кобуре за спиной. Он прислушался.

— Николай Иваныч, кажется, кто-то идет…

Других машин поблизости не было, да и шаги больше не слышались. Костя замер, готовый мгновенно выхватить пистолет, но было уже поздно.

— Не шевелись!

Савин медленно повернул голову. Здоровяк в спортивной безрукавке и серой вязаной маске стоял в пяти шагах от него. Ствол автомата АКМ (Костя различил его по характерному срезанному наискось надульнику) был направлен ему в грудь. На таком расстоянии не промахнешься. Савин переступил с ноги на ногу, лихорадочно соображая, что делать дальше.

— Эй, в кабине! Сидеть и не шевелиться. Стреляю сразу в лоб.

Это скомандовали Земцову. Человека, который держал на мушке подполковника, Костя не видел. Тот стоял по другую сторону КамАЗа. Зато Николай хорошо видел всех троих. Застывшего на краю поляны Савина, человека в маске, держащего Костю под прицелом, и второго, тоже в маске и тоже с автоматом, целившегося в него, Земцова.

Когда Савин сказал, что слышит чьи-то шаги, подполковник успел положить рядом с собой автомат и сбросить предохранитель. Это была привычная реакция на возможную опасность — мгновенно приготовить оружие.

Но Земцову не хватило секунды передернуть затвор. Человек в маске появился слишком быстро. Коренастый, широкоплечий, он стоял, расставив ноги, прижимая к плечу рамочный приклад АК-74. Значит, клюнула «пятерка»! Земцов не сомневался, что это те, за кем они охотились, так же, как не сомневался и в том, что коренастый мгновенно нажмет на спуск при первом подозрительном движении. И все же движение придется делать.

Нападавших наверняка не двое, а больше. Они подошли к КамАЗу со стороны лесопосадки, но неподалеку осталась их машина, и там есть еще люди. Действовать надо прямо сейчас, пока «пятерка» еще не в полном составе. Где Ольга? А стрелять придется вначале в здоровяка, который держит на мушке Костю. Земцова хоть как-то защищает кабина и металлические листы, а Савин получит очередь в упор в первые же секунды.

Такие мысли промелькнули у подполковника. Пальцы нащупали, потянули затвор АКСУ. Хорошо смазанная пружина податливо сжималась, блеснул желтый остроконечный патрон.

— Эй, дед, а ну руки вверх! (Дед — это Земцов).

— Ребята, подождите, я вылезаю…

— Шевелись, сука!

Коренастый действует быстро и безжалостно. Так показывали оставшиеся в живых свидетели. Наверняка на нем не один труп. Жаль, сучонок, если уползешь. Где же Ольга? Ну, все…

Коренастый услышал щелчок затвора. Очередь прошила стекло и панель кабины. Уходя от пуль, Земцов нырнул с сиденья вниз, и тут же, вскочив, выпустил очередь, целясь в здоровяка. Стреляли все трое. Здоровяк тоже успел нажать на спуск, но длинная беспорядочная очередь его автомата ушла вверх, сшибая листья и ветки с тополей.

Здоровяк шатнулся и стал падать назад.

Земцов, перебросив ствол влево, стрелял в коренастого. Нет, гаденыш, не уползешь. Пальцы давили на спусковой крючок, но собственных выстрелов подполковник почему-то не слышал. Он и не мог их слышать, потому что автомат выпал из рук, но мозг не воспринимал происходящее. Ненависть нажимала на воображаемый спусковой крючок, а тело, пробитое десятком пуль, сползало на пол кабины.

Ханенок торопливо менял магазин. Савин, сдавив ладонью рану на боку, пытался передернуть ствол пистолета. Левая рука не слушалась. Ханенок его пока не видел. Мешали трава и колеса КамАЗа.

Они добрались до города ночью. А уже на следующий день Вагиф ехал в поезде на Астрахань, откуда рассчитывал попасть в Махачкалу. Там родные края. Власть России кончается…

Гремели на стыках колеса. Вагиф с закованной в гипс рукой устроился на верхней полке. Здесь никто ему не мешал. В кармане лежали шесть тысяч долларов (остальные решил пока не трогать), а под плоской вагонной подушкой тысяч двадцать рублей и сберкнижка на предъявителя. Жаль, не успел продать машину! Уже не оставалось времени. Хорошо хоть сумел вырваться из города. Хватит с него нападений, трупов, стрельбы. Лучше заняться торговлей.

Он закрывал глаза, и, словно наяву, возникло желтое мертвое лицо Ханенка, женщина с оторванной ногой, которая сломала ему руку, умирающий Орлик… Вагиф тряс головой, успокаивая себя, что все это в прошлом. Все забудется, и начнется нормальная жизнь.

В Астрахани его задержали. Вызвала подозрение сломанная рука.

— Может, у тебя огнестрельное ранение?

— Какая ерунда! Порвал связки. Если не верите, режьте гипс!

Майор из линейного отдела пересчитал валюту и деньги, лежавшие на столе, затем сложил их в целлофановый пакет. Денег было много, но торгаши перевозили с собой и не такие суммы. Деньги ни о чем не говорили. Дело было в другом. Человек с поврежденной рукой ехал из города, откуда вчера пришла ориентировка об убийстве двух сотрудников милиции. На трассе произошла перестрелка. Среди преступников наверняка имелись раненые.

Майор смотрел на задержанного. Тот спокойно смотрел на майора.

— Мы вас задержим…

— На какое время?

— Суток на трое. Надо кое-что проверить.

— У меня сорвется сделка. Я выставлю счет в суде на пятьдесят тысяч. Отвечать придется лично вам.

— Выставляйте, — пожал плечами майор. — Это ваше право.

— Так в чем меня обвиняют?

— Пока ни в чем. Мы должны установить вашу личность.

— Документы я вам предъявил, они не поддельные. Отпустите, пожалуйста. Я действительно тороплюсь. Половину денег оставьте себе.

Майор повертел в руке паспорт. Может, он был и не против забрать половину денег, но что-то подсказывало ему, что с этим человеком связываться не надо. Пусть его проверяют те, кому положено. Он вздохнул и приказал увести задержанного.

Камера была тесной и душной. Вагиф хорошо знал Процессуальный кодекс. Под указ Президента он не подпадает, улик против него нет. Значит, сидеть ему трое суток. На большее они не имеют права. Мирон уже далеко, наверное, за границей, а остальные мертвы. Нигде нет ни одного отпечатка пальцев. В квартире тоже ничего подозрительного.

Надо продержаться. Всего трое суток…

Вагиф ошибался. Мирон не смог уехать из города.

Группа, почти год хозяйничавшая на дорогах, была полностью засвечена. Областное управление, подключив все службы и районные отделы милиции, наверстывало упущенное. Утром с вертолета обнаружили трупы Ханенка, Еремы и Орлика. И уже через пару часов всплыла фамилия Мирона.

Мироненко Борис Сергеевич, ранее трижды судимый… Из архивов были срочно извлечены его фотографии. Машина розыска раскручивалась стремительно, не оставляя Мирону времени исчезнуть из города. Днем он сделать этого не успел, собирая спрятанные в разных местах деньги и драгоценности, а вечером было уже поздно. Фотографию Мирона и его жены каждый час показывали по местному телевидению. Вокзалы и дороги были перекрыты.

Он сделал самое разумное, что можно было придумать в данной ситуации. Укрылся с женой в однокомнатной квартире, про которую не знал никто из его окружения. Квартиру Мирон купил еще весной, оформив через посредников на надежного человека. Тот жил в другом городе и, получив за услуги хорошие деньги, про квартиру тут же забыл.

Мирон обладал достаточным терпением и твердо решил отсидеться здесь полторы-две недели, пока не спадет напряжение, и тогда он сделает попытку вырваться из кольца. Труднее было с женой. Услышав по телевизору, что ее муж разыскивается «за совершение ряда тяжких преступлений, в том числе за убийства водителей на трассе и других граждан», она ничего не поняла. Удивленно смотрела на фотографии, потом с ней началась истерика.

Мирон терпеливо выслушал бессвязные выкрики, молча налил ей рюмку коньяка.

— Мне нельзя…

— Люда, выпей и успокойся. Думай сейчас только о нашем ребенке.

— Неужели это правда?

— Нет, — покачал головой Мирон. — Я похож на убийцу?

— Н-не знаю… но почему тогда они это говорят?

— Фирма должна партнерам двести с лишним тысяч. Кроме того, я не смог уплатить ежемесячную взятку областной администрации и милицейскому начальству. У нас не очень хорошо шли дела. Я тебе об этом говорил. Ждать они не захотели и вот теперь ищут способы вырвать свои деньги и заодно дать урок другим…

Как не примитивна была ложь, но маленькая девочка-женщина в нее поверила. Она не верила государству, которое убило в Грозном ее старшего брата, давно не платило зарплату ее отцу, разделило мир на богатых и нищих, а теперь хотело отнять у нее мужа, щедрого, сильного человека. И вместе с мужем отнять будущее, о котором год назад она даже не мечтала.

— Не включай больше телевизор, — попросила она.

— Ладно, буду смотреть его, когда ты на кухне. По телевизору он последний раз увидел лица Ханенка, Еремы и Орлика. Потом объявили розыск Вагифа, который скрывался совсем под другой фамилией. Он смотрел похороны Земцова и Будниковой. Шла огромная толпа, над могилами говорили речи. Мирона они раздражали, и он выключил телевизор.

Как-то раз, ночью, жена заметила, что он не спит, и поняла это по-своему.

— Иди ко мне, — сказала она, приподнимая одеяло.

— Тебе нельзя. Вдруг что-нибудь случится с ребенком.

— Ничего не случится, — засмеялась женщина-девочка. — Только не наваливайся. Лучше сбоку.

Жена переносила заточение в квартире спокойно. Много и с аппетитом ела, спала, листала журналы. Изредка Мирон выходил из квартиры. В ближайших киосках покупал продукты, сигареты, журналы. Он отрастил усы, собирался перекрасить волосы и прикидывал, что, пожалуй, пора выбираться из города. Наметил даже маршрут, где не будет постов. Новые паспорта: свой и для жены — уже давно были приготовлены.

Но события приняли совсем другой оборот. Мирона искала не только милиция.

Люди, которые в конце концов вычислили убежище Мирона, терпели убытки.

Милиция трясла мелкоту и уважаемых авторитетных людей. Многих сажали. Многим намекали, что им не будет покоя, пока не найдут Мирона. Поимка главаря банды, оставившей после себя два десятка трупов, и в том числе четырех милиционеров, стала вопросом престижа МВД. Борис Сергеевич Мироненко был обречен, и трое авторитетных людей, решавших его судьбу, понимали это куда лучше Мирона.

Один из троих уже лишился подпольного водочного завода, разгромленного спецназом. У другого накрылась крупная партия контрабандного товара, а вчера он имел неприятный разговор в налоговой полиции, который сулил еще большие убытки. У всех троих тормозились дела и торговые операции. Раздражала атмосфера нервозности.

— Они не успокоятся, пока не найдут Мирона, — сказал один из них. — А найти никак не могут.

— Сволочь «отмороженная!» — проговорил с раздражением второй. — К чему без нужды валять столько трупов!

— Выдавать, конечно, не будем, но что-то надо думать.

Решение ими было уже принято, однако никто не хотел говорить о нем первым. Повисло недолгое молчание.

— Ладно, чего тянуть время, — сказал один из троих. — У меня есть человек, которому можно поручить разобраться в этом деле. Потребуются только небольшие расходы.

Двое других молча кивнули, соглашаясь с ним.

Мироненко вышел из подъезда около восьми часов утра. За полторы недели заточения он отрастил небольшие усы. Связываться с бородой или черными очками не стал, считая, что это привлечет больше внимания. Одетый в легкую светлую куртку, джинсы и кроссовки, он шагал не спеша, настороженный, готовый мгновенно выхватить пистолет и стрелять.

— Борис Сергеевич!

Киллер был опытным специалистом, но Мирона он недооценил и едва не поплатился собственной жизнью. Прежде чем обернуться, Мирон выхватил из-за пояса свой автоматический «глок», который носил заряженным и снятым с предохранителя. Киллер успел нажать на спуск первым, целясь Мирону в голову. Он опасался, что клиент носит бронежилет. Десятимиллиметровые пули короткоствольного автомата «бушман» опрокинули Мирона на асфальт. Он попытался встать и снова упал. Киллер выпустил в Мирона для верности еще две очереди и, бросив автомат на газонную траву, зашагал прочь. Глушитель действовал эффективно, и выстрелов никто не слышал.

В том числе девочка-женщина Люда. К окнам, как учил ее муж, она не подходила. Девочка не спеша позавтракала чипсами с апельсиновым соком и легла с журналом мод на диван. Потом незаметно задремала. Муж все не возвращался. Наверное, улаживал какие-то дела.

Ольгу Будникову и Николая Земцова похоронили среди сосен на краю быстро разраставшегося городского кладбища. Место мы выбирали сами. Отсюда со склона горы на десятки километров видна степь. Цепочка озер на горизонте, запах хвои и полыни…

Кости Савина на похоронах не было. Он лежал в госпитале. Мы встретились с ним на сорок дней. Народу приехало много. Мы выпили с Костей по полстакана водки и отошли в сторону покурить. Савин, осунувшийся, с бледно-желтым лицом человека, пробывшего несколько недель в помещении, опирался на палку.

— Николай Иванович чувствовал, что это его последняя дорога, — сказал Костя. — И в Раменское заезжал, и другие места вспоминал…

У могилы Ольги плакала дочь. Ее успокаивали какие-то женщины, наверное, родственницы.

— Жалко их. И Николая, и Ольгу. Привыкли друг к другу, как родные, — Костя хотел сказать что-то еще, но махнул рукой.

— Как рана? — спросил я.

— Заросла. Спина вот только. Ходить тяжело. В санаторий посылают, на грязи. Врачи говорят, пройдет… А может, брешут. Попрошусь тогда в кадровики. Научусь бумажки писать.

Он засмеялся. Был один из последних дней бабьего лета. Сосны на кладбищенской аллее стояли по-прежнему зеленые. Но тополя и клены внизу у железной дороги пестрели желтым и красным.

— А знаешь, такого у меня в жизни больше не будет… Ладно, чего там!

Припадая на плохо гнущуюся ногу, он медленно зашагал по аллее.

─── Уважаемые читатели!

Объединенная редакция МВД России начала издание книг серии «Криминальный роман». Красочное оформление, захватывающее содержание, низкие цены.

Нашими авторами являются известные писатели, мастера детективного жанра Н. Иванов, Н. Крамной, Э. Кондратов, О. Логинов, В. Привалихин, Э. Хруцкий, И. Черных, Б. Яроцкий и другие.

В этом году выйдут романы «Женский пляж» Н. Иванова; «Покушение на зеркало» Э. Кондратова в 2-х томах; «Стерегущие золото грифы» В. Привалихина; «Ошибка киллера» В. Турунтаева; «Тайна расстрелянного генерала» А. Ржешевского в 2-х томах; «Час волка» Е. Ерхова.

Книги можно приобрести в наших киосках, а также в отделе распространения по адресу: ул. Ивановская, д. 18 или заказать по телефону 976-21-72.